Вив Гроскоп

Прощай, грусть! 12 уроков счастья из французской литературы

Viv Groskop

Au Revoir, Tristesse

Lessons in Happiness from French Literature

Это издание опубликовано с согласия Curtis Brown UK и The Van Lear Agency.

Все права защищены.

© Viv Groskop, 2020

© Евгения Фоменко, перевод, 2023

© ООО «Индивидуум Принт», 2023

***

«Изучая в школе французский язык, я чувствовала себя немного особенной. Я же говорила на языке любви! На языке великих. Я представляла себя свободной и одинокой, на фоне Эйфелевой башни, почему‑то всегда с сигаретой. Такой вот образ меня, подсмотренный у французов в книгах. Вив Гроскоп вновь приглашает нас отправиться в путешествие внутрь себя, но в этот раз через французскую литературу. Bon voyage!»

– Варвара Шмыкова, актриса театра и кино

«Что, если мы слишком серьезно подходим к классике и стоит посмотреть на нее глазами чужака, как сделала с русской литературой, а теперь делает с французской Вив Гроскоп? Может, тогда нам удастся взять у классики лучшее – в данном случае исключительно французское умение быть счастливыми и жить в моменте».

– Полина Бояркина, главный редактор «Прочтения»

«Не обязательно быть эрудитом, чтобы насладиться этой книгой…„Прощай, грусть!“ станет для вас остроумным и очаровательным спутником».

– The Wall Street Journal

Введение

Счастье – это… притворяться французом

Savoir, pen ser, rêver. Tout est là[1].

Французы стремятся преподать нам один весьма очевидный урок: если хочешь быть счастливым, лучше всего быть французом. Если хочешь жить идеальной жизнью, искать ее нужно во Франции. Воплощение этого – Франсуаза Саган. Она олицетворяет радостное безразличие. В ней есть и жажда жизни, и свобода творить все, что в голову взбредет. Ведь именно так большинство из нас и видит счастье? Наслаждаться каждым мгновением, вкусно есть, вкусно пить, влюбляться, следовать за мечтой… Французы считают, что умеют это лучше всех. А Франсуазе Саган, кажется, это удается даже лучше, чем рядовому французу. Хотя она написала роман Bonjour Tristesse («Здравствуй, грусть!»), сама стала воплощением идеи Au Revoir, Tristesse («Прощай, грусть!»). Разве грусть – не то, с чем всем нам хочется проститься?

Впервые я увидела Саган по телевизору в 1980-е годы. Я смотрела на канале BBC передачу о путешествиях Postcard from Paris («Открытка из Парижа»), ведущим которой был австралиец Клайв Джеймс, блиставший в то время в Великобритании. Позже он рассказал в журнале New Yorker, что передача была невероятно популярной – даже принцесса Диана записывала ее выпуски на видеокассету, если ей случалось их пропустить. В каждом из них Джеймс бродил по берегам Сены, задумчивый и мечтательный, и брал интервью у французских знаменитостей (впрочем, он никогда не беседовал с мужчинами, только с привлекательными женщинами). В одном из выпусков Франсуаза Саган прокатила его по городу на своем автомобиле. Не пристегиваясь, она нажимает на газ, колеса визжат, автомобиль срывается с места и несется по жилому району со скоростью около 140 километров в час. «Довольно резвая машина», – нервно замечает Джеймс, стараясь говорить медленно, чтобы Саган понимала его английский. Потом добавляет: «Вы любите погонять, да?» Впрочем, она не улавливает намека.

«Жизнь идет так медленно», – вальяжно говорит она. Пока Саган катает Джеймса по Парижу на своем несущемся, как скорая помощь, белом «ситроене», ведущий пытается задавать ей вопросы, а она – преодолеть звуковой барьер. Писательница безразлично пожимает плечами, когда Джеймс упоминает о серьезной автомобильной аварии, в которую она попала, когда ей был 21 год, и переломала почти все кости: «Одиннадцать ребер, оба запястья и череп. Все решили, что я погибла. Закрыли мне глаза». Рассказывая об этом жутком происшествии, она «подрезает» пешехода и едет дальше, продолжая пожимать плечами. Джеймс тихонько скулит. Раздается закадровый голос: «Мы задели только его портфель. И все же от толчка он закрутился на месте, как флюгер».

Эти кадры надолго запечатлелись в моей памяти, я часто вспоминала их и посмеивалась. Вот уж действительно: прощай, грусть! В отличие от принцессы Дианы, я не догадалась записать выпуск на кассету. А много лет спустя, когда решила найти ту передачу, ничего не вышло. Мне даже стало казаться, что я все это придумала. В конце концов, именно так я представляла, что значит быть французом определенного сорта. Ездишь по Парижу, плюешь на чужое мнение, задеваешь портфели прохожих и даже не обращаешь на это внимания. К тому моменту я уже неплохо владела французским и надеялась, что совсем скоро это сделает меня француженкой. Ну, может, правда, не склонной сбивать пешеходов… Я мечтала вести себя как Саган. Пусть эта мечта и была немного маниакальной и порочной, она оставалась моей мечтой. И неважно, что в реальности такого не бывает. Не приснилось же мне все это, в самом деле?

А потом, пару лет назад, гуглив что-то совсем другое, я вдруг наткнулась на нужное видео и перенеслась в прошлое. Оказалось, его сняли в 1989 году. Сперва я узнала закадровый голос – медленную, уверенную, циничную австралийскую манеру Клайва Джеймса. В самом начале он описывает феномен, который возникает только во время чтения книги любимого писателя. Джеймс цитирует Саган: «И тогда что-то захлестывает меня, и, закрыв глаза, я окликаю это что-то по имени: „Здравствуй, грусть!“»[2] Он продолжает, пока камера скользит по мосту Искусств: «Франсуаза Саган написала это в семнадцать лет, и она была здесь, была писательницей в Париже. Я жил на другом конце света и мечтал стать писателем в Париже. Я мечтал о столиках в кафе на левом берегу Сены, где сидел бы и писал собственный не по годам зрелый роман „Прощай, Сидней“». Именно это я поняла, впервые посмотрев передачу: люди испытывают такие же чувства, как я. Другие люди испытывают такие же чувства. Это реально.

Желание сбежать от самих себя и найти лучший способ жить – важный аспект читательского опыта. Английская писательница Джанет Уинтерсон называет чтение «растянувшимся на целую жизнь столкновением с умами, которые не похожи на ваш». Учить язык и открывать для себя авторов, писавших на этом языке, – двойное столкновение. Язык дает доступ к мировоззрению другой культуры, а чтение помогает погрузиться в него еще глубже. Я хотела именно такого отчаянного столкновения и жаждала найти именно такой прямой путь к определенному типу французского счастья. Подростком я мечтала о том же, о чем и Клайв Джеймс: Au revoir, скучная Англия! Bonjour, Париж! Мой роман с Парижем начался со школьных уроков французского, когда мне было одиннадцать лет, и подпитывался летними каникулами во Франции в годы отрочества. Когда же я стала достаточно взрослой, чтобы познакомиться с великими французскими писателями не только по телевидению, но и как положено, я уже была на крючке.

После той передачи я стала одержима французскими писателями и решила начать именно с Саган: подступиться к ней оказалось проще всего, и она была особенно привлекательна для подростка. Мне хотелось прочесть все истории, написанные французами, чтобы понять их мир, понять их самих, научиться думать как они. Так, чтобы во мне стало меньше меня и больше… ну, такого… французского. Поведение Саган во время того интервью казалось мне экстраординарным. Эта женщина жила безрассудно, порывисто, эгоистично. Она отличалась от всех, кого я встречала раньше. Она была свободна. Едва ли не чересчур. Свободна до такой степени, что могла сбивать людей на улицах, не заботясь об этом. Я не совсем понимала, как это может научить меня жить лучше. Но казалось, что если я буду стараться, то все придет само. Впрочем, были и некоторые сомнения. Разве обязательно сбивать людей, если хочешь жить красивой жизнью? Я решила не задумываться об этом. Во французских представлениях о жизни и счастье было что-то неуловимое, интригующее и очень важное. Французы следовали немного другим правилам, чем все прочие люди. Наверное, если я смогу их усвоить, то научусь жить так, как они?

Думаю, мне хотелось не столько стать похожей на французов, сколько перестать быть похожей на себя. Я была в том возрасте, когда пытаются понять, как жить, и расшифровать знаки, которые посылает тебе взрослый мир. В телепередаче говорилось не только о том, какой была Саган, но и о том, насколько она отличалась от интервьюера. Клайв Джеймс – невероятно умный и прекрасный человек. Он построил телевизионную карьеру на анализе культуры, любви к литературе и умении ценить радости жизни. В том выпуске он дышит воздухом Парижа, и становится ясно, что он встретил достойного соперника: это место даже лучше него самого. Клайв воплощает в себе все то, что каждый, кто не родился французом, но хочет им быть, думает о французах. Ему радостно быть в Париже в компании Саган. Но при этом ему тяжело… Он хочет говорить по-французски, хочет быть французом, но больше всего, как он сам признает, ему хочется, чтобы рядом с ним оказалась француженка. Но все же ничего из этого у него не получается, и его «поглощает печаль несбыточного». Увидев это в шестнадцать, когда у меня за плечами уже было несколько лет уроков французского языка, я вздохнула и дала себе клятву на всю жизнь: к черту печаль несбыточного! Должен быть другой способ жить. Пусть мне покажут его французские писатели.

На этих страницах я исследую свое чувство – нечто трудноуловимое, что я искала с тех пор, как увидела на экране телевизора эту женщину, которая неслась на машине, будто ненормальная, выставив руку с сигаретой в окно и сердито хмурясь из-под слишком длинной, небрежно растрепанной челки. (Возможно, именно эта челка и не позволила ей разглядеть мужчину с портфелем. Челка и общее безразличие к безопасности пешеходов.) Французы придумали все нужные слова для этого чувства. Un certain je-ne-sais-quoi. Нечто совершенно неопределенное. La joie de vivre. Радость жизни. Le bien-être звучит гораздо сексуальнее и интереснее, чем сладкоречивое, приторное, вязкое «благополучие». Это готовность хватать жизнь за глотку и плевать на мнение окружающих. Не в этом ли истинное счастье, не в этой ли «французскости»? Свободе делать что захочется? Раскрепощенности? Что же это за отношение к жизни, которое кажется таким заманчивым и особенно французским? Это все равно что показать средний палец всем авторитетам, понять, чего ты хочешь, познать себя и добраться в нужное место в минуту спешки. Брать от жизни все, не позволяя ей тебя сломить. Нас манит французский смысл жизни. Даже слово «счастье» на французском вызывает улыбку: le bonheur. Дословно – «хороший час». Ведь только это нам и нужно, правда? Один хороший час. Потом другой.

Когда я росла в маленьком городке в английской глубинке в исключительно английской среде, меня весьма привлекал такой образ мыслей. Я определенно не находила его в своем окружении. В отроческие годы я постепенно накапливала свидетельства того, что во Франции люди живут иначе. Это меня вдохновляло и давало надежду на будущее. В мире были другие места, где люди творили что хотели, а окружающие не только позволяли им это, но и одобряли их поступки! Там питались улитками и лягушачьими лапками. За завтраком пили горячий шоколад из огромных чашек. Там макали хлеб в напитки. В моем детстве в сельской Англии о таком «континентальном» поведении не было и речи. Ах да, в то время в Великобритании Францию и остальную Европу еще называли «континентом». Все смелое, веселое, не в полной мере британское имело «континентальный привкус». Я начала смотреть на жизнь в Англии глазами французов. Мы слишком долго варили овощи, превращая их в кашу. В детское питание. В пищу для человека, у которого выпали все зубы. Мы наливали в чай столько молока, что почти одно молоко и пили. Мы покупали хлеб, в котором было так много искусственных ингредиентов, что он не портился: его можно было есть и дня через три после покупки. Такой подход к хлебу возбуждает особенные подозрения у французов. В итоге соотечественники стали казаться мне варварами.

И этот тип варварства был сродни тюрьме. Дома, в Англии, мне приходилось соответствовать ожиданиям и быть человеком определенного сорта: не слишком восторженным, не слишком шумным, не слишком страстным, сдержанно циничным по отношению ко всему вокруг. «Французскость» давала надежду сбежать и воплощала в себе волнующие меня вещи: скорость, энергию, накал – все, что было сродни поездке по центру Парижа на раздолбанном «ситроене» со скоростью 140 километров в час. Безусловно, в этом я видела и элемент феминизма. В среде, где я росла, такое безрассудство не одобрялось вообще, но женщин, в частности, и вовсе сочли бы ненормальными, если бы они рискнули последовать примеру Саган. Ее стиль жизни был радикальным, мятежным и волнующим.

Когда подростком я впервые осознанно приехала во Францию, то пыталась использовать свой школьный французский, чтобы вписаться в окружение. Я начала узнавать вещи, не изучавшиеся в школе, применяя метод, который теперь называю «ситуационным». Большинство людей учат иностранный язык именно с помощью ситуационного обучения. Оно позволяет с грехом пополам перебиваться имеющимися знаниями. Человек не воздерживается от разговора только потому, что не знает правильных слов. Он наблюдает за происходящим и повторяет то, что носители языка говорят в различных ситуациях. Когда мне было двенадцать, я впервые поехала учиться по обмену в город Анже в долине Луары и две недели прожила во французской семье. Тогда я совсем плохо говорила по-французски и могла лишь рассказывать, что случилось в прошлом, добавляя слово «вчера» к коротким предложениям: «Вчера я иду в кино», «Вчера я ем pain au chocolat»[3], – но все равно была решительно настроена вписаться в общество, пусть для этого мне и приходилось изъясняться по-дурацки. Отчасти дело было в эскапизме и новизне. Я это понимаю. Но еще я радовалась способности общаться и наводить мосты неожиданным образом. И если ты готов выставлять себя дураком (а я этого совершенно не боялась), то можешь смешить людей. «Вчера я иду в кино. Вчера мне нравится фильм. Сегодня мне фильм не нравится. C’est la vie». Да, я была Фрейзером Крейном[4] в облике двенадцатилетней девочки. Мне часто становилось досадно, что французский прогрессировал очень медленно, и я все гадала, через сколько же лет смогу говорить на нем бегло (ответ: понадобилось семь или восемь). Но при этом я чувствовала, что выучить его возможно, и испытывала воодушевление.

Именно это и было для меня сутью французского: мне нужно было запомнить, как говорить на другом языке, и хотелось найти для этого такие способы, которые не имели бы ничего общего с зубрежкой, а были бы дурацкими и веселыми. Французский входил в безумную, настоящую, эксцентричную часть моего мозга. Мне нравилось напоминать себе, что на французском нужно говорить «Я мою себе руки» («Je me lave les mains»), а не просто «Я мою руки». Почему-то такие мелочи доставляли удовольствие, и мне невероятно нравилось узнавать две вещи разом: а) бессмысленный и странный способ сказать что-нибудь на английском так, как никто никогда не говорит («До пересвидания!»), и б) настоящий способ сказать то же самое по-французски («Au revoir!»). Сложно поверить, что человек не меняется как личность, если говорит не такие прозаичные и скучные вещи, как «Мне надо умыться», а что-то вроде: «Необходимо, чтобы я помыл себе руки» («Il faut que je me lave les mains»).

Прилежное освоение французского языка поглотило мою юность, и хотелось насколько возможно ускорить процесс. Дважды в год я гостила в семье своей подруги по переписке, а сама она раз в год навещала меня в Англии. Это был весьма неравный «обмен»: через некоторое время она бросила попытки выучить английский, ведь я была невероятно настойчива и говорила с ней только по-французски. Если это представляет меня в дурном свете, учтите, что она не проявляла особой настойчивости в ответ. Между визитами я смотрела с субтитрами французскую мыльную оперу Chateauvallon («Шатоваллон»), которую показывали на британском телевидении: в основном в ней рассказывалось о женатых людях, которые занимались сексом с теми, с кем не стоило. А послушав неразборчивый поток сознания, который лился с французских радиоволн, я поняла, что далеко на школьной практике не уеду. Я пыталась ловить французские станции на собственном радиоприемнике, приобретенном специально для этой цели, и, когда сигнал был достаточно чистым, записывала прямые эфиры французского радио на кассеты, а потом прослушивала их, чтобы самостоятельно практиковаться в восприятии языка на слух. Чтобы совершенствовать письменную французскую речь, я обзаводилась все новыми франкоговорящими друзьями по переписке. Кроме той подруги, к которой я уже ездила в гости, появились многие другие: от Лоренс из Бельгии, присылавшей мне вырезанные из журналов снимки поп-звезды Жан-Жака Гольдмана, до наполовину француженки, наполовину вьетнамки Пату из Нормандии – она присылала мне фотографии своего кота. По сути, я была ходячей энциклопедией «французскости» и глотала все круассановые крохи культуры и языка, которые мне удавалось найти.

Когда я думаю о том, на что обрекала родителей, мне становится их жаль, ведь им приходилось сосуществовать со мной, пока я пыталась выжить в провинциальном английском городке, не имея ни выхода в интернет, ни регулярного доступа к зарубежным журналам. Я была одержима. Это была не столько франкофилия, сколько франкомания. На стене спальни висели плакаты с Джонни Холлидеем («французским Элвисом») и Сандрой Ким (бельгийской участницей Евровидения 1986 года, чья прическа казалась мне более модной версией стрижки принцессы Дианы и на три года стала образцом для подражания). Я была очарована странными текстами французской эстрады, которые пыталась расшифровать и перевести, но никак не могла понять: то ли это я совсем не умею переводить, то ли французы – настоящие чудаки. У меня из головы не шли слова песни Джонни Холлидея «Que Je T’Aime» («Как я люблю тебя»): «Mon corps sur ton corps / Lourd comme un cheval mort». «Мое тело на твоем теле / Тяжелое, как мертвый конь». Как такое можно сказать? Или даже подумать? Как? Может, я просто не понимаю эротизм ситуации, в которой на тебе лежит мертвый конь? Почему Джонни Холлидей хвалится тем, что тяжел, как мертвый конь? Мне очень хотелось раскрыть эти тайны, желательно не убивая коня и не ложась под него голой. Впрочем, вскоре я уже начала читать Пруста и учить наизусть стихи Бодлера.

Итак, это книга о том, как «французскость» и счастье взаимосвязаны через чтение, поскольку именно в чтении я всегда находила утешение. Я надеюсь показать на примере французских писателей, с которыми познакомилась в отрочестве и юности, как такая взаимосвязь может помочь всем нам привнести больше радости в свою жизнь. Писатель Андре Жид однажды назвал радость моральным долгом: «Знайте, что радость реже, сложнее и прекраснее печали. Как только вы сделаете это наиважнейшее открытие, вы должны будете принять радость». Не было ли в некотором роде случайностью, что французский принес столько радости в мою жизнь? Мог ли это быть любой язык, любое хобби, любое открытие? Или же было во «французскости» нечто такое, что порождало радость? Позже я учила в школе немецкий и испанский, а гораздо позже не на шутку увлеклась русским, но это совсем другая история[5]. И все же французский стал моей первой любовью, мне удалось изучить его достаточно хорошо, чтобы бегло говорить на нем и сейчас, спустя тридцать лет с моего первого урока и без регулярной практики. Французский постоянно присутствовал в моей жизни. Он стал частью меня. Возможность погружаться в книги, упоминаемые на этих страницах, и таким образом поддерживать жизнь в этой части моего существа оказалась великолепным подспорьем, которое помогало мне принимать свои взлеты и падения.

Но французы есть французы, и потому я подозреваю, что их литература вовсе не случайно столь многозначительна и судьбоносна. В конце концов, они заявляют о своих правах на множество важных вещей, имеющих куда большее значение, чем вино, сыр и секс. (А французы действительно заявляют о своих правах на эти вещи – и заявляют решительно, словно бы именно они и только они их придумали.) Годами французы утверждают, что у них самый прекрасный и самый выразительный язык, что им свойственна величайшая ясность мысли в человеческой истории, а еще, конечно, что именно они больше других предрасположены испытывать радость. Они описывают все это в мельчайших подробностях словами Вольтера, Руссо, Декарта и Монтеня. Но здесь достаточно и нескольких слов: «французский» – значит «лучший».

Интересно, не эта ли уверенность – даже заносчивость, если совсем честно, – привлекла меня к французскому языку, а вместе с ним и к французской литературе? Мышление французов не лишено тщеславия, которое не свойственно другим культурам. Если вы жаждете радости, чуда, счастья, жизни и света, то искать эти трудноуловимые вещи лучше в таком месте, которое, кажется, и правда знает, что делает, и где люди не боятся сообщать всем, что прекрасно знают, что делают, и очень счастливы заниматься именно этим. Французы никогда не стеснялись об этом заявлять. Разумеется, огромная жизнеутверждающая радость и élan («размах») есть также в жизни многих, многих других культур. Но будем честны. Если даже слова для обозначения этих вещей принадлежат французам, нам придется признать, что им удалось обогнать всех нас еще до начала гонки.

О списке книг

Почему я выбрала для своей книги именно эти произведения? И почему обошла вниманием Руссо, Вольтера, Бодлера, Нерваля, Аполлинера и любого другого вашего любимого писателя? У меня нет четкого ответа на эти вопросы. Здесь собраны лишь те писатели и произведения, которые мне особенно интересны, хорошо знакомы и которые мне хотелось перечитать. Об одних я узнала случайно, с другими меня кто-то познакомил – так, Мопассана нам читал на уроках мой школьный учитель французского языка мистер Харли. Другие стояли особняком в списке обязательной литературы в университете, некоторых я обнаружила позже. Упоминаемые на этих страницах произведения составляют, так сказать, костяк базового и банального введения во французскую литературу. Это не попытка составить альтернативный список для чтения: мой набор произведений, пожалуй, довольно старомоден и предсказуем. Я все еще пребываю под влиянием тех книг, которые узнала и полюбила в восемнадцать-девятнадцать лет, и в меньшей степени – тех, с которыми познакомилась позже (кстати, многие из них оказались даже интереснее и лучше первых). Конечно, меня слегка пугает, что в этом списке мало женщин, поскольку в своей книге я пытаюсь проанализировать притягательность тех произведений, которые давно считаются классикой. Но я не могу переписать историю и изменить то, как классики стали классиками. (См. раздел «О других писателях» на с. 247, где есть необходимая оговорка о писателях-женщинах и приводится более общая справка о писателях, которые не принадлежат к числу белых мужчин среднего возраста и среднего достатка, а также рекомендуется еще больше книг.)

Крайне важно, что все упоминаемые здесь книги заслуживают того, чтобы их хранили как вехи мировой культуры. Они расставлены не в случайном порядке: я расположила их, начав с той, которая с наибольшей вероятностью приведет вас к счастью, то есть от самой жизнерадостной (хотя она заканчивается, кхм, вероятным самоубийством) до наименее духоподъемной (а эта – казнью). Делая подборку классики, которая учит нас быть счастливыми, я обнаружила, что произведение может дарить мне «счастливые» эмоции вне зависимости от того, о чем оно. В этих книгах рассказывается о всевозможных несчастьях: от множества измен, приводящих к убийству («Красное и черное»), и гибели на поле боя («Сирано де Бержерак») до разрыва с человеком, которого любил больше всех на свете («Любовник»), и неудачной операции на деформированной стопе («Госпожа Бовари»). Не переживайте, все перечисленное не делает меня счастливой. Радость скрыта в другом: в словах, в обнажении «французскости», в преподаваемых нам уроках о жизни. Кроме того, перечитывая этих авторов, я поняла, что, хотя в их мирах были жизнеутверждающие черты (сплошь луковые блюда на ужин, коктейли с кампари и густые усы, едва ли не живущие собственной жизнью), в основном они страдали от депрессии и алкоголизма, распутствовали, вечно были загружены работой, ворчали и часто болели сифилисом. Я хотела написать любовное письмо своим любимым писателям, но в итоге на тумбочку легла книга «Гений, безумство и тайны сифилиса». Оказалось, что в некоторых случаях (Мопассан, это я о вас) энциклопедия болезней, передаваемых половым путем, лучше словаря годилась для того, чтобы разобраться во французской литературе. Прекрасно, конечно, попытаться овладеть искусством счастья. Но важно также понимать, что порой за него приходится платить.

Эта книга также выполняет корректирующую функцию. Порой меня тяготит мысль, что никому теперь нет дела до старых книг. В подростковые годы они были для меня воплощением гламура, роскоши, восторга, экзотики, взрослости и тайного знания. Мне нравится думать, что им еще под силу тягаться с цифровыми инновациями, ведущими борьбу за наше время. Но я знаю от своих университетских преподавателей, что сегодня восемнадцатилетние юноши и девушки читают меньше романов, чем когда-то читали мы. Я говорю об этом без осуждения, ведь если бы интернет изобрели на двадцать лет раньше, сомневаюсь, что вообще взяла бы в руки книгу. Но именно это и придает этим книгам особенную ценность. В социальных сетях мы проглатываем советы один за другим, узнавая, как лучше начинать свой день и сколько часов нам положено спать. Мы позволяем замусоривать свои экраны лайфхаками инфлюэнсеров. Заметьте, я опять же не осуждаю, поскольку и сама поглощаю такую информацию и часто испытываю при этом огромное наслаждение. Но возвращение к французской классике поражает – и обнадеживает – тем, что в ней содержится вся нужная нам мудрость о печалях и радостях идеальной жизни. Эти книги все время стоят на полках и ждут нас. Читать их в свое удовольствие, лежа в шезлонге (наяву или в мечтах), гораздо интереснее, чем гуглить «почему я чувствую себя таким подавленным» в три часа ночи. А еще, пожалуй, они оказывают на ваше благополучие более ощутимое и долгосрочное воздействие, чем поиск в интернете. Сужу по собственному опыту.

Вместе с тем нельзя приравнивать эти книги к священным, мистическим текстам, в которых содержится ключ к жизни. В них нередко встречаются изъяны. Порой их не щадит время. Иногда случается и то и другое. В последние годы я много думала о том, что такое классика и не стоит ли пересмотреть наши представления о ней в XXI веке. А если эти представления действительно изменятся, понравятся ли нам такие перемены? Очевидно, нам не под силу исключить какие-то произведения из списка «классики». Но я считаю, что в текущую эпоху мы начинаем по-другому оценивать подобные вещи, и не в последнюю очередь потому, что сейчас ведется столь ожесточенная борьба за наши время и внимание, а печатное слово занимает в культурной иерархии совершенно иное место, чем столетие или полтора столетия назад.

К несчастью, сегодня мы часто иначе подходим к книгам (и особенно к художественным произведениям), содержащим большие, важные идеи. Порой эти книги кажутся нам «обязательной программой», а не важным высказыванием о наших временах. Во многом это связано с переменой отношения к «проводникам» (издателям, редакторам, всевозможным законодателям мнений), которая произошла с пришествием интернета. А отчасти – с тем, что именно мы считаем значимым. Например, при жизни такие люди, как Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Франсуаза Саган и Марсель Пруст, играли особую роль, занимая место в самом сердце западной культуры. Не уверена, что к людям, которые сегодня играют аналогичные роли, относятся так же и что их произведения расходятся такими же тиражами. Порой я гадаю: а что, если бы они жили сегодня и просто сидели бы в твиттере, вместо того чтобы писать десятки книг? К примеру, Бальзак, этот первый диванный воитель, мог бы в реальном времени постить в своем микроблоге фрагменты 91 романа из цикла «Человеческая комедия».

В этой книге рассказывается о двенадцати классиках французской литературы, выбранных на мой читательский вкус. Поскольку мы все любим вещи, которые знакомы нам лучше всего, мой выбор кажется очевидным. Но я прекрасно понимаю, что кое-кто может разразиться горячим градом слез цвета сотерна[6], когда не увидит здесь ни «Трех мушкетеров» Дюма, ни «Цветов зла» Бодлера, ни комедий Мольера. Я могла бы включить в свой список и других авторов, которых изучала в университете, – Жан-Поля Сартра, Луи-Фердинанда Селина, Симону де Бовуар. А еще драматургов – Жана Ануя и Эжена Ионеско, хотя с ними у меня связаны лишь ужасные воспоминания. В университетские годы я с огромным и искренним энтузиазмом играла в любительских франкоязычных постановках пьес «Жаворонок» и «Король умирает» – помнится, в обоих случаях роли были мужскими, и вполне возможно, что я выходила на сцену с нарисованными усами. Но полагаю, этот список представляет исчерпывающий и реалистичный канон французской литературы, который не слишком отличается от того, что я читала в университете, и остается доступным любому, кого не прельщает идея прочесть миллион с четвертью слов, входящих в роман Пруста À La Recherche du Temps Perdu («В поисках утраченного времени»).

Все упоминаемые здесь книги продаются по всему миру миллионными тиражами и – что важнее в нашем случае – сообщают нам нечто глубокое и значительное о французской культуре. Мне хотелось рассказать о книгах, которые обрели огромное число читателей и издавались массово. Разумеется, невозможно рассмотреть их под всеми углами и учесть все важные нюансы. Я также жалею, что не включила в свой список одну книгу, которая в XX веке добилась необыкновенного успеха в Париже. Как пишет Аньес Пуарье в книге «Левый берег. Искусство, страсть и возрождение Парижа в 1940–1950-х годах», в 1947-м наблюдался значительный рост продаж сочинения Жан-Поля Сартра «Бытие и ничто». Сартр выяснил, что женщины покупают книгу, поскольку она весит ровно один килограмм. Такая вещь была чрезвычайно полезна в хозяйстве в те времена, когда все медные гири переплавили для нужд фронта. (Засунь это в свое экзистенциалистское бессознательное, философ!)

Все издания, которые я использовала при подготовке, перечислены в списке рекомендованной литературы в конце книги. Я не выбирала особенные, любимые переводы, а брала то, что было под рукой. В основном я использовала именно переводы, потому что читать их и ссылаться на них оказалось быстрее и проще, чем работать с оригиналами. Я познала все крайности чтения на французском: когда-то продиралась через Марселя Паньоля, сверяя каждое пятое слово со словарем, а позже прочла Пруста в оригинале. Я провожу во Франции не так много времени, как хотелось бы, но вижу, что у меня не возникает проблем с чтением на французском, если я хотя бы время от времени беру в руки французскую книгу. Нелегко читать литературу на том языке, на котором она написана, если этот язык тебе не родной. Но я сумела довести свой французский до такого уровня, что это стало мне по плечу, и особенно легко чтение давалось, когда я жила во Франции, думала по-французски и видела французские сны. Теперь чтение на этом языке превратилось для меня в медитативное и приятное занятие, и меня радует, когда я могу прочесть какой-нибудь короткий и несложный текст, который еще не успели перевести на английский.

С другой стороны, я большая сторонница чтения в переводе. Перевод текста сам по себе требует мастерства, и многие из них обладают особой собственной красотой, отличной от оригинала. И все же неизменно (особенно у людей, которые не знают языка) возникает вопрос: можем ли мы быть уверены, что, читая перевод, понимаем все? Мне близок этот страх. Не хочется, чтобы возникало чувство, будто вы взяли на себя труд прочитать что-то, но в итоге поняли, что читаете все не так. Справедливости ради стоит сказать, что множество французских понятий, идей и слов не имеют точного соответствия в английском языке. Трудности возникли даже при переводе названия этой книги. Я хотела найти слова, которые выразят радость, игривость и приятную «французскость» фразы Bonjour Tristesse, подчеркнув, что в этой книге мне хочется избавиться от печали и поприветствовать радость. Казалось, что противоположный смысл заложен во фразе Au Revoir, Tristesse. Даже в голову не приходило сформулировать мысль иначе.

Затем я впервые за тридцать лет перечитала роман «Здравствуй, грусть!» и поняла, что он вдохновлен первой строкой стихотворения Поля Элюара, которое начинается словами Adieu, Tristesse. Этот перевод тоже точен. Какой из них лучше? Мне сразу вспомнилось, как в одиннадцать лет я впервые открывала для себя французский и злилась, что невозможно понять, когда говорить adieu, а когда – au revoir, но в силу собственной педантичности считала, что очень важно знать между ними разницу. Почему-то никто не сказал мне: «Adieu значит „прощай“. Когда ты в последний раз говорила человеку „прощай“?» В результате, осваивая в детстве французский, я считала себя страшно глупой, поскольку не видела разницы между двумя столь разными формами прощания[7].

Долгое время я раздумывала над этим, и порой мне даже хотелось воспринимать эту разницу буквально и говорить французским мальчикам, которые давали мне понять, что не хотят становиться моими парнями, adieu (буквально – «к Богу», или, в моем представлении, «надеюсь, ты отправишься к Богу, то есть умрешь»). Французским мальчикам, которые были ко мне добры (или хотя бы не высмеивали меня), я говорила au revoir, или «До свидания». Именно такие нюансы мы и боимся упустить, читая переводы. Но нам и правда не стоит об этом переживать: если уж начистоту, когда кто-то говорит вам au revoir, у него в голове не возникает мысли: «Я уже планирую снова свидеться с этим человеком». Хотя я бы встревожилась, если бы кто-то сказал мне adieu. Так, на всякий случай… Вдруг этот человек знает что-то, чего не знаю я?

Попутно отмечу, что некоторые вещи, сдается мне, сказать можно только по-французски, а при переводе в них кое-что теряется. Стихотворение Поля Элюара, подарившее название роману «Здравствуй, грусть!», входит в сборник La Vie Immédiate («Сама жизнь»). Название сборника весьма радостно, но нет ничего печальнее названия стихотворения, в которое входит строка «Здравствуй, грусть!», – À Peine Défgurée («Слегка искалеченный»). Это депрессивное на первый взгляд, загадочное и исключительно французское стихотворение, где, казалось бы, говорится о человеке, с которым вам вовсе не хочется скоро увидеться снова.

Я удивилась, узнав, что название романа «Здравствуй, грусть!» – радостного, глубокого – взято из этого странного, пустякового произведения. Меня особенно задело название стихотворения. Мысль о том, что можно быть «слегка искалеченным», казалась мне жестокой и однозначной. В переводе стихотворение звучало очень резко. Но затем я попыталась прочитать его на французском и испытала совсем другие чувства. В нем говорится не о человеке, но о печали. Именно печаль в нем предстает человеком, только слегка искалеченным. Это прекрасно соответствует темам и идеям романа Франсуазы Саган. Элюар пишет, обращаясь к печали, как к человеку: «Тебе не быть чистым страданием, / Ведь самые жалкие губы способны изобличить тебя / Улыбкой». Это простая мысль, но в ней есть красота, ведь она открывает истинный смысл многих книг, упоминаемых на этих страницах. Сколько бы ни было в мире печали, она отступает в момент неожиданной встречи с другом… Печаль повсюду. Но ей всегда можно дать отпор.

Порядок действий

Нужно ли вам знать французский, чтобы читать эту книгу? Absolument pas. (Нет, не нужно.) Недавно мне напомнили, что французским владеют даже не все исключительно умные люди, к которым я отношусь с огромным уважением. Я привыкла полагать, что такие люди сплошь говорят по-французски, – так в моем случае проявляется склонность человека к подтверждению своей точки зрения. Cogito ergo sum[8]. Вы мне нравитесь, следовательно, должны говорить по-французски. Я просто ужаснулась, когда пришла на выступление Мишель Обамы в Париже, куда она приехала в рамках своего европейского книжного турне, и обнаружила, что она совершенно не знает французского. Я так ею восхищаюсь, что не могла допустить, чтобы Мишель не владела этим языком. Однако она не только не сказала даже «bonsoir» («добрый вечер») и «merci» («спасибо») сорока тысячам человек, которые пришли встретиться с ней (и пользовались при этом приложением для синхронного перевода, чтобы слушать ее через наушники), но и упомянула, что ела «crêpes fromage», отчего я чуть не расплакалась от разочарования. Нет никаких «crêpes fromage». Это как сказать, что съел панкейк с сыром. Я вполне уверена, что не найдется в мире ни британца, ни американца, который рискнул бы заказать себе панкейк с сыром. Я разозлилась из-за этого, полагая, что Мишель Обаме гнусно подсунули неправильный блинчик.

Так я получила важный урок: моя симпатия к человеку не наделяет его способностью бегло говорить по-французски. Дело в том, что многие люди не знают языков, которые хотели бы знать. Возможно, у кого-то не было возможности их выучить или учитель не смог их увлечь. Я вхожу в число счастливчиков: французский в моей школе являлся обязательным предметом с одиннадцати лет. Кроме того, у меня были прекрасные учителя, которые вдохнули в меня любовь к этому языку и этой стране. Впрочем, даже без знания языка можно многое получить благодаря переводам. Например, чтобы читать эту книгу, вам не нужно знать ни слова по-французски или даже любить французских писателей. Хотя я посвятила свою жизнь изучению французского, а знание иностранных языков стало одной из главных моих радостей, я не сужу людей, которые этим не хотят заниматься, у которых нет такой возможности, и даже тех, кто думает, что владение иностранными языками – удел неудачников.

Я столкнулась с этим в собственной семье. Моя бабушка была открыта новому и считала, что изучение языков прокладывает путь к социальной мобильности и дает возможность изменять свою жизнь (в моем случае так и получилось). Но дедушка был несгибаемым патриотом и считал, что позволять иностранным словам вторгаться в ваш рот равносильно государственной измене и может причинить вам физический вред. Мы смогли добиться от него лишь двух бессмысленных «французских» фраз: «inky-pinky parlez vou s» и «comm a pally tally vous»[9]. Справедливости ради стоит сказать, что он любил произносить эти слова и не упускал случая ими щегольнуть.

Как прекрасно знал мой дед, когда говоришь на иностранном языке, возникает проблема: твои навыки вполне могут показаться другим попыткой задрать нос. Иностранные языки часто используют, чтобы принизить окружающих и притвориться умнее, чем ты есть на самом деле, или попытаться обмануть людей. Мне снова вспоминаются мой любимый франкофон Фрейзер и сцена, в которой он и Найлз осторожничают с Эдди и говорят по-французски, чтобы пес не понял, что его везут к ветеринару. («Tu es celui qui va l’amener chez le médecin pour le snip-snip». – «Это ты отвезешь его к врачу, который сделает чик-чик».) Даже в американском телесериале «Друзья» есть эпизод, когда Джоуи Триббиани говорит что-то на «французском» языке, очень похожем на липовый французско-английский моего деда. Фиби, роль которой исполняет восхитительная Лиза Кудроу, прекрасно владеет французским и готовит Джоуи к кинопробам, где ему предстоит прочесть на этом языке несколько реплик. Он считает, что говорит по-французски, но на самом деле несет ахинею. Этот язык можно, пожалуй, назвать пьяным фальшивым французским: «Ша блю бла! Ми ла пи, омбра! Пу!» В конце концов Фиби вынуждена попросить режиссера похвалить Джоуи и мягко отказать ему в роли. Обрадованный Джоуи благодарит его на чистом французском: «Тут де ле фрут!» Иными словами, неважно, какой у вас уровень владения французским – беглый, инки-пинки или шаблюбла, – при чтении этой книги у вас не возникнет трудностей. Здесь я никоим образом не пытаюсь принизить вас, сбить с толку или облапошить, убедив, что вас ждет чудесное путешествие, когда на самом деле вы едете на операцию по удалению яичек. Мой дедушка, Эдди и даже Джоуи легко могли бы прочесть эту книгу.

Поможет ли она выучить французский? Нет. Но очень надеюсь, что с ней вы всерьез задумаетесь об этом. Как бы то ни было, хочу, чтобы читатели знали, что я не собираюсь поддаваться искушению parler français (говорить по-французски) при любом удобном случае. Полагаю, это было бы невыносимо. Я буду использовать французские слова, только когда сочту это крайне необходимым, и не стану вклинивать их в повествование, только чтобы добавить ему немного épicé (остроты). Видите, как это раздражает? Единственное исключение в том, что я использую оригинальные французские названия книг: во-первых, я так хочу, а во-вторых, они очень красиво звучат. Я оправдываю себя тем, что всем нам в жизни нужно то, что моя бабушка (совсем немного говорившая по-французски) назвала бы «капелькой у-ля-ля». А еще тем, что оригинальные названия этих книг так хорошо известны, что кажется бессмысленным обременять их тяжелыми и неуклюжими эквивалентами, которые не имеют никакого отношения к их авторам. À La Recherche du Temps Perdu? Вслушайтесь и скажите, какие чувства у вас пробудились. «В поисках утраченного времени»? Что это? Название одной из серий «Стартрека»?

В жизни я постоянно вставляю в свою речь французские слова, но обещаю избегать этого на страницах книги. Я знаю, это ужасно, но готова нести ответственность за эту привычку. Услышав речь какого-то несчастного и безобидного француза, я обязательно подойду к нему и спрошу (по-французски): «Простите, вы француз?» Вопрос, конечно, глуповат, ведь ответ на него очевиден. Но потом я попытаюсь завязать разговор с этим человеком. Мои дети и муж в такие моменты уже научились смотреть в пол и делать вид, что не имеют ко мне никакого отношения. Я приобрела эту привычку очень рано, последовав советам бабушки, когда росла в английской провинции, где почти никого не встречала и боялась, что никогда не смогу говорить на иностранном языке, просто потому что у меня нет практики. Что главное при изучении языка? Погружение, совершение тысяч ошибок и умение вовлечь человека в разговор, даже если он явно не расположен к беседе и надеется, что вы скоро от него отстанете. Последнее особенно верно в отношении французов, говорящих с британцами. Обычно я притворяюсь, что один из моих родителей – француз. Это ложь, но мне помогает.

Итак, хотя я уверена, что применять французский (особенно в окружении французов) чрезвычайно важно, я терпеть не могу эксклюзивность. Переходить на французский, чтобы казаться умным, – это сродни тому, чтобы во взрослом мире повторять слова родителей-аристократов, которые звучали, когда разговор становился острым: «Pas devant les enfants» («Не при детях»). Не хочу ни проявлять высокомерие, ни вызывать раздражение у читателей, которые французским не владеют. И уж точно не хочу никого оттолкнуть от изучения хоть парочки французских слов из-за своего стремления цитировать в оригинале полеты прустовской фантазии. Немного французского допустимо, но только un petit peu[10]. (Ладно, прекращаю.)

Attention aux spoil ers![11]

Да, знаю, я обещала не злоупотреблять французским, но здесь устоять не смогла. Очевидно, слово «спойлер» используется во французском не реже, чем в английском. Это не может не радовать. Если вы знаете слово «спойлер» и можете сказать его на манер «у-ля-ля», то уже говорите по-французски. Отлично! А как насчет спойлеров ко всем этим книгам, ведь некоторым из них по триста лет? В предисловии к переизданию романа Bonjour Tristesse в серии Penguin Modern Classics в 2008 году писательница Рейчел Каск делает оговорку: «Всех, кто читает роман впервые, предупреждаю, что в предисловии раскрываются некоторые сюжетные повороты». Да и зачем их скрывать, раз Bonjour Tristesse вышел пятьдесят лет назад? Это совершенно верно и для настоящего издания. Читатели всех мастей, знайте: в этой книге раскрываются совершенно все сюжетные повороты. Если вы всю жизнь мечтали прочитать какой-то роман и предпочитаете заранее не знать о нем совсем ничего… Что ж, в таком случае лучше пропустите соответствующую главу. Как говорит молодежь: жаль, мне не жаль.

Мне знакомо такое принятие спойлеров. Я написала книгу о русской литературе «Саморазвитие по Толстому. Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков», и, несмотря на достаточное количество предуведомлений и оговорок о спойлерах, которых невозможно было избежать, несколько читателей пожаловались мне, что я испортила им удовольствие от чтения «Анны Карениной». На это я могу лишь ответить: ребята, она вышла в 1878 году. По этому роману сняли восемнадцать фильмов, поставили девять опер и пять балетов, и сегодня о поезде знают все. Учите матчасть.

Разумеется, мне от этого неловко. В идеальном мире мы могли бы обсуждать классику, не раскрывая важных сюжетных поворотов и нюансов характеров персонажей, чтобы не портить другим удовольствие от первого прочтения книги. Но нельзя получить все и сразу, и пришлось сделать выбор: я решила, что лучше говорить открыто и прямо, чем гадать, что читателям известно, а что – еще нет.

Как бы то ни было, плюс французских романов в том, что сюжет в них гораздо менее важен, чем, скажем, в великой классике русской и английской литературы. Во французском романе он часто очевиден с самого начала. Суть не в том, что происходит. Суть в том, как это происходит и почему. Именно поэтому эти книги столь богаты жизненной мудростью: в них объясняется, почему мы принимаем те или иные решения и почему психология человека заставляет его выбирать определенный путь в определенное время. Вы не умрете, если узнаете, что девушка из «Любовника» не выйдет за него замуж, что Эмму Бовари не ждет долгая и счастливая жизнь и что виконт де Вальмон и маркиза де Мертей (какими бы опасными ни казались их связи) так и не перейдут к делу, как бы сильно нам этого ни хотелось. Знаю, что такие откровения не понравятся некоторым читателям, но прошу, проявите снисхождение: на мой взгляд, невозможно обсуждать эти книги открыто и конструктивно, если не упоминать, что в них происходит. Думая о спойлерах, берите пример с пешехода с портфелем, идущего по парижской улице: все-таки лучше знать, что надвигается на тебя, чем безмятежно смотреть в другую сторону.

1. «Здравствуй, грусть!» – Франсуаза Саган

Не судите себя за молодость и глупость…

Или о том, как вмешательство

в любовную жизнь отца может привести

к катастрофическим последствиям

Восхитительно безразличное выражение лица Франсуазы Саган, не заметившей, как она секунду назад задела своим автомобилем чей-то портфель, стало последней каплей, что окончательно укрепила мою тягу к Франции и «французскости». А еще этот момент подтолкнул меня обратиться к творчеству Саган и роману Bonjour Tristesse, бестселлеру 1954 года, который она написала в семнадцать лет, опубликовала в восемнадцать и превратила в международный хит уже к девятнадцати. В мире продано пять миллионов экземпляров этой книги, переведенной на двадцать два языка. Выкуси, Джоан Роулинг! (На самом деле в мире продано пятьсот миллионов экземпляров книг о Гарри Поттере, переведенных более чем на восемьдесят языков. Но ведь и Джоан не написала их за пару месяцев, когда ей было семнадцать лет…) Какой урок счастья преподает эта книга? Молодость – прекрасная пора. Вот только мы редко понимаем это, пока молоды. Я не стану писать: «Молодость молодым не впрок». Так частенько с грустью говорила моя бабушка, что всегда меня раздражало. Это правда. Но в юности эти слова тоже не впрок.

Саган показывает пример юношеского безразличия. Про себя я называла безрассудное вождение Саган Le Grand Bof, намекая на вышедший в 1973 году фильм La Grande Boufe («Большая жратва»), в котором несколько друзей решили объесться до смерти. Я решила, что Франсуаза Саган была королевой bof в стране, где вы обречены слышать это слово по несколько десятков раз в день. В словаре его не найти. Если кто-то ни разу не слышал, как французы говорят bof, знайте: это междометие может значить что угодно, от «мне просто нет до этого дела» до «никому на свете нет до этого дела» и даже «мне настолько все равно, что я не могу поверить, чтобы кому-то было до этого дело». Bof – высшая степень равнодушия. В ресторане это может значить: «У нас не осталось картошки фри, и оправдываться за это мы перед вами не обязаны». (Bof.) В отношениях это может значить: «Мне плевать, жив ты или мертв». (Эх, bof.) В мироощущении Саган это может значить: «Кажется, я только что чуть не сбила мужчину? Да какая разница!» (Тройное bof.) Порой – и даже довольно часто – умение сказать bof становится ключом к благополучной жизни. Саган нравилась мне главным образом потому, что была на сто процентов bof. У многих из нас в разные моменты жизни загорается лампочка – наступает момент ясности, который привязывает нас к месту или личности. К другим он приходит через литературу, прекрасный обед, а может, через бокал вина или чудесную музыку. А еще, бывает, эта лампочка загорается, когда восхищаешься человеком, которому плевать на дорожные происшествия.

В романе Bonjour Tristesse рассказывается о девушке-подростке, чья жизнь идет под откос, когда однажды летом она уезжает из Парижа. Саган стала живым воплощением этой особенной радости жизни, что оказалось для нее и благословением, и проклятием. Британский писатель Себастьян Фолкс в 1998 году написал в статье для журнала The New Yorker, что Саган показывает «идеализированную версию французской жизни». Не исключено, что именно это стало одной из причин успеха Bonjour Tristesse у критиков и читателей, ведь тон этой книги звучал за границей не хуже, чем дома. Это был роман о красивой семнадцатилетней девушке, которая в лучах солнечного света занимается сексом на пляже (или, по крайней мере, неподалеку от пляжа) на юге Франции. Кому такое не понравится? Да и написал этот роман не какой-то противный старикашка, а настоящая семнадцатилетняя девушка. Молодость, внешность (и, будем честны, пол) Саган – а также тот факт, что роман был интересным и откровенным, – определили, что внимание оказалось сосредоточено не столько на самом произведении, сколько на личности автора. Вскоре пошли слухи, что если спросить французов, кто такая Франсуаза Саган, то они ответят: «Кинозвезда». Не по своей вине и не по своей воле она стала прежде всего знаменитостью. Саган вспоминала: «В 1954 году мне предложили выбрать одну из двух ролей: скандальной писательницы или приличной школьницы. Ни одна из них мне не подходила. Я предпочла бы быть скандальной школьницей и приличной писательницей». Она также отмечала, что в то время решила выбрать единственный путь, который увидела перед собой, и просто делать что хочется. Для нее это значило заходить «слишком далеко», принимая излишества.

Одной из сфер, где ей спокойно и безобидно удавалось предаваться излишествам, была ее речь, и она часто дразнила журналистов и интервьюеров, делая эпатажные заявления, которых они жаждали, а затем полностью противоречила себе. Эта женщина подарила нам прекрасную фразу: «Что толку от платья, если оно не вселяет в мужчин желание снять его с вас?» И еще: «Может, счастье и не купишь за деньги, но я уж лучше буду плакать в „ягуаре“, чем в автобусе». Иногда она говорила в шутку или посмеивалась над собой. Иногда раскрывала, возможно, больше, чем намеревалась. Когда ее попросили составить собственный некролог, она написала: «Ее смерть обернулась скандалом лишь для нее самой». Можно ли представить себе нечто более грустное?

Сложно читать о жизни Саган, не представляя ее своеобразной карикатурой. Приходится гадать (как будет и далее, когда мы перейдем к Маргерит Дюрас и Колетт, двум писательницам, которые стали «брендами» XX века), где заканчивалась ее личность и начиналась «писательница, созданная на потребу публике», и не слились ли две эти сущности в нечто неузнаваемое. Превращение писателей в «фигуры» свойственно любой культуре, но я помню, как сильно удивилась, когда, начав понимать французскую болтовню о знаменитостях и писателях, обнаружила, насколько французы любят посплетничать. Я полагала, что в этой сфере нет никого хуже британцев, поэтому меня поразило, что французов ничуть не меньше, чем моих соотечественников, привлекают рассказы о бесчинствах, наркотиках, изменах и смертях от случайно упавшего в ванну фена. Первую серьезную проверку моих навыков французского мне устроила подруга по переписке, которая принялась объяснять мне, кто такой Клод Франсуа: «Mais comment ça se peut? Tu ne connais pas Claude François? Il est mort dans sa baignoire». – «Как? Неужели ты не знаешь Клода Франсуа? Он умер в ванне». Так я начала понимать, что делает людей знаменитыми. Клода Франсуа представили мне не как прекрасного певца и не как национальное достояние: мне просто сказали, что он человек, который умер в ванне. Французы и правда ничем не лучше нас…

Впрочем, я понимаю, почему Саган порой путают с вымышленной героиней или кинозвездой. В конце концов, она сама подталкивала людей к этому. Уж очень тонка грань между Франсуазой, беспечной и веселой девушкой, написавшей роман, и Сесиль, беспечной и веселой антигероиней, которая с первой же страницы романа Bonjour Tristesse показывает свою одержимость поиском признаков, отличающих счастье и грусть. «В то лето мне минуло семнадцать и я была безоблачно счастлива». Позже грусть кажется ей настолько далеким и невероятным чувством, что становится «странной» и «новой». Сесиль сама рассказывает свою историю. Вместе со своим отцом Реймоном она проводит лето на арендованной вилле на юге Франции. Отношения Сесиль и Реймона необычны: мать Сесиль умерла, когда девочка была совсем маленькой, и Реймону пришлось растить ее в одиночку. Несмотря на это, Сесиль не чувствует себя обделенной. Эта деталь – единственный аспект романа, который кажется мне несколько неправдоподобным. Впрочем, я полагаю, что Сесиль многое не готова принимать, а потому может не принимать и тот факт, что ее отец довольно безответственно ведет себя по отношению к ней. Возможно, суть романа как раз и заключается в этом отказе понимать, что и кого на самом деле нужно винить во всем происходящем.

Есть еще отцовская любовница Эльза, которая всего лет на десять старше Сесиль. Они, кажется, нравятся друг другу, но особой близости между ними нет. Судя по всему, Сесиль считает Эльзу довольно забавной и немного глуповатой. Вдруг – совсем неожиданно – появляется Анна, давняя подруга семьи, которая была знакома с матерью Сесиль. Она пытается проявлять по отношению к Сесиль материнскую строгость, но девушке это не нравится. Вскоре, впрочем, становится понятно, что у Анны есть виды на Реймона, а потому она не позволит Эльзе перейти ей дорогу. Анна великолепно владеет собой и – что особенно важно – работает модельером, поэтому знает, как одеться, чтобы увести мужчину у соперницы помоложе. Во всяком случае, таково мое прочтение. Я представляю Анну пухлогубой дамочкой с укладкой, этакой миссис Робинсон в исполнении Энн Бэнкрофт. У Эльзы нет шансов.

Реймон и Анна объявляют о помолвке, и Эльза, разозлившись, убегает. Сесиль приходит в ужас, особенно когда Анна начинает читать ей нотации об отношениях с Сирилом, летним увлечением Сесиль (с которым она занимается сексом, что не дает ей учиться, хотя, если уж начистоту, даже без всякого секса маловероятно, чтобы девушка тем летом взялась за книги). Вмешательство Анны раздражает Сесиль все сильнее, и особенно ей ненавистно грядущее возвращение в Париж в статусе «семьи». У нее рождается план. Сесиль находит Эльзу и уговаривает ее снова соблазнить Реймона. Она устраивает так, чтобы Анна стала свидетельницей их встречи. Шокированная, Анна уезжает. Позже – внимание, важный спойлер! – Реймон и Сесиль узнают, что она погибла в автокатастрофе, о чем рассказывается в последних абзацах романа.

Особенно любопытно, что некоторые писатели сочли бы такое заключение скорее завязкой и стали бы описывать последствия происшествия, имевшего непредвиденный исход. В этом запредельная дерзость романа, который, вероятно, мог написать лишь очень молодой (и самонадеянный?) человек: он ведет читателя вперед в тумане сигаретного дыма, с бокалом вина на закате и ароматом солнцезащитного крема на теплой коже, а затем сбрасывает со скалы и оставляет умирать. Саган поступает с читателем точно так же, как судьба (или Сесиль?) поступает с Анной.

Предательство ли это? Или мы все время лишь на это и надеялись? В конце концов, разве столь беззаботное отношение Сесиль к жизни не кажется невыносимым? Почему на ее долю выпадает столько счастья, хотя она вообще-то не очень хороший человек? Трудно сделать однозначный вывод. Можно сказать, что она понесла заслуженное наказание за свою беззаботность и всю оставшуюся жизнь Сесиль будут преследовать призраки ее поступков и этого трагического события. Но возможно, что на нее это вообще не повлияет (я, правда, считаю, что курить она станет больше), а единственной пострадавшей останется Анна, самый симпатичный – а также самый заботливый и невинный – персонаж во всей книге. А еще можно сказать, что в этой ситуации нет правых и виноватых. Даже если бы Сесиль была менее жесткой и расчетливой, Анна все равно могла бы сорваться на машине с обрыва. Остается вопрос: «Как жить, когда знаешь, что мог стать причиной страданий другого?»

Урок о молодости – главный, хотя и неоднозначный. Возможно, Сесиль остается под защитой своей юношеской глупости: она может притвориться, что все в порядке, ведь Анна никогда ей особо не нравилась. А возможно, в финале книги ее юность разбивается на осколки. Пока нас подводят к гибели Анны, мы наблюдаем, какую идиллическую жизнь ведет Сесиль: она может делать что хочет, быть кем хочет и плевать на последствия. Она даже не понимает, насколько у нее все хорошо, пока не становится слишком поздно. Эта тема часто проскальзывает во французских изречениях о счастье. У поэта Жака Превера, современника Поля Элюара (того, чьи слова вдохновили название романа Bonjour Tristesse), есть знаменитая строка: «Я узнаю счастье по звуку, который оно издает на прощание». Или, как сказал однажды другой человек, который не был корифеем французской поэзии, «никогда не знаешь, что у тебя есть, пока это не потеряешь».

В литературном смысле роман задает другой вопрос – и он, пожалуй, повлиял на восприятие Bonjour Tristesse и произведенный этой книгой фурор: «Можно ли писателю сохранять недосказанность, описывая ужасные события?» Саган оставляет на суд читателя вопрос о том, была ли гибель Анны случайностью, самоубийством или своего рода непреднамеренным убийством. А может, неудачной комбинацией всего перечисленного? Да, Сесиль не становится непосредственной виновницей ее гибели, но можно сказать, что она создала для нее все условия. Кажется, что в финале на самом деле рассказывается не о счастье в жизни, а совсем о другом. Но там действительно поставлен глубокий вопрос: «Кто в ответе за наше счастье?» Сесиль пытается установить полный контроль над собственным счастьем и ничего не оставляет на волю случая. Она старается построить свою судьбу и судьбу своего отца. Но это приводит к катастрофическому провалу и, несомненно, создает ситуацию, последствия которой Сесиль будет ощущать всю жизнь. Может быть, после смерти Анны ей будет еще хуже, чем если бы та стала ее мачехой? Саган каким-то образом создает атмосферу, в которой вердикт остается невынесенным. Мы прощаем Сесиль ее попытки манипулировать людьми. Она была молода. Что еще ей оставалось делать?

Хотя Саган неизменно хвалят за блестящее описание юношеского безрассудства (и Bonjour Tristesse считается одним из лучших романов воспитания), любопытно, что ей великолепно удаются и портреты людей раннего среднего возраста. Герои, о которых пишет Саган, воплощают подлинную «французскость» d’un certain âge (определенного, то есть среднего, возраста), и сама я заметила это в конце 1980-х годов, когда впервые приехала во Францию. Там люди за сорок и за пятьдесят казались мне моложе их ровесников, живущих в Великобритании. Они больше заботились о своей внешности. Женщины укладывали волосы. Все курили. Однажды я наблюдала, как чрезвычайно элегантная француженка, тетя моей подруги, вдруг вышла из себя, потому что с каминной полки примерно на полчаса пропала ее пачка «Житана». Я усвоила урок: если ты француз, то даже в возрасте тебе позволено порой вести себя как избалованный ребенок. Капризы сохраняют молодость.

Роман Bonjour Tristesse, который в рецензии, опубликованной в журнале Spectator в 1955 году, назвали «вульгарной, скучной книжкой», был написан, когда Саган еще училась в школе; она даже говорила, что писала его вместо учебы. Она назвала свое сочинение «простой историей о девушке, которая занимается любовью с юношей и сталкивается с некоторыми трудностями». Позже Саган призналась, как рассказала всем друзьям, что пишет роман, хотя на самом деле ничего не писала, а «соврав об этом, действительно написала его». Она отправила рукопись в два издательства. Éditions Julliard ответило телеграммой, потому что телефон у них был сломан: «Срочно свяжитесь с Julliard». Саган пришла в издательство, ей сделали предложение, она выпила большой бокал коньяка. Ей пришлось заверить издателя, что «в [ее] жизни никакой подобной мрачной истории не случалось» (иными словами, что у нее нет цели опозорить какого-то изменника из собственной семьи) и что роман не автобиографичен. Впрочем, позже она сказала: «Бывают ли вообще другие романы?» Узнав, что дочь официально стала писательницей, ее мать заметила: «Лучше бы ты научилась не опаздывать к ужину и хотя бы иногда причесываться». Отец лишь рассмеялся.

В статье в Le Figaro Франсуа Мориак, которого в то время многие считали величайшим французским писателем, назвал Саган «очаровательным маленьким чудовищем». Вскоре ей стали претить дурная слава и идея о «le phénomène Sagan, le mythe Sagan» («феномене Саган, мифе Саган»): «Всем хочется, чтобы их считали нормальными людьми, чтобы с ними нормально разговаривали и чтобы им без конца не задавали вопросы о том, любят ли они лапшу, и прочей чепухе». Саган говорила, что ее тяготит проявляемый к ней интерес, а «фотографы возмущают». Ее особенно раздражало, что на каждом интервью от нее ожидают повторения забавных анекдотов. В результате она стала держать рот на замке и прослыла печальной, хотя печальной вовсе не была.

Справедливости ради стоит отметить, что общественности и прессе того времени, должно быть, трудно было составить мнение о Франсуазе Саган. Ее роман остается необычным и бунтарским даже через шестьдесят пять лет после создания. Это описание до странности безнравственной, эгоистичной вселенной, которую при этом трудно судить: она кажется особенно соблазнительной, ведь все мы помним, каково быть самовлюбленным подростком и считать, что знаешь больше всех. Роман поражает своей красотой, и перечитывать его можно не раз (не в последнюю очередь потому, что читается он очень быстро). Становясь взрослыми, мы понимаем, какими глупыми были в том возрасте, но вместе с тем немного жалеем, что не можем сохранить непреклонность и слепую веру в себя, свойственные нашей юности. Истинная привлекательность рассказчика Саган, семнадцатилетней Сесиль, кроется в ее гедонизме: она делает что хочет, чтобы доставлять себе удовольствие. Она знает и принимает это: «Жажда удовольствий, счастья составляет единственную постоянную черту моего характера». Именно поэтому название романа кажется мне ироничным, игривым, даже немного извращенным. Сесиль притворяется, говоря: «Здравствуй, грусть!» На самом деле ничто не омрачает ее жизни. Неясно даже, скажется ли гибель Анны на любви Сесиль к удовольствиям и переживанию счастья.

Мне нравится, как прямо Франсуаза Саган выражает свои мысли в романе. Сесиль выходит у нее настоящей стервой. Она, например, считает, что ее отец в некоторой степени идиот, потому что презирает уродство. Из-за этого он много общается с глупцами. Дело в том, что, по мнению Саган, красота и ум друг с другом не уживаются. Я часто гадаю, не должны ли мы сделать какой-то вывод о малом уме – и, следовательно, большой красоте – отцовской любовницы Эльзы, когда выясняется, что она приехала на юг Франции в разгар лета, не взяв с собой солнцезащитный крем, и потому уже через несколько дней ее кожа покраснела и стала шелушиться. Сесиль говорит об Эльзе: «Она постаралась представить в наиболее выгодном свете свои выгоревшие на солнце волосы и облезшую кожу, но ее похвальные усилия увенчались сомнительным успехом. К счастью, она этого, по-видимому, не понимала».

В некотором роде характер героини Bonjour Tristesse даже напоминает о портрете Патрика Бэйтмана из «Американского психопата»[12]. Сесиль говорит, что ей важно лишь счастье, но вместе с тем складывается впечатление, что она наблюдает за психологическими состояниями словно бы издалека, как бы считая их пантомимой. Она пишет об Анне и Реймоне: «Оба улыбались счастливой улыбкой. Это произвело на меня впечатление – счастье всегда было в моих глазах залогом правоты и удачи». Иногда она, кажется, копирует чужие мысли и чувства: «Понемногу она превратит нас в мужа и падчерицу Анны Ларсен, то есть в цивилизованных, хорошо воспитанных и счастливых людей. Ведь она и вправду даст нам счастье».

Итак, очевидно, что в некоторой степени это безнравственная книга. Сложно, впрочем, считать ее дурной или шокирующей. В одном из последних переводов Bonjour Tristesse на английский (Penguin Modern Classics, это я о вас) читателю радостно сообщают, что из первого англоязычного издания были вырезаны «откровенные сексуальные сцены». Но теперь «нерецензированный текст» может быть опубликован «без купюр». Здорово! Вот только это неправда… Я даже представить себе не могу, что вообще подвергалось цензуре. Да, понятно, что семнадцатилетняя героиня занимается сексом со своим парнем, которого, как на грех, зовут Сирил. Но никаких подробностей о сексе в тексте нет, да и вообще в романе не найти ничего более пикантного, чем сделанное Флобером описание того, как экипаж госпожи Бовари раскачивался из стороны в сторону, проезжая по мощеным руанским улицам.

Скажу пару слов о Сириле, который, несмотря на свое неудачное имя, остается прекрасным персонажем. Вот только зачем его назвали Сирилом? Французам почему-то его имя не кажется чудным. Не знаю, как обстоят дела в американском английском, но у британцев оно явно не входит в список самых сексуальных имен. Вспоминается, как Гарри из комедии «Когда Гарри встретил Салли»[13] рассуждал о Шелдоне: «Шелдон рассчитает за тебя подоходный налог. Если нужно вырвать зуб, обращайтесь к Шелдону. Но в любовных утехах Шелдон не силен». У меня такое ощущение, что у Сирила те же проблемы… Однако Франсуаза Саган, очевидно, не согласна со мной, и мне остается лишь догадываться, что о сексуальных французах она знает гораздо больше моего.

Раз уж этот роман кажется автобиографическим и интимным, сложно не посмотреть на близких Саган и не задуматься, не о них ли она написала. Сюжет и обстоятельства, несомненно, вымышлены, но напряжение и дискомфорт реальны. Боюсь, у нас есть все основания полагать, что семья Франсуазы Саган была невыносимой. Подозреваю, как и она сама. Франсуаза Куаре родилась в Кажаре в департаменте Ло на юго-западе Франции. Фамилию «Саган» она взяла, когда сказала отцу, что хочет опубликовать Bonjour Tristesse, а он ответил, что не позволит ей выпустить роман под настоящим именем. Она как раз читала Пруста, и ей на глаза попалась строчка «мимо проехал в карете герцог Саган».

Семью писательницы обычно причисляют к богатой буржуазии. Ее отец Пьер был промышленником, предки которого сколотили состояние на севере Франции, а мать Мари Лобар происходила из семьи землевладельцев с французского юга. Франсуаза родилась в 1935 году, и часто ее называют «третьим ребенком». На самом деле она появилась на свет четвертой. Ее сестра Сюзанна родилась в 1924 году, а брат Жак – в 1927-м. Но был и еще один мальчик, Морис, который умер в младенчестве. Много лет спустя Сюзанна сказала в интервью, что появление Франсуазы на свет после потери малыша сочли чудом, поэтому ей никогда ничего не запрещали. Пожалуй, это многое объясняет. Сама Саган говорила, что в детстве была «очень счастлива, очень избалована и при этом очень одинока».

В сборнике интервью Je Ne Renie Rien, куда вошли беседы, состоявшиеся с 1954 по 1992 год, Саган заявляет прямо: «Если бы мне пришлось начать все сначала, я бы начала с того, что обошлась бы без некоторых незначительных происшествий: без автокатастроф, без госпитализаций, без любовных разрывов. Но я ни от чего из этого не отказываюсь…» Фраза «je ne renie rien» («ни от чего не отрекаюсь») имеет религиозный подтекст, поскольку одна из главных вещей, от которых человека можно призвать renier, – это дьявол. Название сборника намекает, что Саган берет на себя всю ответственность за свои дьявольские дела. Она была плодовита, написала более сорока романов, а также множество очерков и пьес. Легендарная автокатастрофа, случившаяся в 1957 году, – та самая, в которой она, по ее же словам в телеинтервью, переломала все кости, – не убила Саган, но подорвала ее силы. От этого происшествия она никогда в полной мере не оправилась и считала, что именно оно подтолкнуло ее к злоупотреблению транквилизаторами, алкоголем и наркотиками.

Любопытно, как литература пересекается с известностью. Франсуаза Саган стала предвестницей современной одержимости славой и на собственном примере продемонстрировала, как популярность может сказываться на писателях. Часто говорят, что гордость не доводит до добра писателей, которые добиваются успеха очень рано. Именно поэтому раздел о поздней жизни Саган во французской «Википедии» включает скорбные слова «une fn désenchantée» («печальный конец»). В начале 2000-х Саган осудили за уклонение от уплаты налогов и приговорили к году тюремного заключения условно. В 2004-м, в возрасте 69 лет, она скончалась от легочной эмболии.

В одном некрологе ее назвали «импульсивным, избалованным» ребенком, и, на мой взгляд, быть таким ребенком лучше всего (да и бывают ли другие дети?). Если нельзя быть импульсивным и избалованным в детстве, то когда же можно? Вопрос в том, остается ли человек таким же, став взрослым. Раз об этом говорится в некрологе Саган, наверное, во взрослой жизни она такой и осталась. Однажды полиция пришла к ней домой, чтобы искать кокаин. Ее пес показал, где лежит наркотик, и принялся его лизать. «Видите? Он тоже любит кокаин», – бросила Саган. Поговаривали, что ее фокстерьер получил передозировку, просто понюхав ее носовой платок. Подозреваю, это сама Саган пустила такой слух шутки ради. Кстати, не исключено, что она ответственна за появление всех таких историй, в которых высмеивает собственные зависимости.

Однажды Саган пояснила, что видит вещи со светлой стороны, потому что пестует свое чувство юмора. Мол, всякий раз, смотря фильм о Жанне д’Арк (которую – внимание, спойлер! – сжигают на костре), думает: «Ох, она как-нибудь выберется». Саган говорила, что думает то же самое о Ромео и Джульетте. Она была оптимисткой по жизни, даже если соприкасалась с историями, в которых трагический конец был предопределен. Мне кажется, ее жизнь была не слишком легкой. Но катастрофой она тоже не обернулась, хотя авария на «Астон Мартине» стала лишь первой из многих. Саган позволяли жить так, как ей хотелось, и делать (как она и намеревалась) что хотелось. В своем документальном фильме Клайв Джеймс сказал: «Французский писатель – это национальное достояние. Французской писательнице простили бы что угодно».

На самом деле Саган не отличалась от нас. Однажды в телепередаче ей задали вопрос, который запал ей в душу. «Если бы у вас была восемнадцатилетняя дочь, вы хотели бы, чтобы она жила так же, как вы?» Саган решила, что если бы у нее была дочь (у нее был один ребенок – сын, рожденный во втором браке), то ей хотелось бы, чтобы в 18 лет она полюбила мужчину, который тоже ее полюбил бы, и они умерли бы в один день, держась за руки, когда им стукнуло восемьдесят. «Можно ли представить себе что-то более романтичное? Но грустная правда в том, что обычно жизнь совершенно лишена романтики и потому такое происходит очень редко. Люди ломают свои отношения. Ну или что-то ломается у них внутри…»

Саган – воплощение счастья, которое напоминает о словах Леонарда Коэна, что трещины есть во всем. («Так внутрь проникает свет»[14].) Это счастье несовершенно и неидеально, и все же оно настоящее. Таков французский тип счастья в стиле Саган: быть молодой (или упрямо сохранять молодость души) и не заботиться, что не ценишь свою молодость. Суть в том, чтобы жить в моменте, жить сегодня, брать от жизни все и обсасывать все ее косточки. Однажды я беспечно заказала в ресторане в Дордони телячий спинной мозг и узнала, что съела, только когда добралась домой и заглянула в словарь. Как ни странно, меня не вырвало. Однако мне снились кошмары о коровьем бешенстве. Страшно сказать, но вообще-то было очень вкусно…

Иногда юношеское безрассудство вознаграждается, о чем не преминула бы сказать вам Сесиль, даже если бы у нее в ушах еще не стих тот скрежет, с которым машина ее будущей мачехи летела с обрыва вниз. Bonjour Tristesse – коварный и умный роман. Когда Саган писала его, она, возможно, не вполне осознавала вкладываемый в текст посыл. Слова просто излились из нее, когда ей было семнадцать, и она не осуждала Сесиль, не винила ее и не оправдывала ее поступков. Она рассказала о жизни Сесиль тем летом предельно честно, не скрывая, какой та была безмятежной, несмотря на ужас, подстерегающий за углом. Сам этот ужас неоднозначен: ведь все могло случиться и само собой. Это не перечеркивает радости. Возможно, нам стоит меньше судить себя и вместо этого держаться за мгновения счастья?

2. «В поисках утраченного времени» – Марсель Пруст

Когда нахлынут воспоминания, предайтесь им…

Или о том, как найти повод полакомиться любимым пирожным

Свобода и самовлюбленность Сесиль, семнадцатилетней рассказчицы Саган, пожалуй, кажутся знакомыми читателям, воспитанным в англоязычной традиции. Все мы знаем, каким бывает подростковое самозабвение – или надежда на него. Мы знаем все о рассказчиках, от лица которых ведется повествование в романах воспитания. Но есть нечто особенно французское в этой героине и в том, как она воспринимает мир: как солнце ласкает ее кожу, как она наблюдает за сигаретным дымом, который, клубясь, поднимается вверх, как описывает глоток вина. Визитная карточка Саган – намеренное воплощение юности, и всем нам это кажется знакомым. Визитная карточка Пруста – нечто необычное и субъективное: непроизвольная память. В моменты, когда Пруст терялся в грезах, он частенько прикусывал усы и начинал пожевывать их. Каждому из нас свойственны подобные реакции: выражение лица, которое появляется у нас, когда мы сосредоточены, или особый взгляд при неожиданном воспоминании. Вот важный урок, преподанный нам Прустом: не противьтесь юности, не противьтесь ностальгии. Истинная радость жизни заключена в моментах, когда мы забываем себя и непроизвольно переносимся в другое время и место. Это удивительный фокус путешествий во времени, которые мы совершаем, даже не желая того, и которые не можем совершить, сосредоточившись. Все случается само собой, и мы никак не можем на это повлиять. Пруст воспевает моменты, когда мы невольно выходим за собственные рамки.

На мой взгляд, идея о французском лете в духе Сесиль – это то, что теперь называют своего рода «прустовским» воспоминанием. Мне достаточно уловить запах дыма определенной марки сигарет или пожевать пластиковую соломинку, которая болтается в алюминиевой банке (в моем случае это все равно что прикусить усы), и меня переносит в те летние дни, что я проводила в компании молодых француженок – девушек, похожих на Сесиль, на самом пике юности. В некотором роде они отличались от меня: умели владеть собой, были не лишены безумия и казались взрослыми не по годам, хотя и не усталыми от жизни. А еще – мамочки мои! – у них были роскошные тела. Загар к ним так и прилипал! Эти девушки напоминали прекрасные гибкие орешины, если бы орешины обрели тело и были сложены как Памела Андерсон в «Спасателях Малибу» начала 1990-х. Я была неуклюжа, чуть полновата, невинна до глупости – и вообще напоминала омара в человеческой оболочке. Омара, плоть которого начинала шипеть, как только на нее падал самый слабый солнечный лучик. Я была глубоко немодной и наивной в сравнении с этими девушками, которые собирали волосы в шиньоны и вечерами пили какой-то розовый пивной коктейль «un Monaco» (светлое пиво и сироп гренадин). Я считала за счастье, что умею заказывать «un chocolat» (горячий шоколад), а не «un chocolat chaud» (точность выдает в вас иностранца). Пляжи на атлантическом побережье – Порник, Порнише, Ла-Боль – напоминали о Bonjour Tristesse, хоть и находились в Бретани. Но чувства, которые пробуждаются во мне всякий раз, когда я вспоминаю об этом, приходят прямиком из À La Recherche du Temps Perdu. Если уж решился на поиски утраченного времени, разве не выберешь именно то, которое сильнее всего хочется пережить заново?

Прустовское счастье обладает чудесной двойственностью. С одной стороны, счастье – это побег из настоящего, попытка ухватить нечто уже исчезнувшее. С другой стороны, невозможно сделать это, не присутствуя в моменте всецело. Такое впечатление, что Пруст стремится к странной сверхъестественной медитации, когда позволяешь себе качаться в прошлом на волне чего-то такого, что едва ощущаешь в настоящем. Пруст интересен и уникален тем, что вдохновляет на занятие, не имеющее ничего общего с чтением: он подталкивает нас осознавать непроизвольные воспоминания. Непроизвольные воспоминания – внезапные, неожиданные, приходящие к нам, когда мы не пытаемся ничего вспомнить, – одна из главных радостей нашей жизни. Вот, например, воспоминание, которое относится к моменту, когда я впервые узнала о Прусте, приходит ко мне нечасто, но каждое его появление сопровождается волшебством. Я провела несколько летних каникул на пляже в компании друзей моей французской подруги по переписке – парней и девушек в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет. Мы загорали (француженки – только топлес, но я себе такого никогда не позволяла), выкуривали миллионы легких сигарет «Филип Моррис» (табака в них было так мало, что оставалась чуть ли не одна бумага) и пили «Оранжину» из банок.

У девушек были такие имена, как Натали, Сандрин и Мерседес. Имя Мерседес я часто встречала во Франции и Испании в конце 1980-х и начале 1990-х годов, и оно всегда казалось мне смешным. Мой отец ездил на скромном «Форде Кортине», поэтому для меня называть себя Мерседес было все равно что называть себя Феррари. Впрочем, все знакомые мне француженки и испанки носили столь необычное имя с изяществом, как героини фильмов Педро Альмодовара. Их друзей звали Гийомами, Эрве и Кристофами. Был даже один Сирил (ему не удалось избавить меня от неприязни к этому имени): он носил свитеры с V-образным вырезом, смотрел на мир печальными полуприкрытыми глазами, вечно дергал носом и совсем не походил на загорелого Ромео из Bonjour Tristesse. Он был худощав и точно не смог бы сравниться с мертвым конем, если бы лег на вас. Разве что с мертвым голубем… А это, как ни странно, еще менее сексуально.

Можно подумать, что с моим именем мне не составило труда вписаться в эту группу. Но нет… Меня назвали не в честь какой-нибудь интересной, но малоизвестной французской поэтессы и даже не в честь Вивьен Ли (пусть и слегка переиначив ее имя). Хотя, если вспомнить, я, кажется, даже пробовала утверждать обратное. Нет, ни одна из этих прекрасных отсылок в моем имени не звучит. Мне говорили, что меня назвали в честь жены шотландского гольфиста Сэнди Лайла. (Мои родители не только ездили на «Форде Кортине» в 1970-х, но и очень любили – и по-прежнему любят – гольф. Но это запретная тема.) Много позже я поняла, что такого быть не может: когда я родилась, Сэнди Лайлу было пятнадцать. Впоследствии он женился на Джоланде, а затем на Кристине, и обе эти женщины прекрасно вписались бы в компанию на пляже в Порнике. Как бы то ни было, меня зовут Вивьенн, и это имя звучит вполне по-французски, но французам кажется неправильным. Они называют меня Вивиан или Вивианна. Это совсем другие имена. Мне приходилось дружить либо с педантами, которые произносили мое имя подчеркнуто правильно, всем своим видом показывая, что они знают, как надо, или же с людьми, которые и не пытались выучить правильное произношение и называли меня Вивиан, а это казалось мне настолько непривычным, что часто я забывала, как в их устах звучит мое имя, и потому не откликалась на него. Ни один из вариантов меня не прельщал. И все же грех жаловаться – ведь у меня особенное имя, и это на всю жизнь вселило в меня сочувствие к людям с необычными именами, а также чувство тайной, внутренней, немного неверно написанной «французскости». Имена имеют значение. Мои родители не учились в университете и не владеют иностранными языками, но дали мне иностранное имя, возможно, надеясь, что я пойду дальше или хотя бы проживу жизнь, которая будет не такой, как у них. Это было своего рода заявление о намерениях, и оно сработало.

У Пруста имена имеют особенно большое значение, поскольку отражают изменения статуса, происходящие со временем в романе, где ход времени играет самую важную роль. Они также дают ключ к пониманию Пруста просто потому, что их очень много. Должно быть, он придумывал их целую вечность. Сложности добавляла необходимость сильно (или не слишком сильно) маскировать многие из них, так как у его героев есть реальные прототипы. В жизни и работе Пруста имена были критически важны. Имена сообщали об общественном положении и жизненных обстоятельствах людей, которые двигались вверх и вниз по социальной лестнице. Согласно Le Fou de Proust, одному из самых подробных сайтов, посвященных роману, в нем 2511 персонажей, и каждый из них упомянут в алфавитном списке, где можно легко найти любого – от аббата (монастыря Мон-Сен-Мишель) до Юрбелетьевой (княгини). В реальной жизни даже Пруста не называли его настоящим именем: при крещении его нарекли Валентен Луи Жорж Эжен Марсель Пруст. Мама звала его Волчонком. В общении со своим другом Антуаном Бибеско он предпочитал пользоваться именем Лесрам («Марсель» наоборот). Как ни удивительно, учитывая одержимость Пруста именами, имя рассказчика – Марсель – появляется лишь в пятом томе À La Recherche du Temps Perdu, что явно показательно, но даже там лишь делается намек на то, каким могло бы быть его имя, если бы рассказчик был тезкой автора. Возможно, это самый рекурсивный намек на имя персонажа в истории. Молодец, Волчонок!

Добравшись до пятого тома «романа» (а скорее, семи романов), читатель преодолевает более половины пути. И здесь мы сталкиваемся с огромным препятствием, мешающим нам читать Пруста: люди в большинстве бегут от него, потому что им его слишком много. Когда я изучала французскую литературу в университете, Пруста считали главным испытанием из списка для чтения. Помнится, меня очень удивляло, что студентам, учившим немецкий, предлагался целый курс, посвященный одному писателю – Гете. Подозреваю, на кафедре английского точно так же особняком стоял Шекспир. Его просто нельзя было отправить в одну кучу с другими писателями. Но в моем университетском курсе Пруст был лишь одним из десятков авторов «французской литературы XX века», и наши преподаватели словно бы нарочно не обращали внимания на то, что он написал больше слов, чем все остальные писатели, вместе взятые. Плодовитость Пруста сравнима с плодовитостью Бальзака в XIX веке. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что если пересчитать слова, то Бальзак написал больше всех. Но репутация Пруста и его статус литературного гиганта, пожалуй, позволяют ему легко затмить Бальзака. Если ввести в гугле запрос: «Кто самый известный французский писатель?» – первую строчку займет Пруст. (Верхние позиции в таких списках регулярно занимают Жюль Верн, Руссо, Вольтер, Золя, Расин и маркиз де Сад, ни один из которых не упоминается в этой книге, за что я могу лишь попросить прощения. Ничего против них не имею.)

Когда один писатель из вашего списка литературы написал роман длиной более 3200 страниц (и значительно больше в переводе), это непросто. Это было бы непросто, даже если бы других писателей в вашем списке и вовсе не было. Я сумела прочитать Пруста, только периодически погружаясь в него на протяжении последних 25 лет и перемежая знакомство с романом чтением биографий и эссе. Знаю людей, которые потратили три года, чтобы прочесть весь роман от начала до конца. Подозреваю, что его можно осилить и гораздо быстрее, если действительно задаться такой целью. Писательница Гретхен Рубин подробно рассказывала в своем блоге о том, как выбрала Пруста для чтения на лето. Однако, зная, как я читаю, сомневаюсь, что смогла бы много усвоить, если бы попыталась прочитать роман быстрее.

В некотором роде трудности возникают из-за того, что велико искушение осилить семитомное сочинение Пруста в один присест. На самом деле это все равно что прочесть всего Шекспира от корки до корки. Такое летнее чтение удовольствия не принесет. В полном собрании сочинений Шекспира около 800 тысяч слов. Это меньше, чем в À La Recherche du Temps Perdu. Предлагаю вам поступить следующим образом: разбить роман на части, а затем то погружаться в повествование, то отрываться от него. Уверена, Пруст предпочел бы, чтобы вы предавались собственным воспоминаниям, чем читали всё, что он написал. Позвольте мне сказать прямо: вовсе не обязательно читать все слова, написанные Шекспиром, чтобы получить наслаждение от «Гамлета» и иметь возможность его обсудить. Почему же тогда нам кажется, что именно это необходимо в случае с Прустом? Может быть, достаточно прочитать один-два из семи романов или хотя бы погрузиться в главу о мадленке и изучить биографию писателя?

Решив не читать Пруста полностью, вы окажетесь в хорошей компании. Не знаю, можно ли раскрывать эту тайну теперь, 25 лет спустя, но в университете наш чуткий преподаватель сжалился над нами и сказал, что достаточно прочитать только первый и последний тома À La Recherche du Temps Perdu. Это было сказано шепотом, между делом, и потому я не спешу признаваться в этом даже сейчас, ведь мне не хочется навлекать неприятности на эту добрую душу. В любом случае его совет пришелся весьма кстати: именно так я сумела осилить эту «книгу» (по крайней мере, две седьмые ее части), а еще, помнится, решила схитрить и прочитать хотя бы частично (или полностью?) третий том, «У Германтов», просто потому что мне понравилось его название. Должно быть, второй том я решительно отвергла исключительно из-за неприязни к заглавию. («Под сенью девушек в цвету». Пруст! О чем ты думал?) Много лет спустя я ужаснулась, поняв, что последние три тома Пруст не успел довести до конца и потому их составлял из отдельных фрагментов его брат. Получается, что вообще-то было бы логичнее прочитать первые два романа вместо первого и последнего. Но в любом случае теперь уже слишком поздно. Вот вам моя невежественная рекомендация: читайте первый и последний тома. Если же вы решите прочесть все – милости прошу, вас ожидает более миллиона слов.

Думаю, с Прустом вы имеете право читать избирательно, потому что к сюжету он подходит довольно нетрадиционно. Не вдаваясь в детали, скажу: вы ничего не упустите. В романе нет ни настоящего сюжета, ни настоящего финала, да и сам роман Пруст так и не дописал, поэтому можно утверждать, что он, возможно, и вовсе не хотел, чтобы его опубликовали в таком виде. Нет, на самом деле стоит прочесть именно первый и последний тома, потому что благодаря этому вы останетесь влюбленным в Пруста, заинтригованным им и поистине завороженным, не страдая от осознания, что он захватил всю вашу жизнь. А если вы думаете: «Это позорно. Все должны прочесть роман целиком» (хотя сами этого не сделали) – то, прошу, не забывайте, что я передаю вам совет, адресованный студентам Кембриджского университета, посвятивших свою жизнь изучению французского языка и свободно им владеющих. Я просто пытаюсь подтолкнуть как можно больше людей, которые не стали бы читать Пруста, прочесть из него хоть немного.

Если же вы и слышать не хотите о том, чтобы вообще браться за этот роман, позвольте мне попытаться совершить невозможное и пересказать À La Recherche в пяти предложениях. Первые сорок страниц рассказчик вспоминает, как он лежал и ждал, когда его мама придет поцеловать его на ночь. На этих сорока страницах (а еще, но уже гораздо подробнее, в последующих семи томах романа) у него перед глазами проходят пятьдесят лет его жизни, пропущенные сквозь его память. Эта жизнь полна друзей, близких, знакомых аристократов, несчастных романов и неожиданных воспоминаний о смоченных в чае пирожных. Сначала рассказчик переживает, что невозможно вернуть ушедшее время, но к концу понимает, что время живет в нашем бессознательном. Кажется, я уложилась в четыре предложения. Мало? Возможно. Но, оказывается, вполне выполнимо. Я бы сказала, что Пруст – это занятие, целый опыт. Его сочинения сродни медитации: чтобы понять их, нужно в них погрузиться.

Это уникальная черта Пруста: его невозможно читать так, как кого-либо или что-либо еще. Репутация Пруста превратила его в сверхписателя. Романтический, неопределенный, импрессионистский характер его сочинений делает их в высшей мере французскими. Но при этом Пруст оказывается еще и писателем для писателей (многие из них его обожают) и писательским идеалом XX века: эксцентричным, взбалмошным гением. Даже если вы совсем мало знаете о Прусте, вам наверняка известно, что он редко вставал с постели, за тринадцать лет написал роман из семи томов и внешне напоминал карикатуру на писателя начала XX века. Скорбный вид. Локон, упавший на лоб. Подкрученные усы. Его легко запомнить и легко представить.

Феномен Пруста также вмещает в себя две идеи, которые приобрели огромную важность во второй половине XX века. Во-первых, Пруст – писатель, который более всего ассоциируется с почти кинематографическим или фотографическим воплощением детства и памяти, особенно через образ мадленки. Достаточно сказать «мадленка» – и некоторое количество людей, не говорящих по-французски, поймет, что речь идет о Прусте. При этом они могут даже не знать, как выглядит мадленка – маленькое, очень ароматное бисквитное пирожное, напоминающее закрытую ракушку. Во-вторых, что тоже важно, Пруст, пожалуй, стал первым в XX веке заметным писателем с мировым именем, который хотя и не был (и в то время не мог быть) открытым гомосексуалом, но его гомосексуальность ни для кого не была тайной. В его книгах множество гомосексуальных и бисексуальных героев. Мне не хочется делать пошлые заявления вроде «Пруст – кумир геев», но, в сущности, так и есть, даже если бы ему самому такое определение и не понравилось.

Еще он кумир гиков. По его неспособности до пятого тома сообщить читателю, как зовут рассказчика, а затем лишь весьма неохотно и неопределенно намекнуть, каким могло бы быть его имя, вы уже наверняка догадались: Пруст – из тех писателей (вроде Набокова и Джойса), что привлекают внимание людей, которых мой восьмилетний сын назвал бы «умниками», а также становятся для них объектами поклонения и пристального изучения. Я могу прочесть наизусть несколько стихотворений Бодлера, особенно если вовремя подливать мне сансер, но Пруст… Он меня пугает. Пожалуй, он тот писатель, который стоит выше остальных и прямо притягивает людей, желающих выпендриться и показать, что им совсем не в тягость прочесть книгу, растянувшуюся на целых семь томов.

Но Пруст привлекателен и тем, что в нем сосуществуют две фигуры. Есть Пруст, принадлежащий «умникам». Писатель для писателей. Нет, даже так: писатель для литературных критиков. Это тот Пруст, чьи метафоры и смыслы можно без конца изучать по его корреспонденции и многим миллионам написанных им слов. Но есть и другой Пруст, которого я считаю своим (по-моему, это вполне в прустовском духе, поэтому я не откажусь от такого определения), и он просто хочет весь день не вставать с постели, предаваясь грезам о мадленках. Этот Пруст доступен каждому. Этого Пруста можно – о ужас! – читать по диагонали, перечитывая заново понравившиеся абзацы и опуская остальные. Неужели я говорю всерьез? Разве это не кощунство? Да, возможно. Но я останусь при своем мнении. Кое-кто даже скажет, что это не только единственный реалистичный способ читать Пруста, но и тот, который предпочел бы и сам писатель. Есть мнение, что Пруста вовсе надо не читать, а лишь перечитывать: недостаточно прочесть его однажды и сказать, что он уже прочитан. К нему нужно подступаться несколько раз. Это подобно прослушиванию музыкального произведения: невозможно услышать его однажды и остановиться. К нему возвращаешься снова и снова, в нем слышишь вещи, которых раньше не слышал. Улавливаешь целые пассажи, которых не замечал прежде.

Грэм Грин называл Пруста величайшим романистом XX века. Вирджиния Вульф поклонялась Волчонку и сказала, прочитав À La Recherche: «И что же остается после этого писать?» Андре Жид страдал, что он, будучи издателем, отверг первый том À La Recherche du Temps Perdu. Показывая, как сильно писатели любят Пруста, но насколько категорически некоторые отворачиваются от него, Эдмунд Уайт в своей биографии Марселя Пруста излагает трагичную историю писателя Жана Жене[15]. Жене сидел в тюрьме после нескольких арестов за кражи и «развратные действия» (о которых мне хотелось бы узнать гораздо больше). Однажды он поздно вышел на тюремный двор в тот час, когда заключенные обменивали книги. «Ему пришлось взять единственную книгу, от которой отказались все остальные узники», – пишет Уайт. Разумеется, это был Пруст. В результате этот отверженный роман, который никто не хотел читать даже в тюрьме, вдохновил Жене на создание «Богоматери цветов».

На что же Пруст может вдохновить нас? На создание великого литературного произведения? На воскрешение давно забытых воспоминаний? На постижение смысла жизни? На переживание невероятного счастья? Я готова поспорить, что почти любого он вдохновит на поиск в интернете рецептов мадленок. (Рекомендую сайт sallysbakinaddiction.com. Игнорируйте сайты, где эти пирожные называют французскими масляными бисквитами. Это настоящее кощунство. Они – мадленки! Так их и называйте!)

Неужели я хочу сказать, что важнее немного знать о Прусте и держать его книги на полках, чем действительно читать их? Отчасти это, пожалуй, так. Но не совсем… Впрочем, Пруст из тех писателей, о которых, кажется, нужно говорить откровенно. Его произведения не читают от начала до конца. Это факт. Нельзя закрывать глаза на вкусы заключенных из тюрьмы Жене. Они не хотели читать Пруста даже за решеткой, где больше читать было нечего. Это одна из причин огромной популярности книги Алена де Боттона «Как Пруст может изменить вашу жизнь». Де Боттон прочитал всего Пруста, чтобы вам не пришлось этого делать. Даже Анатоль Франс сказал, что предложения Пруста «такие длинные, что изнуряют» читателя. Не буду заходить так далеко, как Жермен Грир[16], которая однажды написала, что лучше навестит страдающего деменцией родственника, чем сядет за Пруста. Но я склонна согласиться с ней, что даже сам Пруст, возможно, счел бы чтение À La Recherche du Temps Perdu «утраченным временем». Иными словами, не теряйте больше времени в поисках потерянного времени.

Грир, однако, ошибается, принимая утраченное время за растраченное попусту. Пруст не беспокоится из-за потери времени. Он стремится вернуть прошлое. Ему интересно пересматривать и вспоминать то, что существовало ранее, и пытаться это сохранить. Подобно тому как Набоков одержим памятью и «пришпиливанием вещей» (даже в буквальном смысле при занятиях лепидоптерологией), Пруст увлечен ностальгическим путешествием во времени, в котором его нынешняя личность отправляется в прошлое, а прошлая – устремляется в будущее, после чего они встречаются где-то посередине. Время сливается, и именно это наделяет жизнь смыслом. Вот глубокое понимание того, что тревожит очень многих. Важно ли на самом деле хоть что-то? Откуда мы знаем, что что-либо важно? Влияют ли наши поступки на происходящее в будущем? В этом для Пруста и заключается радость: он примиряет страх утраты с пониманием, что ничто никогда не утрачивается навсегда.

Любопытно, что обозначенное противоречие заметно в двух вариантах названия, под которыми роман известен на английском: In Search of Lost Time («В поисках утраченного времени») и Remembrance of Things Past («Воспоминания о былом»). Между ними существует смысловое различие, которое показывает, что именно пытается сделать Пруст. Оно также выявляет – как по волшебству! – что именно он делает такого, чего не делал никто прежде. Феномен «непроизвольной памяти» не существовал, пока Пруст его не создал. Первое название – «В поисках утраченного времени», – на мой взгляд, ближе к тексту, хотя и менее поэтично. Идея о поисках утраченного времени предполагает, что возможности открыты и нас ждут приключения. В ней есть что-то от научной фантастики – роман с таким названием вполне мог бы написать Жюль Верн. Но нам известно, что Пруст описывает не такие путешествия во времени, которые знакомы нам по фантастической литературе. Каков же другой способ их совершать? В этом переведенном названии чувствуется нечто нереальное и неведомое. Если нечто действительно утрачено, зачем пускаться на поиски этого? Нужно верить, что на самом деле оно не утрачено и может быть найдено без применения машины времени.

Название «Воспоминания о былом», однако, вызывает совсем иные ассоциации. В некотором роде оно намекает, что можно почтить память случившегося в прошлом. Оно подразумевает, что память статична, как статично и само былое. Пруст преподносит нам урок о направлении движения. Вернуться в прошлое с помощью памяти мы вообще-то не можем. Мы можем лишь ждать моментов, когда время приближается к нам из прошлого и снова входит в нашу память. Это происходит не потому, что мы применяем память к прошлому («Я хочу это вспомнить»). Это происходит потому, что наши чувства (обоняние, слух, вкус, который особенно важен для Пруста) позволяют прошлому снова войти в нашу жизнь («Ко мне возвращаются воспоминания»).

В этой идее есть нечто очень мудрое, почти религиозное. Прошлое – это место, которое следует уважать: оно само нанесет вам визит, когда будет готово, но никогда не придет к вам по вашей прихоти. В ней также находит отражение современная одержимость «осознанностью» и «присутствием в моменте», ведь если изо всех сил стараться медитировать в ходе медитации, у вас ничего не выйдет. Если вы изо всех сил стараетесь вернуть прошлое, оно к вам не вернется. У нас не возникает проблем с тем, чтобы возвращаться в прошлое, только когда мы стареем и начинаем жить в нем, поскольку именно туда отправляется наш разум. Старики любят теряться в прошлых версиях себя. Они помнят многое из самых важных периодов своей жизни, но при этом забывают, чем обедали накануне и когда в последний раз мыли голову.

Когда Грир говорит, что лучше навестила бы страдающего от деменции родственника, чем взялась за Пруста, я думаю: «Но читать Пруста – все равно что навещать страдающего от деменции родственника. Только этот родственник – ты сам». Даже мадленка напоминает о доме престарелых, где чаепитие – единственная отрада за весь день, а чай с пирожными всегда подают в одно и то же время, и притвориться, что они не зачерствели, можно, только окунув их в чай. Именно так Пруст поступает со своей мадленкой. Не то чтобы я хотела сказать, что Пруст ведет себя так, словно живет в доме престарелых, который построил в собственной голове (число обитателей: один), и записывает в дневник поток своего сознания, но… Ах, вот я это и сказала.

Поразительно, что образ мадленки столь ярок. Порой мне кажется, что Пруст просто придумал «непроизвольную память», чтобы замаскировать свое пристрастие к пирожным. («О, я ставлю важные литературные опыты. Нам нужно больше мадленок. Я не могу работать без них».) Такое мы все можем понять. Но вот досада! Его опыт удался, и «момент с мадленкой» оказался весьма реальным. В этой идее есть нечто до странности похожее на замечание Энди Уорхола о пятнадцати минутах славы. Мысль, что каждый может совершить такое чувственное путешествие, вошла в западную культуру, даже если мы не подумали об этом сразу. В некотором роде инстаграм[17] – это сокровищница (или свалка) нарциссических прустовских моментов, застывших во времени и навсегда сохраненных в форме картинок, к которым не нужны даже подписи. Представьте, что у Пруста был бы инстаграм. Какой была бы его жизнь? Может, он вообще ничего бы не написал, а просто публиковал бы тысячи фотографий со своих чаепитий.

Прустовское представление о памяти особенно опережало свое время: память у него – это индивидуалистическая, кинематографическая эфемера. А что в наше время ценится больше? Случайный поиск в твиттере выдает десятки отсылок к Прусту, сделанных за трое суток, и их авторы упоминают все, от ощущения кирпичика лего в руке и вида цветной туши на ресницах до запаха чистящего средства и арбузных конфет. Это позволяет вам составить представление о том, насколько вездесуща идея о «прустовском» и «мадленках». Понять ее чрезвычайно просто, ведь эта идея жила в нашем бессознательном, пока Пруст не вывел ее в сознательную сферу.

Мне хочется сказать, что во всей литературе не найти более сильной и более известной абстрактной идеи. Это исключительно глубокая и прекрасная вещь, о которой, несомненно, мечтает любой писатель: способность извлечь наружу стихийное, невыраженное чувство, дремлющее внутри каждого, но проявляющее себя лишь в моменты, когда его облекают в слова. Эта поразительно оптимистичная идея вызывает у нас трепет и становится отнюдь не самой тайной причиной, по которой люди читают книги: а вдруг кто-то расскажет нам о нас самих – и человеческой жизни – нечто такое, что мы знали, но при этом не сознавали? И тогда мы поймем: «Да! Я всегда это знал, просто не сознавал! Теперь ко мне возвращается память».

Прежде чем мы начнем считать Пруста каким-то мистическим гением, важно вспомнить, что писатели не всегда предугадывают эффект, который произведет их труд. Кажется невероятным, что репутация одного писателя покоится на маленьком бисквите идеальной формы, но такова жизнь. Не стоит судить читателей за то, что пробуждает их интерес. Пруст и сам не мог знать, что именно эта идея вызовет такой резонанс, и не продумывал все в деталях. Как ни странно, есть предположение, что в этом знаменитом фрагменте он мог и вовсе не упомянуть о мадленках. На состоявшейся в 2013 году в Национальной библиотеке Франции выставке были представлены рукописи 1910 года, в которых вместо слова «madeleines» фигурирует слово «biscottes». Biscottes настолько ужасны (безвкусные, сухие, почти сгоревшие тосты), что я не хочу и думать, чтобы Пруст их ел, хотя, подозреваю, без этого не обходилось. Это напоминает мне о Мишель Обаме и crêpe fromage. Ей подали неправильный блинчик. Однако это не убавило любви к ней у ее парижской аудитории. Пруст съел неправильное пирожное. Но каким-то образом все получилось как нужно.

Разумеется, Пруст известен не только своими воспоминаниями о давным-давно съеденных пирожных, но и тем, что страдал и редко вставал с постели. Всякий раз, когда мне попадается на глаза портрет Пруста, я невольно вспоминаю слова из песни Шерил Кроу: «Интересно, был ли в его жизни хоть один веселый день?» Биограф Эдмунд Уайт пишет, что Пруст рос в комнате, «окуренной эвкалиптом», потому что был болен астмой. Именно это позволяет мне проникнуться симпатией к Прусту: у меня астма, и ребенком я то и дело подхватывала инфекции дыхательных путей. Мне постоянно делали «ингаляции, чтобы все прочистить». Добрее от этого не становятся. Мать Пруста так привыкла видеть сына вялым и больным в постели, что однажды составила для него опросник, чтобы выяснить, когда он вообще с нее встает. Впрочем, не могу отделаться от мысли, что хотя бы отчасти его болезнь и слабость объяснялись именно чрезмерной опекой матери. Отношения Пруста с матерью лежат в основе его работы, хотя к своему великому труду он приступил лишь через несколько лет после ее смерти. В рецензии на выставку Пруста в журнале The New York Review of Books ирландский писатель Колм Тойбин предположил, что Прусту, возможно, пришла «чудесная мысль, что, умерев, его мать оставила огромную пустоту, которую ему необходимо заполнить. Она хотела знать все в деталях, хотела, чтобы от нее ничего не утаивали, пока она восседала на своем месте в раю, устремив взгляд вниз, и [Пруст] готов был сделать для нее что угодно».

Когда ему было лет двадцать шесть, у них с матерью случилась ссора из-за фотографии Пруста с его друзьями Робером де Флером и Люсьеном Доде, которую она увидела. Снимок не был непристойным, но спор возник из-за природы романтических наклонностей Пруста. В ярости он хлопнул дверью, и стекла в ней разлетелись на осколки. После ссоры мать написала Прусту: «Не будем больше думать и говорить об этом. Разбитое стекло пусть станет просто тем же, чем в храме, – символом нерушимого союза…» Она сделала приписку: «Впрочем, мне придется вернуться к этой теме, чтобы посоветовать тебе не ходить по столовой без обуви, чтобы не наступить на осколки».

Пруст использует этот случай в своем романе «Жан Сантёй», и его часто анализируют, потому что находят в нем отражение не только тонкости отношений Пруста с матерью, но и иудаизм матери, хотя о нем писатель упоминал редко: «союз», при заключении которого разбивается стекло, – это брак мужчины и женщины. Довольно странно вообще говорить об этом, но особенно странно говорить об этом в контексте ссоры с сыном из-за его гомосексуальности. Неудивительно, что Прусту хотелось уйти и спрятаться под одеялом.

Кое-кого сильно раздражает, что Пруст не был образцовым открытым геем. (Говоря «кое-кого», я главным образом имею в виду Андре Жида, который, возможно, еще злился из-за того, что он, будучи издателем, отказался публиковать À La Recherche du Temps Perdu.) Пруст никогда не признавал своей гомосексуальности, и многие утверждали, что он изображал ее в неприглядном свете. Эдмунд Уайт пишет: «Много лет спустя он скажет Андре Жиду, что можно сколько угодно писать о гомосексуальности, если только не приписывать ее себе». В молодости Пруст был лояльнее к своим желаниям, поскольку считал гомосексуальность грехом мужчин, а не юнцов. В проблему она превратилась с возрастом. В этом отношении он был истинным королем эвфемизмов и однажды назвал себя человеком, который, «делая вид, что любит друга сыновней любовью, возможно, на самом деле любит его, как любила бы женщина».

Кажется, я слишком придирчива: ведь во времена Пруста все, конечно, было иначе. Кроме того, даже сегодня мы частенько обманываем себя, когда речь заходит о наших желаниях и нашей идентичности, чтобы поддерживать некоторые вымыслы о себе. Но все же в период, когда ситуация начала меняться, нежелание Пруста проявлять честность, которую он явно ценил в других аспектах жизни, позволило обвинять его в двуличности как при жизни, так и после смерти.

Многие критики утверждают, что в каком-то смысле Пруст «говорит» о прошлом и о будущем. Его творчество – это диалог с традицией, которая явно проявляется у Толстого, Флобера, Золя. Но оно также экстраполируется в модернизм Джеймса Джойса и даже магический реализм Габриэля Гарсиа Маркеса. Из творящих сегодня писателей ему больше всех обязан Карл Уве Кнаусгор[18], норвежский Пруст. Эссеист и критик Дэниел Мендельсон написал, что Кнаусгор «сжимает весь мир до размеров сознания рассказчика», и утверждал, что Пруст делает почти противоположное: он стремится выделить личный опыт из огромного холста в стиле романа XIX века. Мендельсон не ошибается. Но я думаю, что, читая этих писателей вместе, можно почувствовать их подобие. Они просто слегка по-разному настраивают свои объективы. Пруст завоевывает место в наших сердцах своей готовностью обратиться внутрь и выкачать – до капли – содержимое собственного мозга, чтобы нам всем было не так одиноко. Пруст уязвим, наблюдателен, интроспективен и направляет на мир собственноручно созданный объектив, который позволяет нам увидеть окружающее совсем в другом свете. Он противоположность bof. Он пробуждает в нас неравнодушие. Может, даже слишком сильное… Хотя, опираясь на собственный горький опыт, должна сказать, что легким пляжным чтивом его не назовешь, даже если вы привыкли загорать топлес. Пруст как поэзия: держите его на прикроватной тумбочке, и пусть он время от времени составляет вам компанию. Постель была его любимым местом. Он этого и хотел бы… Только обеспечьте себе бесперебойное снабжение пирожными.

Возможно, я играю с рекурсией, и мне неловко даже думать об этом, но для меня чтение Пруста само по себе стало «моментом с мадленкой». Это чувство накатывает на меня, когда я читаю произведения других авторов. Порой оно оказывается настолько сложным и непостижимым, что я даже не понимаю его. Иногда я встречаю стихотворение, которое понимаю только на уровне эмоций, но совсем не понимаю умом. Еще бывает, что я читаю роман и, перевернув несколько страниц, вдруг сознаю, что не поняла ни слова, но книга мне, однако, нравится. Тогда я думаю: «О, это прямо как читать Пруста», – и возвращаюсь в моменты, когда впервые терялась в À La Recherche du Temps Perdu. Я чувствовала оживление и вместе с тем гадала, можно ли наслаждаться книгой, как музыкой, но при этом не уметь пересказать кому-то, что случилось на прочитанных страницах. Оказывается, это нормально. Если такое чтение приносит вам пользу и вы получаете от него удовольствие, это совершенно нормально.

3. «Жижи» – Колетт

Порой нужно просто извлекать максимум

из того, что имеешь… Или о том, что

не стоит позволять публиковать свои

произведения под именем Вилли

Прославившись при жизни, Пруст мастерски описывал ужасы высшего общества, полного лицемеров. Однако ему не нравилось принадлежать к той группе, которую французы называют people. Это одно из моих любимых слов и понятий французского языка (разумеется, не считая bof). People – английское существительное, которое французы заимствовали и превратили в прилагательное. Во французском оно используется в значении «посвященный», «почти знаменитый». «Un magazine people» – журнал светской хроники. О телеведущей можно сказать: «Elle est très people», – имея в виду, что «она не сходит со страниц светской хроники». Кажется, впервые я услышала это слово от подруги, которая делилась со мной своим мнением о Мадонне. «Bof, – сказала она, пожав плечами. – Elle est trop people». («Ну не знаю… Слишком уж она кичится своей славой».) Из тех писателей, о которых можно сказать, что им нравилось быть people, Колетт вспоминается в первую очередь.

Много лет я понятия не имела о существовании Колетт, хотя в детстве не раз смотрела фильм «Жижи». Одну из песен из этого фильма, «Thank Heaven for Little Girls», мой дедушка даже включал в свой репертуар inky-pinky parlez vous, то есть вещей, которые кажутся французскими на слух, но на самом деле французскими не являются. Оказывается, даже если изображать Мориса Шевалье, исполняя песни на английском с сильным французским акцентом, петь по-французски ты не будешь. «Жижи» отчасти сформировала миф о «французскости», характерный для середины XX века: переглядки, перешептывания, «Фоли-Бержер». Даже в детстве это казалось мне старомодным и немного странным. Мне в голову не приходило, что такой опереточный фильм может быть основан на романе, написанном довольно интересной женщиной.

Колетт не входит в число писателей, творчество которых я изучала в университете, в программе о ней даже не упоминалось. Я наконец узнала о ней, когда снова увидела «Жижи», кинофильм 1958 года, получивший рекордные на тот момент девять «Оскаров». (Этот рекорд продержался недолго – уже в следующем году его побил «Бен-Гур».) В отличие от многих других писателей из этой книги, Колетт не была завсегдатаем в учебных программах последних пятидесяти лет, но давно пора переосмыслить ее в рамках мейнстрима – как силу природы, бунтарку, правонарушительницу и «икону феминизма». Это выражение кажется мне несколько странным и унизительно бессмысленным, ведь оно значит что-то вроде «женщина, которая не должна была добиться успеха, потому что, хм, была женщиной». Во многих отношениях Колетт – противоположность тем, кого мы сегодня называем феминистками. В конце концов, роман Gigi, опубликованный в 1944 году, – это, по сути, вариация на тему «Красотки». Возьмите девушку, которой суждено стать проституткой – или, по крайней мере, чьей-то любовницей. Возьмите мужчину, который частенько захаживает к проституткам, но имеет золотое сердце. Столкните их друг с другом в серии чудесных происшествий, и любовь не заставит себя ждать. Юной леди больше не придется торговать собою. Прекрасному джентльмену больше не придется покупать любовь. Теоретически. А на самом деле разве они просто не вступили в долгосрочные законные отношения проститутки и клиента? Это можно обсудить.

Анализировать Колетт-писательницу не проще, чем Колетт-феминистку. Как знаменитость в самом современном смысле и как представительница шоу-бизнеса, она просто великолепна, мечта любого биографа и сценариста. Еще совсем девочкой она покинула свой дом в глубинке, став женой Вилли, одного из самых скандальных деятелей парижского литературного мира. Под этим псевдонимом скрывался литературный агент Анри Готье-Виллар, на которого трудилась целая толпа писателей, штамповавших книги для его издательства. Он превратил Колетт в одну из самых востребованных фигур своего социального круга и включил в число своих авторов. Вместе они создали несколько сенсационных бестселлеров начала XX века – романы о Клодин (1900–1903). Потом Колетт устала от этого партнерства и желания Вилли ее контролировать и бросила его ради женщины по имени Мисси, носившей мужскую одежду. Начав сценическую карьеру вместе с Мисси, Колетт затем проложила себе дорогу в варьете, где обнажала грудь, а еще стала публиковать собственные романы и даже делала репортажи с фронта Первой мировой войны. В собрании ее сочинений, вышедшем в 1948 году, два миллиона слов. (Знаю, я всё считаю их слова, но мне просто хочется показать, какими безумно плодовитыми были эти писатели до пришествия интернета. Намек понятен?)

Сидони-Габриэль Колетт родилась в 1873 году в Йонне и получила свое необычное имя от матери, которую называли Сидо. Позже Колетт отмечала, что многим обязана матери, и признавалась в огромной любви к ней. Судя по всему, у нее было счастливое детство, хотя финансовое положение живущей за городом семьи оставляло желать лучшего. В 18 лет Колетт переехала к брату и примерно тогда же познакомилась с Вилли. Они прожили в браке 17 лет, хотя часть из них провели порознь, и после этого, похоже, время от времени сходились снова. Вилли помог Колетт осознать две вещи: во-первых, что она умеет писать, а во-вторых, что ей лучше будет писать без него.

Но начинала Колетт как гострайтер[19]. Современный эквивалент писательской фабрики Вилли – Джеймс Паттерсон, популярный автор детективов, который работает с целым рядом соавторов, включая Билла Клинтона (они написали роман «Президент пропал»). Вилли создал для этого прецедент. Вот только, развивая свой бренд, он был не столь честен, как Паттерсон, который явно указывает, с кем сотрудничает. Готье-Виллар ставил писателям задачи, а затем публиковал их произведения под другими именами, часто – под собственным псевдонимом, словно всё писал один «Вилли». Ему не хотелось, чтобы настоящие авторы получили признание, и он даже настаивал на поддержании определенной легенды о создании романов о Клодин: Вилли утверждал, что рукописи, перевязанные розовой лентой, подбросили ему на порог. На самом деле порой он запирал Колетт в комнате, чтобы она их писала.

В биографическом отношении Колетт сорвала джекпот. Красивая, интересная, породистая, плодовитая, наделенная множеством талантов. Кроме того, она прекрасно вписывается в нарративы об идентичности и сексуальности, которыми увлечен современный мир. Сейчас мы можем говорить об этом открыто, но во времена Колетт такое было бы невозможно. Однако интересно, можно ли ее с кем-то сравнить в литературном отношении. Как бы ни хотелось мне включить в канон великой классики как можно больше обойденных вниманием писательниц, все-таки ни феминизм, ни женщины не выиграют, если мы станем упоминать их имена просто из-за принадлежности к женскому полу. Колетт – настоящий феномен по всем объективным критериям. Чрезвычайно полезно оценивать ее влияние и как писательницы, которая жила за пределами Парижа в период, когда в литературе все определялось тем, с кем ты знаком и в каких кругах вращаешься, и, конечно, как женщины, причем молодой. Что бы о ней ни говорили, она явно ломала стереотипы, и уже по этой причине вся ее жизнь преподносит нам урок счастья.

Хотя романы о Клодин стали вершиной творчества Колетт (это прозрачно замаскированная автобиографическая серия о взрослении школьницы), сегодня ее помнят именно благодаря Gigi. Это милейшая, забавнейшая и нелепейшая книга, и время ее совсем не пощадило. Называя ее забавной, я имею в виду, что забавна она непреднамеренно. Она крайне архаична и политически некорректна даже по меркам периода, в который была написана. В некотором роде печально, что ее написали в 1944 году. Хотя действие в ней происходит на рубеже веков, кажется, что она относится к гораздо более ранней эпохе. Такое впечатление, что существует определенный стиль, в котором Колетт хотелось бы писать, когда она была гораздо моложе. Но у нее не получалось, потому что ею руководил Вилли. Когда эти книги полились из нее с огромной скоростью, оказалось, что они уже не соответствуют ни эпохе, ни личности Колетт и уж точно не соответствуют той жизни, которую она вела. Gigi входит в серию книг Колетт, которые словно были написаны позже, чем их следовало написать.

Современному читателю с ними нелегко, поскольку они старомодны и прямолинейны. Уже на первых страницах Жильберта – Жижи, наша пятнадцатилетняя героиня – подгибает под себя «журавлиные ноги», ворчит из-за своих кудряшек и демонстрирует «стройные икры и высокий подъем» стопы[20]. Даже когда Вилли не стоял у нее за плечом, Колетт не могла не включать в повествование детали, которые понравились бы лишь джентльменам начала XX века, любившим, чтобы им в мельчайших подробностях описывали ножки рояля. (Вот подлинная цитата: «Я так мучаюсь из-за этих коротких юбок…») Это утомляет, но, как ни странно, одновременно и радует своей легкомысленностью. Представьте, что «Маленькие женщины» отправляются в «Мулен Руж». Если вас тошнит от упоминаний о тонкой талии и матросской шляпке пятнадцатилетней Жижи на каждой второй странице, то этот роман не для вас. Подобно реальным отношениям Колетт и Вилли, отношения Жижи и Гастона полны глуповатых детских прозвищ и лакричных конфет. Современному читателю это кажется противным. Здесь отчетливо виден контраст с фильмом 2018 года, где Колетт изображена как нечто среднее между Вирджинией Вульф и суфражисткой. Колетт в этом фильме играет Кира Найтли, а роль Вилли исполняет Доминик Уэст.

Справедливости ради, стоит сказать, что сюжет столь вечен и столь предсказуем, что знаком нам по фильму «Красотка», вышедшему в 1990 году. Действие происходит на рубеже веков в Париже, где Жижи готовят к жизни высококлассной куртизанки, но в итоге ее «спасает» богатый клиент по имени Гастон. Это и «Пигмалион», и «Моя прекрасная леди», и любая другая книга или картина, в которой история об эксплуатации превращается в сентиментальную сказку. Я не могу отделаться от мысли, что, если бы не совершенно безукоризненная Одри Хепберн в театральной версии и не Лесли Карон в фильме, вероятно, Gigi забылась бы навсегда.

Книга коротка – всего шестьдесят страниц, – а история проста. Семья Жижи вращается во влиятельных кругах, и ее родственники заводят дружбу с обаятельным повесой Гастоном. Он пресыщен жизнью и не хочет более ухаживать за женщинами, которые играют с ним, подталкивая его сделать предложение. Ему нравится бывать в компании невинной, казалось бы, Жижи и ее спутниц, ведь с ними ему не приходится из-за этого волноваться. Предполагается, что в нашем представлении Жижи «недостаточно хороша», чтобы выйти за Гастона, и потому он может просто расслабиться, общаясь с нею. Но однажды Жижи выходит в свет, и Гастон понимает, что она уже не ребенок, а прекрасная девушка, да к тому же – вот вам! – девушка, на которой он хочет жениться. Так он и поступает. Но сначала пытается сделать ее своей любовницей. Жижи на это не соглашается и в конце концов заполучает Гастона в мужья. Счастливые времена!

Нельзя сказать, что Gigi – это забытый шедевр, к которому стоит относиться так же, как к À La Recherche du Temps Perdu. Но роман открывает окно в мир Колетт и показывает любопытную версию феминизма, которая сильно отличается от феминизма наших дней. Разумеется, к тому времени, когда Колетт написала его, ее самые скандальные дни остались в прошлом. Но все же в ее взгляде на мир было нечто необычное, и даже в 1940-х годах она по-прежнему немного опережала время. В романе она всячески старается наделить Жижи свободой воли и мужеством, несомненно, списывая героиню с себя. Десятки лет спустя положение Жижи кажется чудовищным, и никому не приходит в голову восхищаться девушкой, сумевшей выйти замуж за мужчину, который хотел сделать ее своей любовницей. Но в контексте истории Жижи ведет себя необычно: она знает, чего хочет, и понимает, какой судьбы предпочла бы избежать. Она не желает оказаться в ловушке и стать игрушкой в руках состоятельного мужчины, не получив при этом никаких привилегий и преимуществ, которые дает брак. Жижи ведет себя в известной степени свободно и независимо и в отношениях с Гастоном искренна: она говорит, что у него есть шанс заполучить ее, только если он согласится на предъявленные ею условия, а в ином случае ему ее не видать. Это, конечно, не Глория Стайнем[21], но для Франции 1940-х годов – и особенно для Колетт, которая, как мне кажется, так и не избавилась от представлений, свойственных гораздо более ранней эпохе, – неплохо.

Может, я зря подозреваю, что Гастон на самом деле – просто грязный старикашка. Его поведение кажется совершенно объяснимым и непримечательным, ведь он всего лишь развлекается перед тем, как вступить в брак. Ему тридцать три года, и у него на плечах тяжким грузом лежит огромное богатство. «Все любовницы Гастона из хороших семей. Связь с известной дамой полусвета – это единственный достойный образ жизни в ожидании блестящей женитьбы, при условии, что он вообще когда-нибудь женится», – пишет Колетт. Да! Единственный достойный образ жизни! Не дай бог он найдет себе какое-нибудь хобби, вместо того чтобы коротать время в компании женщин. Но позиция Гастона – и вся мораль этой истории – важна: Колетт напоминает нам, как сильно изменилось положение женщин.

Не будем же лишать Колетт радости, внимательно анализируя ее сюжеты. В творчестве этой писательницы – настоящий парад счастья и ярких красок, который поддерживается поразительно невинными и жизнеутверждающими описаниями мелочей, таких, например, как драгоценности. Как отмечает биограф Колетт Джудит Турман, украшения и драгоценные камни играют важную роль при изучении мира Колетт и становятся важной частью образа Жижи. Меня поражает, что даже через несколько десятков лет после своей связи с Вилли Колетт по-прежнему увлечена взаимоотношениями грязных старикашек и юных девушек. В одной из бесед тетя Алисия, бывшая куртизанка и наставница Жижи, объясняет своей подопечной, как различать камни: какие из них действительно ценны, а какие только кажутся ценными, – и всем прекрасно известно, что драгоценности она получила в качестве награды за то, по сути, что была проституткой. Тем не менее камни повышают ее самооценку, и ей хочется, чтобы ее уважали.

Для Жижи это урок – и притом лицемерный – о том, что нужно знать себе цену: «Никогда не носи дешевых украшений, подожди, когда у тебя появятся настоящие». Не уверена, что Колетт вкладывала в эти слова тот же смысл, который мы видим в них сегодня (судя по всему, она поддерживает тетю Алисию), но читателю кажется, что в них содержится урок о том, как важно знать цену всему и понимать, что ничто не ценно. Такова же серьезная проблема с наследием Колетт. Ее творчество чисто и очаровательно старомодно, но темы ее произведений устарели. Стиль Колетт отличается тем, что Турман называет «зеленью» и «свежестью», а такого почти не встретить в литературе начала XX века. «В нем и зелень яда, и зелень кислоты, и зелень желчи, но противоядием им служит цветущая зелень юности», – пишет Джудит Турман. Я бы согласилась с этим, если бы Колетт написала все свои произведения примерно в одно время. Но она продолжает переписывать одну историю и дышать одним воздухом даже многие годы спустя. Есть в этом нечто трагическое… Британским читателям, возможно, вспомнится Барбара Картленд, автор любовных романов, которая прославилась как один из самых продаваемых писателей XX века (продано 750 миллионов экземпляров ее книг). Она была эксцентрична, одевалась только в розовое, даже когда ей перевалило за девяносто, и носила пышные платья, словно маленькая принцесса, которая просто забыла повзрослеть. В популярной британской комедийной телепередаче Little Britain Картленд вывели в образе дамы Салли Маркем, восхитительно манерной и несуразной леди: она прогуливается по своему поместью в вишневом вечернем платье и диктует секретарше романы, зачитывая фрагменты из Библии.

Даже когда не за горами уже были 1950-е, которые принесли с собой глоток свободы и свежего воздуха, Колетт продолжала писать о куртизанках и довольно старых мужчинах, приходивших «поболтать» с пятнадцатилетними девочками и подкупающих их безделушками для шкатулки с драгоценностями. Вот уж правда, хвала небесам за маленьких девочек, как и пел Морис Шевалье, исполнявший роль Оноре, дяди Гастона, в киноверсии Gigi.

Когда речь в Gigi заходит об украшениях, подразумевается, что женщина должна знать о таких вещах, ведь в этом, среди прочего, ее сила. Жижи узнает, как важно, чтобы никому не показалось, будто ты просишь слишком многого: «Под этим черным от копоти потолком Гастона Лашая встречали женщины, которые не требовали от него ни жемчужных ожерелий, ни солитеров, ни шиншилл и умели придать респектабельный тон беседе на самые скандальные и запретные темы». Жижи знает с тех пор, «как ей было двенадцать», что бусы госпожи Отеро из черного жемчуга «„подмочены“, то есть что они крашеные», но другое ее ожерелье из трех нитей «настоящее» и «стоит полкоролевства». Бабушка велит ей перестать дружить с одноклассницей, которую заметили с бриллиантовым кольцом, полученным в подарок от поклонника, ведь носить его на публике непредусмотрительно (и это значит, что семья девочки менее состоятельна, чем мужчина, вручивший ей кольцо). Конечно, никто не говорит при этом, что позволять своей дочери или внучке общаться с мужчиной, который хочет подарить ей солитер, когда ей едва исполнилось пятнадцать, – тоже непредусмотрительно, или странно, или неразумно, или еще что-то в том же духе.

Глупо судить Колетт по современным стандартам, и она дает нам прекрасную возможность познакомиться с умонастроениями прошлого, особенно с точки зрения женщины, которая отчаянно хотела получить хотя бы часть собственной силы и воли в мире, настроенном против нее. С другой стороны, не вижу ничего плохого в том, чтобы раскритиковать Колетт как писательницу за то, что она унаследовала кое-что от цинизма Вилли: десятилетия сменяют друг друга, но она не развивается со временем, не меняется в соответствии с происходящими в обществе моральными сдвигами, не стремится соответствовать новым культурным нормам. Она остается верна своему стилю, сложившемуся в начале XX века.

Еще более странно, пожалуй, то, что Колетт написала Gigi, когда ей уже перевалило за семьдесят. Не хочу быть слишком суровой по отношению к ней (и очень важно, что в фильме 2018 года ей сделали скидку, изобразив сложной иконой феминизма), но тот период был не лучшим в ее жизни. Хотя тогда Колетт была замужем за евреем, которого арестовали гестаповцы (он вернулся несколько месяцев спустя), она писала для пронацистских газет и в начале 1940-х годов даже работала над романом с антисемитскими отсылками. Я не люблю, когда людей слишком строго судят за поступки, которые были в их время в порядке вещей, и согласна с Камю, что лучше понимать, чем обвинять, – но мне кажется, что в случае с Колетт фраза «времена были другие» не может служить универсальным оправданием. В конце концов, она проявляла свободу воли и нарушала традиции во многих сферах своей жизни (обычно в тех, где ей было удобно), и потому кажется, что ее вполне можно призвать к ответу и за другое. В общем, тут ей гордиться нечем.

Тем не менее я восхищаюсь яркой жизнью и наследием Колетт. Она была совершенно необычным и свободолюбивым человеком. В двадцать лет она вышла замуж за Вилли и начала писать романы под его руководством, когда ей не исполнилось и тридцати. Любопытно, что в биографических справках ее часто называют «литературным работником» (никому бы, пожалуй, даже в голову не пришло назвать так Саган или Дюрас). Несомненно, это связано с тем, что Колетт принадлежала к определенной эпохе, но объясняется еще и тем, что оценить ее литературное наследие немного сложнее: она представляет свой период и не создала ни одного произведения, которое выходило бы за его рамки, как L’Étranger и Bonjour Tristesse.

Написанная Джудит Турман биография – один из самых увлекательных текстов, которые можно прочитать о Колетт. Особенно прекрасны подписи к фотографиям: «Редкий снимок молодой маркизы де Морни [Мисси], одетой (почти) в женское платье». Что бы ни говорили о Колетт как литераторе, она играет важную роль, поскольку воплощает в себе множество причин, по которым мы влюблены во «французскость»: Колетт привлекательная, чувственная и стильная (и даже немного напоминает Коко Шанель); она драматичная, манерная и роскошная. Колетт признает «французскость» как бренд (даже если и не говорит об этом прямо, все очевидно в ее творчестве) и не боится упаковать ее и продать нам. В некоторых случаях это происходит буквально, как в период Клодин, когда ее наряды, духи и косметику продавали как сопутствующие товары к книгам.

Несомненно, из всех писателей, упоминаемых на этих страницах (и уж точно из всех прославленных французских писательниц), Колетт наиболее плодовита и добилась немалого успеха. Впрочем, если честно, ее творчество в большей степени, чем сочинения других писателей, о которых говорится в этой книге, ощутило на себе пагубное влияние времени, и дело здесь не столько в наследии (его значимость, кажется, лишь повышается), сколько в готовности людей рекомендовать к прочтению ее сочинения. Может быть, я несправедлива, ведь Симона де Бовуар отметила, что Колетт «писала порнографические романы, а потом хорошие романы». Странно, что Колетт пишет одну и ту же историю из раза в раз. Но здесь нет ничего удивительного, поскольку Вилли построил свою карьеру аналогичным образом, а значит, Колетт с самого начала знала, что такая схема позволяет успешно публиковаться. (И при ее жизни она работала, так почему бы и нет?)

Колетт – заметная писательница, однако ее творчество не выдержало испытания временем. Ее жизнь и карьера в период, когда писательницы были редкостью, пожалуй, обладает большей значимостью, чем любое из сочинений. Важно, с каким размахом она жила, на каких людей влияла, в каких кругах вращалась. Если сравнить ее с писателем вроде Бальзака, окажется, что в их произведениях примерно равное количество слов. Но все же наследие Колетт находится на другом уровне. Я пишу это с позиции феминистки, которая предпочитает, чтобы женщин-писательниц судили честно и справедливо, вместо того чтобы видеть в них тех, кем они никогда не были. Вероятно, если подойти к вопросу радикально, можно сказать, что Колетт при жизни добилась большего, чем кто-либо еще из упоминаемых на этих страницах писателей. В отличие от Саган, которая уже не сталкивалась с этой проблемой, Колетт имела мало шансов на успех, поскольку была женщиной. Она родилась не в том месте, не в той среде, не в той семье. Она не стремилась стать ни писательницей, ни художницей. Но все же она добилась того, чего не сумели добиться многие великие писатели-мужчины, о которых я рассказываю в этой книге: славы и богатства, насыщенной и яркой личной жизни, а также возможности спокойно исследовать собственную сексуальность, не заражаясь при этом сифилисом. Думаю, это огромное достижение для такой плодовитой писательницы, и она заслуживает похвалы.

Колетт, как сказала бы моя бабушка, во многом «опережала свое время». Она стала коротко стричься и носить брюки еще до того, как большинство женщин признали это нормальным. Самыми долгими в ее жизни были отношения с Мисси, маркизой де Морни. В фильме 2018 года о Мисси говорят в мужском роде. Но в реальности у нас почти нет оснований полагать, что Мисси считала себя трансмужчиной или подверглась, как утверждали некоторые, какой-то операции по смене пола. Как бы то ни было, ее отношения с Колетт были скандальными и прогрессивными. Разумеется, жизнь Колетт была во многом ограничена, но она проявляла себя, неизменно пытаясь раздвинуть рамки. Позже она заводила романы с мужчинами, которые были значительно младше нее, и много писала о такой модели отношений в своих произведениях.

После разрыва с Вилли она вышла замуж за французского журналиста и редактора Анри де Жувенеля. Этот брак распался через двенадцать лет, отчасти потому что Колетт завела интрижку со своим шестнадцатилетним пасынком. (А вы еще считали Вилли мерзким!) Думаю, со временем значимость Колетт еще больше возрастет благодаря мифам, которые окутывают истоки ее карьеры: сложно не узреть символизма в том, как поначалу муж запирал ее в комнате, чтобы заставить писать, и затем публиковал эти сочинения под собственным именем, пытаясь вымарать ее из истории. Она, разумеется, не желала с этим мириться.

Если сочинения Колетт становились все более предсказуемыми и служили зеркалом той консервативной эпохи, то жизнь писательницы к концу брака с Вилли и после него была этому полной противоположностью. В 1907 году они с Мисси, одетой в мужской костюм археолога, появились на театральной сцене в пантомиме «Египетский сон», где сыграли влюбленную пару. Непонятно, что шокировало публику сильнее: переодевание женщины в мужчину или поцелуй двух женщин.

Их отношения были сложными: Колетт поддерживала кое-какие связи с Вилли. Мисси часто жаловалась, что, может, и «победила», но осталась для нее на втором месте. Тем не менее Колетт носила колье с гравировкой «Я принадлежу Мисси». Вдвоем они, Мисси и Колетт, были королевами светской хроники своего времени, и часто Мисси отводилось больше места, чем Колетт.

Рассказывая о невероятной жизни Мисси, Клод Франсис и Фернанда Гонтье отмечают, что каждая уважающая себя молодая француженка хотела одеваться как Мисси: «О чем мечтают девушки? – писали в Le Courrier Français. – О том, чтобы выглядеть как одна известная маркиза». Мисси стала основоположницей моды на коктейли шартрез («la marquise»). Она была исключительно богата и вкладывала деньги в журналы и кино. Мисси, несомненно, принадлежала к аристократии определенного сорта, и трудно представить себе более странное родословное древо, чем у нее: она была потомком Людовика XV и внучкой племянницы Наполеона III Гортензии. Но даже этого было недостаточно для мифа о Мисси: поговаривали, будто она была тайной сводной сестрой Сары Бернар и/или внучкой царя Николая I. Мисси стала главным элементом в мозаике Колетт. Она была такой, какой, вероятно, хотела быть сама Колетт: финансово независимой (поскольку родилась в аристократической семье) и совершенно свободной.

В некотором роде Колетт, возможно, получила свободу, о которой мечтала: она прожила 81 год и умерла в 1954 году, опубликовав немало романов в послевоенный период и проведя последние десять лет своей жизни в статусе самого известного современного писателя во Франции. Она стала первой женщиной-писательницей, удостоенной государственных похорон. Это огромное достижение.

Кроме того, в уроке Gigi есть кое-что показательное. Это безнадежно устаревшая история, которой место в XIX веке, а не в той эпохе, когда Колетт ее написала. Но все же кое-что из нее дожило до наших дней и пришло к нам в форме таких фильмов, как «Бестолковые» и «Блондинка в законе». Мы делаем вид, что более не хотим видеть истории о женщинах, которые мечтают о том, чтобы их спасли, и ищут своего прекрасного принца. Но эти истории никуда не исчезают. Gigi – это чуть более сумбурная «Золушка»: девушка преображается, а вместе с ней преображается и мужчина, влюбленный в нее. В этой истории нет глубины, она явно сказочная. Но в ней содержится посыл, который стоит запомнить: не всем нам везет родиться свободными и независимыми. В этой ситуации Жижи не унывает и не позволяет никому себя унижать. Как пенистый бокал винтажного шампанского, Колетт напоминает нам, насколько быстро все меняется – и как интересна жизнь тех, кто помогает все менять. Нам точно стоит за это выпить!

4. «Отверженные» – Виктор Гюго

Никто не может быть поистине счастлив,

пока другие страдают… Или о том, что порой

нужно писать в подштанниках

После нескольких лет изучения французского я могла поддерживать множество разговоров и понимала почти все необходимое. Особенно горжусь тем моментом, когда сумела очень удачно пошутить на французском, хотя это и получилось почти случайно. Я смотрела телевизор с семьей своей подруги по переписке. В вечерней субботней программе вживую выступали Pet Shop Boys. В то время на концертах группы Нил Теннант страстно пел, стоя у микрофона на переднем плане, а Крис Лоу мрачно играл на клавишных позади него. Не знаю, почему я сказала «в то время»… Их концерты всегда проходят именно так. Когда лицо клавишника мелькнуло на экране, отец моей французской подруги сказал: «Pourquoi ne sourit-il jamais?» («Почему он никогда не улыбается?») Я тут же, не задумавшись, ответила: «Peut-être qu’il n’a pas de dents». («Может, у него нет зубов».) Все члены семьи повернулись ко мне, пораженные, и рассмеялись. Я перешла на другой уровень. Это было приятно.

Но все же оставались вещи, которых я не понимала или которые заставали меня врасплох. Вскоре после этого неожиданного триумфа с шуткой о зубах я одна бродила по магазину украшений в Анже, где жила семья моей подруги, и взяла пару огромных неоново-зеленых сережек в виде цветов. Большинству людей они не понравились бы: яркие, кричащие, совершенно жуткие. Но я просто должна была их купить. Я принесла их к кассе, немного стесняясь своего безвкусия. «Ils sont un peu fous…» («Они немного сумасбродные…») – сказала я извиняющимся тоном. Продавщица улыбнулась мне и пожала плечами. «Bof. Quelquefois il faut craquer». На мгновение я задумалась. Глагола «craquer» я не знала. Но могла догадаться, что он значит. Какое гениальное выражение! «Ничего, порой просто необходимо потерять голову». Или: «Да ладно, иногда можно слегка свихнуться». Quelquefois il faut craquer. Это великолепный повод позволить себе сделать что-нибудь эгоистичное или глупое. Без этого не обойдется ни один рецепт счастья.

Но полный рецепт гораздо сложнее. Саган, Пруст и Колетт с радостью теряли голову из-за множества вещей: лето, мадленки, Мисси. Но Виктор Гюго сказал бы, что их радость лишь частична. Можно ли вообще считать ее истинным счастьем или же это лишь баловство? Если в творчестве Колетт прославляется гедонизм, подпитываемый излишествами и новообретенной вседозволенностью начала XX века, то сочинения Виктора Гюго, созданные всего на несколько десятилетий ранее, стали одой альтруизму. Другим писателям порой хочется исследовать наслаждение и пересматривать радость. Гюго напоминает нам, что платой за нашу радость нередко бывают чужие страдания. Какой урок о счастье он нам преподносит? Гюго описывает судьбу Жана Вальжана. У него была нелегкая жизнь, и все же он прожил ее правильно. Но важнее всего, что он обрел счастье, совершив самопожертвование. Жан Вальжан, несомненно, не стал бы сходить с ума и вернул бы неоново-зеленые сережки на полку. Il n’aurait pas craque. (Он бы не потерял голову… Простите, я обещала не писать по-французски, но нарушила слово. Je m’excuse.)

Долгое время я сторонилась Виктора Гюго. Во-первых, меня раздражала слава мюзикла и фильма Les Misérables. Мне казалось, что читать книгу поздно: я столько раз слышала эту историю в песнях, что вряд ли могла почерпнуть еще хоть что-то из первоисточника. Во-вторых, я думала, что радости мне это не принесет. Вряд ли кто-то станет искать счастье в романе, который называется «Отверженные». Кроме того, я встречала лишь указатели на площадь Виктора Гюго в Париже, а более никак не соприкасалась с его творчеством: никто из моих французских знакомых никогда о нем не упоминал. Подростком я слушала много французской поп-музыки. Из певиц Милен Фармер цитировала Бодлера, а Патрисия Каас упоминала Артюра Рембо. Но интереса к Виктору Гюго, казалось, никто не проявлял.

Гораздо позже я поняла, в чем дело: он так долго считался среди них гигантом, что всем, похоже, просто надоел. Гюго признавали величайшим французским писателем при жизни и много десятилетий после его смерти. Он также славился как легендарный человек, почти реальный супергерой. Гюго практически завоевал репутацию сверхчеловека. Хотя у него не было рентгеновского зрения, которому, возможно, нашлось бы применение, считается, что он обладал великолепным слухом и, прогуливаясь за городом, мог отличить, кто ползет под землей – муравей или крот. Этот навык кажется совершенно бесполезным, но все равно производит впечатление. Биограф Гюго Грэм Робб пишет: «Он мог в один присест съесть половину быка, голодать три дня и работать без остановки целую неделю». Вот это я понимаю… Это полезно. Ходили слухи, что волосы у него на лице растут так быстро, что бритву ему приходится затачивать втрое чаще, чем любому другому мужчине. В общем, Виктор Гюго – это писательская копия Дракса из «Стражей Галактики», только с бородой Санта-Клауса. Кроме того, Виктор Гюго – главный претендент на звание самого стереотипно французского писателя, хотя такое определение никого не прельщает. Его жизнь и вкусы легко высмеивать через преувеличения. Он пленяет даже тех, кто не проявляет интереса к французской литературе, потому что написал роман, который тронул множество сердец в неожиданной форме мюзикла.

Я часто думаю, что случилось бы, если бы кто-то попытался написать мюзикл по мотивам À La Recherche du Temps Perdu. Полагаю, ему не удалось бы выйти на уровень Les Misérables ни в сюжетном, ни в эмоциональном отношении, а действие растянулось бы дня на три. К тому же, с точки зрения раскрутки, жизнь и репутация Гюго хорошо подходят для популярного изложения, в то время как биография Пруста не столь удачна в этом отношении. Когда на канале BBC вышел телесериал по Les Misérables (не мюзикл, что многих обрадовало), я была счастлива увидеть статью о Викторе Гюго в британском таблоиде The Sun. В таких газетах о Викторе Гюго обычно не пишут. Но оказалось, что о нем интересно поговорить на страницах желтой прессы, где не преминули рассказать, что у великого писателя был «ненасытный сексуальный аппетит и он был не прочь пройтись по шлюхам». В газете добавили: «Распутный француз был фут-фетишистом и вуайеристом и даже соблазнил девушку собственного сына». Далее восторженно сообщалось, что Гюго хвастался, будто в первую брачную ночь успел заняться сексом девять раз. А еще что он писал «Собор Парижской Богоматери» практически голым («в колючем шерстяном трико»), чтобы сдерживать свои сексуальные желания. Никогда прежде не думала, что шерстяное трико может играть роль холодного душа. Но, подозреваю, я многого не знаю… В отличие, очевидно, от Виктора Гюго.

Итак, вы уловили суть. Виктор Гюго был любопытным человеком. Неудивительно, что через 130 лет после смерти он по-прежнему окутан густой пеленой мифов. Из всех писателей, упоминаемых на этих страницах, Гюго был, пожалуй, тем, кто добился самого громкого успеха при жизни, и это несмотря на то, что при первой публикации Les Misérables приняли холодно. Флобер сказал, что сочинение «инфантильно» и положит конец карьере Виктора Гюго. Сначала немногие критики оценили попытку Гюго совместить прогрессивную политическую риторику с вымышленным сюжетом. Бодлер заявил, что такой пропаганде не место в искусстве, и назвал роман «негодным».

Однако этот роман стал одним из величайших литературных триумфов в истории и оказался венцом творчества Гюго. В книге «Роман века. Удивительные приключения „Отверженных“» Дэвид Беллос оценивает сделку, которую Гюго заключил при работе над Les Misérables, – три миллиона долларов в пересчете на сегодняшние деньги. Это серьезно. Впрочем, Виктора Гюго все это, похоже, совсем не беспокоило. Его вообще мало что беспокоило… Несмотря на критику некоторых современников, книга Гюго стала настоящим бестселлером, сравнимым с бестселлерами наших дней. В этом романе воплотился дух времени и было сделано то, на что замахиваются многие авторы, но что удается немногим: у Гюго получилось совместить эмоциональное великолепие произведения искусства со страстным политическим призывом к искоренению нищеты.

При жизни и некоторое время после Виктор Гюго был и прославленным писателем, и прославленным французом, хотя и не считался people в моем излюбленном смысле этого слова. Он был поистине прекрасным человеком, который не гнался за славой ради славы. Можно сказать, что позже его репутацию затмил Пруст, – сегодня, пожалуй, его назовет самым известным французским писателем большее количество читателей, в основном и почти исключительно благодаря мадленкам. Тем не менее, хотя пирожные и узурпировали его наследие, Гюго обладает, вероятно, чем-то даже бóльшим, чем Пруст: он написал роман, который стал настолько известным, что затмил собственного автора.

Немного неловко, что в современности мы свели наследие Гюго к постановке музыкального театра. Я говорю с позиции человека, который любит музыкальный театр и вовсе не хочет прослыть снобом, ведь мне нравятся все версии Les Misérables: театральная, кинематографическая и телевизионная от BBC. Литературным пуристам претит, что поклонники мюзиклов поют «I Dreamed a Dream», в точности подражая всем интонациям Энн Хэтэуэй, но при этом не читали и, возможно, никогда не прочтут ни слова из романа. Мне кажется, что в этом нет ничего плохого. Рассказывать историю можно по-разному, а Гюго как никто ценил, когда ему предоставляли платформу, и нельзя не отметить, что платформа, открывшаяся его роману благодаря успеху этого мюзикла, оказалась необычайно широка. Не столь важно, как человек находит произведение искусства, гораздо важнее – что он черпает из него.

Гюго приступил к работе над Les Misérables, дав роману название Jean Trejean, а затем Les Misères[22]. Как ни странно, очень сложно проанализировать обстоятельства, в которых писатель создавал свое произведение. Возникает впечатление, что Гюго несколько десятилетий собирал идеи для Les Misérables и периодически работал над романом на протяжении двадцати лет. Сюжет охватывает период с 1815 по 1832 год, но Гюго написал роман в 1850-х и опубликовал только в 1862 году. Скорее всего, идея Les Misérables родилась у Гюго в начале 1840-х, но некоторые намеки на нее появились еще в конце 1820-х, когда он стал интересоваться политикой. Мы знаем, что в 1839 году он побывал в тюрьме в Тулоне и заглавными буквами написал в своих заметках имя JEAN TREJEAN. В 1831 году «Собор Парижской Богоматери» добился коммерческого успеха, и Гюго задумался о карьере в политике. Хотя он сам этого не сознавал, роман Les Misérables стал для него способом объединить его основные интересы. Он приступил к работе над ним в 1845 году, но затем его увлекли события революции 1848 года, и ему пришлось посвятить себя политике. Гюго славился прекрасными публичными выступлениями на политических дебатах, но утверждал, что ораторствовать «столь же утомительно, как эякулировать три раза подряд», и здесь мы, несомненно, можем сказать, что в XIX веке такое сравнение расценивалось как излишняя откровенность.

Но забудем об эякуляциях и рассмотрим трехчастный нарратив Les Misérables: Жан Вальжан символизирует ущерб, который наносит человеку нищета, как материальная, так и духовная; Фантина показывает, что случается с женщиной, когда ей приходится торговать своим телом, чтобы добыть пропитание; а на примере Козетты демонстрируются опасности воспитания ребенка во мраке. Писатель Адам Тирлуэлл называют эту почти библейскую идею «триадой нуждающихся». Гюго подчеркивал, что в романе говорится о «мужчине, женщине и ребенке», и отмечал это в часто приводимой цитате, где выражал надежду, что Les Misérables будут считать универсальной историей о человечестве (а не только о французах): «Везде, где мужчины живут в невежестве и отчаянии, где женщины продают себя за хлеб, где детям не хватает учебника и теплого очага, „Отверженные“ стучатся в дверь и говорят: „Открывай, мы пришли к тебе“». Эти слова кажутся мне прекрасными, хоть и мелодраматичными. Да, Виктор Гюго был склонен сильно переигрывать, но его приходится за это полюбить.

Идеи Гюго были исключительно современными и впоследствии получили широкое распространение: он считал, что политика сама является историей и формирует историю; что история складывается не только из великих событий и основных фактов и личностей, но также из опыта так называемых обычных людей. Такая «восходящая» историческая теория получила господство в XX веке, когда историки начали изучать, как на самом деле проживается жизнь и что определяет сознание людей, вместо того чтобы анализировать лишь хронологический нарратив и историю аристократических семейств. Гюго и Les Misérables сыграли важную роль в утверждении нового мировоззрения.

Но каково читать Les Misérables? Из всех книг, упоминаемых на этих страницах, именно Les Misérables, пожалуй, окажется той, о которой вам чаще всего будут говорить противную фразу: «Тебе стоит прочитать роман-первоисточник». Как вы догадываетесь, я сторонюсь людей, которые пользуются исключительно определением «роман-первоисточник», словно бы они одни во всем мире понимают, что роман появился раньше всего остального. Такой подход господствовал долгое время. Но мне кажется, что он уже отмирает, особенно сегодня, когда многие не стесняются сказать, что предпочтут «послушать» роман в качестве аудиокниги, что лучше включат подкаст, чем станут продираться через множество букв, и когда многие писатели создают истории не в форме романов, а например, в форме телевизионных сценариев. Я часто представляю Виктора Гюго в таком контексте. Разве его не обрадовало бы, если бы Les Misérables обрели такое же влияние, как подкасты вроде Serial, который по-своему пытается сделать то же самое, что делал Гюго: пересмотреть наше восприятие истории, изучить природу правосудия и внимательно рассмотреть наши предубеждения? Полагаю, Виктора Гюго ничуть не оскорбил бы успех мюзикла Les Misérables, и он не стал бы сильно переживать даже из-за вокала Рассела Кроу. Я также подозреваю, что Гюго вряд ли стал бы настаивать на чтении романа как единственной возможности докопаться до его «истинного смысла».

Так стоит ли читать роман? Очевидно, что стоит. Но только если это принесет вам удовольствие и пользу. Для удобства он разбит на 365 глав, поэтому теоретически вы можете на протяжении года читать по одной главе в день и быть вполне довольны собой. Но берегитесь, ведь роман Les Misérables полон отступлений, философских очерков и трактатов о морали и политике, на многие из которых Гюго специально указывает, словно говоря: «Все в порядке, можете не читать этот фрагмент». Однако по сути своей – и именно этим объясняется непреходящее сюжетное очарование романа, – это история о герое, одном из самых необычных «обычных» персонажей мировой литературы, Жане Вальжане. Хотя я бы сказала, что в Les Misérables вообще-то два равнозначных главных героя: Жан Вальжан и Случайное Совпадение.

Существует не очень много способов понять роман Les Misérables, полный пересекающихся судеб и невероятных совпадений, от которых глаза лезут на лоб, и один из них – представить, что во всей Франции живет примерно 43 человека. Вот тогда все встанет на свои места. (На самом деле население Франции в 1850 году составляло около 36 миллионов человек.) В этом романе Гюго удается невообразимое: он делает так, что описываемое кажется совершенно нормальным. На первый взгляд, речь идет о переплетенных судьбах исправившегося каторжника Жана Вальжана и молодой Фантины, сердце (и жизнь) которой разбил молодой повеса, бросивший ее обездоленной и беременной. Притворяясь господином Мадленом, Жан Вальжан снова занимает высокое положение в обществе как владелец фабрики и мэр небольшого городка, и Фантина устраивается к нему на работу, отдав свою маленькую дочь Козетту на попечение семейству Тенардье.

Когда выясняется, что у Фантины есть незаконнорожденный ребенок, ее выгоняют с фабрики и ей приходится заняться проституцией, чтобы и дальше платить Тенардье. Она дает отпор напавшему на нее мужчине, о чем узнает инспектор местной полиции Жавер, который работал помощником смотрителя (да, я тоже не понимаю, откуда у смотрителей помощники) в тюрьме, где сидел Жан Вальжан. «Мэр Мадлен» давно кажется Жаверу подозрительным, и его подозрения усиливаются, когда у него на глазах тот спасает мужчину, попавшего под тяжелую повозку. Жавер никогда прежде не видел такой животной силы у человека, но помнит одного каторжника, который ею обладал. Тем временем спасенный Фошлеван исчезает и становится садовником в парижском монастыре, как поступил бы любой, кого вырвали из лап смерти под колесами повозки.

Что же до Жавера и его поразительной неспособности узнавать знакомых ему людей… Мне всегда казалось, что у него либо ужасное зрение, либо плохая память на лица. Даже после того, как Жан Вальжан состриг бороду, которую носил в заключении, он остался довольно узнаваемым. Вряд ли вам пришлось бы долго раздумывать: «Хм-м-м, какое знакомое лицо…» Да! Это человек, за которым ты 19 лет надзирал в тюрьме! Гюго в подробностях описывает лицо Жавера (однажды он отводит этому целых полторы страницы), сравнивая его с диким зверем, тигром и мастифом. Но, возможно, секрет в этом: «Лба у него было не разглядеть, потому что он исчезал под шляпой. Глаза прятались под бровями». Очевидно, у Жавера была такая большая шляпа и такие кустистые брови, что он вообще мало что видел.

К собственному недоумению, Жавер узнает, что человека по имени Жан Вальжан (безумие, правда?) должны вот-вот осудить на смерть. «Господин Мадлен» не может этого допустить. Кстати, мое любимое предложение во всем романе, не считая фрагментов, где Гюго говорит об «одной из привилегий рассказчика», случайным образом перемещаясь во времени от одной истории к другой, – это фраза из третьей главы седьмой книги первой части: «Читатель, вероятно, догадался, что Мадлен был не кто иной, как Жан Вальжан». Ведь это не кто иной, как он! Заверив Фантину, что погасит ее долг перед Тенардье и вскоре вернется к ней вместе с Козеттой, «господин Мадлен» идет сдаваться, чтобы остановить суд над мнимым Жаном Вальжаном. По решению суда настоящий Жан Вальжан возвращается домой, где Жавер сможет официально его арестовать. Жавер уже ждет его вместе с Фантиной. Увидев своего героя попранным, а Жавера реабилитированным, Фантина тотчас умирает от потрясения, не успев в последний раз взглянуть на свое дитя.

Здесь в соприкосновение вступают две переплетенные судьбы, которые, по моему мнению, имеют истинное значение в этом романе: это не судьбы Жана Вальжана и Фантины, дочь которой, Козетта, фактически становится дочерью Вальжана, а судьбы Вальжана и Жавера. Эти герои играют друг с другом, как кошка с мышкой. Может, Гюго и полагал, что представляет «les misérables», описывая жизнь Вальжана и Фантины, но в реальности самым символическим персонажем всегда оказывается Жавер. Он самоуверенный глупец, который не видит, что у каждой медали две стороны и что можно быть правым с точки зрения закона, но оставаться неправым с точки зрения морали. Он антипод революции, сострадания и прогресса.

Бежав из тюрьмы, Жан Вальжан вызволяет Козетту у Тенардье, хоть удается это и не сразу. Они переезжают в Париж, но в конце концов их находит Жавер. Тут снова полезно представить, что в Париже живет всего несколько десятков человек. В ином случае как вообще возможно, чтобы в городе, где живут миллионы людей и нет ни интернета, ни систем распознавания лиц, Жавер нашел Жана Вальжана? К счастью, благодаря очередному удачному стечению обстоятельств чуть не погибший под повозкой Фошлеван (помните его?) работает в монастыре, где Вальжан и Козетта скрываются от Жавера. В этой книге ясно одно: если ты в беде, попроси церковников тебя спрятать, ведь они мастерски умеют убедительно врать.

Проходит восемь лет. (Не спрашивайте.) Париж по-прежнему едва населен, и пути многих уже знакомых нам людей не могут не пересечься. Молодой студент Мариус Понмерси пребывает не в ладах со своим властным дедом. Мариус хочет найти человека, упомянутого в письме, которое перед смертью передал ему отец, полковник. В молодости полковник Жорж Понмерси участвовал в битве при Ватерлоо, где жизнь ему спас некий (вы только представьте!) Тенардье. С этого момента Гюго со всеми этими случайными совпадениями просто идет вразнос… Тенардье теперь тоже в Париже, и так случилось, что живут они в том же доме, где жили Жан Вальжан с Козеттой, прежде чем спрятаться в монастыре. И студент Мариус – их сосед. А еще Мариус увидел Козетту в парке и влюбился в нее. А еще – потерпите! – Эпонина, дочь Тенардье, влюбилась в Мариуса.

Я люблю этот роман, поэтому стараюсь не раздражаться. Но звучит и правда немного глуповато, и приходится на многое закрывать глаза. (Всякий раз, когда я жалуюсь на эту книгу, мой муж очень хитро смотрит на меня и говорит: «Ох, неужели из-за нее ты чувствуешь себя… отверженной?» И потом смеется часа три.) Дело в том, что теперь уже и Жан Вальжан, и Тенардье прячут свой взор за кустистыми бровями. Жан Вальжан живет под именем господин Леблан и занимается благотворительностью, имея возможность помогать бедным. Догадайтесь, кто нуждается в помощи? Семейство Тенардье, которое теперь взяло фамилию Жондретт. «Господин Леблан» навещает семью «Жондретт», и – подумайте только! – никто из них не узнаёт друг друга. А прошло всего восемь лет! У них, должно быть, чрезвычайно кустистые брови. Да, у «Жондретта» (Тенардье) закрадываются подозрения. Но сначала он ничего не понимает. Когда же Тернадье обо всем догадывается, он решает напасть на Жана Вальжана, надеясь, во-первых, отомстить за «похищение» Козетты, а во-вторых, обокрасть Вальжана, которого считает богачом. Его сосед Мариус очень кстати подслушивает этот план и сообщает о нем… Догадайтесь кому? Жаверу. Именно его он выбрал из всех инспекторов полиции во всех округах Парижа…

Случайных совпадений становится все больше, игра в кошки-мышки между Жавером и Жаном Вальжаном подходит к концу, а революционные массы собираются на баррикадах. Тенардье похищает Вальжана и угрожает Козетте. Мариус переживает, поняв, что Тенардье – жулик, но при этом еще и человек, который спас его отца на поле боя. (На самом деле Тенардье пытался обокрасть его отца, подумав, что тот уже мертв.) Эпонина страдает, потому что Мариус любит Козетту. Жан Вальжан спасает едва живого Мариуса с баррикады. Он выносит его через клоаку и все равно остается неузнаваемым для Тенардье, который случайно оказывается возле того самого канализационного люка, откуда вылезает Жан Вальжан (и наконец-то может дышать). Вальжан притворяется, что стреляет в Жавера, но отпускает его, и полицейского настолько трогает его милосердие, что он совершает самоубийство. И вот тут, когда у читателя появляется надежда, что конец будет счастливым, а Мариус с Козеттой поженятся, снова появляется Тенардье. Увидев Вальжана на улице (и наконец узнав его как человека из клоаки), Тенардье устанавливает за ним слежку. Он понимает, что Жан Вальжан связан с Мариусом, и хочет вытянуть у Мариуса денег, раскрыв ему «правду» о прошлом. Тенардье делает ставку на имеющийся у него клочок пальто того «трупа», который Жан Вальжан тащил по клоаке. Он должен «доказать», что Вальжан – убийца. Но доказывает в итоге лишь то, что Жан Вальжан спас Мариусу жизнь. Впрочем, уже слишком поздно, потому что Вальжан уехал в деревню умирать.

Тут я всегда задумываюсь, почему Жан Вальжан вообще не желал, чтобы Мариус знал, что он спас ему жизнь. По сути, ему не хотелось, чтобы Мариус и Козетта считали себя обязанными ему. Справедливо. Хотя, если бы я спасла человеку жизнь, вытащив его из боя через клоаку, я бы предпочла, чтобы этот человек считал, что отныне находится у меня в неоплатном долгу. А еще я бы, пожалуй, дала объявление в газете, чтобы все знали, как я хороша. Но именно поэтому, друзья мои, я и не Жан Вальжан.

Меня восхищает, что Гюго умудрился удержать всё это в голове и связать все концы с концами. Вообще-то, учитывая, что нужно составить нечто вроде родословного древа, раскинувшегося на несколько страниц, чтобы вообще понять связи между всеми этими персонажами, неудивительно, что большинство людей на протяжении последних 150 лет предпочитали узнавать эту историю через песни. Впрочем, при первой публикации читатели расхватывали книги как горячие пирожки. Роман распродали в Париже за три дня. Трудно представить, как сильно людям хотелось прочитать эту книгу и как много она для них значила. Ее запрещала католическая церковь; ее публично сжигали в Испании. Заводские рабочие покупали книги вскладчину. Критики возненавидели роман и окрестили его книгой для людей, не умеющих читать. И все же Гюго достиг своей цели: он хотел, чтобы люди поняли, что он написал глубокую историю о несправедливости и необходимости перемен – о вещах, с которыми просто не мог мириться.

Тем не менее, хотя Гюго был успешным и известным писателем, он боялся, что в своем стремлении привлечь внимание к проблемам бедняков может показаться лицемером. Его биограф Грэм Робб считает это попыткой «искупить вину» за двойную жизнь, которую вел писатель: «Согласно статистическому анализу, с 1847 по 1851 год количество женщин, с которыми он переспал, превосходит число написанных им стихов». А стихов он писал немало! Однако он явно не слишком стыдился этого, поскольку к 1870-м годам уже снова играл роль Великого Писателя. В атмосфере «салонов», куда люди приходили полюбезничать с Великим, дамам, не носившим перчаток, он целовал ручки от кончиков пальцев до локтей. Если же дама пыталась провести старикана и перчаток не снимала, он засовывал любопытный палец под перчатку и водил им из стороны в сторону.

В Гюго удивительным образом уживались общественный активист, уважаемый писатель, сексуальный маньяк и эгоист. Его слава росла, и имя Гюго становилось основой для многих специфических французских слов, от Hugotiste (поклонник Гюго) и Hugocrate (одержимый Гюго) до Hugolisme (сходство с Гюго) и глагола hugolatrer (боготворить Гюго). С одним из худших побочных эффектов гюгомании столкнулся поэт, который, как считается, умер от ненависти к себе после того, как однажды в гостях случайно разбил вазу, принадлежавшую великому писателю. Английский поэт Алджернон Чарльз Суинберн, прославившийся своими сочинениями о лесбиянстве и каннибализме (безумец!), писал, что мечтает каждый день чистить Гюго башмаки. К чести Гюго следует сказать, что всякий раз, когда этот чистильщик сапог оказывался рядом и восторгался им воочию, тот притворялся, что не понимает английского, а позже – что вообще оглох.

Впрочем, когда сегодня я думаю о Гюго, мне сразу вспоминается его ужасная прическа. На немногих существующих фотографиях видно, что он лысел и всячески старался компенсировать отсутствие волос надо лбом, оставляя их длинными по бокам. Эх, Виктор, Виктор, все мы знаем, чтó ты пытался сделать! Очевидно, это нисколько не мешало ему пользоваться популярностью у женщин. Жюльетта Друэ была его любовницей на протяжении пятидесяти лет и написала ему более двадцати тысяч писем. Страшно представить, сколько писем она написала бы, если бы тогда существовала электронная почта. Удивительно, что у них вообще оставалось время на секс.

46 лет Гюго прожил в браке с Адель Фуше, в котором у них родилось шестеро детей. Оба супруга изменяли друг другу, и Гюго имел множество связей с проститутками, что считалось совершенно нормальным для человека его социального положения и профессии. Настоящее чудо, что он не заразился сифилисом. Легко представить Гюго этаким чудовищем на основании его дневников, написанных «тайнописью», где было много иносказаний и женские груди, в частности, назывались «Швейцарией» (потому что производят молоко).

Однако в биографии Гюго немало реабилитирующих писателя моментов: например, он был опустошен, когда утонула его девятнадцатилетняя дочь Леопольдина. Она только что вышла замуж, и ее муж погиб, пытаясь ее спасти. Леопольдина вдохновила Гюго на создание многих из самых известных его стихов. Может, он и любил «Швейцарию», но свою семью тоже любил.

На одной из моих любимых его фотографий Гюго запечатлен с внуками, Жанной и Жоржем. Он смирился с облысением и напоминает ухоженного, гордого, холеного Деда Мороза. В старости он жил с внуками и понуждал их разделять свою любовь к гастрономии, заставляя есть скорлупу омаров (считал, что это полезно для пищеварения), грызть угли (полезно для вывода нечистот) и целиком запихивать в рот апельсины (полезно для незапланированных визитов в больницу, полагаю).

Гюго прожил почтенные 83 года и успел насладиться несколькими городскими праздниками, устроенными в его честь. Из-за безумной гюгомании, пришедшейся на старость писателя, в те дни, когда он оказался на смертном одре, началась настоящая истерия, поскольку многие пытались сообщить, какими были его последние слова. Потому история сохранила невероятно длинный поток последних слов Гюго, которые на самом деле последними не были. По той же причине один человек, назвавшийся его лакеем, продал четыреста «подлинных брюк Виктора Гюго» на похоронах писателя. Уверена, мы все о них мечтаем… Прощание с Гюго должно было состояться в Пантеоне – в месте, которое он, по собственным словам, терпеть не мог, потому что оно напоминало ему огромный бисквитный торт. Тысячи людей пришли проститься с ним и поглазеть на сувениры, выставленные на продажу: цветочные венки с его портретом в середине, открытки и стихи. Робб пишет, что «парижские шлюхи из уважения задрапировали черным крепом свои вульвы», однако, как обладательница вульвы (и любительница черного крепа), я затрудняюсь представить, как именно это выглядело. (Они надели той ночью черное белье? Накрыли свои промежности лоскутками ткани?) Говорили, что на следующий день на похоронах присутствовало более двух миллионов человек. Конечно, это впечатляющая цифра (которая помогает составить представление о мифе, окутывающем Гюго), но вряд ли она верна, ведь население Парижа было не столь многочисленно. Мне кажется, прелесть Гюго в его монументальности, которая блестяще воплощается в Жане Вальжане: огромный, как медведь, он силен, как бык, имеет львиное сердце и может спасти кого-нибудь из-под тяжелой повозки… Человек, который сдерживает свои животные порывы, отдавая предпочтение состраданию и щедрости. Человек, который приходит к вере – в себя и других. «Любить другого человека значит видеть лицо Бога», – говорит Гюго устами Жана Вальжана.

Именно этому и учат нас Les Misérables: чтобы понять, чего на самом деле стоит человек, нужно посмотреть, что он делает для других. Хотя об этом не говорится прямо, возникает впечатление, что Гюго считает личное счастье неразрывно связанным с чистой совестью. Сюжет романа запутан, а его герои часто сталкиваются со сложными дилеммами. Такой неочевидный способ Гюго выбрал, чтобы показать, что поднимаемые в книге вопросы не просты: порой Жану Вальжану приходится поступать «неправильно» (например, врать о том, кто он такой), чтобы в итоге поступить «правильно» (защитить Козетту). Только на опыте он может узнать, как на самом деле оценивать свои поступки. Спокойно ли ему спится по ночам? Не стыдится ли он себя? Он совершает множество ошибок, прежде чем понять, каким человеком ему следует быть. Для Жана Вальжана это нелегко, поскольку его моральные инстинкты часто идут вразрез с ожиданиями общества.

Подобным образом Жавер, казалось бы, делает все по правилам. Его совесть чиста, поскольку он следует букве закона. Но все же мы понимаем, что своими жестокими и бескомпромиссными поступками он совершает преступления против человечности, хотя закон и остается на его стороне. В конце концов Жавера ломает (а впоследствии убивает) столкновение с суровой реальностью: он понимает, что истинное удовлетворение и душевное спокойствие приходят не когда следуешь внешним нормам и правилам, а когда хорошо знаешь, как работает твой внутренний моральный компас и где предел его терпению. Это непростой урок, и Гюго преподносит его без всякой спешки. Он также не читает нотаций и не занимает определенных позиций. Он уделяет Жаверу и его истории не меньше внимания, чем Жану Вальжану. Впрочем, очевидно, на чью сторону нам следует встать: мы выбираем человека, который всегда поступает правильно по отношению к окружающим даже ценой собственных страданий. Это нелегкий путь. Но кто сказал, что счастье дается легко? Я лучше начну тренироваться, чтобы спасти кого-нибудь через клоаку. Не хочу оказаться неподготовленной, когда подвернется случай.

5. «Опасные связи» – Шодерло де Лакло

Самообман – самая верная дорога

к несчастью… Или о том, что не стоит

использовать своего обнаженного любовника

в качестве письменного стола

Если в Les Misérables говорится о том, как быть предельно честным с самим собой, решая, что хорошо, а что плохо, то в Les Liaisons Dangereuses – о том, как признаться себе, кого любишь на самом деле. Этот роман, замаскированный под нравоучительную историю, предупреждает читателей, что случается, когда люди лгут себе о природе своих чувств. Двое героев стесняются признать, что небезразличны друг другу, и из-за этого в итоге рушится несколько жизней. Однажды маркиза де Мертей и виконт де Вальмон вступили в романтическую связь, но подошли к ней цинично, словно к игре. После этого ни один из них не может допустить, что способен на искренние чувства, и оба всячески стараются унизить любого, кто имеет глупость влюбиться по-настоящему.

В реальной жизни я точно стала бы одной из марионеток, легко поддающихся влиянию и готовых внимать их лжи. Когда подростком я проводила несколько недель в год во Франции, то стремилась достичь цели, которую одобрила бы маркиза де Мертей: мне хотелось найти себе парня-француза. Проблема в том, что в моем случае это не было ни игрой, ни позерством: некоторое время я только этим и жила. Образ идеального француза, сложившийся у меня в голове, пришел прямо из Шодерло де Лакло: я мечтала о мрачном и таинственном подлеце вроде виконта де Вальмона. В сущности, о сердцееде. Но знакомые мне юные французы были как один маленькими и стеснительными, а еще от них частенько попахивало пóтом. (Справедливости ради стоит отметить, что попахивало, возможно, и от виконта де Вальмона.) Я пыталась работать с тем, что было, но мои усилия редко увенчивались успехом. Однажды я добилась, чтобы меня пригласил на каток мальчик, которого звали Эрве Шеваль. Меня очень радовала перспектива стать мадам Шеваль (госпожой Лошадкиной), и от меня не укрылось, что и внешне, и внутренне я гораздо больше соответствовала этой фамилии, чем он сам. Однако, поскольку я была вдвое больше него, весьма неуклюжа и чересчур восторженна, я умудрилась утянуть его за собой на лед, едва не вывихнув ему плечо, и чуть не повторила сцену с мертвым конем из песни Джонни Холлидея (правда, без эротики). На этом все и кончилось.

Главный стереотип о французах заключается в том, что и французы, и француженки поголовно самые сексуальные люди в мире и чаще всех заводят романы на стороне. Не вполне понимаю, как именно этот стереотип вписывается в широко распространенную идею о том, что французы живут на всю катушку, но, сдается мне, они как-то связаны. Насколько я понимаю, это один из тех стереотипов, которые существуют не без причины: он основан на факте. Французы (и француженки) постоянно хотят секса. Правда, не с юными англичанками с плохой кожей, широкими бедрами и излишней любовью к слову bof. В романе Les Liaisons Dangereuses содержится намек, что выстраивать внебрачные связи можно лишь тогда, когда воспитаешь в себе определенную эмоциональную отстраненность. Не стоит позволять себе по-настоящему влюбляться. Есть в этом нечто невероятно печальное, и книга, судя по всему, подводит нас именно к такому выводу.

Я готова согласиться, что французы не считают измены особой проблемой с моральной точки зрения. Но не понимаю, почему все делают вид, будто их измены не приносят никому несчастья. Ведь на самом деле это не так. Как человек, который всю жизнь читает разделы французских журналов ELLE, Marie Claire и Madame Figaro, где люди жалуются на свои проблемы, и который не раз расспрашивал об этом своих подруг-француженок, я считаю, что французские представления о сексе на стороне действительно отличаются от британских и американских. Если не вдаваться в детали, во Франции внебрачные связи считают скорее правилом, чем исключением. Чтобы убедиться, что такие представления характерны и для XXI века, невзирая на меняющиеся стандарты, достаточно посмотреть французский телесериал Dix Pour Cent (он доступен на Netfix под названием «Позвоните моему агенту!»). В нем рассказывается о пяти коллегах из агентства по работе с актерами и знаменитостями. Агенты вечно спят друг с другом. В свободное от этого время они пытаются предотвратить интрижки между своими клиентами, а иногда и провоцируют их. Все это очень по-французски. Не зря я говорю, что стереотипы не возникают без причины. Становится ли хоть кто-то из них счастливее благодаря этому сексу и обману? Нет. Но были бы они несчастнее, если бы оказались в ловушке унылой моногамии? Вероятно. В этом и парадокс.

В литературе такой образ мыслей лучше всего воплотился в мире щеголеватого и подлого виконта де Вальмона – в романе Les Liaisons Dangereuses, великолепно многослойном, забавном и умном произведении, о значении и скрытых смыслах которого по-прежнему ведутся ожесточенные споры. Публикация этой книги в 1782 году вызвала скандал, сравнимый по масштабам с описанным в самой книге. В статье, вышедшей в 2011 году в газете Le Monde по случаю появления нового издания Les Liaisons Dangereuses, отмечено, что этот роман стал самым читаемым в XVIII веке и только в год первой публикации его допечатывали шестнадцать раз. Непонятно, задумывал ли Шодерло де Лакло свой роман как провокационное развлекательное произведение, прославляющее безнравственность, или же как политическое заявление, обличающее упадок и жестокость аристократии. Может, это прославление распутства? А может, его беспощадная критика? Нам не узнать, в чем заключались намерения автора. И это, на мой взгляд, чудесно, поскольку у нас есть возможность сформировать собственное мнение. Кроме того, этот роман – прекрасный пример книг того сорта, которые заставляют читателя задуматься, как со временем меняются его ожидания и моральные установки. Порой я читаю (или смотрю) Les Liaisons Dangereuses и нахожу эту историю уморительной, восхитительной и умной. Порой я обращаюсь к ней и думаю, что в ней нашло отражение все худшее, что есть в человечестве, и мне хочется плакать до скончания своих дней.

Как и многие другие, я пришла к этой книге, посмотрев вышедший в 1988 году фильм Стивена Фрирза, роли в котором исполнили Гленн Клоуз (высшее зло), Джон Малкович (зло рангом чуть ниже), Мишель Пфайффер (прекрасная, но подпорченная чистота) и Киану Ривз (неожиданно пришедшийся к месту простак). Будь я на десять лет моложе, точкой входа для меня, вероятно, стали бы «Жестокие игры», снятая в 1999 году переделка сюжета на новый лад, где сыграли Риз Уизерспун, Сара Мишель Геллар, Райан Филипп и Сельма Блэр. Я люблю этот (экстравагантно, блестяще низкопробный) фильм, но предпочитаю версию Стивена Фрирза, потому что, на мой взгляд, Les Liaisons Dangereuses лучше всего вписываются в собственную эпоху. Когда действие происходит в XVIII веке, ирония становится очевиднее, а сюжет затягивает сильнее. Впрочем, больше всего в этом чрезвычайно значимом произведении мне, конечно, нравится то, что у Мишель Пфайффер и Джона Малковича была интрижка в реальной жизни. Да! В реальной жизни! Теперь вы можете представить, какой я на самом деле человек. (Tr è s people.)

Автор романа – любопытный персонаж. Что бы о нем ни говорили, с именем ему повезло. Пьер Амбруаз Франсуа Шодерло де Лакло родился в Амьене в 1741 году. Сведений о его жизни немного – лишь информация о военной службе да россыпь фактов из его не слишком обширной переписки. Большую часть жизни он служил офицером, а роман, который его прославил, написал, когда на полгода ушел в отпуск. По собственным словам, де Лакло хотел создать произведение, которое «выйдет за рамки обычного, наделает шума и останется на земле после [его] смерти». Он явно в этом преуспел – и это мягко сказано. При жизни он приобрел не меньшую скандальную славу, чем маркиз де Сад.

Однако, в отличие от маркиза де Сада, Шодерло де Лакло обычно называют прекрасным семьянином. Он женился в 1786 году и прожил в браке до самой смерти. Меня настораживает, когда на кого-то навешивают ярлык «прекрасного семьянина». Для женатого человека это сродни эпитетам «тихий» и «немного замкнутый», которыми мы порой описываем соседей. Но в случае Шодерло де Лакло такая характеристика была, похоже, верна: он, очевидно, не был ни серийным убийцей, ни неутомимым гулякой (как Виктор Гюго, у которого на каждое стихотворение приходилось по проститутке). Еще любопытно, что Шодерло де Лакло входит в число людей, которые добавили частицу «де» в середину своего имени, чтобы сойти за представителей высшего класса. Я понимаю, что в теории нам следует презирать таких людей за кошмарный, смехотворный снобизм, но в реальности считаю их поступки трогательными, ведь они позволяют заглянуть в зияющую пропасть нужды на самом донышке их душ. Кого такое не тронет?

История, рассказанная в письмах в Les Liaisons Dangereuses, кажется сложной, но в действительности очень проста. Главная героиня скандального романа – маркиза де Мертей, влиятельная вдова, которой уже за тридцать. Она хочет отомстить своему бывшему любовнику Жеркуру, потому что он плохо с ней обошелся. Для этого она намеревается расстроить его первую брачную ночь, «испортив» прекрасную Сесиль де Воланж, воспитанную в монастыре юную девицу, которую он собирается взять в жены. Себе в помощники для совращения будущей жены Жеркура маркиза де Мертей берет виконта де Вальмона. Отношения Мертей и Вальмона намеренно описываются неоднозначно. Очевидно, что в прошлом они были любовниками, но затем расстались. Очевидно и то, что их чувства друг к другу не угасли. В этой игре Вальмон руководствуется примерно теми же мотивами, что и Мертей: Жеркур унизил и его, поскольку ушел от Мертей к женщине, которая, в свою очередь, бросила ради него Вальмона.

Маркиза де Мертей и виконт де Вальмон беспринципны и циничны, и связывает их пристрастие играть людьми. (Их нельзя не полюбить!) Награда и стимул для Вальмона – возобновление отношений с маркизой де Мертей. Он, однако, предлагает поднять ставки, ведь соблазнить Сесиль несложно. Почему бы не выбрать еще одну цель? Ею становится безгрешная «президентша» де Турвель, замужняя женщина, которая славится безупречной репутацией и религиозным рвением. Вальмон хочет не просто завоевать президентшу, но заставить ее умолять его об этом. Задолго до того, как внутренний монолог стал обычным делом в художественной литературе, Шодерло де Лакло позволил нам заглянуть в голову всем героям, собрав их письма. Мы видим, как Сесиль пишет маркизе де Мертей (которая, разумеется, стала ей близкой подругой – с подачи матери Сесиль), как постепенно влюбляется в своего учителя музыки Дансени (молодого человека, которого, в свою очередь, соблазнит маркиза). Мы видим, как мать Сесиль пишет президентше де Турвель, предупреждая ее о коварстве Вальмона. Письма переписываются, подделываются и перехватываются. Тем временем Вальмон и маркиза де Мертей следуют плану, ослабляя других игроков и подчиняя их своей воле с помощью лести, хитрости и обмана.

В разные моменты Вальмон и Мертей теряют терпение и грозят разорвать соглашение. Каждый из них опасается, что другой очарован скорее самим планом, чем будущей наградой. Оба слишком трусливы, не уверены в себе, преисполнены гордости и мертвы внутри, чтобы признать, что на самом деле любят друг друга. Вместо этого им приходится ломать всех вокруг, чтобы просто почувствовать себя живыми. Так поступают французы, ребята! (Вообще-то такое бывает не только во Франции. Так случается, когда ты слишком богат и не знаешь, чем заняться.) По мере того как роман подходит к кульминации, свадьба Сесиль становится все ближе и Вальмон соблазняет (а точнее, насилует) ее сам, чтобы ускорить процесс. Не в силах устоять, маркиза де Мертей соблазняет Дансени. Когда президентша де Турвель наконец поддается чарам Вальмона – и он по-настоящему влюбляется в нее, хотя и не может себе в этом признаться, – он наказывает себя, отталкивая ее, чтобы затем попытаться снова завоевать. И это ее убивает.

Пока президентша де Турвель лежит на смертном одре, униженная, отвергнутая, предавшая все, что было ей дорого, Вальмону приходится сразиться на дуэли с Дансени, и учитель музыки наносит ему смертельный удар. Перед смертью Вальмон передает письма, которые определяют судьбу маркизы де Мертей. Ее репутация в высшем обществе подорвана, и она сбегает за город, где заболевает оспой и слепнет на один глаз.

Les Liaisons Dangereuses – чудесный, игривый, неторопливый роман, и достигается такой эффект именно благодаря эпистолярной форме. Рекомендую его и для того, чтобы совершенствовать французский, если вам не хватает практики или если вы хотите осилить целый роман на иностранном языке. Я прочла его, когда не слишком хорошо говорила по-французски, и мне он показался вполне понятным. В конце концов, читать письма легче, чем художественную прозу, даже если эти письма вымышлены. Использование эпистолярного жанра так и кричит о «ненадежности рассказчика», и от этого письма Мертей и Вальмона становятся особенно любопытными: мы знаем, что они лгут авторам других писем, но также лгут друг другу и самим себе. Не думала, что мне когда-нибудь доведется провести такую параллель, но о неловкости, которую я ощущала, читая, в частности, письма Мертей, я вспомнила, узнав о новой книге Джеффа Кинни, автора серии «Дневник слабака». Это чрезвычайно популярные детские книги, написанные в формате дневника «героя», Грега Хэффли. Если верить (однобокому) рассказу Грега, он прекрасный парень, у которого есть надоедливый приятель Роули. Но в новой книге Роули обретает голос и рассказывает историю со своей точки зрения в собственном дневнике, и Грег предстает перед нами задиристым врединой. Вероятно, каждый, кто читал книги серии «Дневник слабака», уже понимал это на каком-то уровне. Когда мы знакомимся с одной точкой зрения, за скобками всегда остается история, которую мы не слышим. Кстати, если вспомнить киноверсию «Опасных связей», то Киану Ривз в ней будет Роули, а Джон Малкович – Грегом, только у них не возникнет споров о заплесневевшем сыре. (Хотя можно сказать, что сифилис вполне мог бы сыграть ту роль, которую в «Дневнике слабака» играет сыр: стоит дотронуться до старого заплесневевшего сыра – и умрешь.)

Именно нерассказанная история и остается с нами, когда мы читаем Les Liaisons Dangereuses. На мой взгляд, как раз этот эффект – а вовсе не фривольное, как принято считать, содержание – позволяет роману так долго оставаться актуальным. Хотя Мертей и Вальмон называют себя намеренно ненадежными рассказчиками, мы знаем, что даже за этими «честными» заявлениями скрывается кое-что еще, а именно то, чем герои не делятся друг с другом, хотя и делают вид, словно между ними нет тайн. В фильме Стивена Фрирза мы видим это в зеркале, когда маркиза де Мертей (в исполнении Гленн Клоуз) смывает макияж. Показать такое в эпистолярном романе сложнее, ведь «увидеть» это мы можем лишь глазами более «скучных» героев.

Жутковатая, затейливая, удивительная особенность Les Liaisons Dangereuses состоит в том, что мы примеряем на себя роль Роули из «Дневника слабака»: ведь это мы читаем между строк в письмах, которыми обмениваются Мертей и Вальмон, и ищем в героях слабость и человечность, пока они утверждают, что манипулируют слабостями и человечностью других. Мы знаем, что перед нами ужасные люди, которые подтасовывают факты. Главный фокус романа в том, что Шодерло де Лакло делает нас соучастниками Мертей и Вальмона: именно их история нравится нам больше остального в книге, именно с ними мы чувствуем самую крепкую связь, но при этом нам показывают, что их подлость и злость не заслуживают прощения. И вспоминаются слова Бодлера: «Hypocrite lecteur, mon semblable, mon frère». («О ближний мой и брат, читатель лицемерный!»[23]) Мы читаем, чтобы учиться и судить, но при этом понимаем, что судить других нам проще, чем себя. Это и делает нас лицемерами.

Фильм 1988 года великолепно преподносит эту мысль о лицемерии. Это картина о тщеславии – и его цене. Такое тщеславие предполагает обман: приходится притворяться, что испытываешь не те чувства, которые овладевают тобой на самом деле, и что твои чувства вообще-то не так уж глубоки. Фильм начинается с того, что Гленн Клоуз смотрится в зеркало. Первые четыре минуты нам показывают, как герои одеваются, причем маркизу де Мертей зашивают в платье, чтобы выделить декольте, а де Вальмон подносит к лицу маску, пока слуги пудрят ему волосы. Смысл сцены понятен: эти люди вовсе не те, за кого себя выдают, они играют роли в пантомиме. В фильме делается попытка проанализировать феминистские характеристики маркизы де Мертей, о которых также упоминается в академической критике. Ее можно считать примером исключительной дальновидности: она не дает мужчинам вертеть собой и находит способ действовать во вселенной, где женщин положено притеснять. Тетка Вальмона, подруга президентши де Турвель, поясняет, какая роль отводится женщинам в этом обществе: «Мужчина наслаждается счастьем, которое испытывает он сам, мы – тем, которое можем дать. Они не способны посвятить себя лишь одному человеку. И надежда обрести счастье в любви нередко приносит нам боль». Маркиза де Мертей не собирается играть по правилам, установленным другими. Однако, решая ввести собственные правила, она спускается на уровень, который, можно сказать, не дотягивает до человеческого: она не может и победить, и остаться приличным человеком.

В тексте романа содержится множество намеков, которые подталкивают читателя к выводу, что Шодерло де Лакло задумывал свое произведение не просто как любопытный сборник сплетен. Можно в известной мере посмеяться над президентшей де Турвель, которую «обводят вокруг пальца» двое интриганов, и над ее добродетелью, в итоге очень быстро исчезающей. Но можно и увидеть в ней трагическую, прекрасную и благородную героиню, агнца на заклании. Отмечалось, что в оригинальном написании фамилия Tourvel – это анаграмма фразы «Tru e Lov(e)» («настоящая любовь»). В фамилии Мертей слышится mortel («смертельный», ведь она убийца). В фамилии Вальмона скрыт выбор между «высоким» (mont, «гора») и «низким» (val, «долина») в жизни. Он может последовать велению сердца и хранить верность президентше де Турвель, а может пойти на поводу у примитивных позывов и опорочить себя, чтобы угодить Мертей. В этой теории есть кое-что интересное. Сначала кажется, что Вальмон находится на одном уровне с Мертей, но в конце концов выясняется, что он был игрушкой у нее в руках, и ему приходится поплатиться за это. Час расплаты, конечно, наступает и для нее, но случайно. Можно счесть, что Вальмон – обыватель, который делает выбор между настоящей любовью (и возможностью поступить правильно) и бренностью бытия (смертью). Возможно, в этом тексте больше религии, чем кажется.

Писатель Андре Мальро[24] утверждал, что интересным этот роман делает описание психологических техник: вместо того чтобы принуждать людей к определенным поступкам, Мертей и Вальмон лишь раздают советы и пользуются даром убеждения. Они никого не заставляют ничего делать. Под их руководством люди сами становятся виновниками своего падения. Так происходит даже в отношениях Мертей и Вальмона: она не заставляет его бросить президентшу де Турвель, а просто наводит на эту мысль и делает так, чтобы казалось, будто он сам об этом думал. Как ни странно, роман так же воздействует на читателя: мы настолько увлекаемся коварным планом, что свыкаемся с ним.

Мне придется сделать ужасное признание, связанное с этой книгой, и надеюсь, что у других читателей ситуация обстоит сходным образом, а значит, не я одна со странностями… Я люблю этот роман и читала его много раз. Но всегда читаю его одинаково, торопясь перейти к письмам Мертей и Вальмона. Они – (черное) сердце этой книги.

Как отметили в статье Le Monde, посвященной выходу нового издания романа, часто кажется, что Мертей и Вальмон не столько заинтересованы своими планами, сколько беззаветно влюблены в собственный ум и собственные интриги. Именно их поглощенность собой делает роман совершенно необычным и оригинальным. Особенно неординарен образ маркизы де Мертей – один из самых феминистических женских образов в литературе до XX века. Корыстная и безнравственная, она гораздо умнее самого хитрого из своих противников и способна, по ее собственным словам, быть в тысячу раз хуже любого мужчины: «Qu’avez-vous donc fait, que je n’aie surpasse mille fois?» «Что совершили вы такого, чего бы я тысячу раз не превзошла?»[25]

Но для меня одна из главных прелестей Les Liaisons Dangereuses заключается в использовании саспенса. В комедии любого рода огромной важностью обладают подготовка и исполнение замысла: сначала все готовится определенным образом, а затем замысел исполняется, открывая нам нечто совершенно иное. Здесь первое письмо прекрасно задает тон. Сесиль, недавно покинувшая монастырь, пишет своей подруге Софи. В самом начале письма она сообщает, что ее, похоже, вот-вот представят будущему мужу. Зачем еще матери забирать ее из монастыря? Затем она узнает, что к ним с визитом пришел какой-то мужчина, ее зовет к себе мать, и Сесиль отрывается от письма… Вернувшись к нему, она рассказывает, что произошло. Когда ей представили пришедшего, она чуть не упала в обморок от восторга и ужаса, но вскоре поняла, что перед ней сапожник, который пришел измерить ее ногу.

Это блестящее начало для романа, в котором саспенс, близость и судорожные вздохи при мысли о том, что может случиться дальше, становятся главными двигателями сюжета. Любопытно отметить, что во Франции книгу запретили за непристойность, хотя по большей части все описывается в ней ровно так, как упомянутая встреча с сапожником: кажется, вот-вот случится нечто волнующее, страстное и романтичное… но в итоге неизменно происходит что-то другое. В этом одна из прелестей двух главных «злых» героев, маркизы де Мертей и виконта де Вальмона: они прекрасно понимают важность предвкушения. Происходящее на самом деле в жизни (и в любви) обычно не столь значимо (и не столь приятно), как ожидание и томление.

Счастью в этом романе отводится замечательная роль. Читать книгу – великое удовольствие и радость, пока вдруг не ощущаешь ужасное послевкусие. В этом мастерство Шодерло де Лакло: он делает читателя соучастником интриги. Ею наслаждаешься в той же степени, в которой ею поначалу наслаждались маркиза де Мертей и виконт де Вальмон. Ты, читатель, становишься пособником их преступлений. Это тоже своего рода счастье, пусть и порочное. Поразительно, насколько часто в этом романе маркиза и виконт («испорченные» герои) говорят о счастье. Они обсуждают его больше других персонажей. Они говорят о нем с лукавством и цинизмом, обычно только в связи с другими людьми или с ними самими в другое время. Счастье – это нечто уготованное другим, это временное, иллюзорное состояние, которому нет веры. Маркиза пишет, что ее текущий любовник – «кавалер» (Дансени) – испытывает «совершенное счастье», чувствуя ее любовь к нему. Однако ей явно нет до него дела. Все для нее это игра. Она смеется над его счастьем (которое тотчас разрушилось бы, узнай он, что маркиза лишь дразнит его и держит за дурака). «Счастье» – это притворство, и наслаждаться им позволено исключительно в кавычках, например, когда тебя зашивают в платье или пудрят тебе парик. «Смотрите, я „счастлив“».

Главным конфликтом в романе Шодерло де Лакло выступает столкновение закрытой, сентиментальной морали «чистых» (но скучных, благочестивых и нечестных с собой) героев с распутным, открытым, безнравственным, но вполне искренним поведением Мертей и Вальмона. Кто на самом деле свободен? Кто на самом деле счастлив? Кто лучше живет? В действительности никто. Но проблема в том, что, если бы вам пришлось выбирать, вы, вероятно, выбрали бы жизнь этих ужасных людей, поскольку она гораздо более интересна и привлекательна. Именно поэтому роман оказывается исключительно бунтарским. Неясно, в чем конкретно состояли политические устремления Шодерло де Лакло, – во всяком случае, нет никаких точных сведений на этот счет, – но мне они кажутся вполне очевидными. Это роман о гедонизме и моральном разложении аристократии. Самовлюбленные Мертей и Вальмон неоправданно жестоки, безгранично эгоистичны, а еще лицемерны и коварны. Они прекрасны в качестве героев романа. Но вряд ли кому-то захочется, чтобы такие люди управляли его страной. С другой стороны, в разные годы критики отмечали, что Шодерло де Лакло и сам входил во влиятельные круги. Ему покровительствовал Луи Филипп II, герцог Орлеанский, и поговаривали, что романом зачитывалась сама Мария-Антуанетта. Полагаю, Шодерло де Лакло преследует две цели: он хочет показать читателям, что никому из нас не чуждо лицемерие, ведь мы судим маркизу де Мертей и виконта де Вальмона за коварство, но при этом не слишком скрываем, что хотим быть похожими на них. Они – аристократы – лишены нравственности. Но складывается впечатление, будто Шодерло де Лакло, подмигнув, говорит, что мы все в некоторой степени безнравственны.

Несмотря на неоднозначность романа, я считаю, что к финалу Шодерло де Лакло дает читателям понять, что маркиза де Мертей и виконт де Вальмон – невероятно жалкие существа, которые в корне заблуждались в своих представлениях о реальности. Они вели себя так, словно видели всё гораздо четче, чем окружающие. Но все же они упустили кое-что очевидное для остальных: их поведение объяснялось стремлением оградить себя от боли настоящей любви. Автор говорит нам, что не стоит идти на поводу у цинизма. Этот путь может показаться самым разумным, зрелым и прагматичным. Однако, ступая на него, человек упускает истинные радости жизни. Без уязвимости нет ни настоящего доверия, ни настоящей близости. Держась на расстоянии и строя из себя кукловодов, два коварных антигероя в итоге живут так, словно лишь смотрят на сцену, не участвуя в действии. Лучше испытать настоящие чувства и пережить боль унижения, чем не ощутить ничего и умереть бесчувственным и полным сожалений.

Но главный фокус этой книги в том, чтобы обманом заставить нас, читателей, захотеть оказаться на месте этих двух соблазнительных неудачников. Это напоминает мне миф о «французскости», которая символизирует «побег», казалось бы, в менее скованный и более интересный мир. Во многих отношениях это действительно миф, ведь французы чрезвычайно скованны и консервативны даже в том, что касается измен. Но нам хочется быть маркизой де Мертей и виконтом де Вальмоном, как хочется быть французами: мы хотим стать привлекательнее, утонченнее, смелее, образованнее, чем на самом деле. Однако мы понимаем, что в реальности все гораздо сложнее, а быть тем, кем не являешься, просто невозможно, как ни крути.

Порой у маркизы де Мертей проглядывают «реальные» черты. Она говорит Вальмону, что когда-то они по-настоящему любили друг друга и были счастливы вместе. Но снова пойти на такой риск она не может: ей нужно держаться на расстоянии и контролировать свои эмоции, ведь этого требует игра, которую они ведут. Во многих отношениях Мертей – персонаж, более всего напоминающий автора. Обращаясь к Сесиль, она говорит, что важнее всего при написании письма не забывать, что пишешь его не для себя, а для получателя. «Vo u s devez donc moins chercher à lui dire ce que vous pensez, que ce qui lui plaît davantage». («Поэтому вам надо стараться говорить ему не столько то, что вы думаете, сколько то, что ему больше понравится».) Именно так маркиза де Мертей составляет собственные письма. Но еще именно так Шодерло де Лакло пишет роман: он создает восхитительно коварных героев, за которыми интересно наблюдать. Таким образом он обличает наш самообман.

Эта книга не столько о счастье, сколько о его обесценивании и превращении в товар. Вальмон хочет того, чего хочет. Однако он хочет этого, только чтобы доказать, что на самом деле не хочет ничего и не заботится ни о чем. (Если Франсуаза Саган – королева bof, то Вальмон – король.) Но истина проста: он скрывает свои настоящие чувства, потому что боится их. Правда в том, что он действительно влюблен в президентшу де Турвель («настоящая любовь»). Ему не хочется завоевать ее ради пари. Ему на самом деле хочется быть с ней, однако он не может вынести ни силы собственных чувств, ни возможности услышать отказ. Один критик сказал, что с президентшей де Турвель Вальмон испытывает «самозабвенное счастье», и это именно то, с чем он не в силах справиться: ему претит мысль, что в нем зарождается чувство, которое не поддается контролю и заставляет его забыть о себе. Именно поэтому в конце их отношений он неуклюже сообщает госпоже де Турвель, что вынужден порвать с ней по причинам, «от него не зависящим». На самом деле его контролю не подвластно лишь то, что он по-настоящему влюбился в нее. Вальмон – неординарный, сложный и удивительный персонаж: презренный, обаятельный, отвратительный, сломленный. Когда Джаред Харрис исполнял эту роль на сцене, он сказал, что невозможно сыграть такого героя, не почувствовав «некоторое отвращение к самому себе».

Мертей прибегает к подобному самообману. Она образец самоконтроля: женщина, которая внимательно анализирует поведение мужчин, чтобы узнать, как лучше всего заполучить доступные им свободы, но в то же время изучает и чего ожидают от женщин, чтобы притворяться, будто ведет себя именно так. Если она освоит это искусство, то сможет делать что угодно, не сталкиваясь ни с цензурой, ни с критикой. В ее жизни есть нечто глубоко трагичное и расчетливое. В ней чувствуется что-то нечеловеческое, как в роботе или репликанте из «Бегущего по лезвию»[26]: она тщательно изучила поведение людей, но разобралась в нем столь хорошо, что потеряла собственную человечность. Например, ей нравится заниматься сексом с мужем, и она испытывает при этом удовольствие, но специально скрывает свою истинную реакцию, чтобы муж считал, что она входит в число женщин, которым секс не доставляет радости (то есть что она «фригидна»), а потому не заподозрил бы ее в изменах. В конце концов Мертей запутывается в паутине собственной лжи и начинает лгать себе о том, что на самом деле чувствует по отношению к Вальмону.

Роман Les Liaisons Dangereuses преподносит нам простой, но важный урок о счастье: счастье в правде, а не в притворстве. Если выдаешь себя за того, кем не являешься, – и особенно если изображаешь чувства, которых не испытываешь, – рано или поздно об этом станет известно. Если Les Misérables показывают, как бессмысленно счастье перед лицом страданий окружающих, то Les Liaisons Dangereuses делает еще один шаг вперед. В этой книге говорится об одной из худших вещей, на которые способен человек: о намеренном и упорном разрушении чужого счастья. Маркиза де Мертей и виконт де Вальмон наслаждаются лишь уничтожением всех счастливых моментов, доступных окружающим. Шодерло де Лакло показывает, что на самом деле думает об этом, обрушивая на них заслуженную кару. Этот роман выбивает читателя из колеи и заставляет гадать, как именно его использовали. Он также вселяет в него чувство, что если он ведет довольно прозаическую жизнь, в которой не так уж много любовных интриг, нет никаких дуэлей и никакого сифилиса, и если ему не пришлось выйти замуж за коротышку по фамилии Лошадкин, то вполне возможно, что стоит считать это везением.

6. «Любовник» – Маргерит Дюрас

Не судите собственное счастье,

пусть оно просто будет…

Или о том, что лучше

не злоупотреблять алкоголем

Я открыла роман Маргерит Дюрас L’Amant в очень важное для себя время. Я учила французский в выпускном классе школы и собиралась поступать в университет. Мне хотелось понять, как распорядиться своей жизнью и как справиться со своим чувством «иностранности» (будь оно настоящим, воображаемым или вообще вымышленным). Моя связь с домашней средой становилась все слабее, и мне отчаянно хотелось найти свое место, желательно в другой культуре. Теперь я понимаю, что в гораздо большей степени это было связано не с моим окружением, а просто с тем, что я была подростком, ведь такое в этом возрасте чувствует каждый. Но в то время (что также типично для подростков) я считала, что переживаю это только я одна. Взяв в руки этот короткий, идеально построенный роман о молодой девушке, которая хочет сбежать, но при этом боится последствий побега, я подумала, что он написан специально для меня. Разумеется, такое ощущение возникает у нас при чтении всей великой классики, особенно если она приходит в нашу жизнь в самое нужное время.

Как и в случае с Les Liaisons Dangereuses, в этой книге прослеживается сексуальный мотив, который в то время не находил отклика в моей жизни. Впрочем, полагаю, я сумела закрыть на него глаза и сосредоточиться на тех фрагментах, которые казались мне знакомыми. Изначально я прочла роман о девушке, желающей вырваться из родной семьи. Перечитав книгу позже, я увидела в ней то, что и задумывалось: историю о взрослении юной леди, которую выбрал себе в любовницы взрослый мужчина. Мне такое совершенно не понравилось. В романе она не противится ему, но при этом не совсем осознаёт, что происходит. Девушка просто понимает, что хочет вырваться из собственного мира, и ей любопытно узнать, что такое секс. Эта история мрачнее, чем Bonjour Tristesse (не считая концовки Bonjour Tristesse, которую, пожалуй, можно назвать одной из самых мрачных – и самых неожиданных – в литературе). L’Amant загадочен, элегантен, экзотичен.

При этом в нем исследуется тот аспект «французскости», о ко тором не говорят многие упомянутые в этой книге авторы, а именно колониализм. Впервые открывая L’Amant, я почти ничего не знала о французских колониях. У меня была подруга по переписке Пату, или Патрисия, которая жила в Нормандии. Она была сиротой из числа беженцев, известных как «люди в лодках», покинувших Вьетнам после окончания войны в 1975 году. По морю из Вьетнама бежало около восьмисот тысяч человек, и Франция приняла не менее шестидесяти тысяч из них. (США приняли 250 тысяч.) Разумеется, в то время я этого не понимала, потому что «Википедии» не было, а практикуя французский в переписке, о таком не спрашиваешь. Обычно мы задавали друг другу вопросы вроде «As-tu des animaux à la maison?» («У тебя есть домашние животные?»), а не «Что ты думаешь о реакции международного сообщества на гуманитарный кризис в Юго-Восточной Азии?» или «Можешь рассказать мне об ужасах, которые пришлось пережить твоей семье, пока вы были беженцами?».

Меня интересовала не столько способность Дюрас очеловечить отношения Франции с Индокитаем (так в те годы назывался Вьетнам), сколько содержащаяся в романе информация о сексе и отношениях. Так совпало, что я быстро оказалась в этом не одинока. В 1992 году, вскоре после моего знакомства с книгой, вышел поставленный по ней фильм: в нем было немало обнаженной натуры, а его жанр определялся как «эротическая драма». Тотчас многие британские кинозрители, прежде не проявлявшие интереса к творчеству Маргерит Дюрас, увлеклись ее произведениями. Киноверсия L’Amant спровоцировала в Англии громкий скандал, особенно в газетах того сорта, к которому тогда тяготели мои родители, и печатавшиеся в них длинные статьи о том, как противна и безнравственна одна женщина, изобиловали подробностями ее противной безнравственности и сопровождались ее многочисленными огромными фотоснимками в разной степени обнаженности.

В романе описываются отношения пятнадцатилетней девушки с богатым китайцем. В фильме главную роль сыграла британская актриса Джейн Марч, которой на момент начала съемок было семнадцать. Британская пресса разнесла ее в клочья и прозвала Пиннерской грешницей (по названию лондонского пригорода, где родилась актриса). Помню, мне было очень любопытно наблюдать за этим, поскольку героиня в книге и фильме была примерно моего возраста, но я не могла и представить, чтобы у меня проснулся интерес к взрослому и богатому китайцу. Впрочем, я не могла представить и богатого китайца моего возраста, который проявил бы ко мне интерес. Но ничего против богатых китайцев я не имею. На случай, если кто-то из них читает эти строки, скажу, что сейчас они, вероятно, показались бы мне весьма привлекательными.

Кстати, мой интерес к киноверсии L’Amant объяснялся и тем, что к созданию этого фильма приложил руку Клод Берри. Он был продюсером картины, а ее режиссером – Жан-Жак Анно. Я очень любила и уважала Клода Берри, потому что именно он снял фильмы о Жане де Флоретте («Жан де Флоретт» и «Манон с источника»), а они сильно повлияли на мое подростковое увлечение всем французским. Эти фильмы добились невероятного успеха в середине 1980-х годов. Романы Марселя Паньоля, которые легли в их основу, входили в список обязательного чтения к моим экзаменам, когда мне было семнадцать лет. В фильмах играли Жерар Депардье, Даниэль Отёй и Эмманюэль Беар, входившие в самый узкий круг франкоязычной вселенной people, о которой я любила читать во французской желтой прессе, считая это прекрасным и полностью оправданным способом совершенствовать свои языковые навыки. Имена этих людей постоянно были у меня на слуху, и от них я ожидала только хороших проектов: благодаря этому я чувствовала себя частью чего-то, о чем окружающие не знали или чего не понимали. Для подростка это очень важно.

В то время я этого не сознавала, но в моей голове начинало возникать ощущение когнитивного диссонанса. Я выросла в доме, где никто не говорил о Маргерит Дюрас и вьетнамских беженцах, но прекрасно усвоила, что девушки, выбирающие творческие профессии, презренны и безнравственны. Помню, я смутно понимала, что в этом также нашли отражение различия Великобритании и Франции, существовавшие в то время. Французы снимали красивое артхаусное кино с Катрин Денёв (позже она снялась в великолепном фильме «Индокитай»). Мы же выпускали на экраны ситком «Алло! Алло!» о Второй мировой, в котором герои говорили с сильным французским и немецким акцентом и упоминали картину с названием «падшая Мадонна с большими сиськами». (Вообще-то это было очень смешно, но вместе с тем ужасно.)

Прозвище Пиннерская грешница тоже имело значение. Именно тогда я поняла, что британцы увлеклись L’Amant лишь по одной причине (по крайней мере, другие интерпретации в то время не приходили мне в голову) – рассказанная в нем история позволяла им продвинуть мысль, что «неправильно», «дурно» и «грешно» быть иностранцем, испытывать чувства и особенно заниматься сексом. Я догадывалась, что существует и другой способ жить. Из французских журналов мне было известно, что во Франции фильм приняли совершенно иначе: отношение к нему было благоговейным. Я все лучше понимала, что в мире есть и другие места, где иначе устроено всё. Люди там не смеются над чувствами и над нашим отчаянным стремлением к счастью, там эти вещи и правда принимают всерьез.

Если помнить об этом, то эффект от чтения L’Amant будет ошеломительным. История, лежащая в основе фильма, особенно в изложении британских таблоидов, кажется на первый взгляд дешевой и безвкусной. Роман производит совершенно иное впечатление. С первого же предложения это откровенная, волнующая, мучительная и прекрасная история, в которой размывается граница между автобиографией и вымыслом. Это явно беллетризованные мемуары, и возникает ощущение, что можно услышать хрипловатое дыхание стареющей Дюрас, которая пишет их, вспоминая о травме прошлых лет и хаосе, возникшем в ее жизни из-за алкоголизма и обострившемся, когда в памяти писательницы снова всплыли картины из детства.

История L’Amant сложна и непонятна, как и многие сюжеты, которые любила сочинять Дюрас. Вариантов у ее рассказов бывало несколько, и они оказывались, как я подозреваю, авторскими версиями одних и тех же автобиографических воспоминаний. В статье о Маргерит Дюрас, вышедшей в 1991 году в The New York Times, писали, что она «более сорока лет восхищала и сводила с ума французскую общественность». Однажды в конце 1980-х годов она четыре часа давала интервью на телевидении, что, на мой взгляд, больше говорит о странности французских телепродюсеров, чем о самой Дюрас, но это неважно. Несомненно, немногие из рассказанных ею историй сходились друг с другом и вообще имели смысл, и за ней закрепилась репутация человека, сломленного алкоголем. Спиртное играло такую важную роль в ее жизни и работе, что вышло даже несколько научных статей об алкоголе в мире Дюрас.

Я склонна согласиться с ученым, который дал интервью для легендарной статьи в The New York Times и сказал, что Дюрас не стоило давать говорить о своем творчестве. Ей следовало просто продолжать писать. Проблема в том, что всякий раз, когда она рассказывает о своих произведениях, ясности становится не больше, а меньше. Однако на письме ее язык оказывается пьянящим, неприкрашенным, поэтическим. Мне сложно читать Дюрас без слез. Ее язык напрочь лишен пафоса, сложности и академизма. Порой кажется, что он взят прямиком из чьего-то неотредактированного дневника, – и это идет ему в плюс.

В истории о публикации романа Маргерит Дюрас L’Amant есть нечто трагичное, но вместе с тем вдохновляющее. Эта книга по-настоящему прославила ее и до сих пор остается самой знаменитой работой писательницы. Но она написала ее лишь в семьдесят, уже выпустив более тридцати других книг. Несомненно, у нее была успешная карьера – «Модерато кантабиле», «Хиросима, любовь моя» (сценарий, номинированный на «Оскар»), «Восхищение Лол Стайн», – но закрепил ее успех именно L’Amant. Это также, пожалуй, самое автобиографическое ее произведение, и, возможно, она просто не была готова написать его, пока не дожила до семидесяти лет.

Роман изящно оформлен в виде длинного письма или автобиографического очерка (возможно, письма к самой себе?), перемежаемого подробностями о встрече с «любовником». Пересказать его и очень сложно, и очень легко. Роман невелик, и происходит в нем немного. Рассказ ведется от лица юной девушки (ее имени мы так и не узнаем), которая живет с матерью, директором школы, в городе Шадек в дельте Меконга и учится в пансионате в Сайгоне. Ее отца давно нет рядом: он заболел и вернулся во Францию. Однажды, ожидая паром, девушка замечает, что за ней наблюдает мужчина, сидящий в автомобиле. Возникает симпатия. Ему двадцать семь. Ей пятнадцать. Оба явно одиноки. Она ищет способ вырваться из дома. Он – наследник целого состояния: скучающий, богатый, стремящийся угодить отцу. Продолжая повествование в неторопливом описательном стиле, рассказчица попеременно вспоминает о домашней жизни и времени, проведенном с любовником. Мужчина добр к девушке и позволяет ей почувствовать себя желанной, в то время как дома у нее такого чувства не возникает. Она не уверена, что испытывает по отношению к нему, и держится на расстоянии. С самого начала над героями висит грозовая туча, сулящая неприятности. В конце концов ему приходится бросить ее, поскольку его отец не одобряет их отношения.

Если роман и напоминает адресованное другу личное письмо о случившемся пятьдесят лет назад, то это потому, что перед нами именно оно. Маргерит Дюрас родилась во Вьетнаме, в городе Сайгон, которым в то время управляли французы. Тогда она носила фамилию Доннадьё и жила в Шадеке в 1928–1932 годах. Ее родители были учителями и приехали во Вьетнам в рамках французской просветительской программы по привлечению работников сферы образования в колонии. Вскоре после приезда отец заболел и вернулся во Францию, где и умер. Мать решила остаться во Вьетнаме с дочерью и двумя сыновьями. Школа, где она была директором, существует по сей день. Позже Дюрас напишет, что в то время ее мать вложила почти все деньги в покупку участка земли, но он оказался затопленным и ни на что не годным. Из-за этого семья жила довольно бедно. В интервью Дюрас часто – и некорректно – говорила, что ее мать решила заняться фермерством, потому что выросла в семье фермеров и ей казалось, будто она знает, что делает. Но, судя по всему, при заключении сделки ее обманули. Кроме того, младший брат Дюрас был, как она выражалась, «умственно отсталым», и все это наложило неизгладимый отпечаток на ее детство.

Едва ли не каждый аспект жизни Дюрас заслуживает отдельного романа. Когда ей исполнилось семнадцать, она уехала из Вьетнама во Францию изучать математику (как хотела ее мать), потом переключилась на политологию, а затем – на юриспруденцию. Она устроилась на работу в Министерство по делам колоний и вышла замуж за писателя Робера Антельма. Во время Второй мировой войны она успела поработать на правительство Виши в отделе, отвечавшем за распределение бумаги между издательствами, вступила в Коммунистическую партию и стала активной участницей французского Сопротивления, где сражалась плечом к плечу с будущим президентом Франсуа Миттераном, с которым подружилась на всю жизнь. Антельма отправили в Бухенвальд за участие в Сопротивлении, и он с трудом сумел выжить. Когда он вернулся, Дюрас ухаживала за ним, но впоследствии они развелись.

Во время войны, словно ей не хватало и тех дел, которыми она занималась, Маргерит написала свой первый роман, вышедший в 1943 году. Она решила взять псевдоним Дюрас в честь города в департаменте Ло и Гаронна, где у ее отца был дом. Долгое время я не могла понять, откуда мне известно о городе Дюрас, но затем вспомнила, что у моих свекров был дом неподалеку. Мы ездили в Дюрас на рынок, где продавалось чудесное пино (немного сомнительный херес, который любила моя бабушка), и нередко, говоря о Дюрасе, принимались спорить, как следует произносить его название – читая «с» на конце или же нет. «С» на конце читается. Впрочем, если вы нальете мне достаточно пино, я снова захочу об этом поспорить.

В 1980-х и 1990-х годах, до самой смерти Дюрас в 1996-м, французским читателям не давала покоя ее платоническая связь с Яном Андреа, который был на тридцать лет ее младше, но стал ее спутником. Он вступил с ней в переписку еще студентом. Их шестнадцатилетняя дружба стала поводом для множества сплетен, отчасти потому что ее считали доказательством эгоистичности и притягательности писателей: поговаривали, будто она притянула его к себе и не хотела отпускать. В газете Le Monde писали, что Андреа не позволяется ни называть Дюрас по имени, ни использовать в общении в ней неформальное «ты». Андреа играл в этом свою роль, поскольку писал письма всем, кто критиковал творчество Дюрас, объясняя, что рецензенты не отдают должного ее величию. (Боже, скажите, где найти такого спутника?) Я не виню французов за одержимость этими отношениями: они явно были интересны. Интервью, вышедшее в 1991 году в The New York Times, позволяет составить впечатление как о Дюрас, так и об Андреа: «На ней юбка в клетку и зеленые чулки, на нем кожаные брюки, и он усат; вместе они навевают мысли об эксцентричности, интеллектуальности и опасности».

L’Amant был написан, когда Дюрас уже познакомилась с Яном Андреа. Это позволяет предположить, что именно близость с ним – какой бы странной ни была их связь – принесла ей душевный покой и она наконец смогла взглянуть на те эпизоды своего прошлого, с которыми не готова была столкнуться прежде. А может быть, отношения с молодым мужчиной дали ей силы поразмышлять о других отношениях, где разница в возрасте создавала дисбаланс сил. L’Amant – роман о взрослении и томлении. Еще в нем явно говорится об эротизме и вожделении, но при этом его содержание нельзя назвать ни сомнительным, ни странным. Рассказчица описывает грудь одной из своих подруг: «Мне хочется кусать груди Элен Лагонель, как тот человек кусает мои груди в комнате в китайском квартале, куда я ухожу каждый вечер, чтобы углубить свое знание о божественном. Я сгораю от желания при виде божественно вылепленных грудей»[27]. Я знаю, что Дюрас пишет это всерьез, но в таких моментах чувствуется игривость и легкость, и потому они не становятся совсем смехотворными. (Кто не будет сгорать от желания при виде божественной груди? Я вас умоляю…)

Зная, что Дюрас написала роман, когда ей было семьдесят, я считаю, что в нем также не меньше говорится о том, как больно оглядываться в старости назад и понимать, насколько сильно изменились представления о жизни. Кроме того, мне кажется, что в нем затрагивается и тема психической болезни у родителя, причем такой болезни, которая становится очевидной, лишь когда проходит время и у нас появляется возможность взглянуть на нее со стороны или когда мы достигаем зрелости. Рассказчица говорит: «Мать не могла знать, какими мы станем, изо дня в день наблюдая ее отчаяние». Даже до того, как мать налетает на нее и называет проституткой, есть намеки на агрессию с ее стороны и даже на то, что у нее бывали галлюцинации. Мать занимает высокое положение в обществе, но дома пребывает под постоянным давлением и никак не может показать, что любит и принимает своих детей: «Сейчас, в старости, я все еще боюсь осознать, как ухудшается состояние матери – я по-прежнему не решаюсь назвать его истинным именем, – эта преграда отделяла ее от нас, детей. Именно мне суждено увидеть ее со всей ясностью, мне, а не братьям, потому что братья тут ничего не понимают». В этих пугающих строках вымышленная рассказчица полностью сливается с Дюрас.

Очевидно, что мать в романе – такая же, как и мать в реальности, по меньшей мере не лишена своих демонов. Сама Дюрас называет ее «безумной». В одном великолепном эпизоде она рассказывает, как мать, вернувшись во Францию, обосновалась в замке и отвела целый этаж под разведение цыплят. Она купила партию инкубаторов и приступила к делу. Но что-то пошло не так, у всех цыплят оказались деформированы клювы, и все в итоге умерли от голода. Вонь от разлагающихся цыплячьих трупов наполнила замок, и Дюрас не могла больше там есть, не чувствуя подступающую к горлу тошноту. Это душераздирающий эпизод.

Прекрасна и сцена, в которой маленькая Маргерит видит свою мать совершенно другим человеком. Все идет своим чередом, ее мать сидит и смотрит на сад, и все же, взглянув ей в лицо, она замечает, что произошла «подмена». Словно бы место матери занял совсем другой человек. Это очень «писательский» момент, и она плачет от неожиданности и страха. Вдруг девочка понимает, что не только ее мать стала незнакомкой, но и она сама может выйти из собственной жизни и взглянуть на нее со стороны.

Что поражает в L’Amant, так это будничная жестокость. Братья рассказчицы никогда не вступают в разговор с ее любовником и даже не смотрят ему в глаза, хотя он кормит их в ресторанах. Один из братьев крадет пятьдесят тысяч франков, но больше об этом не упоминается. Брат рассказчицы насилует горничную До, о чем – о ужас! – говорится лишь вскользь. Есть нечто невероятно впечатляющее и беспощадное во фрагментарности этих деталей. В реальной жизни мы запоминаем вещи, сами того не желая, и запоминаем их лишь частично. Наши воспоминания не подобны роману: мы вспоминаем события не точно так, как они происходили, и часто, если они были травмирующими, память вообще не позволяет нам возвращаться к ним. (Именно поэтому мемуары, в которых все рассказывается в деталях, а диалоги передаются дословно, вечно безжалостно критикуют. Разве можно столько всего помнить?) Кажется, Дюрас понимает это и потому облекает мемуарное, по сути, произведение в форму романа. Поскольку это роман, ее нельзя обвинить в том, что порой она кое-что выдумывает. Но все же L’Amant невероятно близок к подлинной мемуарной прозе.

Все, что связано с этой книгой – и личной историей Дюрас, – кажется мне столь же восхитительно интересным, сколь и печальным. Дюрас – трагик. Но при этом она умеет смешить. По энергетике Дюрас похожа на Франсуазу Саган: в ней тоже сочетаются желание умереть и безграничная любовь к жизни. Для любого, кто ищет поверхностные причины заинтересоваться французскими писателями (я первая в очереди из тех, кто подходит под такое описание), отмечу, что Маргерит Дюрас была исключительной красавицей и есть чудесная фотография, на которой она запечатлена в молодости. Знаю, такое замечание не соотносится с феминизмом, но надеюсь, читатели поймут, что я столь же охотно позволила бы себе сказать эти слова о привлекательном мужчине. (Загляните в главу о Мопассане и обомлейте.) На снимках у нее пронзительный, обезоруживающий взгляд, и она кажется феерически стереотипной француженкой. А еще она очень похожа на Лесли Карон, которая сыграла главную роль в киноверсии Gigi. На знаменитой фотографии Дюрас запечатлена за пишущей машинкой. На ней свитер с вырезом «галочкой», в руке она держит незажженную сигарету и кажется невозможно молодой и развитой не по годам. Если бы вам хотелось найти иллюстрацию для стереотипа о «гламурной французской писательнице» – это именно та самая фотография.

О романах Дюрас обычно говорят: главное в них не то, что сказано, а то, что остается несказанным. Мне кажется, такое определение не делает ей чести. В конце концов, можно сказать, что любая книга говорит скорее о том, о чем в ней речь не идет, а не о том, о чем в ней написано. У меня такое ощущение, что подобные замечания бессмысленны и свидетельствуют только о желании поумничать. Это как сказать, что в Les Misérables речь идет не столько о судьбе низших классов во Франции XIX века, сколько о человечности и нравственности. Или что в À La Recherche du Temps Perdu говорится не столько о памяти, сколько о том, как всем нам одиноко и печально. Разумеется, в этих романах находится место для каждой из тем. Во всякой книге есть подтекст. Но в случае с Дюрас справедливо сказать, что подтекст особенно важен. Она – приятное и открытое лицо феномена, называемого nouveau roman. Как правило, с этим стилем связывают Алена Роб-Грийе, Натали Саррот, Мишеля Бютора и Клода Симона. Название для нового типа экспериментального романа, в котором автор пересматривает свой стиль с каждой следующей книгой, было предложено в 1957 году в газете Le Monde. (В буквальном переводе оно значит «новый роман».) Ален Роб-Грийе стал философом этого жанра и закрепил мысль о том, что «старый роман» предполагает наличие сюжета, персонажей, повествования и идей, в то время как в «новом романе» на первый план выходят объекты, а сам роман рождается под влиянием обстоятельств. «Новый роман» не боится абстракции и потока сознания. Он не полагается на совпадения, связывающие все нити истории воедино. При желании он оставляет некоторые линии висеть в воздухе.

Помню, как пыталась осознать это еще в университете и как меня раздражало такое определение. Совершенно очевидно, что в этих романах писатели стремились к другому, и столь же очевидно, что им нужно было отойти от психологических романов XIX века и идеи об обязательном присутствии в повествовании персонажей, с которыми что-либо происходит. Но правда в том, что роман не справится со своей задачей, если в нем не будет героев, которые заинтересуют читателя в достаточной степени, чтобы он продолжил чтение. Я всегда сомневалась, что роман может добиться того же эффекта, как, скажем, картина Магритта, на которой написано «Это не трубка», хотя изображена явно трубка. Такие вещи поддаются пониманию в визуальной форме. Гораздо сложнее передавать их тем количеством слов, которое необходимо для романа. Однако я вовсе не хочу вливать ложку дегтя в прекрасно описанную бочку меда Алена Роб-Грийе. Это было бы гнусно. И невежественно, учитывая, что он гигант французской литературы XX века. Я лишь скажу, что L’Amant Маргерит Дюрас доказал, что большинство читателей предпочитает истории о персонажах, которым можно сопереживать и которые кажутся вполне похожими на реальных людей. Дюрас подхватила новый стиль и создала на его основе нечто чуть более доступное и чуть более личное, чем писатели академического толка, которые творили в одно время с ней. Она объединила стиль «нового романа» с повествовательными ожиданиями от романа традиционного.

Читая огромное количество доступных материалов о Дюрас, я несколько удивилась (хотя это и не стало для меня большим сюрпризом), когда узнала, как к ней относились. Она сама отмечала, что ее алкоголизм воспринимался иначе, поскольку она была женщиной. Почему-то он считался более постыдным, более возмутительным и точно не мог быть поводом для гордости, как у писателей-мужчин, например у Хемингуэя. Не хочу сказать, что в алкоголизме есть нечто притягательное, но писателей-алкоголиков XX века сопровождал какой-то флер. К Маргерит Дюрас относились иначе. Ее полагалось в некоторой степени жалеть, к ней полагалось проявлять любопытство. При жизни Дюрас французы были очарованы ею самой и ее творчеством и хотели как-нибудь поддержать писательницу. Она была исключительно яркой и популярной гостьей интервью. Это, в свою очередь, помогло ей завоевать репутацию и привлечь зрителей к ее восемнадцати фильмам, а читателей – к пятидесяти книгам. Но в то же время люди не понимали, как к ней относиться, а интерес к ее персоне всегда отличался некоторой болезненностью. В конце концов, что за женщина на самом деле так себя ведет?

Но добавим позитива, ведь у Дюрас была долгая и прекрасная карьера: она писала то, что хотела, и точно знала, что ее произведения доходят до увлеченной аудитории. Дюрас была не из тех, кто пишет «Гарри Поттера», «Игру престолов» или детективные серии. Она писала малопонятные и странные романы, часто короткие и никогда не разрастающиеся до масштабов эпоса. Но огромному числу людей хотелось их читать. Дюрас – восхитительный пример для тех, кто хочет стать классическим романистом. Сомневаюсь, что сегодня такая возможность доступна любому писателю, если только он не остается в рамках избранного узкого жанра и не пишет книг, которые затем адаптируются для телевидения или кино. Впрочем, и одной этой причины достаточно, чтобы проанализировать творчество Дюрас. Что бы мы делали сегодня с такой, как она? Думаю, даже франкоязычные читатели потеряли интерес к писателям ее калибра, которых к тому же отличает столь сильная тяга к экспериментам.

Счастье в L’Amant – сложная штука, как явно было и в жизни Дюрас. Оно упоминается время от времени, но кажется ненадежным. Мать рассказчицы говорит, что первые годы после рождения детей путешествия были «самыми счастливыми днями» ее жизни. Но это расплывчато и неверно: мы знаем, что с детьми она счастлива не была. Последние несколько абзацев романа и вовсе надрывают душу. Рассказчица не уточняет как, зачем и когда, но много лет спустя в Париже раздается телефонный звонок: звонит он, ее любовник. Он говорит, что по-прежнему любит ее и будет любить до самой смерти.

Великий успех этого романа в том, что любовь любовника действительно кажется чистой и только это приносит успокоение рассказчице и позволяет ей почувствовать себя любимой, как бы плохо ни было то, что ей пятнадцать, а ему – значительно больше. Дюрас не склонна к морализаторству и явно не осуждает никого из них. Но подтекст очевиден: пренебрежение, жестокость и смятение, с которыми девочка из романа столкнулась в детстве, причинили ей гораздо больше боли и вреда, чем отношения со взрослым мужчиной. Теперь я читаю книгу совсем иначе, чем в юности, – мыслю трезво и смотрю на вещи объективно, а потому вижу зрелую Дюрас, писавшую роман заодно с совсем маленькой Дюрас, о которой она писала.

В чем радость? Когда история настолько печальна, искать ее приходится в стиле: забавных отступлениях, поэтических моментах самопознания, ощущении, что в одном месте встретились два человека, которые понимают, что вообще-то не должны там быть и времени у них мало. Но главное, что этот роман напоминает руководство по тому, как прощать себя. Он написан на совершенно другом этапе жизни в сравнении с Bonjour Tristesse Саган. Bonjour Tristesse – роман взросления о счастливом неведении юности. L’Amant – роман старения о попытке смириться с неведением на склоне лет. Дюрас взирает на себя в молодости, испытывая множество эмоций: ностальгию, зависть, сожаление, радость. Что, если бы она поступила иначе? Что, если бы могла вернуться в то время? Что, если бы у нас была возможность самостоятельно вершить свою судьбу?

7. «Госпожа Бовари» – Гюстав Флобер

Настоящее счастье порой предполагает немало

лицемерия… Или о том, что стоит опасаться

людей, которые бросают вас, оставив записку

в корзине с абрикосами

Гюстав Флобер – писатель, занимающий определенное место в воображении людей, даже не слишком хорошо знакомых с его творчеством. Если не копать глубоко, за ним закрепилась репутация человека, который склонен к раздумьям, а также чересчур разборчив и претенциозен. Получается, что по сути он – идеальный французский писатель XIX века. Когда в 1984 году Джулиан Барнс получил Букеровскую премию за роман «Попугай Флобера»[28], возник шквал нового интереса к фигуре Гюстава Флобера, которого теперь повсеместно считали любителем многоцветных пернатых. На самом деле он владел попугаем совсем недолго, да и то лишь чучелом. Для тех, кого раздражают претенциозность в литературе и готовность публики возводить модных писателей на пьедестал (читатели уже поняли, что я не выношу такого преклонения перед авторами), «Попугай Флобера» стал последней каплей, причем крайне досадной. Это книга о том, насколько тщетными оказываются попытки найти «настоящего Флобера», пока врач-пенсионер по имени Джеффри постепенно осознает всю тщетность попыток найти настоящего попугая Флобера (а он, как вы помните, не настоящий, а всего лишь чучело). И это в романе, который, разумеется, не претендует на документальность… Сложно выходить на метауровень, правда?

Мое первое впечатление от Флобера было преимущественно негативным и ошибочным, о чем я жалею, ведь впоследствии Madame Bovary вошла в число моих самых любимых романов. Впервые я увидела фамилию Флобера в университетском списке литературы и тогда вообще ничего о нем не знала. Было лето. Мне только что исполнилось восемнадцать, и тем сентябрем я собиралась – наконец-то! – в первый раз покинуть родной дом. Я готова была осуществить план побега, который продумывала лет тринадцать. Меня ждал мир, где я должна была на четыре года погрузиться во французский язык. А еще в русский, хотя тогда не знала по-русски ни слова. Как правило, в Кембриджском университете студенты выбирали один язык, которым уже владели, и один новый – и изучали оба параллельно. Я пошла тем же путем: решила продолжать изучение любимого французского и открывать для себя русский, который, как я тогда полагала, отражает мое истинное происхождение. Языки вступили в сложную борьбу, и русский на время вырвался вперед, но в итоге триумфатором все же стал французский, главным образом потому, что этот язык проще, доехать до Франции легче, а еще у французов есть вино.

Но вернемся к сути. Все это было у меня впереди. Прежде чем отправиться в университет, я получила по почте (электронных писем тогда еще не было) список для чтения на французском языке. В нем было десять страниц и около двухсот книг – и это только для первого восьминедельного семестра. И только для одного предмета: французской литературы XIX века. Сказать, что я запаниковала, – это ничего не сказать. Мои оценки позволили мне поступить в этот университет, и экзамены я сдала с блеском, даже необязательные, которые выбрала, чтобы показать, насколько я хороша. В своей школе я училась бесплатно, получая стипендию. Мне всегда казалось, что я должна оправдывать свое положение, и потому не собиралась рисковать при поступлении в университет. Но список литературы стал великим уравнителем: я засомневалась, что достойна там учиться. И имя Флобера – имя, которого я никогда прежде не слышала, хотя учила французский семь лет, – стояло первым в списке для первой недели занятий. Я ничего не знала об этом авторе. У меня не было его книг. Хуже того, интернет тогда еще не изобрели.

Я старалась не думать, как прочесть все книги из списка, тем более что большинство изданий были франкоязычными, и сосредоточилась на том, чтобы раздобыть хотя бы некоторые из них. В начале 1990-х в Сомерсете это было почти невозможно, ведь я жила в часе езды от ближайшего книжного магазина, где вряд ли продавалось хоть что-то из университетского списка. Я уже знала, что ни одной из этих книг не найдется в местной библиотеке. Понятия не имею, как умудрилась прочесть Флобера тем летом. Либо я сама нашла его в разделе книг на иностранных языках в букинистическом магазине, либо это сделал мой отец. Папа хорошо справлялся с такими вещами: он работал менеджером по продажам в компании по производству подарков, поставлявшей свои товары в универмаги, и часто бывал в небольших британских городках, где работали странные букинистические магазины. Как бы то ни было, у меня оказалось два романа Флобера, «Саламбо» и «Искушение святого Антония», оба на французском.

Когда мне достались эти книги, я работала единственным продавцом в пекарне «Хрустящая булка». Пекарь всю ночь напролет пек хлеб и торты, а затем я приходила в восемь утра, чтобы ими торговать. После обеда мы делали на них скидку, а все, что оставалось нераспроданным к четырем часам дня, я могла уносить домой в черных мусорных мешках и либо класть в морозилку, либо съедать. Да, тем летом я сильно поправилась. Набитая выпечкой до отказа, я напоминала чучело попугая, только гораздо больше и без перьев. За прилавком «Хрустящей булки» я стояла одна, а торговля шла не слишком бойко, не считая утреннего наплыва покупателей, и потому можно было читать. Все складывалось идеально: мне платили за продвижение по списку литературы, пока я посыпала страницы старых пыльных книг мукой и сахарной пудрой.

Но вскоре мой оптимизм поугас… Я часами сидела в одиночестве и могла тратить время на чтение, чтобы заранее приступить к знакомству с двумя сотнями томов из списка. Но переводов у меня не было, а все попытки прочесть эти книги на французском оканчивались катастрофой. Я просто не могла в них вчитаться. «Саламбо» – исторический роман, действие которого разворачивается в Карфагене в III веке до нашей эры. Он был нечитабелен. «Искушение святого Антония» повествует об искушении святого в египетской пустыне. (Справедливости ради отмечу, что название точно передает его суть.) Он тоже нечитабелен. Я лихорадочно листала страницы, отчаянно пытаясь сосредоточиться и гадая, не в том ли дело, что я просто слишком плохо владею французским языком. Быть может, я недостаточно начитанна, а потому не могу оценить эти великие произведения? Я пребывала в тихом ужасе. Если мне не под силу прочесть даже два этих романа, как же подступиться к остальным 198?

Значительно позже выяснилось, что я просто допустила ошибку новичка. Университетские списки литературы носят рекомендательный характер. Не обязательно читать все указанные в них книги. Списки такие длинные, чтобы студенты, опираясь на них, проанализировали собственные интересы и составили другие списки, подходящие именно им. Кроме того, в них входит гораздо больше, чем человеку под силу прочитать: эти списки отражают интересы большой группы преподавателей. Часть из них настаивает на включении «Саламбо», а другая пытается исключить этот роман, понимая, что не стоит терять на него время. (И правда, он совсем не стоит вашего времени.) Позже один преподаватель посмеялся надо мной: «Никто не заставляет вас перечитать весь список литературы! Это невозможно!» Я расстроилась, что не знала этого раньше. Я даже не знала, что список литературы обсуждаем. Преподаватель объяснил, что поразительная длина списка объясняется еще и тем, что студенты, приезжая учиться, берут книги в библиотеке, и потому в него необходимо включить достаточно вариантов, чтобы книг хватило всем.

В результате к тому времени, когда я приехала в университет, я не прочитала главную книгу – Madame Bovary. Не поняла я и того, что этот роман – один из обязательных текстов для первого курса. Многие другие произведения, включая книги, которые так и остались за прилавком «Хрустящей булки», упоминались в списке просто для контекста. Я же попыталась изучить контекст (и потерпела поражение). Я не прочла главный роман. Это значит, что у меня была неделя, чтобы написать эссе о классическом произведении, которого я не читала. Через пару часов после заселения я повесила на двери своей комнаты в общежитии написанное от руки объявление: «Разыскивается человек, читавший Madame Bovary». Отчасти это была шутка (и мольба о помощи). Но при этом я была серьезна. Мне нужно было найти человека, который читал Madame Bovary, и я его нашла. По совпадению им стал единственный веган на нашем курсе. Он постарался как можно понятнее изложить мне сюжет Madame Bovary за оставшееся время. Он справился с задачей, однако по очевидным причинам эссе я провалила, и мне пришлось переписать его в следующем семестре. Вот так я на горьком опыте узнала, как работать со списком литературы, и больше не совершала таких ошибок.

Пристыженная и сердитая на саму себя, я наконец прочитала Madame Bovary, чтобы переписать эссе. Но даже тогда, помнится, не слишком оценила роман. Я полюбила его гораздо позже, когда перечитала книгу для удовольствия, а не ради зачета. Она прекрасна, особенно если сюжет для вас не главное (хотя и сюжет в ней чертовски хорош…). По сути, это книга о неизбежном падении красивой молодой женщины, как и «Анна Каренина» – книга о неизбежном падении красивой молодой женщины. С «Анной Карениной» ее роднит еще и то, что ей можно дать другое название (например, «Жизнь и времена французского провинциального врача» или даже, пусть и спорно, «Месье Бовари»), но книга при этом останется той же, только немного сместится фокус при интерпретации событий. В центре нашего внимания Эмма Бовари – именно она двигает повествование вперед, но в романе множество побочных линий и других деталей, которые пытаются перетянуть одеяло на себя. Это исключительно богатое и сложное произведение, которое кажется обманчиво простым и всегда доставляет удовольствие. Я особенно рекомендую его к повторному прочтению. Каждый раз вы будете находить в нем нечто новое.

Книга начинается с истории на редкость непутевого жениха Шарля Бовари. Мы понимаем, что Флобер безжалостен и беспощаден, стоит только ему впервые рассказать нам о Шарбовари. Это издевательское, бессмысленное прозвище, которым одноклассники награждают Шарля Бовари, когда он, заикаясь, представляется всему классу в первый день учебы. Можно ли представить себе нечто более унизительное, чем необходимость выслушивать, как группа людей коверкает твое имя? Флобер настолько жесток по отношению к Шарбовари, что невольно возникает мысль, будто этот персонаж олицетворяет человека, на которого автор затаил лютую злобу. При упоминании о шляпе Шарля он пишет: «Это была одна из тех дрянных вещей, немое уродство которых не менее выразительно, чем лицо дурачка»[29]. Ох…

Шарль кое-как ковыляет по жизни, но каким-то образом умудряется вылечить перелом ноги у отца Эммы, благодаря чему в кои-то веки предстает в хорошем свете. Больше в его жизни такого не случается ни разу. Между Шарлем и Эммой возникает симпатия, и они женятся. Очень скоро Эмма понимает, что вышла замуж за идиота. Это становится более очевидно, когда они посещают роскошный бал. Они переезжают в Ионвиль[30], надеясь, что жизнь там будет интереснее. Внимание, спойлер: это не так! Флобер, конечно, не специально переселил их в город с таким скучным названием, но мне трудно отделаться от мысли, что этим распорядилась сама судьба. Эмма молода и красива. У нее возникают теплые чувства к самому привлекательному мужчине в городе, Леону. Между ними ничего не происходит, затем Леону приходится вернуться по делам в Париж, и Эмма остается несколько… неудовлетворенной.

Вскоре ее чувства переносятся на Родольфа, одного из пациентов Шарля, богатого местного землевладельца, пристрастившегося к кровопусканиям. У них с Эммой завязывается интрижка, которая растягивается на довольно долгий срок, и Эмма ведет себя все безрассуднее: покупает шарфы, ковры и кресла и влезает в долги. Родольфу она надоедает, особенно ему претят ее требовательность и навязчивость. Когда она предлагает ему вместе сбежать, он бросает ее. О разрыве Родольф сообщает ей в письме, которое кладет на дно корзины с абрикосами, и это, честно говоря, гораздо хуже, чем порвать с человеком в мессенджере или по электронной почте. Если уж на то пошло, сегодня людям не на что жаловаться…

Эмма обращается к религии и продолжает шопинг-терапию. Они с Шарлем посещают оперу в Руане, где Эмма случайно встречает Леона. Теперь у нее есть опыт романов на стороне, поэтому она сразу переходит к делу и, не успевает читатель задать вопрос: «Что за корзина с абрикосами?» – как Эмма уже вместе с Леоном качается в экипаже, который едет по мостовым Руана. Ах да, совсем забыла: в ходе всего этого она рожает дочку (от Шарля) и обычно старается уделять ей как можно меньше внимания.

На заднем плане Шарль пытается тихонько вести свою врачебную практику. Он даже не подозревает о происходящем, но разочарован холодностью жены, вообще не проявляющей к нему внимания. Шарль решает провести операцию, которая, как он думает, ему по плечу, но которая все равно обещает стать весьма эффектной: намерен избавить конюха Ипполита от косолапости. Его подталкивает к этому аптекарь Оме, незаурядный и замечательный персонаж и, возможно, истинный антигерой Madame Bovary, заслуживающий собственного романа или хотя бы ситкома. Он уговаривает Шарля провести операцию, понимая, что тот, вероятно, с ней не справится, благодаря чему повысится престиж нелегальной врачебной практики самого Оме. Операция действительно оказывается неудачной, Ипполиту приходится ампутировать ногу (к счастью, этим занимается не Шарль, а квалифицированный хирург), и до конца своих дней Шарль слышит, как деревянная нога Ипполита стучит по дворам Ионвиля.

Единственное, что пока еще не произошло, происходит очень быстро: Леону надоедает Эмма, а Эмме надоедает Леон. Ее долги растут, когда она пытается раскрасить свою жизнь – и увядающий роман – дешевыми украшениями и лакомствами. Шарль больше не может платить по счетам, поскольку его практика сходит на нет. Не видя другого выхода, Эмма принимает мышьяк и умирает ужасной, неприглядной, медленной смертью, и черная жидкость сочится у нее изо рта. (Это мой любимый фрагмент романа, хотя мне и нравится Эмма.) После смерти Эммы ее дочь Берту отсылают из дома, и впоследствии она устраивается работать на хлопкопрядильную фабрику. Шарль узнает об изменах Эммы лишь после кончины жены и остается без средств к существованию. Кто единственный оказывается в выигрыше? Аптекарь Оме, который получает орден Почетного легиона за свои заслуги в медицине.

Madame Bovary – признанный шедевр художественной прозы, и считается, что этим романом Флобер произвел революцию в литературе. Во французском языке даже появилось существительное le bovarysme. Им обозначается подобная томлению склонность к эскапистской мечтательности, характерная для Эммы Бовари. Думаю, это не слишком хорошая вещь, которой лучше избегать, и все же мне кажется, что всем нам не помешает чуть больше «боваризма» в жизни. Но главное, что своей книгой Флобер открыл новую литературную эпоху. Часто говорят, что он переосмыслил роман как жанр и навел мосты между романтизмом и реализмом, тем самым проложив дорогу всем, от Джойса до Кафки. Весьма реалистичный, игривый и богатый на психологические детали, роман Флобера составлен скрупулезно, и читать его невероятно легко и приятно.

Написав Madame Bovary, Флобер продемонстрировал то, что писатель Адам Тирлуэлл[31] называет «искусством миниатюризации». Мы заглядываем не только в микрокосм жизни одной семьи, но также в микрокосм мыслей, страстей, надежд и мечтаний одной женщины. Это противоположность крупных мазков истории – ум и память под микроскопом. А еще это сродни предвестию мира Фрейда и психоанализа XX века. В реальной жизни мало что имеет смысл, а также очевидные начало, середину и конец. В современном романе жизнь должна изображаться как можно более натуралистично, чтобы читатель не счел ее фальшивой. Для этого необходимо миниатюризировать мир и наладить связи с ним точно так же, как мы налаживаем связи со своим нарративом в психоанализе.

Всюду одни плюсы. Потрясающий роман, великолепный стиль, создание незабываемого персонажа… Милан Кундера, Генри Джеймс, Владимир Набоков и Филип Рот называли Madame Bovary одним из величайших шедевров всех времен. Сразу после публикации роман едва не признали непристойным (главным образом из-за раскачивающегося экипажа в Руане), а состоявшийся в 1857 году суд рассматривал дело о «надругательстве над общественной нравственностью и религией». И сам Флобер, и его издатель, и печатник книги были оправданы. Такова история. Но есть еще история о Флобере как человеке. Если Франсуаза Саган и Виктор Гюго показались вам сложными людьми, то с Флобером я даже не знаю, с чего начать. Саган была хотя бы молода (а следовательно, как и все мы в таком возрасте, безрассудна), когда неожиданно добилась огромного успеха с Bonjour Tristesse, что, можно сказать, сгубило всю ее оставшуюся жизнь.

Был ли Флобер невыносимым человеком? Весьма вероятно. Мне жаль говорить так об одном из величайших писателей в истории, но он и правда кажется чудаком. Флобер ходил во всем черном, повязав на шею белый галстук-бабочку, и появлялся в таком виде даже на утренних лекциях в университете. Живи он сейчас, был бы упоротым инстаграм-инфлюэнсером, который считает себя Тимоти Шаламе[32], но больше напоминает Остина Пауэрса. Писательница и критик Дебора Хейден отмечает, что даже Джулиан Барнс, который обожает Флобера, не закрывает глаза на странности своего героя. Барнс называет его «чудесным человеком», «если не считать того случая в Египте, когда он попытался переспать с проституткой, хотя уже страдал от сифилиса».

Однажды, анализируя «боваризм» и склонность Флобера все усложнять, писательница Жорж Санд сказала: «Этот человек так добр, так обаятелен, так весел, так прост, так дружелюбен, но почему же ему хочется отбить у нас всякую охоту жить?» Я отказываюсь верить, что ее слова следует воспринимать всерьез. Флобер бывал злым и грубым. Но у него была удивительная способность выдавать короткие емкие фразы и озвучивать несуразные мысли. Например, перед смертью он сказал племяннице: «Иногда мне кажется, что я таю, словно старый камамбер». Складывается впечатление, что он лишь по необходимости поддерживал отношения с людьми и предпочитал держаться от них на расстоянии. Едва ли не самые ценные сведения о характере Флобера мы получили из его переписки с любовницей Луизой Коле. Мне очень нравится, как переводчик Алан Рассел называет их связь «спорадическими, по большей части почтовыми отношениями». Вот бы всем нам иметь спорадические, по большей части почтовые отношения!

Похоже, Флобер еще в юности решил, что возненавидит в жизни все, включая свою среду, свое воспитание и самого себя. Если кому-то из современных писателей вдруг захочется утешиться, когда дела пойдут не слишком хорошо, им будет полезно найти в интернете рукопись Madame Bovary. Тогда они увидят множество страниц, свидетельствующих о том, как мучился Флобер и как он себя ненавидел: черные строки, написанные бисерным почерком, соседствуют с целыми полустраницами, перечеркнутыми вдоль и поперек. Других людей он любил не больше, чем себя самого. Он немало времени потратил на составление Dictionnaire des Idées Recues («Лексикона прописных истин»), который был, по сути, энциклопедией человеческой глупости. Позже его биограф Мишель Уинок назвал это свидетельством «раннего и глубокого отвращения к человечеству». Он цитирует Флобера: «Я чувствую, как задыхаюсь от ненависти к глупости моей эпохи. К горлу подступает дерьмо, как при ущемлении грыжи». Не стесняйся, Гюстав! Говори без прикрас! Быть может, на его мировоззрение повлиял тот факт, что в зрелости он напоминал скорбного моржа с густыми усами. Кажется, он уделял своим усам гораздо меньше внимания, чем Мопассан (о его выдающихся усах я тоже вскоре упомяну на этих страницах), хотя пышные усы Флобера, несомненно, заслуживали большего.

Впрочем, стоит отдать Флоберу должное: принимая решение, он уже от него не отступал. На создание Madame Bovary у него ушло пять лет, в течение которых он в среднем писал лишь пятьсот слов в неделю. Учитывая, что самые ленивые из знакомых мне писателей пишут хотя бы по пятьсот слов в день, это крайне изощренный способ работать каждый день по четырнадцать часов и часто засиживаться до поздней ночи. Тяжко думать, как он, должно быть, мучительно раздумывал о каждом слове неделями, месяцами, даже годами. Уму непостижимо… В то время в нем проснулась одержимость отдельными предложениями, и он тщательно выверял их, чтобы каждое читалось как можно более гладко. Именно поэтому Флобер чрезвычайно раздражался, когда ему говорили, что его слог немного похож на слог Бальзака, – писателя, который славился способностью выдавать тысячи слов за один присест.

Был ли Флобер самым жалким человеком, когда-либо жившим на Земле? Или же непонятым сатириком с отличным, пусть и несколько мрачноватым чувством юмора? Мы знаем, что он сидел за письменным столом по четырнадцать часов в день. У него была чернильница в виде лягушки. Некоторое время у него было и чучело попугая. Возможно, Флобера нельзя винить за брюзгливость, поскольку он страдал (как и Достоевский, который был чудовищно брюзглив) от эпилепсии, хотя его диагноз и держали в тайне. Отец Флобера, врач, назначил сыну соответствующее лечение, но никто из них не пользовался медицинским термином для обозначения болезни, предпочитая называть ее «нервными припадками». Не чуравшийся контактов с проститутками, Флобер также часто подхватывал половые инфекции. Если почитать историю его болезней, начинаешь недоумевать, как он вообще умудрялся писать, ведь кучу времени ему приходилось тратить на поиск способов лечения своих недугов, написание писем с жалобами на них и «ртутные втирания». (Втираниями ртутной мази часто лечили пациентов, страдающих от сифилиса.)

Многое говорит о том, что Флобер был, возможно, не самым сердобольным и щедрым человеком, но все же интересовался другими людьми и внимательно за ними наблюдал. О его чувстве юмора, полагаю, свидетельствуют слова, которые он вкладывает в уста Родольфа в Madame Bovary. Родольф – поразительно напыщенный персонаж: «Виржини уж очень расплылась, – говорит он об одной из своих любовниц. – Ее восторженность мне опротивела. А потом, эта ее страсть к креветкам!» Вот Родольф рассуждает о том, как бы проложить себе дорогу в жизнь Эммы: «Что ж, буду к ним заходить, пришлю им дичи, живности. Попрошу себе даже кровь пустить, если нужен будет предлог». А еще Флобер, должно быть, безмерно наслаждался собой, когда писал знаменитую сцену с раскачивающимся экипажем: он сравнивает шнурки корсета Эммы, скользящие вниз, со змеями и пишет, что скрип ее башмаков сводит Леона с ума.

С самого начала романа заметно, что Флобер внимательно наблюдает за окружающими. Описание детства Шарля Бовари напоминает руководство по воспитанию невозможных детей для родителей, которым на них плевать. Отец Шарля Бовари настаивает, чтобы ребенок бегал всюду нагишом, «как детеныш животного», с малолетства учился пить ром и «глумился над религиозными процессиями». Его мать тем временем занимает противоположную позицию: она не отпускает сына от себя, вырезает для него бумажных кукол и кормит его сластями. (Я никогда не понимала, что это за сласти такие и почему любой ребенок их желает. Шарлю Бовари они явно не доставляют ни капли радости.) Страданиям Шарля нет конца: пока он учится на врача, мать еженедельно присылает ему жареную телятину, а затем его женят на сорокапятилетней женщине из Дьеппа. У нее длинные зубы и большие башмаки, по утрам она выпивает чашку горячего шоколада, а по ночам в постели обвивает Шарля своими длинными тонкими руками. (Это первая жена, еще до Эммы. К счастью, длиннозубая быстро умирает.)

Загадки Madame Bovary годами не дают покоя исследователям. Написаны целые трактаты, полностью посвященные значению чисел в романе. К ним можно относиться с некоторой долей скепсиса, но только если не учитывать тот факт, что Флобер писал со скоростью примерно около страницы в неделю, а это наталкивает на мысль, что ни одна деталь в романе не может быть случайной. Крайне важны в этой книге числа три и четыре, о чем пишет в своей статье Линетт Блэк. Тройка символизирует духовное (Святая Троица), а четверка – земное (четыре стихии). Эти числа часто взаимосвязаны. На свадьбе Шарля и Эммы присутствуют 43 гостя. Родольфу 34 года. На выздоровление у Эммы уходит 43 дня. Когда она ухаживает за Родольфом, у нее на платье четыре оборки. Родольф платит три франка за кровопускание. На похоронах Эммы присутствуют три регента и стоят четыре ряда свечей. Трое мужчин несут ее гроб на трех жердях и опускают его в могилу на четырех веревках. Теория гласит, что непосредственное соседство этих двух начал (духовного и земного) говорит о невозможности для человека разорвать свои земные узы. Прежде чем вмешивается земное, правит небесное (пока еще жива надежда): когда Шарль впервые встречает Эмму, у нее на платье три оборки; когда впервые понимает, что у них есть шанс на совместное будущее, он заходит к ней на ферму в три часа дня; на Михайлов день он проводит на ферме трое суток; когда новобрачные наносят визит маркизу д’Андервилье, их приглашают к трем часам (разумеется, в среду, в третий день недели). Ах да, к замку д’Андервилье ведут три лестничных пролета.

Мне нравятся такие вещи, но вместе с тем я думаю, что есть в них и нечто нелепое. Я подозреваю, что Флобер вполне мог включить эти детали в текст, просто чтобы досадить исследователям и заставить их строить бессмысленные догадки. Когда, готовясь к годовым экзаменам, я узнала об этой теории, то прочитала книгу от корки до корки и готова была перечитать ее заново, обращая внимание на все упоминания о числах. (Настоятельно рекомендую и вам заняться тем же: это приносит огромное удовлетворение, хоть и кажется немного странным.) Примерно тогда же, когда познакомилась с числовой теорией, я узнала о существовании нелепого слова «лейтмотив» и стала по делу и без дела вставлять его в свои университетские эссе, употребляя почти столь же часто, как и словосочетание «роман воспитания». Неужели вам не хотелось бы пообщаться со мной в те годы? А я умела повеселиться…

Еще одна загадка Флобера – вопрос о феминизме в Madame Bovary. Флобер дал каждому пищу для размышлений, сказав: «Madame Bovary, c’est moi». («Madame Bovary – это я».) Его замечание можно трактовать множеством способов. Возможно, он имел в виду, что мужчины и женщины не слишком отличаются друг от друга, а потому нет причин видеть в Эмме Бовари какого-то необычного персонажа. Возможно, он хотел подчеркнуть, что сочувствует положению женщин. Возможно, пытался сказать, что симпатизирует меланхолическому характеру и взбалмошности Эммы. А возможно, он отмечал – и, на мой взгляд, это вероятнее всего, – что в романе Madame Bovary (а не в самой госпоже Бовари) воплотились его взгляды на жизнь и что роман более автобиографичен, чем кажется. Тем не менее в Madame Bovary есть несколько неожиданных феминистских моментов. Эмма укладывает волосы по-мужски. Она носит жилет. Она выкуривает сигарету и пробует трубку Родольфа. Она пытается – совершенно безуспешно, но все же пытается – хоть немного контролировать собственную жизнь и делать то, что ей хочется, а не чего от нее ожидают. Эмма также весьма творчески подходит к заботе о себе. Она достойна аплодисментов за свои попытки справиться с депрессией. Четырнадцать франков в месяц на лимоны, чтобы чистить ногти. Синее кашемировое платье из Руана. (Я убить готова за синее кашемировое платье из Руана!) Особый пояс для халата. Изучение итальянского. А еще вот это: «Временами Эмму охватывало лихорадочное возбуждение, и тогда ее легко можно было подбить на любую дикую выходку». В конце концов все перечисленное приводит ее к краху, но мне всегда казалось, что указание на то, что Эмма действительно сходит с ума, мы получаем, когда она начинает делать фисташковый крем для мужа. Никогда еще изготовление фисташкового крема для мужа не доводило женщину до добра.

Роман преподносит нам сложный урок. Мне пришлось не один раз перечитать эту книгу, чтобы разобраться в ней. (Хотя, думаю, до конца мне это так до сих пор и не удалось.) Но я определенно не поняла всего этого тогда, когда студент-веган впервые изложил мне сюжет произведения. Несомненно, Флобер не мог не вложить в книгу очень глубокий и важный смысл, учитывая, сколько сил он потратил, чтобы ее написать. Но мне кажется, что он вовсе не хотел, чтобы этот смысл считывался сразу. В конечном счете это роман о крайнем лицемерии всего человеческого существования. Флобер хочет изобразить Эмму нелепой трагической героиней, которая заслуживает смерти. Она должна казаться безнравственной, ненадежной, двуличной. Такая она и есть. Но вместе с тем Эмма остается самым симпатичным персонажем во всей книге. Она честна и откровенна в своей нечестности. Она хочет лучшей жизни, но просто не знает, как обеспечить ее и не совершать при этом ошибок (например, не брать в долг деньги, если не можешь их вернуть, не изменять мужу, не отворачиваться от собственной дочери).

Флобер утверждает, что всем нам уготовано судьбой поступать именно так («Madame Bovary, c’est moi»). Мы люди, мы принадлежим к земной сфере и потому глупы. Мы застряли в мире «четверок» (четыре стихии) и отчаянно пытаемся подняться в мир «троек» (Святая Троица). Мы обречены повторять свои ошибки. Числа для нас никогда не сложатся. Любое счастье, которое можно обрести, мимолетно и часто комично. Наслаждайтесь поездкой в качающемся экипаже по мостовым Руана, пока можете.

Ключ в том, что Эмму настигает расплата. Она должна умереть, и умереть ужасной смертью. Она наказана за свои попытки обрести счастье. Но я не могу не задаться вопросом: может, Флобер, наказывая Эмму, хочет, чтобы мы задумались, справедлива ли ее судьба? Действительно ли она заслужила кару? Ведь после ее смерти происходит гораздо более ужасная вещь: жалкий, льстивый, лживый аптекарь Оме, которого на протяжении всего романа нам описывали как того еще типа, получает орден Почетного легиона. Я считаю, что здесь Флобер и выносит окончательный вердикт. В этой жизни наказываются не те – и вознаграждаются тоже не те. Разве стремление Эммы к счастью не оправданно, даже если оно эгоистично? По крайней мере, эгоизм – вещь искренняя.

Несмотря на сложность личности Флобера и досаду, которую я испытала, когда попробовала прочитать его чрезвычайно странные романы о пустыне, никто не пишет так, как он. В одной сцене с Родольфом Флобер дает понять, что думает о том, как сложно выражать свои мысли и говорить именно то, что хочется сказать, и как тяжело находить смысл в жизни, которая дает нам так мало. Лишь Флобер – человек, охотно смотревший на мрак жизни, – мог написать об этом так изящно и глубоко: «Ведь никто же до сих пор не сумел найти точные слова для выражения своих чаяний, замыслов, горестей, ибо человеческая речь подобна треснутому котлу, и, когда нам хочется растрогать своей музыкой звезды, у нас получается собачий вальс».

8. «Сирано де Бержерак» – Эдмон Ростан

Наши главные слабости скрывают

наши сильные стороны… Или о том, как

гордиться своим огромным носом

Я действительно читала Пруста в оригинале, работала во франкоязычной газете и способна проспрягать практически любой глагол в сослагательном наклонении. Я могу на французском жаловаться официанту на ошибку в заказе и оставаться при этом достаточно обаятельной, чтобы он принес мне бесплатный десерт. А благодаря комик-группе Les Inconnus, популярной в 1990-е, я могу даже подчеркнуто плохо читать французский рэп. («Le rap françai s, plu s fort qu e jam ais / Et si tu comprends pas, c’est que t’es pas branche». – «Французский рэп силен как никогда / Если ты его не понимаешь, ты не крут».) Но в моих знаниях есть пробелы. Если с Флобером у меня вышел фальстарт, то с Эдмоном Ростаном я попыталась схитрить. Ни Сирано де Бержерак, ни какой-либо мужчина XVII века (писатель и фехтовальщик), ни герой пьесы XIX века не упоминался в моей университетской программе. В результате о Сирано я узнала главным образом от Стива Мартина[33].

Я не смотрела «Роксану», когда она вышла в 1987 году. Мне было четырнадцать лет, и каким-то образом этот фильм прошел мимо меня, как часто случалось с фильмами в восьмидесятые. Если не успел сходить в кино, приходилось долго ждать, пока фильм появится на видео. Я узнала о «Роксане», когда жила в России, где трижды посмотрела российскую постановку Cyrano de Bergerac. Примерно так и начала угасать моя привязанность к французскому. Теперь я смотрела французские пьесы на русском, проверяла, всё ли понимаю, включая американские фильмы, и постепенно все сильнее уставала от французского языка. Возможно, с русским меня соединяли более личные связи, и потому я полагала, что пытаюсь докопаться до корней своей семьи. Возможно, я считала, что достаточно овладела французским, который учила десять лет. А возможно, дело в том, что у меня было разбито сердце, причем из-за дружбы, а не из-за любви.

Вскоре после поступления в университет я поссорилась со своей французской подругой по переписке, но теперь даже не помню из-за чего. В девятнадцать лет, вместо того чтобы провести лето с ее семьей после шести или семи лет ежегодных визитов, я устроилась работать во французскую газету. Мы поссорились еще сильнее, когда я отправила ей копии нескольких своих статей, вышедших в газете, а она раскритиковала меня и сказала, что сразу видит, что их писала англичанка. (Это точно из вредности, потому что их существенно отредактировал добрый журналист-француз, с которым я работала.) Я бросила занятия французским в университете и переключилась на русский. Меня не интересовал Cyrano Жерара Депардье. Я видела российскую версию (в ней играл заслуженный комик Константин Райкин), а еще смотрела на Стива Мартина. В конце концов я все-таки прочитала пьесу на французском, но гораздо позже, когда перестала так по-детски менять свои языковые предпочтения. Оглядываясь назад, я понимаю, что описанные метания и поиски себя не повредили никому, кроме меня самой, и нужны были лишь затем, чтобы таким изощренным способом отморозить нос назло маме. И это, в общем-то, довольно уместно в применении к Cyrano, ведь нос в этой пьесе такой, что его и отморозить не стыдно.

Сирано – один из лучших комических героев, и пьеса Cyrano de Bergerac доказывает мне, что французы умеют веселиться, причем совершенно по-глупому. Конечно, свидетельства этого есть также у Мольера – а ведь я изучала, читала и смотрела немало Мольера, в том числе в театре «Комеди Франсез» в Париже, в доме поистине великой французской «комедии». Я взяла это слово в кавычки, потому что здесь важно понять один лингвистический нюанс. Когда мы говорим «комедия», то имеем в виду нечто смешное. Во Франции это не обязательно так, хотя я бы сказала, что в последние годы значение французского слова несколько изменилось под влиянием английского языка. Но изначально слово comédie во французском было ближе к слову «театр» (и ситуация аналогична во многих европейских языках, отсюда и «комедия дель арте»). Слово comédien во французском значит не «комедиант», а «актер». Великий драматург Мольер, автор оригинальной концепции «французского фарса», писал «комедии» во французском смысле. Мольер довольно забавен, и все же далеко не всегда мы назвали бы его сочинения «комедиями» в привычном для нас смысле слова.

Но Cyrano смешон от начала до конца. Может, большой нос просто лучше всего переводится практически на любой язык? Стив Мартин идеально подходит на роль Сирано, поскольку обладает врожденной молодцеватостью, без которой этого героя не сыграть. Когда-то Мартин выступал со скетчем о «путешественнике Стиве Мартине, который вышел на связь из Монреаля» и произносил фразы haute couture и haute cuisine совершенно смехотворным (но довольно близким к французскому) образом: «Видите? Чтобы говорить по-французски, нужно надеть на губы резинку для волос», – говорит он, подбирая губы. И еще: «Я пью редкое вино прямиком из… Шато… дю… Макдональдс». А еще фрагмент в ресторане, где он делает заказ, притворяясь, будто говорит по-французски, и официант сообщает ему, что он только что попросил сделать массаж своей бабушке. «Что-нибудь еще?» – «Да, дайте телефон. Я засужу своего учителя французского».

Познакомившись с Cyrano как перформансом, а не книгой, позже я удивилась, что Cyrano de Bergerac написал не Сирано де Бержерак. (Присядьте, если для вас это тоже стало шоком.) Пьесу Cyrano de Bergerac в XIX веке написал Эдмон Ростан. Но существовал и реальный человек по имени Сирано де Бержерак, и жил он в XVII веке. Ситуацию усложняет то, что этот реальный де Бержерак тоже был писателем, но чего он точно не писал, так это пьесы о самом себе. Пьеса Ростана, формирующая образ человека, ныне известного нам как Сирано де Бержерак, была написана в 1897 году. Реальный Сирано де Бержерак родился в 1619 году и умер в 1655-м. Но проблема в том, что мы не знаем, насколько версия Ростана близка к подлинной истории. О первом, настоящем Сирано нам доступно огромное количество информации, но факты очень противоречивы, и потому версий его жизни так много, что вымышленная история Ростана может считаться не хуже любой другой.

Пьеса Cyrano de Bergerac была впервые поставлена в тысячеместном театре Порт-Сен-Мартен в Париже в декабре 1897 года и три года собирала полные залы. Ростан также писал пьесы для Сары Бернар, великой актрисы той эпохи. Он стал самым молодым писателем, избранным во Французскую академию, Национальный совет по вопросам языка. Он был хорош собой, мог бы победить в любом состязании французских писателей, обладающих пышными усами, и был бы не промах в деле селфи. У него были напомаженные и закрученные усы, достойные шпрехшталмейстера, и он напоминал графа Олафа из «Лемони Сникета»[34] в исполнении Нила Патрика Харриса. Но даже великолепие усов Ростана не помешало его ранней смерти в возрасте пятидесяти лет, когда он выехал за город, «чтобы поправить здоровье», и тотчас пал жертвой эпидемии гриппа.

Пьеса Cyrano de Bergerac пережила репутацию Ростана, и ее ставят по сей день. Читать ее интересно, и не в последнюю очередь потому, что Ростан славился своими подробными ремарками. С самого начала становится ясно, что пьеса весьма необычна. По первым ее строкам вполне можно понять, что Ростан был одержим идеей все контролировать. Он описывает сцену в мельчайших подробностях. Очень редко в пьесах встречаются столь четкие и подробные ремарки и сценические указания. «Зал, – пишет Ростан, – это нечто вроде сарая для игры в мяч, приспособленного и обставленного для театральных представлений»[35]. Когда в конце третьей сцены впервые выходит Сирано, Ростан описывает его: «Торчащие усы, грозный нос».

Cyrano de Bergerac начинается как пьеса внутри пьесы в Париже в 1640 году, когда Сирано, поэт и легендарный фехтовальщик, приходит в театр, чтобы пригрозить актеру Монфлери, которому запретили выходить на сцену. Монфлери намерен играть тем вечером, а среди зрителей будет Роксана, кузина Сирано. Мы узнаем, что граф де Гиш хочет выдать Роксану замуж за некоего де Вальвера. В зале также присутствует аристократ Кристиан, который признается своему другу Линьеру, что влюблен в Роксану. Как видите, это пьеса, в которой актеры периодически заходят в зрительный зал, а залов в каком-то смысле два: в одном зрители смотрят пьесу внутри пьесы (понимаете?), в другом сидят настоящие зрители.

Как только Монфлери выходит на сцену, Сирано подлетает к нему, расталкивая всех, кто пытается ему помешать. Тем временем Кристиан ловит карманника и, угрожая ему, узнает, что против его друга Линьера готовится заговор. Зрители собираются расходиться, пьеса сорвана, Сирано вступает в схватку с де Вальвером, готовый драться насмерть, и после каждого выпада декламирует одну стихотворную строку. Он побеждает, а де Вальвер, похоже, смертельно ранен. Сирано признается своему другу Ле Бре, что влюблен в Роксану. Приходит Линьер и сообщает Сирано, что на него ополчилась целая армия, и тот клянется защитить его и одолеть их всех.

На следующий день Сирано встречается с Роксаной. Однако не успевает сказать ей о своих чувствах, потому что она признается в любви к Кристиану и просит Сирано стать его защитником. Теперь Сирано приходится защищать целую толпу людей. Появляется Кристиан, и у них с Сирано чуть не вспыхивает ссора, когда Кристиан отпускает замечание о носе Сирано (такого лучше никогда не делать). Но в итоге Сирано обнимает его как друга и рассказывает ему о Роксане. Радость Кристиана быстро сменяется печалью, когда он понимает, что недостаточно силен в поэзии, чтобы Роксана не перестала его любить. Сирано говорит, что может ухаживать за Роксаной от имени Кристиана.

Его план срабатывает, и ему удается произвести впечатление на Роксану. Но затем Кристиан решает, что может взять дело в свои руки, и все начинает рушиться. Далее следует печально знаменитая сцена на балконе, в которой переодетый Сирано соблазняет Роксану для Кристиана. Роксана и ее возлюбленный тайно вступают в брак, но граф де Гиш, узнав об этом, отправляет Кристиана и Сирано сражаться на войне с Испанией. Сирано каждый день посылает Роксане письма от имени Кристиана. Она приезжает на передовую, чтобы увидеться с Кристианом, который разгадал тайну Сирано и настаивает, чтобы друг раскрыл свой секрет. Сирано собирается во всем признаться, но тут Кристиана убивают. Роксана так и не узнает, кто на самом деле писал ей письма.

Пятнадцать лет спустя Роксана живет в монастыре. Сирано еженедельно навещает ее. Однажды к Роксане приходят друзья Сирано, которые сообщают ей, что на него упало бревно, вывалившееся из окна. (Да, звучит глупо, но в реальной жизни, судя по всему, именно так и произошло. Случались вещи и глупее.) Друзья умоляют Роксану навестить умирающего Сирано. Когда они уходят справиться о нем, появляется сам Сирано. Он просит Роксану прочесть последнее письмо Кристиана, и она понимает, что он вместе с ней читает письмо наизусть. Всю жизнь она любила человека, который писал ей эти письма, и этот человек перед ней. Возвращаются друзья Сирано, и становится ясно, что визит к любимой станет для героя последним. Размахивая шпагой, Сирано делает последние выпады и умирает, а Роксана целует его.

Смотревшие фильм со Стивом Мартином скажут: «Да, это прекрасно. Но где же пожарные?» Печально, что история о Сирано де Бержераке стала ассоциироваться с фильмом «Роксана», ведь во многих отношениях эта кинокартина не выдержала проверку временем. Хотя атмосфера фильма, как и, несомненно, игра Стива Мартина, верна оригиналу, многое в нем не соответствует источнику или забавным образом застряло в 1980-х. В первых кадрах вместо дуэльного фехтования мы видим баловство с теннисной ракеткой и лыжными палками. Но в фильме сохранился глуповатый характер пьесы, и это хорошо. («Можешь спрятаться вон за тем кустом, и тогда я не разгляжу твоей наготы. Вижу, у тебя нет татуировок. Разумно… Вряд ли Джеки Онассис добилась бы столь многого, если бы у нее на руке красовался якорь».)

Есть мнение, что в фильме слишком многие хитроумные шутки из оригинала заменяются эксцентрикой и буффонадой. Нет смысла погружаться в анализ недочетов картины, поскольку многие из них объясняются стремлением поставить Дэрил Ханну в неудобное положение, ведь в то время это обеспечивало фильму хорошие сборы. Например, Роксана в исполнении Дэрил Ханны нагишом приходит в пожарный участок, чтобы ей помогли открыть дверь, которая случайно захлопнулась. Чтобы впустить ее домой, Стив Мартин пролезает в чердачное окно. (Он неожиданно атлетичен.) Не собираясь никуда уходить, он предлагает ей тарелку сыра, когда она еще даже не вошла в дом. Ее это нисколько не смущает. Ничего подобного нет в пьесе.

Впрочем, в «Роксане» чувствуются те же самые молодцеватость и добродетельность, которыми отличается оригинал. Этот фильм особенно любопытен, потому что выбор текста для киноадаптации оказался совершенно непредсказуемым. Я очень рада, что написанную в конце XIX века пьесу о жизни неизвестного фехтовальщика XVII века удалось превратить в один из самых популярных, запоминающихся и вместе с тем довольно безумных фильмов 1980-х годов. Мартин работал над сценарием три года и создал 25 черновиков. Лучшая сцена в фильме очень близка к фрагменту из пьесы: в ней прохожий задирает Сирано (в фильме его зовут Си Ди Бэйтс), называя его «длинноносым». Как бы вопрошая: «Это лучшее, на что ты способен?» – Си Ди парирует удар и разражается двумя десятками более изобретательных оскорблений в свой адрес. («Здорово, наверное, просыпаться по утрам и чувствовать запах кофе… в Бразилии».)

В этом фильме также ощутима тихая любовь к «французскости». Над камином у Си Ди висит репродукция картины Шагала. Один из сотрудников пожарного участка читает «Бытие и ничто» Жан-Поля Сартра. Это дает толчок к сцене, где Крис – мужчина, в которого Роксана влюбляется за его красоту, – берет в книжном магазине книгу, после чего продавец здоровается с ним по-французски, но Крис не понимает ни слова. Роксана же делает вывод, что у Криса утонченный вкус, и это делает его интересным. Есть и неожиданный поворот: Си Ди в фильме вдвое привлекательнее. (Или втрое?) Он умен, остроумен и знаком с французской культурой. Когда Роксана просит его сказать что-нибудь романтичное, он говорит не что-то вроде: «И почему только птицы появляются из ниоткуда всякий раз, когда ты рядом?» Вместо этого он сравнивает себя с «синим человеком на картине Шагала, который парит над [ней] в иступленном поцелуе». Какое блаженство! (Только осторожнее с носом.)

Стоит отметить, что и фильм, и пьеса не чураются обыгрывать забавные ляпсусы, следуя традиции французской комедии (и многих европейских комедий), которая сохраняется по сей день. Стендап и многословные монологи – удел англосаксонской комедийной традиции. У французов герой скорее упадет, споткнувшись о порог, застрянет носом в двери, а затем расплющит этой дверью собственную шляпу. (В «Роксане» это происходит на пятнадцатой минуте.) В этом, несомненно, есть и радость, и веселье, но еще я бы сказала, что такие вещи кажутся совершенно не французскими, потому что им словно бы недостает утонченности. На мой взгляд, один из стереотипов о французах состоит в том, что они моднее, элегантнее и круче нас, а потому должны быть выше подобных глупостей. Но правда в том, что именно они фактически и изобрели забавные ляпсусы, которыми полнится традиционная французская комедия.

Возможно, мы даже не услышали бы о пьесе Cyrano de Bergerac, если бы не импозантный актер Бенуа-Констан Коклен. (Фамилия Коклен, в которой слышны отголоски слова coquin [ «кокетливый»], пожалуй, моя любимая из французских. Ах, только представьте: мадам Коклен! Гораздо лучше, чем мадам Шеваль.) Эдмон Ростан написал пьесу специально для Коклена, и считается, что именно его исполнение главной роли принесло постановке такой успех. Коклен гастролировал по США с Сарой Бернар, а еще в 1900 году снялся в первом, как полагают, фильме, в котором на пленку были записаны и цвет, и звук. Фильм сохранился (это удивительная картина длиной две минуты), и видно, что Коклен был солидным, весьма примечательным мужчиной, преисполненным чувства собственной важности. Судя по фотографиям, дело здесь не в том, что он играл Сирано: Коклен выглядел так всегда. Посмотрев фильм, можно составить представление о характерной особенности французских пьес того времени: Cyrano написан в стихах, рифмованными двустишиями по двенадцать слогов в строке. В исполнении Коклена хорошо слышны их ритм и метр – и такая речь прекрасно подходит фехтовальщику Сирано, который может делать выпады и размахивать клинком, чтобы подчеркивать стихотворный ритм и рифму.

Разумеется, такое встречается у Шекспира, а также в поэзии и театре на многих языках, но слушать это на французском особенно приятно – и это говорит о том, что веками ценилось во французском высшем обществе, а именно об остроумии и красноречии. Еще один прекрасный пример этого – блестящий фильм Патриса Леконта «Насмешка», вышедший в 1996 году. Действие в нем происходит позже, чем в Cyrano, примерно в одно время с событиями Les Liaisons Dangereuses. В фильме рассказывается история небогатого благонамеренного аристократа-инженера, который очень хочет заручиться финансовой поддержкой двора Людовика XVI, чтобы осушить болота в своих краях. Прибыв в Версаль, он понимает, что единственный способ снискать благосклонность и привлечь деньги – это проявлять остроумие, или esprit. Он узнает, что существует l’esprit d’escalier, «остроумие на лестнице»: так называют остроумные замечания, которые приходят в голову, когда спускаешься по лестнице на обратном пути. При дворе наибольшим расположением пользуются те, кто демонстрирует свое остроумие рифмованными двустишиями и соревнуется друг с другом. Нельзя, однако, сказать, что во Франции такое практикуется и сейчас или что французская культура просвещеннее других. Но остроумие, которым так и блещет Сирано, пропитывает французский язык, и потому английский заимствует из него множество подобных понятий, которые, как мы знаем, англичанам не принадлежат. Именно поэтому мы, англичане, и говорим l’esprit d’escalier, не имея подходящего выражения в своем языке[36].

Время шло, и длинноносый персонаж Ростана затмил своего создателя, но при этом не дал умереть памяти о настоящем Сирано. Он был довольно интересным человеком, хотя и не носил усов, и создал несколько сочинений о путешествиях на Солнце и Луну, которые порой называют первыми пробами пера в научной фантастике, поскольку они содержат самое раннее описание космического путешествия на ракете. При жизни Сирано славился как прогрессивный мыслитель, написавший десятки писем и памфлетов о возможностях будущего и глупости суеверий и колдовства.

Учитывая, что склонности настоящего Сирано были достойны Микеланджело, довольно забавно, что один из самых ярких примеров суеверия в действии случился в местах, где он родился, вскоре после его смерти. Как подробно объясняет Роберт Дарнтон[37] в книге «Великое кошачье побоище», XVII и XVIII века были временем суеверий и легенд. Люди верили в колдовство и сверхъестественное. Они видели в этом совершенно логичное объяснение многих наблюдаемых вещей и действовали соответствующе. Так, считалось, что кошки пособничают дьяволу и обладают волшебными свойствами. Такое заблуждение привело к исключительному случаю, когда группа рабочих решила отловить всех кошек в округе, «судить» их и приговорить к смерти через повешение. Рабочие устроили настоящий суд, убили кошек и хорошенько посмеялись над всем этим. Впоследствии они повторяли эту процедуру много раз, причем с каждым разом им становилось все смешнее.

В такой атмосфере и вырос Сирано. Тогда было нормально думать, что если закопать кучу кошек живьем в поле, то это поле гарантированно принесет хороший урожай. Болезни тоже лечили с помощью кошек: хочешь исцелиться после падения – выпей кровь из только что отрубленного хвоста мартовского кота; от колик помогут кошачьи фекалии, смешанные с вином (на детях, пожалуй, лучше не пробовать); хочешь стать невидимым – «съешь мозг недавно убитого кота, но удостоверься, что он еще теплый». В то время никто не думал, что верить таким вещам нелепо и странно. Несомненно, многие из этих практик вызывали понятные сомнения, а «мозгоеды» быстро замечали, что не становятся невидимыми. Но тогда им было трудно предположить, что в этих верованиях и вовсе нет правды. Если совет не сработал, возможно, ты сам напортачил, а может, выбранная кошка оказалась совсем бесовской и провела тебя. Сирано выступал против такого мышления и заработал себе репутацию остроумного человека, способного перехитрить и переиграть дураков. Он и сейчас бы нам не помешал…

Гигантский нос, похоже, красовался на лице как выдуманного, так и настоящего Сирано. Нос Сирано – такой же персонаж, как и любой другой герой пьесы: «Ступайте! Или нет, – еще один вопрос! Что вы так пристально глядите на мой нос?» – «Я?» – «Что в нем страшного?» Как и любой комедиант во все времена, Сирано стремится высмеять свой недостаток, пока этого не сделал кто-нибудь другой. «Быть может, вам собой напомнил он о хоботе слоновом? – спрашивает он. – Он кажется вам, может быть, трубой или совиным клювом?» Сирано заставляет своего визави сказать, что у него совсем незаметный нос – маленький совсем! Это неизменно напоминает мне сцену из «Остина Пауэрса»[38], в которой главный герой отчаянно пытается не смотреть на родинку на лице у агента по кличке Мушка, а затем, чтобы выйти из положения, называет его «му-у-удрейшим агентом всех времен». Мы все порой оказываемся в таких ситуациях, когда отмечаем огромные носы, родинки, рост (как высокий, так и низкий), большие уши и необычные прически, а особенно парики.

В пьесе трехстраничная ода Сирано своему носу восхитительна и умопомрачительна. Это способ создать нечто прекрасное из ненависти к себе, способ превратить самую отталкивающую свою черту в самую привлекательную, способ направить оскорбления противника на самого себя, но «улучшить» их таким образом, чтобы показаться умнее него. Вставая на защиту собственного носа, Сирано делает последнее предупреждение, грозя насмешникам дуэлью: «И вот предупрежденье / Для всех, кто вздумает пускаться в рассужденья / О том, каков мой нос, и мал он иль велик. / А если дворянин окажется шутник, / То с ним я обойдусь не так, как с тем бродягой; / Не в спину кулаком, а прямо в сердце шпагой – / Так я им отвечать привык!» Иными словами: скажешь мне в лицо, что у меня большой нос, и моя шпага пронзит тебе сердце.

В реальной жизни у Сирано, похоже, действительно был гигантский нос. И этот нос стал стержнем пьесы (уж простите за каламбур). Сирано в некоторой степени ущербен из-за столь выдающегося носа. Этот нос – единственная слабость Сирано, которая к тому же уродует его. Но вместе с тем благодаря ей он становится невероятно привлекателен в своей уязвимости. Как отмечает переводчица Кэрол Кларк, пьеса основана на знакомой всем неуверенности в себе, которую мы считаем уникальной, но которую испытывают все вокруг. Кларк изящно называет это «нашей верой в то, что мы не можем быть любимы, поскольку лишь другие люди обладают качествами, достойными любви». Если обратиться к логике, станет очевидно, что любви не могут быть достойны лишь те качества, которыми обладают другие. Но понять, как рождается такое заблуждение, несложно: нам всем хочется обладать теми свойствами, которых нам недостает; мы все склонны списывать со счетов свои сильные стороны; мы все хотим быть кем-то еще. Это проклятие человечества. Но это и невероятный подарок судьбы. Порой нам нелегко принимать свои несовершенства, и мы нередко считаем себя неприятными людьми. Но если не забывать, что другие люди вообще-то находят нас интересными и приятными благодаря тем нашим качествам, которые видятся им особенными, нетипичными, незаурядными… Что ж, это не только раскрепощает каждого из нас в отдельности, но и свидетельствует, что человечество на самом деле не так уж и плохо…

Разумеется, стереотип, доказать истинность которого совсем не сложно, состоит в том, что все мы жаждем красоты и совершенства. Нет смысла это отрицать. Это подтвердит любая социальная сеть. И нет, я не хочу сказать, что Сирано де Бержерак набирал бы много лайков, выкладывая селфи. Однако мы судим людей не только по внешности, ведь она позволяет нам составить лишь поверхностное впечатление о человеке. (Разумеется, Сирано дразнят и критикуют в пьесе и, скорее всего, дразнили и критиковали в жизни.) Более глубокое, более стойкое впечатление, которое формируется постепенно, вселяет надежду: он популярен, любим и уважаем. Когда возникает такая ситуация, нам хочется найти возможность проникнуть глубже и стать немного лучше, чем мы есть. В конце концов, в этом и заключается главная причина нашей любви к чтению. Стоит нам погрузиться в книгу, как мы всякий раз возвращаемся к жизни обновленными и изменившимися. Совсем иначе дело обстоит с социальными сетями, которые отупляют и утомляют нас. Я вовсе не собираюсь поливать грязью социальные сети, ведь и сама немало выношу из них: это прекрасное место, чтобы узнавать о новых писателях и книгах. Но если Cyrano и учит нас чему-то, так это тому, как опасна поверхностность и как полезно не жалеть времени, чтобы проникать в суть вещей. В современной жизни мы очень часто об этом забываем.

Именно эта осознанность и делает Сирано персонажем, любовь к которому не ослабевает с течением времени. Он невероятно остроумен и по-своему привлекателен. Нам всем хотелось бы обладать его красноречием и умом. Сам же он хочет быть лишь неотразимым красавцем. Но как раз эта черта – некое пренебрежение к себе или, по меньшей мере, недооценка себя – и вызывает у нас симпатию. Самоуверенные люди часто кажутся нам крайне непривлекательными. (Ну в основном… Находятся и те, кто, похоже, по собственной воле голосует за политиков, от скромности не страдающих.)

Но в эту пьесу также заложена одна необычная и исключительно умная идея – о том, что можно смеяться над человеком из-за его уродства, но в то же время восхищаться им и позволять ему расквитаться с обидчиками. Это на удивление современно. Cyrano – это история о бодипозитиве, в которой содержится протест против буллинга. Сирано не говорит: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним», но он вполне мог бы это сказать. Общий философский посыл таков: извлекай максимум выгоды из того, что у тебя имеется, и делай упор на свои сильные стороны. Другого рецепта счастья в этой пьесе нет. Зато в ней есть забавная деталь: Ростан описывает знакомое каждому из нас чувство, что ты недостаточно хорош для кого-то или что стал бы для кого-то идеалом, будь ты худее, выше, красивее, умнее или даже вовсе другим человеком. В фильме Кристиан говорит Сирано в исполнении Стива Мартина: «Слушай, она хочет человека, который выглядел бы как я и говорил как ты». Но нельзя быть собой и одновременно кем-то другим. Невозможно поместить ум Сирано в голову Кристиана. Так что постарайтесь принимать себя такими, какие вы есть. Делайте упор на свои сильные стороны, а при необходимости просто прячьтесь в кустах.

9. «Милый друг» – Ги де Мопассан

Амбиции – это прекрасно, если вы готовы

за них платить… Или о том, что чем пышнее

усы, тем страшнее крах

Русский сменил французский в моих предпочтениях почти на целое десятилетие, с двадцати до тридцати лет. Нельзя начать изучать язык с нуля в восемнадцать, как я сделала с русским, и не уйти в него с головой. Время от времени я ездила во Францию по работе или в отпуск и вспоминала, что говорю по-французски. Это всегда оказывалось для меня приятным сюрпризом. Я немного дистанцировалась от мечтаний, которым предавалась в юности. Тогда я думала, что поступлю в университет во Франции, но в итоге год училась в университете в России. Я представляла, что выйду замуж за француза. Потом чуть не обручилась с украинцем, но замуж вышла за мужчину из Бристоля.

Когда в качестве журналистки я приезжала во Францию, обычно в Париж, мне приходилось писать заметки весьма британского толка. Я брала интервью у людей, выходивших с фильмов скандального режиссера Катрин Брейя, и спрашивала у них, вызывали ли у них отвращение сцены оргий. (Ответом мне всегда было «нет».) Я написала статью о том, как побывала на приеме у французского «любовного тренера», который сказал, что я могу привлекать мужчин, заглядывая им в глаза и выясняя, кто они по знаку зодиака. (Это было еще до моего знакомства с будущим мужем. Я не применяла к нему эту технику. Он сказал бы: «Почему ты так странно на меня смотришь? Ты ведь знаешь, когда у меня день рождения».) Один журнал отправил меня на встречу с парикмахером, красившим волосы Катрин Денев, и из этого интервью я узнала, что секрет роскошной шевелюры в том, чтобы найти мастера, который тебя действительно понимает. Теперь я принимала свой французский как должное, больше не считая надежды и мечты, которые лелеяла в отрочестве, частью своей личности. Я уже была выше этого – по крайней мере, так мне казалось. О французском я думала так, как люди, должно быть, вспоминают о языке, на котором в детстве говорили с родителями, и немного жалеют, что на него было потрачено столько времени. Французский? Bof.

Но кое от чего я так и не отказалась: не бросила читать рассказы Ги де Мопассана, по большей части в переводе. Они прекрасны, очень легко читаются и всегда приносят мне успокоение. Одно из моих самых счастливых воспоминаний о школе – как учитель французского мистер Харли читал нам вслух переведенные рассказы Мопассана. Не знаю точно, почему он тратил время именно так (вместо того чтобы вести урок) и разрешалось ли вообще такое в школе… В конце концов, мы, по сути, ничего не узнавали, а он словно бы ничему нас и не учил. Он ведь даже читал не по-французски, а по-английски. Читал медленно и вдумчиво, подчеркивая отдельные слова и усмехаясь всякий раз, когда что-то казалось ему забавным. Вот эти рассказы, которые он читал нам раз в неделю-другую, изменили мою жизнь. Возможно, благодаря этим урокам, где от нас требовалось лишь слушать, мы все работали усерднее на остальных занятиях. Возможно, благодаря этим урокам мы больше доверяли учителю, а потому учить нас было легче. Несомненно, однако, что благодаря этим урокам я полюбила рассказы и полюбила Мопассана.

Разумеется, поскольку это был Мопассан, в рассказах вечно фигурировала куча проституток. Да, целая куча проституток. Вероятно, мистеру Харли не стоило читать такие рассказы целому классу шестнадцатилетних девочек в женской школе, и сегодня ни один учитель не рискнул бы такое устроить. Это было в высшей степени неуместно. Но никто не придавал этому никакого значения. Как ни странно, перечитывая эти рассказы сегодня, я с изумлением понимаю, что в них вовсе нет ничего скандального, несмотря на обилие проституток среди фоновых персонажей. Хотя в них часто упоминаются «ночные бабочки», а главные герои нередко вступают в финансовые отношения с этими дамами, нам не раскрывают никаких подробностей, а потому мы так и не узнаем, чем именно они с ними занимаются. Получается, что Мопассан, несмотря на кажущуюся пикантность и скабрезность, на самом деле весьма невинен и чист.

Мопассана часто считают циничным, разочарованным в жизни, пессимистически настроенным писателем. Я совершенно не согласна с этой характеристикой. Если воспринимать его всерьез, читая в плохом настроении, то покажется именно так. Но если читать Мопассана в подходящем настроении, выяснится, что он очень смешной. Из всех писателей, упоминаемых на этих страницах, именно он дарит мне особое счастье, хотя в нем и есть доля горечи, поскольку сам Мопассан был не особенно счастлив в жизни. Вот факт, который точно ни для кого не станет неожиданностью: у него были роскошные пышные усы. Это вам не какая-то гусеница над верхней губой… Это жемчужина цирюльного мастерства, достойная соперничать с его прической (а волос у него тоже было немало).

Мопассан ясными глазами смотрел на человечество и, как и угрюмый Флобер, был не лишен своеобразных черт. Очень важно понимать, что Мопассана раздражала необходимость созерцать Эйфелеву башню. Он писал, что вынужден был уехать из Парижа, так как «металлическая туша» ему претила: «Она не просто видна из любой точки города, но еще и обнаруживается всюду, выполненная из всех материалов, доступных человеку, она маячит в витринах всех магазинов, как мучительный кошмар, от которого не скрыться». Пока Мопассан еще не покинул Париж, он предпочитал обедать в ресторане у подножия Эйфелевой башни – единственном месте во всем городе, где не приходилось на нее смотреть.

Образно жизнь Мопассана описывается так: мечту можно разрушить в любой момент. Это преподносит нам прекрасный урок: осторожнее со своими желаниями, ведь они могут исполниться, а потом кто-нибудь построит огромную башню прямо посреди вашей мечты. Должно быть, людям, которые всю жизнь грезили о жизни в Париже, считали эту мечту основой своего существования и переехали в столицу Франции в 1870-х годах (как Мопассан), было очень странно обнаружить, что теперь они живут в городе, где доминантой стало презираемое ими сооружение. По крайней мере, сегодня, посещая Париж, мы понимаем, что увидим Эйфелеву башню. Мопассан не мог этого предугадать. Эта чудовищная, по его мнению, конструкция была сооружена в 1887–1889 годах. Он прожил в Париже шестнадцать благодатных, свободных от Эйфелевой башни лет. К тому времени, когда ее построили, у Мопассана уже обнаружили сифилис, и жить ему оставалось недолго (он умер в 1893 году.) Могу представить, как досадно всю жизнь мечтать о Париже, быть настоящим литературным гением, наконец добраться до вожделенного города, прославиться своими рассказами и вдруг узнать, что у тебя сифилис и везде, куда ни глянь, перед тобой маячит Эйфелева башня. Жизнь полна издержек, правда?

Мой учитель французского не упоминал о том, что Мопассан страдал от сифилиса. Считается, что писатель заразился им, когда ему не исполнилось и тридцати. «Проклятье» в ту эпоху настигало многих писателей и художников, но болезнь при этом оставалась плохо изученной, а диагностировать ее было непросто, поскольку симптомы сильно разнились. Многие, похоже, понимали, что больны, и жили с сифилисом, но в полной мере не осознавали свое положение. Мопассан, вероятно, заболел – как Флобер писал своему другу, – потому что у него было «слишком много шлюх». Но, возможно, заболевание было врожденным: брат Мопассана умер по той же причине. Сифилис тогда был обычным делом, и Мопассан входил в прекрасную компанию вместе с Флобером, Бодлером, Мане, Тулуз-Лотреком, Гогеном и, скорее всего, Ван Гогом. У Мопассана болезнь протекала особенно тяжело, и он умер медленной и мучительной смертью. Писатель наверняка знал, чего ожидать, еще до того, как начался настоящий кошмар. В рассказе ужасов «Орля» он описывает сифилитическое безумие героя, и несложно представить, что к 1887 году, когда был написан этот рассказ, Мопассан уже прекрасно знал о своей болезни и ее последствиях. А еще он знал, как сильно его раздражает Эйфелева башня. Он пытался совершить самоубийство, сначала выбрав в качестве оружия ружье, а затем – нож для бумаги. В конце концов им овладела идея о том, что его мозг съедят мухи.

Прежде чем случилось все перечисленное (но незадолго до этого, поскольку события разворачивались стремительно), Мопассан написал короткий и практически идеальный роман Bel-Ami. Он легок и приятен, прелестен, остроумен, удивителен. Это роман о цинизме, амбициях и силе, которые встают на пути простых удовольствий. Несмотря на приземленность Мопассана (а тогда он, несомненно, уже ощущал первые симптомы сифилиса – что может быть приземленнее?), его роман игрив и оптимистичен, и это невероятно мило. Впрочем, не стоит заблуждаться: скорее он занимает промежуточное положение между оптимизмом и пессимизмом. Снова и снова читателю кажется, что героя вот-вот оставят в дураках, но каким-то образом он всегда умудряется изменить ситуацию. Здесь не обходится без самообмана.

Название Bel-Ami очаровательно и намеренно неоднозначно. (Также ведутся споры о том, нужен ли дефис в середине. Я предпочла вариант Bel-Ami, поскольку так писал автор. Подозреваю, современным французам он кажется устаревшим, поэтому некоторые предпочитают называть его Bel Ami.) Жорж – герой (а может, антигерой) романа – дружен со всеми, и все называют его «милым другом». На самом деле он использует дружеские связи и умело завоевывает расположение людей, чтобы вращаться в обществе. Жорж также бывает «другом» в переносном смысле: он «больше чем друг», то есть любовник. Здесь задействуется неоднозначность, характерная для французского языка. Когда я подростком изучала французский, меня занимало использование слов copain / copine, ami / amie и bel ami / belle amie в значении «мой парень / моя девушка». Мне было любопытно, что в английском можно очень четко обозначить отношения между людьми, сказав: «This is my boyfriend» («Это мой парень»). Но это вовсе не то же самое, что сказать: «This is my friend» («Это мой друг»). Во французском, однако, можно сказать: «Ç’est mon ami», имея в виду «Это мой парень», но с той же вероятностью сказанное может значить: «Это мой друг». Все это сводило меня с ума, и мне всегда хотелось переспросить: «То есть ami как ami или ami как [здесь я бы выразительно посмотрела на собеседника] „ami“?» Во французском необязательно уточнять такие вещи. В конце концов, завтра все может измениться. Англичанам же приятнее знать свой статус.

Подобным неоднозначным образом название Bel-Ami (на мой взгляд, его можно перевести как «Бойфренд», «Наш добрый друг» и даже «Милый друг») в некоторых переводах превратилось в совершенно однозначное «Bel Ami. История проходимца». Мысль о том, что Bel-Ami – это «история проходимца», весьма интересна. Роман не похож на «Анну Каренину», где героиню (весьма привлекательную) в конце ждет «наказание» за безнравственность. К тому же Bel-Ami – Жорж Дюруа – не кажется неприятным. Если уж на то пошло, Мопассан, возможно, немного завидует ему. По-моему, странно, что этому роману никогда не придавали особого значения. Когда я училась в университете, Мопассан не считался модным, и это в известной мере благотворно повлияло на мое отношение к нему: я всегда считала, что читать этого писателя можно в удовольствие, а не в силу его «значимости». Я не хочу сказать, что Мопассан не относится к «значимым» писателям. Просто немногие специалисты готовы поставить его на один уровень с Прустом и Флобером.

История, рассказанная в Bel-Ami, пленяет меня, поскольку мы явно должны считать восхождение Жоржа Дюруа по социальной лестнице «порочным» и «аморальным», но описывается оно так, что вскоре ты уже любуешься героем и мечтаешь оказаться на его месте. В этом фокус Мопассана: он делает нас соучастниками. Действие Bel-Ami разворачивается в Париже в редакции газеты La Vie Française и ее окрестностях. Жорж Дюруа работает на железной дороге и получает жалкие 1500 франков в год, уволившись из армии после службы в Алжире. Чем он скрашивает себе вечера? Бутербродами с колбасой да двумя кружками пива. Но позволить себе такое он может не каждый день, поэтому хочет изменить ситуацию. Его бывший сослуживец Шарль Форестье помогает ему устроиться на работу в газету. Они преувеличивают осведомленность Жоржа в алжирских делах и договариваются с предприимчивой женой Форестье Мадленой, чтобы она писала за Жоржа статьи. Она умна, расчетлива, имеет много полезных связей и находит способ познакомить Жоржа с центральными фигурами в политике. Он заводит роман с красавицей Клотильдой де Марель, которую, кажется, искренне любит.

Тем временем Шарль Форестье заболевает и уезжает на юг Франции поправить здоровье. Отношения Мадлены и Жоржа, хотя и платонические, уже достаточно тесны, поэтому, когда Шарль умирает, Мадлена принимает предложение Жоржа и выходит за него замуж. Финансовое положение Жоржа становится все лучше, позиции в газете укрепляются, но теперь его обвиняют в неуважении к покойному Шарлю и коллеги начинают называть его Форестье. Кроме того, всем уже известно, что статьи за него пишет Мадлена. Их брак проблематичен с самого начала: Жорж никак не может понять, почему Мадлена с ним, и хочет, чтобы она признала, что изменила своему (умершему) мужу и любит его (Жоржа) больше. Она отказывается. Чтобы отвлечься, Жорж в весьма характерной для себя манере совершает глупость и решает сделать жену своего начальника, госпожу Вальтер, своей любовницей. Ее муж – владелец газеты, так что это весьма рискованное предприятие. И все же кажется, что Жорж всегда на шаг впереди: каким-то образом он умудряется застать свою жену Мадлену с любовником и обеспечить себе выгодный развод – и свободу.

Жорж снова холост и подумывает о ценной награде, получить которую будет непросто. Не желая больше соблазнять жену начальника, он решает жениться на его дочери Сюзанне Вальтер. Сложно сказать, считать это апогеем дерзости и коварства или же просто признать ужасным. Я склоняюсь ко второму варианту. Но если поставить себя на место героев, можно предположить, каково это – увидеть лицо матери, которая наблюдает, как ее собственный любовник ведет к алтарю ее дочь. Все складывается в пользу Жоржа, и случается лишь одна неприятность: на свадьбу приходит его первая любовница – Клотильда, которая дает ему понять, что хочет продолжения их отношений, даже если он этого не желает. Прощай, свобода воли! На последних страницах романа усы грозно завиваются у него над верхней губой, и Жорж женится на Сюзанне.

Одна из самых любопытных деталей в Bel-Ami – о ней, между прочим, писали многие критики, а значит, не мне одной она нравится, – поглаживание усов (и это не эвфемизм). Как отмечает Дуглас Парме в предисловии к своему переводу романа, вышедшему в серии Penguin Classics в 1975 году, герой «автоматически дотрагивается до самой заметной своей физической особенности – он поглаживает закрученные каштановые усики». Нам всем не помешает почаще поглаживать свои самые заметные физические особенности! Усы героя вообще часто фигурируют в романе. С каждым следующим упоминанием прославленные усы становятся все более необычными:

– «он приосанился и, привычным молодцеватым жестом закрутив усы, охватил запоздавших посетителей тем зорким взглядом, каким красавец мужчина, точно ястреб, высматривает добычу»;

– «закрученные усы, словно пенившиеся на губе»;

– «в усах таилось что-то неодолимо влекущее… они вились над верхней губой, красивые, пушистые, пышные, золотистые, с рыжеватым отливом, который становился чуть светлее на топорщившихся концах»[39].

В этих усах явно что-то есть… Чем дальше читаешь, тем сильнее кажется, что их призрак преследует тебя. Берегитесь закрученных усов! Они не оставят вас в покое, даже если будут далеко! «Она судорожно мигала, чтобы не смотреть этому человеку вслед». (Это госпожа Вальтер молится в церкви, признавшись в любви Жоржу Дюруа.) «Она гнала от себя всякую мысль о нем, она боролась с ним, но вместо небесного видения, которого так жаждало ее израненное сердце, перед ней все время мелькали закрученные усы Жоржа». О эти небесные закрученные усы! Такое впечатление, что волосатая гусеница, лежащая над губой, стала человеком. Парме продолжает: «Эта деталь в точности повторяется снова и снова, чтобы забыть о ней мы не могли; в известной степени Жорж – это и есть усы».

Не знаю, из-за усов ли это, но у Bel-Ami давние связи с порноиндустрией: в шведской киноверсии романа, вышедшей в 1976 году, был задействован актер, который играл в «Глубокой глотке». Словацкая киностудия BelAmi, специализирующаяся на съемке гей-порно, основана режиссером, который сменил имя на Жорж Дюруа в честь героя романа Мопассана. В число фильмов BelAmi, удостоенных наград, входят картины «BelAmi 3D», «Пять американцев в Праге» и «Фривольное лето». Я не смотрела их, но мне нравится думать, что в них сосредоточено все веселье жизни Мопассана, только без сифилиса. Было и несколько попыток снять непорнографическую киноадаптацию Bel-Ami, в основном осмеянных. На сайте Rotten Tomatoes рейтинг киноверсии 2012 года с Робертом Паттинсоном, Кристин Скотт Томас и Умой Турман приравнен к одному помидору, что случается нечасто (и соответствует жалким 27 % одобрения по «томатометру»), а один из комментаторов упоминает, что в фильме «Ума Турман катается по простыням египетского хлопка и кричит: „Взгляни на экспорт зерновых в Алжир!“» Самая невинная версия с участием Джорджа Сандерса и Анджелы Лэнсбери вышла в 1947 году под названием «Личные дела милого друга», и на плакате к фильму был помещен слоган: «Женщины любят мужчин, склонных к пороку». Даже с поправкой на сентиментальность 1940-х темой остается недозволенный секс с «подлецом, который всегда добивается своего».

Не уверена, однако, что посыл романа именно таков. Мы видим всё глазами «милого друга»: он вовсе не всегда в ответе за свои поступки (порой его используют окружающие) и часто действует из слабости, а не из коварства. В большинстве «интимных» сцен романа Мопассан сразу отстраняется от действия. Когда на первом плане оказывается не разработка характера «милого друга» (на которую приходится 80 % книги), акцент делается на сюжете и экспозиции. Да, главным образом действие двигают отношения героя с женщинами, но вообще-то этот роман не о сексе. Не могу отделаться от мысли, что такая трактовка – особенно в кино – объясняется определенными представлениями об игривой «французскости». В результате роман делают более стереотипно французским, чем он есть на самом деле. Невинны даже сцены в «Фоли-Бержер», в которых больше говорится о предательстве, неловкости и этикете, чем о сексе. Возможно, проблема с киноадаптациями возникает из-за неоднозначности Мопассана: он подходит к роману так, словно это рассказ, где можно не делать категоричных выводов, и воссоздать такое на экране непросто.

На самом деле это скорее роман об амбициях и власти, а также их противоположностях: страхе и неуверенности. А еще он, разумеется, о личном счастье, самореализации и телесности наслаждения и удовлетворения. Радость и счастье у Дюруа связаны с физическими ощущениями: он доволен, расслаблен, преисполнен тепла и благодати. И ему действительно очень хочется быть счастливым всегда, но вот только никак не удается. Получая тысячу франков, он начинает мечтать о пятнадцати тысячах. Получая пятнадцать тысяч, он мечтает о восьмидесяти. Получая и это, он проникается завистью к человеку, который обладает миллионами. Он даже не помнит, что поначалу зарабатывал чуть больше сотни франков в месяц. Мопассан всякий раз позволяет герою получать желаемое (это даже несколько жестоко), и все же, хотя тот всегда добивается своего, он так и не обретает счастья. Во многих отношениях он просто месье #FOMO (fear of missing out, «боязнь упустить хорошую возможность»), опередивший свое время. Живи он в эпоху социальных сетей, мог бы не рисковать заразиться болезнями, передающимися половым путем, а просто сидеть дома, набирая все больше подписчиков в инстаграме.

Это мне кое о чем напоминает. Одна деталь в Bel-Ami кажется неправдоподобной: ни одна из любовниц героя не беременеет и никто не подхватывает никакого венерического заболевания. Подозреваю, что в этом тоже нашли отражение чаяния самого Мопассана: работая над романом, он страдал от сифилиса в последней стадии и наверняка хотел создать мир, где люди могли бы вступать во множество интересных связей, не боясь заразиться болезнью, которая способна их убить.

В романе Bel-Ami звучат отголоски множества событий из жизни автора. Мопассан родился в деревне Турвиль-Сюр-Арк в Нормандии в 1850 году. «Милый друг» навещает своих родителей в Нормандии после свадьбы с Мадленой, визит оборачивается катастрофой, и им почти сразу приходится вернуться в Париж, поскольку жена находит общение с его родителями ужасно утомительным. Семейство Мопассана было состоятельным, но сетовало на недостаточное благородство. Его мать Лаура убедила мужа сменить фамилию с «Мопассан» на «де Мопассан», чтобы создать иллюзию аристократического происхождения. (И это была не совсем иллюзия, поскольку в роду отца Мопассана Гюстава был королевский советник XVIII века.) Жорж Дюруа в Bel-Ami не только происходит из местечка, весьма похожего на Турвиль-Сюр-Арк (хотя его родители – обычные крестьяне, не поднявшиеся по социальной лестнице), но также с пользой для себя меняет фамилию и становится Дю Руа.

Еще одна важная деталь из детства Мопассана становится ключом ко многим его произведениям. Когда ему было одиннадцать, его мать официально разорвала отношения с жестоким отцом. Совершив нестандартный, рискованный и смелый шаг, она добилась разрешения на раздельное проживание с супругом. Это двояко сказалось на Мопассане. Во-первых, мать стала главным человеком в жизни сына и, на мой взгляд, вдохновила его на создание множества женских персонажей, обладающих негласной свободой воли и «мягкой» силой. Во-вторых, он перестал считать брак нерушимым. Жорж Дюруа в Bel-Ami знает, как повернуть закон в свою пользу, когда хочет повлиять на развод. Но самое главное, пожалуй, в том, что мать подтолкнула Мопассана к Флоберу, без которого Мопассан, возможно, не смог бы ничего опубликовать. Братом Лауры был поэт Альфред Ле Пуатвен. Отец Флобера был крестным Альфреда. Лаура помогла сыну наладить эту связь, надеясь принести ему этим пользу.

Мопассана исключили из школы из-за антирелигиозных взглядов. Однако ближе к двадцати он оказался под крылом у Флобера и получил стимул писать. Переехав в Париж в 1871 году, он устроился на работу в морское министерство. (Почти как Жорж Дюруа из Bel-Ami.) Флобер помог ему опубликовать свои произведения (план матери Мопассана сработал) и познакомил с такими людьми, как Тургенев и Золя. В 1880 году Мопассан написал повесть «Пышка», которая произвела фурор. В 1883-м вышел его первый роман Une Vie, за год разошедшийся тиражом 25 тысяч экземпляров, а его второй роман Bel-Ami, опубликованный в 1885 году, за четыре месяца допечатывали 37 раз. (Каждый издатель, прочитав такое, пришел бы в восторг. Это оглушительный успех в любую эпоху.)

Однако, оказавшись в заложниках запущенного сифилиса, Мопассан словно бы стал другим человеком. Судя по его истории болезни, он сажал в землю прутики, ожидая, что из них вырастут маленькие Мопассаны. Он лизал стены своей комнаты и упрямо хранил собственную мочу, поскольку считал, что она состоит из бриллиантов и других драгоценностей. (Мне очень по душе такое восхваление своей мочи. Сегодня нам постоянно твердят о важности «любви к себе». Кажется, начать с любви к собственной моче было бы неплохо…) В своей книге «Сифилис» Дебора Хейден прекрасно описывает последние дни Мопассана, подчеркивая, что он явно оставался писателем до последнего вздоха. Он горько жаловался, что «растерял» свои мысли, и молил, чтобы ему помогли их найти, а затем наконец «просиял от счастья, когда ему показалось, что он нашел их в форме бабочек, раскрашенных в зависимости от настроения: черную печаль, розовое веселье и лиловые измены. Он пытался поймать воображаемых бабочек, пока они порхали вокруг».

Я предпочитаю представлять Мопассана таким, каким, по-моему, он хотел, чтобы его запомнили, то есть видеть в нем «хорошую» версию Жоржа Дюруа, честолюбивого дурня, действующего себе во вред: «Как матрос теряет голову, завидев землю, так трепетал он при виде каждой юбки». Жорж выведен чрезвычайно тонко, и потому над этим персонажем не властно время. В первых главах Жорж дважды бросает взгляд на свое отражение в зеркале и удивляется при виде красивого обаятельного незнакомца, который изящно и идеально вписывается в парижское высшее общество… а затем понимает, что смотрит на самого себя. Мне очень интересно, какова была задумка Мопассана. Хотел ли он сказать, что мы сами свои злейшие критики и что если бы мы могли взглянуть на себя со стороны, то узнали бы, что выглядим гораздо лучше, чем думаем? Что в те моменты, когда нам удается застать себя врасплох, оказывается, что мы гораздо привлекательнее, чем считаем? Или же Мопассан имеет в виду обратное? Что мы тщеславные, самовлюбленные люди, склонные прихорашиваться и любоваться собою в зеркале, хотя любой, кто посмотрит на нас со стороны (как писатель), сразу увидит, насколько мы глупы? Ответ дается несколько страниц спустя, когда первую статью Дюруа помещают в La Vie Française. Сначала он посылает официанта купить ему газету, хотя у него уже есть свежий номер. Затем он вслух читает собственную статью в кафе, посмеиваясь над удачными пассажами. Наконец, он оставляет газету на столе, нарочито громко замечая, что другим, возможно, захочется ее прочесть, поскольку в ней напечатана прекрасная статья. Позже в тот же день он покупает еще один экземпляр и оставляет его в другом ресторане.

А если говорить об истинно французских проявлениях joie de vivre, то Мопассан, на мой взгляд, в них мастер. Он не боится показаться сентиментальным или банальным. Кто еще говорит о «свежем и сочном, как весенняя зелень, воздухе»? На первом ужине, который Клотильда де Марель устраивает в качестве двойного свидания, Мадлена Форестье говорит: «Ни с чем нельзя сравнить радость первого рукопожатия, когда одна рука спрашивает: „Вы меня любите?“ – а другая отвечает: „Да, я люблю тебя“». Мопассан пишет, что за ужином, на котором подают куропаток, перепелов, горошек, фуа-гра и салат «с кружевными листьями», они едят «машинально, уже не смакуя, увлеченные разговором, погруженные в волны любви». И через несколько страниц: «Они машинально глотали то, что им подавали на стол».

Но все же Мопассан не лишен глубины. Образ зеркала используется в романе многократно, чтобы показать, как Жорж меняется, и спросить, узнаёт ли он себя сам и не претит ли ему собственное отражение. Позже Жорж видит себя в зеркале, когда посещает жену своего начальника госпожу Вальтер, после того как расстраивает Клотильду де Марель в «Фоли-Бержер» (где ее смущает окликнувшая Жоржа проститутка Рашель, с которой тот время от времени встречается). Жорж приходит к госпоже Вальтер по совету Мадлены Форестье, и не стоит забывать, кем приходится ему сама Мадлена: она жена его коллеги, которую он решил соблазнить, чтобы отомстить Форестье за то, что тот отказался одолжить ему денег. В этом зеркале все не так: «[Он] вдруг увидел в зеркале несколько человек, сидевших, казалось, где-то очень далеко. Сперва он [пошел] не туда – его ввело в заблуждение зеркало». Такие «моменты с зеркалами» намекают, что Жорж постепенно теряет себя. Получив повышение на работе и приглашение на ужин к Вальтерам, он разглядывает себя, повязывая белый галстук. Вдруг он вспоминает о родителях, которые хлебают суп в своем крестьянском доме, и ощущает укол чего-то похожего на совесть.

Зеркало появляется снова, когда Жорж и Мадлена Форестье уже вместе. Им в наследство неожиданно переходит крупная сумма денег от покровителя Мадлены: «Казалось, будто два призрака появились внезапно и тотчас уйдут снова в ночь. Чтобы ярче осветить их, Дю Руа высоко поднял руку и с торжествующим смехом воскликнул: „Вот идут миллионеры!“» И мы видим, что зеркало не может не сказать правду, когда в него заглядывает госпожа Вальтер: «[Она] инстинктивно бросилась к зеркалу – посмотреть, не состарилась ли она мгновенно, до того невероятным, чудовищным казалось ей все произошедшее».

Любопытно, что женщине легче, чем любому мужскому персонажу, увидеть в зеркале истину. Мопассан создает сильные женские образы. Но при этом он чертовски резок. Весьма интересно читать безжалостные характеристики, которые он дает женщинам. О госпоже Вальтер: «Несколько располневшая, но еще не утратившая привлекательности, г-жа Вальтер находилась в том опасном для женщины возрасте, когда закат уже близок». К счастью, уход за собой и разные притирания позволили ей неплохо сохраниться. О гостье на вечеринке: «Их разлучила только что появившаяся толстая декольтированная дама с красными руками, с красными щеками, претенциозно одетая и причесанная; по тому, как грузно она ступала, можно было судить о толщине и увесистости ее ляжек». (Говори как есть, Мопассан! Не сдерживайся!) «Старшая [сестра], Роза, некрасивая, худая, невзрачная, принадлежала к числу девушек, которых не замечают, с которыми не разговаривают, о которых нечего сказать».

На первый взгляд Bel-Ami кажется обманчиво легким романом. Но в нем затрагиваются серьезные темы. Обратите, например, внимание на речь Норбера де Варена о смысле жизни. Норбер де Варен появляется в романе не раз – это пожилой мужчина, который служит предостережением для Жоржа. Он говорит, что старость приносит боль и чем старше становишься, тем лучше понимаешь, что смерть подбирается все ближе. (Я не говорила, что речь Варена не банальна.) В частности, он рекомендует не делать ставку на одиночество. («Женитесь, мой друг».) Но еще он словно бы советует Жоржу ценить свою молодость и возможность веселиться. Жоржу это не по нраву: «У него было такое чувство, точно он заглянул в яму, наполненную костями мертвецов, – яму, в которую он тоже непременно когда-нибудь свалится». (Это предложение почему-то кажется мне невозможно смешным.) Впрочем, Жорж не слишком долго раздумывает об этом мрачном трехстраничном монологе: стоит женщине пройти мимо, как «в воздухе [веет] ирисом и вербеной, и Дюруа с наслаждением [вдыхает] этот запах». Старый добрый милый друг. Вскоре к нему возвращается обычная веселость: «Заснул он, чувствуя себя наверху блаженства». И снова я не совсем понимаю, что хотел сказать Мопассан. Может, что Варен познал правду жизни? Или же что «милый друг» лучше знает, как жить, а отчаяние несложно превратить в надежду, вдохнув аромат духов проходящей мимо дамы?

Поскольку этот роман настолько сложен, интересен и мил, я испытываю к Мопассану самые теплые чувства (не говоря уже о том, как люблю его рассказы). В конце жизни он сказал ужасно печальные слова: «Я жаждал всего, вот только ни в чем не находил удовольствия». Мне трудно в это поверить. У него была собственная яхта (которая, естественно, именовалась Bel-Ami), он много путешествовал и вел одинокий образ жизни. Иногда одиночество считают следствием его сифилиса. (И разве можно винить его за то, что он предпочитал справляться с ним в одиночку?) Но мне интересно, не объяснялось ли оно чем-либо еще. У него было много друзей в парижском высшем обществе, и эти связи его тяготили. Мопассан славился нелюбовью к пустословию и бестактности, характерным для этого мира. Возможно, он предпочитал одиночество, потому что хотел оставаться верным своим принципам. Он был из тех людей, которые не считают себя счастливыми, но чья жизнь вообще-то полнится успехами и счастливыми мгновениями.

Мопассан был, вероятно, одним из самых знающих себя и здравомыслящих писателей, которые упоминаются на этих страницах. Он часто делал глубокие, простые и прекрасные наблюдения о человеческой жизни («В жизни лишь одна отрада – любовь»), но при этом бывал забавным, смешным и грубым. Однажды он заявил: «Суть жизни в улыбке круглого женского зада под тенью вселенской скуки». Очевидно, в нашу эпоху #MeToo его бы заклеймили как чудовищного женоненавистника и абьюзера. Но он заплатил высокую цену за знакомство со всеми этими круглыми женскими задами, поэтому я не могу заставить себя особенно его за это ненавидеть. Он умер слишком молодым, ему было всего сорок два.

Своим мировоззрением и творчеством Мопассан напоминает мне другого мастера рассказа – Чехова, который умер в сорок четыре года. Имея схожие представления о человечестве, оба писателя понимали, что мы склонны видеть все в черно-белом цвете и искать однозначные ответы на свои вопросы. Интересно, что и тот и другой выбрали форму рассказа, чтобы показать, что жизнь на самом деле полна всевозможных оттенков серого. (Не тех оттенков серого[40], хотя Мопассану они пришлись бы по вкусу.) Оба писателя опирались на опыт «обычных» людей, с которыми пересекались их жизненные пути: Чехов встречал их, работая врачом, а Мопассан – регулярно захаживая в бордели. Они были не из тех творцов, что запираются в комнате и пытаются понять, в чем смысл жизни, не выходя за порог. Они искали смысл в жизни людей, с которыми встречались, и спешили описать свои наблюдения в рассказах, обманчиво простых на первый взгляд.

Bel-Ami – прекрасная комедия о высшем обществе, но в ней скрывается и глубокая мораль. Подобно тому как Флобер умудряется превратить «грешную» Эмму Бовари в самого привлекательного из всех персонажей романа, Мопассан делает Жоржа Дюруа обывателем, которого нам хочется презирать, но к которому мы в итоге проникаемся симпатией. Мопассан при этом не занимает однозначной позиции. Порой он относится к Дюруа как к коту, у которого девять жизней, и рассказывает историю о том, как предприимчивый молодой человек попал из грязи в князи. Разве плохо, что он амбициозен и хочет получать все то, что остальным, казалось бы, приносят на блюдечке с золотой каемочкой? Но порой Мопассан показывает, как этот мир портит Дюруа, а все хорошие качества, некогда жившие в нем, вытесняются алчностью, коварством и завистью. В конце концов отношение писателя к герою проясняется: Дюруа обречен на несчастную жизнь, поскольку поддался своим слабостям. Мопассан выносит мягкий вердикт: он предпочитает наблюдать за человечеством, а не читать мораль. Но все-таки он остается бескомпромиссным реалистом. Когда идешь по головам, не стоит ожидать, что твои действия не возымеют последствий. И неважно, насколько роскошны у тебя усы…

10. «Красное и черное» – Стендаль

Подъем по социальной лестнице редко приносит

плоды, но подняться все же хочется…

Или о том, что не стоит заигрывать

с женщиной, которая платит тебе,

чтобы ты учил ее детей латыни

Даже когда мне удавалось надолго отбросить всякие мысли о разговорах на французском, я никогда не забывала, какое удовольствие мне приносит изучение новых слов. Меня было хлебом не корми – дай отыскать очередную удивительную маленькую странность во французском языке. Услышав что-то интересное или неожиданное, предполагалось выразительно сказать: «Abadi-don», – и эта фраза напоминала мне, как Фред Флинтстоун[41] говорит: «Ябба-дабба-ду!» Лишь значительно позже я попросила, чтобы мне ее написали, и увидела: «Eh bien, dis donc». («Ого, вот это да!» Или: «Не может быть!» Или: «Да ну!») Было и множество других смешных фраз… Пресытившись, люди говорили что-то вроде «Джонни Марр», словно называя имя гитариста The Smiths. («J’en ai marre», «Я сыт по горло».) Чтобы напустить на себя грубость, достаточно было поговорить о бассейне (piscine). Моя бедная сестра, учительница французского, рассказывает, что практически невозможно произнести это слово, сходное по звучанию с английским pissing («мочиться»), стоя перед целым классом подростков, и не услышать взрыв хохота. Всякий раз, желая рассмешить своих детей, я очень серьезно спрашиваю у них: «As-tu fait pipi dans la piscine?» («Вы пописали в бассейне?») Они долго не могут успокоиться. Иностранные языки весьма полезны для подобных целей.

С возрастом я поняла – и сначала меня это немного расстроило, – что, как бы хорошо ты ни знал язык, новые слова в нем находятся постоянно. Язык развивается обескураживающим образом. Он весьма непредсказуем. Так, я с огромным удивлением узнала, что во французском вместо хештега #MeToo используется не #MoiAussi (буквально «я тоже»), а #BalanceTonPorc – «сдай свою свинью», «настучи на свою свинью». Здесь есть о чем подумать. Мало того что мужчина-свинья принадлежит тебе, словно ты сама его выбрала, так еще и ответственность за его поведение ложится на тебя: это ты должна его разоблачить, должна накинуть на него узду. Это полная противоположность солидарности жертв, которых, по идее, объединяют рассказы о пережитом: «Я тоже страдала, со мной тоже такое случалось». Не знаю, хорошо ли это, ведь такой подход подразумевает чрезвычайно сложные отношения между полами. Но вместе с тем это весьма по-французски. Любопытно, что французский хештег содержит в себе и идею #NotAllMen, хотя об этом и не говорится прямо. Не все мужчины. Только свиньи.

Особенно полезными мне всегда казались две французские фразы, которых не хватает в разговорном английском языке. Первая, «être bien dan s sa peau» («прекрасно чувствовать себя в своей шкуре»), значит «принимать себя». Во второй, «un coup de vieux», говорится о том, что может разрушить это чувство: она значит «вдруг без всякой причины почувствовать себя старым». В буквальном переводе это «удар старости», «толчок старости», поскольку слово coup подразумевает физическое воздействие. Этой фразой описывается чувство, которое внезапно приходит к вам, когда вы думаете: «Как я постарел!» Или: «Вот теперь я действительно старый». В такие моменты кажется, будто вас ударили в живот. Это чувство порой возникает, когда включается старая песня, а порой – когда вы вдруг осознаёте, что понятия не имеете, как сказать «хештег» по-французски. (Mot-dièse.) А еще такое чувство приходит к вам, когда вы перечитываете книгу, которую в далекой молодости восприняли совсем иначе. Меня оно охватывает, когда я обращаюсь к роману Le Rouge et le Noir.

Одни книги читаешь, чтобы почувствовать себя лучше. Другие сопровождают тебя по жизни и показывают, как ты меняешься в личностном плане. Но если и есть в литературе (по крайней мере, в той ее части, с которой я знакома и на основе которой, вероятно, можно составить представление обо всей мировой литературе, публиковавшейся когда-либо) персонаж, заставляющий меня ощутить удар старости, так это Жюльен Сорель, антигерой романа Стендаля Le Rouge et le Noir. Это произведение прекрасно вписывается в категорию романов, которые нужно перечитывать на разных этапах жизни, чтобы проверять, в какой степени ты изменился. Когда я навещала Жюльена в последний раз, мне показалось, что мне стукнуло 158 лет.

Вы знаете, о каких романах я говорю: это классика, которая не меняется, потому что остается классикой, но ее сюжет и герои подсказывают, как меняются наши ценности и представления о жизни. Жюльен Сорель из таких героев: его можно либо любить, либо ненавидеть. Со временем отношение к нему обычно меняется. При встрече с ним я чувствую себя старой, уставшей и циничной, поскольку при первом знакомстве он показался мне эффектным и привлекательным. Перечитывая роман, я нахожу Сореля полным идиотом, в котором нет ни грамма привлекательности. Несложно догадаться, о чем это говорит. Я сама была идиоткой, а потому не распознала идиота в нем. Еще, пожалуй, это значит, что теперь я уже не идиотка. По большей части… Прошли годы, которые помогли мне стать чуточку умнее. Но годы все-таки прошли, и, что уж там, я это чувствую, когда снова смотрю на этого героя своими близорукими глазами, вокруг которых уже немало морщин. Как бы вы ни относились к Жюльену Сорелю, он занимает чрезвычайно важное место во французской литературе, а Le Rouge et le Noir – великий роман. Это, впрочем, стало очевидно не сразу. Вот одна из моих любимых фраз, описывающих творчество Стендаля, и ею все сказано: «Ни одно из его опубликованных произведений не было встречено с пониманием при жизни писателя». Это цитата из биографии Стендаля, помещенной в вышедшем в серии Penguin Classics издании Le Rouge et le Noir в переводе Роджера Гарда. Это очень короткое и довольно жестокое предложение, в котором содержится глубокий смысл и огромная боль. Иными словами, можно сказать: «При жизни автора никому не было дела до его творчества».

В 1929 году писатель Андре Жид емко охарактеризовал отношение к Стендалю в эссе о десяти французских романах, которые рекомендовал к прочтению. Он сказал, что, решив включить в список Стендаля, разрывался между Le Rouge et le Noir, Lucien Leuwen и La Chartreuse de Parme («Люсьен Левен» и «Пармская обитель»). О Стендале Жид написал: «Случись мне надолго оказаться в его компании, я бы умер». Не слишком лестно, правда? (В итоге он выбрал La Chartreuse de Parme, который счел лучшим. И зря!) Но у Le Rouge et le Noir есть поклонники, включая президента Франции Эмманюэля Макрона, который называет роман своей настольной книгой. Отмечается, что его биография перекликается с историей Жюльена Сореля: умный и амбициозный молодой человек из провинции приезжает попытать счастья в Париж. Остается надеяться, что Макрону повезет немного больше, чем Сорелю.

Роман Le Rouge et le Noir написан в классическом для XIX века стиле еще до экспериментов Флобера и до социально-политического разворота Гюго. Однако при этом он славится своей оригинальностью: Стендаль изучает психологию героев таким способом, к которому редко прибегали в тот период, и можно сказать, что в какой-то мере он даже претендует на звание изобретателя психологического романа. В качестве примера, характеризующего эту новую разновидность жанра, часто приводится знаменитая строка из Le Rouge et le Noir. В ней описывается отношение детей де Реналь к новому гувернеру: «Дети обожали его; он не питал к ним никакой любви; мысли его были далеко от них»[42]. Мы принимаем это предложение как должное. Оно дает нам представление об истинном характере Жюльена. Но в романах XIX века такое встречалось редко, ведь этими словами Стендаль сухо и лаконично сообщает нам, что его герой живет своим умом. Хоть это и не столь очевидно, Le Rouge et le Noir также стал предтечей Les Misérables: Стендаль описывает человека, не имеющего шанса одолеть систему, которой он противостоит. В отличие от Жана Вальжана, у Жюльена Сореля есть возможности «дурить» систему, не слишком скрывая, кто он есть на самом деле. Но все же прошлое вынуждает Сореля притормаживать на каждом повороте. Ему не помогает и его собственная идеология. Жан Вальжан обладает моральным самосознанием и руководствуется тем, что по наитию считает правильным. Жюльен Сорель хочет двигаться вперед. Он грезит о Наполеоне и возможностях, некогда открывавшихся в его армии. Он считает, что только в церкви сможет достаточно далеко продвинуться и завоевать авторитет. Вместе с тем Стендаль указывает на двуличность сил, с которыми взаимодействует Жюльен Сорель, предрекая крах реставрации Бурбонов в ходе Июльской революции 1830 года. Трактовка названия играет важную роль в истории романа. Предполагается, что «красный» символизирует светский мир (и/или военную службу), а «черный» – церковь, хотя существует и ряд других теорий о значении цветов, согласно одной из которых «красный» – это любовь, а «черный» – смерть. Как бы то ни было, Стендаль не сразу пришел к этому названию. Сначала он хотел назвать роман Julien.

История разбита на два тома. В первом юный Жюльен Сорель прощается с безрадостной жизнью в Верьере в области Франш-Конте на востоке Франции, когда по рекомендации аббата Шелана его нанимают учителем латыни в богатую семью. Он родился в семье плотника, но весьма амбициозен и пытается прыгнуть выше головы: братья ненавидят его за всезнайство. Он мечтает о любви и романтике. Он хочет встретиться с прекрасными женщинами Парижа и «привлечь их внимание каким-нибудь необычайным поступком». (По сути, мы все до единого об этом мечтаем. Мы хотим найти любовь и получить признание.) Он страдает от комплекса Наполеона, но в хорошем смысле. Он жаждет достичь таких же высот, как Бонапарт, великолепно орудуя шпагой, вот только шпагой он орудовать совсем не умеет.

Помыслы Сореля благородны, но поверхностны. Он заучивает наизусть библейские фрагменты на латыни не потому, что интересуется Библией или верит в Бога, а просто потому, что знает: это произведет впечатление на людей, а значит, он сможет извлечь из этого выгоду. Как только он переезжает в дом господина де Реналя, это получает подтверждение. На молодого гувернера засматриваются горничная Элиза и хозяйка дома госпожа де Реналь. Польщенный тем, что может держаться в высшем обществе, Жюльен приходит в восторг, когда выясняется, что довольно просто завести роман с госпожой де Реналь, которой, похоже, нравится, когда он тайком касается ее руки, пока они находятся в обществе. (Таковы представления Стендаля об эротике.) Элиза из ревности раскрывает секрет Жюльена, и аббат Шелан отсылает его в Безансон. Там юношу берет под крыло аббат Пирар. Когда этому аббату приходится уезжать, он сначала устраивает будущее Жюльена, отправляя его в Париж в качестве личного секретаря маркиза де Ла-Моля, легитимиста (сторонника реставрации Бурбонов).

Во втором томе становится очевидно, что Жюльена ждет беда, ведь он вообще-то не поддерживает реставрацию Бурбонов, поскольку любит Наполеона, которого Бурбоны свергли. Кроме того, в нем опасным образом сочетаются наивность и высокомерие. Маркиз де Ла-Моль привлекает Жюльена к осуществлению плана, связанного с изгнанным герцогом Ангулемским. Выполняя тайное задание, Жюльен не понимает, что стал участником легитимистского заговора. Его отвлекают отношения с Матильдой де Ла-Моль, дочерью маркиза. В ходе выполнения тайного задания он узнает от князя Коразова об одной романтической хитрости. Читателям она прекрасно известна: он делает вид, что потерял всякий интерес к Матильде, и заигрывает с другими женщинами. Девушка, разумеется, попадается на удочку и по уши влюбляется в него. Несмотря на это, она обручается кое с кем побогаче.

Заметив, что Матильда влюблена в Жюльена, ее отец совершенно неожиданно проникается к нему симпатией. Он жалует Жюльену землю, титул и военное звание. Хорошие времена! Но затем он вдруг получает письмо от аббата Шелана. К нему прилагается записка от госпожи де Реналь, которая сообщает, что Жюльен – карьерист и приспособленец. Жюльен, который почти добился своего, берет пистолет, приезжает в Верьер и стреляет в госпожу де Реналь, пока она молится на церковной службе. Она не умирает, но его заключают под стражу и приговаривают к смерти. Матильда пытается спасти возлюбленного, и даже госпожа де Реналь (которая по-прежнему его любит) умоляет, чтобы Жюльена освободили. Но теперь он вжился в роль сердитого подростка и хочет умереть.

Затем случается еще один неожиданный поворот – и тут мы узнаем, почему Жюльен все-таки идиот. Он выясняет, что не убил госпожу де Реналь, и понимает, что влюблен в нее до беспамятства и любил ее всегда. Но его все равно казнят на гильотине (хотя он вовсе этого не заслужил). Матильда приходит поцеловать его отрубленную голову. Госпожа де Реналь тихо умирает от горя через несколько дней. Сплошная печаль.

Если вы думаете: «Как-то все это ужасно натянуто…» – то подумайте снова. Важно понимать, что Le Rouge et le Noir основан на faits divers («разрозненных фактах» или «коротких новостях»). Впервые услышав об этом, я очень заинтересовалась. Позже, работая на заре своей карьеры журналисткой, я узнала, что в некоторых газетах короткие новости называют «коротышками». Если ты предлагаешь идею, которая хороша, но слишком коротка и едва заслуживает упоминания, редактор говорит: «Да, давай ее поставим. Но как коротышку». Писатели определенного рода часто ищут вдохновения, читая «коротышки», а если на литературном фестивале вас спрашивают, откуда вы берете идеи, то вот и прекрасный ответ. (Любимый саркастический ответ писателя: «Я покупаю их в магазине идей».) Стоит сказать, что идея романа пришла к вам из faits divers, и вы сразу прослывете умным и экстравагантным. На самом деле это просто значит, что вы увидели в газете короткую заметку и подумали: «О, я мог бы написать об этом роман».

Заметка, которая привлекла внимание Стендаля, появилась в газете в 1827 году. В ней рассказывалось о гувернере Антуане Берте, красивом молодом человеке из крестьянской семьи, который работал в семье Мишу и, возможно, крутил роман с хозяйкой дома. Затем он перешел на работу в семью Кордон и вступил в отношения с дочерью хозяев. По неизвестной причине он ушел от них и попытался застрелить госпожу Мишу – в церкви, прямо как Жюльен Сорель, – а затем покончить жизнь самоубийством. Ему не удалось ни одно, ни другое, после чего он предстал перед судом и был отправлен на гильотину.

По моему краткому описанию Жюльена не трудно понять, почему в юности, когда мы безрассудны, он кажется интересным и пленительным. А еще можно понять, почему впоследствии, сильно повзрослев, я признала его полным идиотом. Я говорю о том, каким он видится именно мне. Такая переоценка литературного героя не только показывает, в какой степени я изменилась (и слава небесам за периодические coups de vieux), но и говорит, что в молодости мы читаем книги быстро и видим их такими, какими хотим, а не такими, какие они есть. В первый раз я читала Le Rouge et le Noir отчасти по необходимости, а не ради удовольствия (роман был в списке для чтения к курсу французской литературы), и мне нужно было одолеть его поскорее, чтобы написать о нем эссе. Позже я перечитала эту книгу по собственному желанию и сумела занять позицию обычного читателя, а не человека, который пытается проанализировать, что именно это произведение говорит о роли романа в XIX веке. Я считаю, что лучше всего читать книги по собственному выбору, поскольку такое чтение самое искреннее. Само собой, в школе и университете нам не обойтись без обязательных к прочтению текстов, и отказываться от них глупо. Но все же есть нечто раскрепощающее в том, чтобы читать просто потому, что хочется, а не потому, что тебя к этому обязывают.

Истинная задача романа – помочь нам понять себя и других, особенно в мире, где многие из нас чаще сталкиваются с историями в изложении Netfix, чем с литературными сочинениями. Я говорю об этом без осуждения, поскольку считаю все истории равными и сама нередко наслаждаюсь экранными повествованиями. Писательница Лайонел Шрайвер однажды сказала мне, что если бы начинала сейчас, то, возможно, отдала бы предпочтение сценариям, а не романам. Но я не уверена, что какая-либо другая повествовательная форма может взаимодействовать с нашим сознанием так, как роман. Не признав этого, мы рискуем потерять кое-что важное в культурном отношении. Да, можно пересматривать любимые сериалы и любимые фильмы и сопереживать разным героям на разных этапах жизни. Можно спустя годы снова увидеть что-то на экране и совсем по-новому взглянуть на некоторые детали. Но великое преимущество романа в том, что историю, изложенную в нем, держишь в голове: ты сам становишься сценаристом и продюсером, сам подбираешь актеров и сам садишься в режиссерское кресло. Ты ставишь свет и задаешь атмосферу. Ты «видишь» и «слышишь» героев такими, какими хочешь. Разумеется, писатель – автор романа – ведет тебя, как путеводная звезда. Но в некотором смысле он просто рассказывает и формирует историю, а воображаешь ты ее сам. Он служит тебе проводником, но путь проходишь именно ты.

Поскольку чтение романов предполагает столь сильные личные переживания, они открывают в твою душу окно, о котором знаешь лишь ты. Романы великолепно показывают, как ты изменился с течением жизни и какие уроки ты – и только ты – усвоил. Взять, например, меня и Жюльена Сореля. Когда я впервые представила его, он был эффектным, элегантным, умным, харизматичным и чертовски привлекательным. А еще, конечно, совершенно недосягаемым. Можно вообразить, как я следила за его приключениями в книге, неровно дыша и глотая слюнки. (Ладно, я же просила, не судите строго.) Оглядываясь назад, я понимаю, что относилась к Сорелю так же, как ко всем привлекательным французам, которых встречала в то время. В моих глазах они стояли на пьедестале: как я ни старалась, мне не удавалось никого из них заинтересовать. И вы, вероятно, понимаете, в чем была моя ошибка с этими «стараниями»… О, как же мне теперь неловко! Но сейчас, вспоминая этих французов, я сознаю, что в них не было ничего особенного. И ничего особенного – совсем – нет в Жюльене Сореле. Я совершенно не понимала роман, раз меня восхищал этот герой. Точно так же, как не понимала, что мне нужно для счастья в собственной жизни, поскольку «слишком старалась» привлечь внимание неподходящих заносчивых французов, которых звали Гийомами и Эрве.

В этом находят отражение две идеи, тесно связанные с романом Стендаля. Первая – это теория «миметического желания», которая описывает динамику отношений Матильды и Жюльена. Сначала он не проявляет к ней особого интереса. Затем узнает, что она променяла его на своих благородных любовников. В нем сразу вспыхивает желание. Ей самой он тоже не слишком интересен. Но стоит ей узнать, что Жюльен проявляет интерес к другой женщине, вдове, и состоит с ней в переписке, как он становится чрезвычайно желанным. Вторая идея более знакома: мы все порой оказываемся в ситуации, когда влюбляемся в саму мысль о влюбленности. Жюльен, несомненно, страдает от этого.

Теперь я хочу поговорить о Стендале, а не о выдуманном Жюльене. Биографы часто описывают Стендаля как человека, который хотел посвятить свою жизнь погоне за счастьем, но столкнулся с реальностью повседневности. (Эй! Это очень похоже на меня.) Его настоящее имя – Мари-Анри Бейль, но ему нравилось использовать псевдонимы. Когда я говорю «нравилось», я зрю в корень. Такова традиция французской литературы: у Вольтера было 175 псевдонимов. Стендаль называл себя Корнишон, Уильям Крокодил, Анри-Кларенс Банти, Октавиан-Анри Фер-Монфор, Монсиго и маркиз де Курзей. По оценкам, он использовал более трехсот разных имен, причем в собственной автобиографии называл себя то Анри Бруларом, то Домиником, то Стендалем. Повторяю: это была автобиография, и ни одно из перечисленных имен ему не принадлежит. Поймите правильно, я не против переосмысления себя, но складывается впечатление, что Стендаль уж слишком остро отреагировал на то, что родители запихнули ему в имя еще и имя какой-то девчонки. На мой взгляд, лучший из его псевдонимов – Луи-Александр-Сезар Бомбе. Таким именем представляться, разве что когда напьешься в стельку…

Эта необычная привычка Стендаля к смене имен привела в 2004 году к публикации научной статьи Ральфа Скулкрафта с чудесным названием «Бейль об авторских правах: Стендаль и псевдонимы»[43]. (Мне хочется думать, что тому, кто придумал такое, потом дали выходной.) Скулкрафт отмечает, что Стендаль впервые использовал псевдоним в одиннадцать лет: он подписал письмо к своему дедушке именем священника, возглавлявшего молодежный ополченческий батальон, куда юный Стендаль хотел вступить. Мне кажется, однако, что это был не столько псевдоним, сколько не самая удачная попытка ребенка сбежать с физкультуры, подделав записку от родителей.

Что еще мы знаем об этом человеке, который, судя по его портрету, носил такие прическу и бороду, что казалось, будто его лицо охвачено кольцом из волос? По утверждению переводчика Роджера Гарда, Стендаль был весьма остроумен и носил парик. Кроме того, у него были очень четкие представления о чтении, поэтому он точно не одобрил бы пересказов, собранных в этой книге. Стендаль приравнивал спойлеры к краже, считая, что у читателя крадут сам опыт чтения. (В этом он прав: впервые книгу можно прочитать только один раз. При перечитывании она всегда воспринимается иначе, потому что вы уже знаете сюжет.) Стендаль явно был харизматичным человеком и изучал харизму окружающих. Это похоже на то, как некоторые из нас мечтают стать такими интересными и модными, чтобы в глубине души считать себя французами, Стендаль хотел быть итальянцем. Он мечтал, чтобы на его могильном камне написали: «Arrigo Beyle, Milanese».

В пользу Стендаля говорит тот факт, что он, похоже, понимал взаимоотношения мужчин и женщин, и Симона де Бовуар даже хвалила его за созданные им женские образы. Несмотря на мое разочарование в Жюльене, много лет спустя я поняла, что представляла его, пожалуй, как молодого Ричарда Гира (а может, Алена Делона), и это вполне обоснованно, поскольку в сценарии «Американского жиголо»[44] есть отсылка к Le Rouge et le Noir, а самого жиголо зовут… Жюльен. (Вы ведь не ожидали, что в этой книге найдется упоминание об «Американском жиголо», да? Жизнь полна сюрпризов.) Может, и нет ничего удивительного в том, что меня покорил идиот Жюльен… Он описан как «невысокий юноша лет восемнадцати или девятнадцати, довольно хрупкий на вид, с неправильными, но тонкими чертами лица и точеным, с горбинкой носом». Хрупкий! И черты неправильные! И нос с горбинкой! Не стоит полагать, однако, что я одна такая странная (это на случай, если вам так подумалось). «За последний год его красивое лицо стало привлекать сочувственное внимание кое-кого из юных девиц». Вставайте в очередь за идиотом, девицы! Впервые встретившись с Жюльеном, госпожа де Реналь приходит в восторг от его кудрявых волос, которые он намочил в фонтане по дороге к ней, потому что на улице было слишком жарко. Здесь я всякий раз вспоминаю провокационную сцену «в мокрой рубашке» в телеверсии «Гордости и предубеждения», где Элизабет Беннет наконец влюбляется в мистера Дарси, когда он у нее на глазах купается в пруду, даже не раздевшись. Строго говоря, в романе этого нет. А вот мокрые кудри Жюльена – есть.

Можно ли сказать, что Le Rouge et le Noir – это роман о высокомерии, в котором нам показывают, как мы сами прогоняем свое счастье, потому что слишком задираем нос и не замечаем истинной радости? Стендаль пишет в своих мемуарах: «Я пошел бы на что угодно, чтобы сделать народ счастливым, но лучше бы… по две недели в месяц томился в тюрьме, чем жил с мелочными лавочниками». Представления Стендаля о социальной мобильности были крайне нетривиальными. Он хотел, чтобы у Жюльена была возможность подняться выше, и осуждал лицемерие всех людей из его окружения. Но вместе с тем он и сам был ужасным снобом. Какой мой любимый факт о Стендале? Он утверждал, что «безостановочно» читал Шекспира с тринадцати до шестнадцати лет. Это, конечно, занятие не для плебеев.

Но в целом, на мой взгляд, это не столько роман о политике и карьеризме, сколько история о мятежной природе желания и том, что все мы порой склонны полагать, будто влюблены в кого-то без памяти, просто потому что этот человек даже не смотрит в нашу сторону. В этой книге очень много говорится о том, как чьи-то руки на мгновение соприкасаются и снова расходятся, о том, что делать, если случайно задел руку человека, дотрагиваться до которого тебе не положено, а еще о том, как заставить этого человека не отнимать руку. С самого начала появляются и намеки на то, что Жюльен Сорель в некоторой степени психопат. Многое предвещает его гибель и «срыв». Анну Каренину, например, мы впервые встречаем на вокзале, где видим ее также и в последний раз. На этом вокзале она становится свидетельницей того, как мужчина гибнет под поездом. Подобным образом Жюльен по дороге к семейству де Реналь замечает на кафедре бумагу, где говорится о казни человека, имя которого очень напоминает его собственное. Когда он проходит мимо крестильной чаши, красные занавеси отбрасывают на нее отсвет, из-за чего вода в ней становится похожей на кровь. Роман изобилует такими знаками и предзнаменованиями, которые показывают, что Жюльен – наш идиот! – никогда не видит, что у него под носом, поскольку вечно поглощен своими мечтами о величии. Появляется чувство, что Стендаль описывает ситуацию, обратную счастью. Возможно, в некотором роде он лучше всех показывает, что такое радость, поскольку представляет нам героя, совершенно неспособного ее удержать.

11. «Кузина Бетта» – Оноре де Бальзак

Если вы намерены вести себя плохо,

делайте это с размахом… Или о том,

как использовать собственную

непривлекательность, чтобы расквитаться

со своей более привлекательной кузиной

Когда мне было около тридцати пяти, я вдруг многое поняла о жизни. Я полностью пересмотрела свои привычки в работе и положила конец своей одержимости Россией. Перестала по четыре-пять раз в год летать в Москву, как делала почти десять лет. Мне не нравилось расставаться с близкими. Моя жизнь входила в ровный ритм, я становилась разумнее, и мне больше не нужно было прятаться за фальшивым фасадом иностранки, чтобы почувствовать себя счастливой. Наконец я начала принимать себя – неидеальную, порой скучную, порой довольную жизнью, – вместо того чтобы быть удивительным, но ненастоящим человеком, которым всем нам хочется стать, когда мы вырастем. К тому моменту у меня было трое детей, двое из них учили в школе французский и могли самостоятельно купить pain au chocolat в пекарне. Мои свекры приобрели небольшой домик в деревне неподалеку от Дюраса (да, того самого Дюраса) на юго-западе Франции. Мы начали пару раз в год ездить туда в отпуск. Это была совсем не такая «французскость», о которой я всегда мечтала: в детстве я уж точно не хотела проводить время во Франции с англичанами. Но это казалось мне гораздо более настоящим и осмысленным. Потому что так и было… Я снова нащупала связь с той своей «французской» частью, которую годами заталкивала все глубже, подсела на передачу Star Academy (французский American Idol) и скачала на телефон давно забытую музыку: Франс Галль, Патрика Брюэля, Жан-Жака Гольдмана. Я больше не заказывала un chocolat (горячий шоколад) в кафе. Я заказывала un grand crème, кофе с молоком, чуть более крепкий и изысканный, чем café au lait.

Если, читая Стендаля, ощущаешь приближение старости (и вполне возможно, что Le Rouge et le Noir – это роман взросления, который просто стоит прочесть в нужное время), то Бальзак способен пробуждать к жизни. Бальзак не для молодежи. Он писатель на всю жизнь. Чтобы прочесть хотя бы часть его наследия, жить нужно очень долго, поскольку он был невероятно плодовит. Разумеется, дело здесь в том, что он был необыкновенно талантлив. Но была и другая причина: достаточно упомянуть о Бальзаке, и большинство людей подумает о кофе, а не о un grand crème и не о un café au lait. Одно только неуемное потребление кофеина позволяет возвести Бальзака в ранг святых заступников писателей. А может, он был первым в истории хипстером? Как бы то ни было, он стал и прекрасным, и ужасным примером для всех любителей кофе. С одной стороны, кофеин сделал его необычайно плодовитым – он написал более девяноста романов за двадцать лет. С другой стороны, он пил столько кофе, что умер, по сути, именно от него. Из всех писателей, упоминаемых на страницах этой книги, Бальзак – главный невротик, обладающий наибольшим количеством причуд и при этом, на мой взгляд, самый симпатичный в своей неисправимости.

Известно, что Бальзаку случалось выпивать до пятидесяти чашек кофе в день. Да, пятидесяти. Это кажется мне странным. Как такое вообще возможно? Многие задавали этот вопрос, и проводилось немало исследований о вероятном размере чашек (наверное, для эспрессо?), объеме кофейника, которым он пользовался, и его методах заваривания кофе. Но это лишь спекуляции, потому что мы ничего не знаем наверняка. Мы можем только изучать оставленные им описания собственных привычек. Он писал, что тщательно регулирует потребление кофеина, чтобы вовремя достигать пика производительности. Как правило, он ложился спать в шесть часов вечера, вставал в час ночи, вливал в себя кофе, чтобы работать до восьми утра, затем недолго дремал, просыпался снова и садился за письменный стол еще на семь часов. Единственный из писателей, кто мог тягаться с Бальзаком по потреблению кофе, – Вольтер: для него рекордными якобы стали восемьдесят чашек в день. Что не так с этими людьми?

В сельской Англии, где я выросла, кофе в 1970-х и 1980-х годах был диковинным напитком, к которому никто не проявлял интереса. Сегодня в любой дыре вам нальют флэт-уайт, и люди то и дело отпускают шутки о своем пристрастии к кофе. Но когда я была маленькой и только начинала знакомство с французским, кофе был экзотикой и ассоциировался у меня исключительно с Францией. Думаю, потому, что слово café во французском означает и «кофе», и «кафе», и мне казалось, что из-за этого право собственности на кофе принадлежит французам. Я понимала, что кофейная культура есть также в таких странах, как Италия и Испания, но своими глазами видела только, как французы пьют кофе и строят вокруг него свою жизнь, а потому считала его «их» фишкой. Странно, что мы все склонны считать французскими многие необычные и приятные вещи, которые вообще-то можно найти в культурах разных стран. В конце концов, это ведь не французы изобрели слоеную выпечку, виноград и секс! Однако, хотя соседние страны тоже горазды на изысканные завтраки, хорошее вино и романтику, почему-то именно французы получили монополию на всё.

Бальзак в таком случае служит отличным, чисто французским примером кофемана, привычки и творчество которого кажутся синонимичными его национальной идентичности. Я не могу назвать ни одного русского, итальянского или немецкого писателя, привычки которого были бы в той же степени связаны с чем-то вроде кофе. Для Бальзака кофе был тем же, чем коктейли для Ф. Скотта Фицджеральда. Если прочитать очерк Бальзака «Прелести и печали кофе», станет очевидно, что он относился к кофе так же, как другие – к кокаину и героину. (Дайте мне поблажку, я совершенно ничего не смыслю в настоящих наркотиках. Для меня и колд-брю – головокружительное приключение.) Бальзак советовал определенным образом обрабатывать зерна, строго ограничивать объем используемой воды, выпивать одну за другой до трех чашек кофе и, наконец, пить крепкий холодный кофе на пустой желудок.

Однажды Фредди Мур, автор кулинарных книг, решила проверить, можно ли вообще выпить пятьдесят чашек кофе за день, и пришла к выводу, что Бальзаку пришлось бы выпивать по чашке каждые шестнадцать минут. Это кажется маловероятным. Но стоит вспомнить, что нередко он выпивал по три чашки подряд. Впрочем, неясно, откуда вообще взялись эти цифры. На мой взгляд, важнее не количество и не частота потребления кофе, а его качество: Бальзак отдавал предпочтение крепкому кофе, чтобы добиваться максимального эффекта – писать не смыкая глаз.

Если вас пугает такое количество кофе, подумайте о том, чего Бальзак добился такими средствами. Поразительно, но роман La Cousine Bette, в котором более четырехсот страниц, он написал всего за два месяца. Это роман о ненависти, зависти и злобе. В сущности, он совершенно жуткий. В нем сквозит «Бульвар Сансет»[45], и он феноменален. Я впервые прочитала его в университете и была поражена: он восхитительно детален и, как ни странно, от него захватывает дух. Таков стиль Бальзака: он пишет быстро, и читать его тоже нужно быстро. Маргерит Дюрас в своей характеристике была беспощадна: «Бальзак описывает все, абсолютно все. Это изнурительно. Это протокольно. Его книги неудобоваримы. В них не находится места читателю». Я занимаю противоположную позицию: мне нравятся клаустрофобия и дисфункция миров, которые он создает.

Кузина Бетта – неподражаемый персонаж, злодейка худшего разлива: подлая, мстительная, мелочная. Но при этом она великолепна! Бетта хочет мщения, потому что одержима своей кузиной. Аделина красивее и обаятельнее нее. А еще она «украла» мужчину, за которого Бетта должна была выйти замуж. Бетта словно бы намеренно не обращает внимания на то, что выйти за мужчину, за которым замужем Аделина (барона Юло), не пожелал бы никто. С самого начала Бетта таит в себе обиду и задумывает погубить барона Юло, его жену и все семейство. Потому что если она не может быть счастлива, то счастья не видать никому. Она подговаривает свою соседку Валери Марнеф соблазнить барона Юло и вытянуть из него как можно больше денег, хотя и знает, что у него почти ничего не осталось стараниями его прошлой любовницы Жозефы. Тем временем у Бетты вспыхивают материнские/романтические чувства к Венцеславу Стейнбоку, ее соседу сверху, польскому художнику, которому она не дала совершить самоубийство.

Когда Стейнбок сближается с дочерью Аделины Гортензией и они заявляют о своих чувствах друг к другу, придуманный Беттой мир рушится. Появляется вторая причина для мести, причем даже более веская. Подстрекаемая Беттой, Валери оставляет барона Юло без гроша и заманивает в ловушку Кревеля (любовника Аделины) и Стейнбока. (Здесь я готова отдать Бальзаку должное: ему прекрасно удавались женские персонажи, способные заставить мужчин делать все, чего они пожелают.) Муж Валери Марнеф Фортен работает в министерстве под началом барона Юло. Стоящему на грани разорения Юло приходится повысить в должности супруга своей любовницы. Финансовое положение барона становится отчаянным. Юло не только пользуется служебным положением, чтобы повысить мужа Валери, но и просит своего дядю Иоганна дать ему доступ к казенным средствам. Бальзак искусно строит этот карточный домик, как можно дольше откладывая момент его разрушения и скрывая роль Бетты в паутине интриг, хотя на самом деле она, разумеется, велика. Гортензия узнает о неверности Стейнбока. Должностные преступления барона Юло обнаруживаются, и его постигает крах. Последний, мастерский удар наносит Валери: она выходит замуж за Кревеля. В результате Валери – порождение Бетты – входит в семейство Юло и оказывается самым богатым и влиятельным его членом. Хоть это и кажется некоторой победой Бетты, в реальности это не так. Она умирает, не добившись ничего из задуманного.

Бетта – такой притягательный и запоминающийся персонаж, что ее сравнивают с шекспировским Яго из «Отелло», а сам роман так масштабен и наводит на столько мыслей, что порой его ставят в один ряд с «Войной и миром». Второе сравнение кажется мне сомнительным, поскольку сочинение Бальзака выстроено совершенно иначе, чем эпопея Толстого, и уделяет значительно больше внимания психологическим портретам героев из определенной общественной прослойки. Толстой работает совсем на другом уровне. (Позвольте пояснить: я не утверждаю, что один из них лучше или хуже другого. В этом вопросе я не готова биться об заклад. Они совершенно разные.) Уникальным и знаковым роман La Cousine Bette делает Бетта. Другого такого персонажа просто нет в литературе. Она явно попадает в категорию антигероев, которые настолько ужасны, что хороши.

Многие попадали под чары Бетты, и ее образ не раз анализировали с феминистских позиций, называя ее одним из прекрасных андрогинных персонажей, на которых специализировался Бальзак. Она явно своеобразна, а не «типична». La Cousine Bette – великолепный рассказ о медленно тлеющей мести, в котором можно найти параллели с Les Liaisons Dangereuses. В этом отношении кузина Бетта напоминает маркизу де Мертей: оба женских образа характеризуются необычным бунтарством. Известно, что прототипом Бетты по крайней мере отчасти послужила мать Бальзака, что кажется несколько странным, поскольку во многих отношениях его героиня была настоящим чудовищем. (Впрочем, Бальзак не питал особой любви к матери, поэтому такой портрет не вызывает удивления.) Но в Бетте я вижу и нечто совсем иное: мне она нравится. Она «злой», но симпатичный персонаж. Подобно Les Liaisons Dangereuses, где читатель становится соучастником, желая, чтобы маркиза де Мертей и виконт де Вальмон осуществили свой подлый замысел, La Cousine Bette хороша тем, что у злодейки в романе есть план. Мы хотим узнать, что будет, когда ее план осуществится. Нам не хочется, чтобы он был сорван.

Особенно приятно, что таким героем стала женщина, ведь это необычно… Но все-таки не для XX века, поскольку существует любопытная голливудская параллель. Считается, что Бетт Дэвис выбрала сценическое имя с оглядкой на La Cousine Bette. Она играла роли многих героинь, одержимых местью в стиле Бетты. Наиболее очевидный пример – образ из фильма «Всё о Еве», где ее героиня уступает в столкновении с более молодой и красивой версией себя. Если в романе Бальзака Аделина подминает под себя Бетту, то в фильме бродвейскую звезду Марго Ченнинг (Бетт Дэвис) затмевает юная претендентка на ее корону, инженю Ева Харрингтон. Поскольку в киноверсии La Cousine Bette Джессика Лэнг исполняет роль Бетты и она же играет Джоан Кроуфорд в телесериале «Вражда» об их противостоянии с Бетт Дэвис (обе считают себя примадоннами в духе кузины Бетты), я не могу смотреть на Джессику Лэнг ни в одном фильме, не вспоминая при этом о Бальзаке.

Внешность Бетты в романе тоже описывается весьма интересно и иронично. Как читателя меня не столько отталкивают, сколько интригуют такие описания. Еще я ставлю под сомнение слова рассказчика (или даже писателя). Правда ли Бетта похожа на обезьяну? Или же ему просто неприятна сорокадвухлетняя женщина, которая никогда не была замужем и предпочитает носить удобную, а не модную одежду? Может быть, он иронизирует? Да, у нее срастаются брови и лицо немного напоминает обезьянью морду… Но у каждого из нас бывают дни, когда мы кажемся себе такими. Хочет ли Бальзак, чтобы она была нам противна? Не в этом ли его замысел? Может, он хочет, чтобы в тот момент, когда мы проникнемся симпатией к ее чертовски коварным планам, мы взглянули на себя и поняли, что в нас тоже есть что-то от bête («зверя»)? Звероподобие имеет важность. В каждом из нас есть кое-что звериное, и нам нравятся такие герои в романах. Они гораздо интереснее и искреннее, чем благонамеренные персонажи.

По словам Генри Джеймса, Бальзак был «верховным судьей человеческой природы». Флобер ругал его на чем свет стоит и однажды сказал, что Бальзак был бы выдающимся человеком, если бы умел писать. (Флобер вообще был тем еще гадом…) Пруст испытывал на себе огромное влияние Бальзака (и любил его), но даже у него не получилось не назвать его вульгарным. Справедливости ради стоит отметить, что идут споры, не является ли Бальзак скорее историком, чем писателем. В некотором роде он напоминает документалиста: он пользуется формой романа, чтобы описывать происходящее вокруг. На творчество Бальзака нередко взирают свысока просто потому, что его наследие огромно. Неужели можно столько написать без потери качества? В цикл La Comédie Humaine («Человеческая комедия»), где он выносит окончательный вердикт о человеческой природе, входит 91 оконченное сочинение (включая романы, рассказы и очерки) и 46 неоконченных. На страницах своих произведений он вдохнул жизнь в невероятное количество людей. По оценкам биографа Грэма Робба, он создал более 3500 персонажей. Даже в наш век сиквелов, приквелов и писательских брендов сложно представить, чтобы кто-то выпустил серию романов в 91 томе. Бальзак доводит идею «последовательности романов» до крайности, но при этом не единственный выбирает такую форму творчества. Позже она выльется в концепцию roman-feuve («романа-реки»). Самым очевидным примером такого произведения можно считать À La Recherche du Temps Perdu Пруста. Романы, составляющие последовательность, взаимосвязаны в своем изображении мира и объединены целью передать общую идею, но при этом читать их можно по отдельности и не обязательно друг за другом. Изображаемый в них мир населен огромным количеством персонажей, действия которых связаны далеко не всегда.

В чем смысл всего этого для Бальзака? На мой непрофессиональный взгляд, он неосознанно задумал La Comédie Humaine как повод продолжать писать. В конце концов, разве можно найти более вескую причину написать очередную книгу? Если эта книга входит в серию и становится частью великого плана, не продолжить труд просто невозможно. Это позволяет поддерживать в себе определенный уровень одержимости и дает чувство, что ты работаешь, чтобы построить нечто грандиозное и чрезвычайно значимое. (Раз уж на то пошло, не этого ли всем нам хочется от жизни?) Бальзак написал возмутительно много, включая более тридцати эротических рассказов на особом средневековом французском, который он сам изобрел, чтобы больше никто не смог их прочитать. Да, вы все верно поняли. Жаль, такая лингвистическая возможность не была известна автору «Пятидесяти оттенков серого»!

Одним из мотивов Бальзака – возможно, именно тем, что делает его самым необычным из французских писателей XIX века, – было заявленное желание изучать индивида в контексте истории его семьи. Это объяснимо, учитывая, насколько нестандартной была семья самого Бальзака. На один из аспектов его биографии часто не обращают внимания, поскольку писатель и сам был весьма ярким персонажем, но упоминания явно заслуживает удивительная история его отца. Отец Бальзака Бернар-Франсуа родился в крестьянской семье неподалеку от Альби на юге Франции в 1746 году и стал первым из одиннадцати детей. Не знаю, что толкнуло его к этому и насколько это было нетипично (судя по всему, крайне нетипично), но Бальзак-старший уговорил местного священника научить его читать и писать. Это позволило ему подростком устроиться секретарем к юристу и переехать в Париж. (И снова: весьма нетипично для конца XVIII века.) Бальзак-младший рассказывает любопытную историю о первых днях отца в Париже: когда Бернар-Франсуа жил в доме прокурора в Париже, его попросили разделать куропатку. Он понятия не имел, как это делается. (Нам остается лишь предположить, что он никогда прежде не видел куропаток.) Вместо того чтобы сказать: «Нет, простите, может, кто-то другой?» (что было бы крайне скучно и совсем не в характере Бальзака-старшего), он взял нож с такой уверенностью и воодушевлением, что разрезал и тарелку, и скатерть, и деревянный стол. Почему-то это произвело большое впечатление на собравшихся.

Бернар-Франсуа полагал, что дожить можно и до ста лет, если жить правильно. Для этого, по его мнению, нужно было блюсти «умеренное целомудрие» (не знаю, что именно он имел в виду: то ли очень много секса, то ли не слишком много) и съедать на ужин только одну грушу. Бальзак-младший выбрал противоположный путь и славился своей любовью к изобилию. Однажды он подал луковый ужин, состоящий из лукового супа, лукового пюре, лукового сока, луковых оладьев и лука с трюфелями (по сведениям Робба). Он любил груши и следил, чтобы у него в запасе их всегда оставалось полторы тысячи, а этого его отцу хватило бы на целых четыре года.

Представления Бальзака о женщинах и матерях весьма интересны, особенно если вспомнить, что он творил за несколько десятилетий до Фрейда. Его отец Бернар-Франсуа якобы гордился, что в детстве научился сосать молоко из козьего вымени. Так, по словам Бернара-Франсуа, делали древнегреческие боги. (Да, я тоже не поверила своим глазам, когда прочла это. Мастер! Хотя мне сложно понять, как подманить к себе козу и заставить ее стоять рядом, если ты совсем малыш… Наверное, не стоит об этом задумываться.) Бальзака, как и многих городских детей того времени, отправили к кормилице, и это, похоже, обидело его на всю жизнь: биографы подробно рассказывают, что он очень долго не мог простить свою мать. Я не очень понимаю такие моменты в биографиях писателей XIX века. Как можно обижаться на то, что было в порядке вещей? Если у всех вокруг были кормилицы, разве можно чувствовать себя уязвленным? Может, он просто боялся вспоминать, как отец сосал молоко у козы. (Я вот боюсь.) Возможно, мы применяем к писателям современные стандарты, когда предполагаем, что в младенчестве Бальзак страдал от недостатка общения с матерью. Да, позже он сказал, что мать его «ненавидела», но речь ведь наверняка шла о детстве, а не о младенчестве. В восемь лет его отправили учиться в школу в пятидесяти километрах от дома, и за шесть лет он всего дважды повидался с семьей. Признаю, такое наверняка кого угодно заденет, даже если и считается совершенно нормальным.

Какими бы ни были на самом деле отношения Бальзака с матерью, у него сложились весьма своеобразные представления о женщинах. Он был уверен, что обладает чудесной способностью заставить женщину подойти к нему с другого конца комнаты и поцеловать его, словно Дэвид Блейн[46] от романтики. Отчасти это объяснялось его самолюбием и фантазиями о величии. Не стоит их недооценивать, ведь в некотором роде именно эти фантазии позволили ему стать писателем. Но отчасти это, вероятно, было связано с интересом его матери к магнетизму, к которому он относился с предельной серьезностью.

Можно подумать, что, написав сотню романов за жизнь, которая оборвалась в пятьдесят один год, Бальзак был слишком занят, чтобы заниматься еще хоть чем-то. Но надо отдать ему должное: он пошел в отца и не бросал попыток открыть какое-нибудь безумное предприятие. Он надеялся обрабатывать шлак из римских шахт на Сардинии. Однажды он вознамерился срубить в Украине восемь тысяч гектаров дубовых лесов и перевезти древесину во Францию. На смертном одре он уговаривал родственника отправиться в Америку, чтобы поискать там пока не обнаруженную золотую жилу, а раньше подумывал выращивать ананасы под Парижем. Не могу представить, чтобы Джонатан Франзен[47] сделал хоть что-то подобное, а ведь он написал лишь пять романов.

Грандиозная жизнь Бальзака и его непомерное, богатейшее наследие могут обескураживать, поэтому я искренне рекомендую обратиться к фильму «Кузина Бетта» с Джессикой Лэнг. Мне нравится, каким мрачным предстает в этой картине Хью Лори. Мне нравится и сам фильм, хотя он довольно странный и сильно отличается от книги: например, одного из главных героев убивают в первые пять минут. Этот фильм однозначно стоит посмотреть, поскольку он позволяет составить представление о комическом таланте Бальзака, а это, несомненно, важно для писателя, которого заботит лишь глупость человеческая. В киноверсии Аделина умирает, оставляя мужа и дочь Гортензию, а также своего брата и невестку на попечение Бетты, которая тотчас пытается выйти замуж за вдовца. (Он отказывает.) Сцена, в которой Бетта сидит у постели умирающей Аделины, очень забавна. Аделина: «Мы называли тебя графиней Капустой, но тебя это не задевало!» Бетта: «В такой семье, как наша, лишь у одной девушки есть будущее. Твоя красота пошла на пользу нам всем». Аделина: «Ты пыталась меня утопить». Бетта: «Я случайно». Аделина: «Они ведь били тебя…» Бетта (холодно): «Я этого не помню».

В исполнении Джессики Лэнг Бетта становится прообразом Кэти Бэйтс в «Мизери»[48], а Элизабет Шу играет актрису, которую Бетта использует, чтобы отомстить всем мужчинам. «Тогда ты станешь топором, – говорит Бетта, – а я – рукой, которая орудует тобой». (Я ведь говорила, это очень смешно!) В финале фильм, по сути, превращается в Les Misérables и завершается абсурдной сценой с монашками с голыми попами. (Хуже спойлера не найти, но я могу лишь извиниться за него.) После выхода картины в 1998 году Джин Нейтан написал в The New York Times об адаптации «масштабной бытовой драмы 1847 года и одного из самых известных романов Бальзака». «Масштабный» – правильное слово. Роберт Льюис Стивенсон с презрением назвал Бальзака «косноязычным Шекспиром». Такая характеристика несправедлива и некорректна, но, читая этот роман, можно понять, что имел в виду Стивенсон. Бальзак не склонен говорить одно слово там, где можно сказать сотню. Разговоры, которые, вероятно, ограничились бы несколькими репликами и заняли бы минут десять в реальном времени, пересказываются в мельчайших деталях и растягиваются более чем на двадцать страниц. (Здесь мне вспоминается одна из первых сцен, в которой Аделина, красивая старшая кузина Бетты, пытается заручиться поддержкой Кревеля, чтобы выдать замуж свою дочь.) Непосвященным сочинения Бальзака могут показаться утомительными. Однако, как только вы привыкнете к его стилю, к его одержимости деталями, к его жажде описывать каждый нюанс каждого выражения лица и фиксировать каждый поворот беседы и как только погрузитесь на глубину, где он работает, оторваться от чтения будет уже невозможно.

Бальзак не склонен по пять дней описывать одну бровь, но его сочинения напоминают заметки режиссера, который объясняет, что именно происходит в сцене. Бальзаку свойственна кинематографичность, и порой, читая La Cousine Bette, чувствуешь, что смотришь реалити-шоу XIX века, в котором за каждым персонажем постоянно следит камера, фиксирующая каждую перемену в лице и каждый звук. Биограф Грэм Робб называет Бальзака «добровольным, но неодобрительным „секретарем“ французского общества». Он исправно записывает все и в процессе осуждает каждого. Возможно, именно к многочисленным сочинениям Бальзака нужно обратиться тем, кто хочет понять некоторые противоречия современной эпохи высоких скоростей. Бальзак принадлежал старорежимной Франции и ужасался при виде нуворишей, прокладывавших себе путь в высшее общество, скупая Париж и исповедуя материализм.

Но ничто не вечно. Одной из причин смерти Бальзака стала гипертрофия сердца: его сердце оказалось «слишком большим». Последние двадцать лет жизни это сердце участвовало в невероятном романе, достойном литературы. Это реальная история, которая кажется до странности современной, словно случилась в наш цифровой век. В 1832 году Бальзак получил анонимное письмо, в котором некая L’étrangère (Иностранка) жаловалась на цинизм и атеизм его романа La Peau de Chagrin («Шагреневая кожа») и сетовала, что женщины представлены в нем в ужасном свете. Письмо настолько заинтересовало Бальзака, что он разместил в газете объявление, умоляя автора связаться с ним снова. (Мне вспоминается «The Piña Colada Song»[49]. Кроме того, это, пожалуй, один из первых примеров того, как привлечь мужчину феминистским троллингом, обвинив его в мизогинии.)

Оказалось, что письмо написала Эвелина Ганская, замужняя польская аристократка. У них с Бальзаком завязалась переписка, которая растянулась на десять лет. Когда в 1841 году муж Ганской умер, они завели десятилетний разговор о том, не стоит ли им пожениться (ситуация была сложной из-за ее финансового положения и наследства ее дочери). В конце концов они поженились в 1850 году. Он умер пять месяцев спустя.

Сразу после смерти писателя были разговоры об «отравлении кофеином». В некоторых источниках (не имеющих подтверждения) упоминался сифилис. Теперь я разочаровалась бы, если бы о нем не вспомнили вовсе. Бальзаку также поставили диагноз «переутомление», что справедливо, логично и самоочевидно, но умереть от этого все равно крайне нежелательно. Врач, который знал Бальзака при жизни, прямо сказал, что писатель заболел, потому что пил кофе, чтобы не заснуть, когда ему следовало спать. Я часто думаю об этом: может, Бальзак покупал себе время, покупал часы бодрствования? Может, за пятьдесят один год своей жизни он бодрствовал больше, чем мы бодрствуем за более долгий срок? Может, использование этих дополнительных часов (за которые он заплатил большую цену, когда пил кофе) стало отличным вложением? Может, иначе он и вовсе не сумел бы создать La Comédie Humaine? Но есть вероятность, что Бальзака уничтожили само творчество и его рабочий метод. Не помогло и то, что, когда он серьезно заболел, к нему однажды пришел врач, который прописал ему засовывать ноги в еще теплые внутренности «только что вспоротого поросенка». (Меня поражает, что дело было всего чуть больше 150 лет назад. Интересно, что мы сегодня делаем такого, что будет казаться таким же диким нашим правнукам?) Бальзак умер 18 августа 1850 года в возрасте пятидесяти одного года. Среди прочих его гроб нес Виктор Гюго.

Бетта, конечно, продолжает жить и кажется такой же цветущей, как в тот день, когда Бальзак ее создал. В романе она получает по заслугам. Трудно не любить Бетту до самого печального конца, хотя Бальзак и намекает, что в конце она умрет, поскольку именно таким будет ее наказание. Мало того, испуская последний вздох, измученная туберкулезом, она понимает, что ее сестра по-прежнему – вопреки всему – счастлива со своим мужем! Месть Бетты прошла даром. Но я не могу отделаться от чувства, что Бетта в этом романе все же «побеждает». Когда она оказывается при смерти, у ее постели собирается вся безутешная семья. Все планы Бетты остались анонимными, и никто ни в чем ее не заподозрил. Она рушила жизни и обрекала близких на несчастья, но они считали ее своим «ангелом». Бальзак, однако, сохраняет неоднозначность до конца: герои не становятся абсолютно несчастными, а Бетта не становится абсолютным триумфатором. Нам остается лишь гадать, есть ли у нас надежда хоть в какой-то степени быть хозяевами своей судьбы. Мы можем попытаться изменить ход вещей и повернуть события в свою пользу, и все же в итоге все случится так, как случится. Это может оказаться нам на руку, а может быть, и нет. Бетта не получает настоящего удовлетворения.

Но все равно она – моя героиня, и мне частенько хочется достать себе большую желтую кашемировую шаль в качестве напоминания о ней («знаменитая» шаль из книги настолько не соотносится с изысканной парижской модой, что ее существование можно объяснить лишь «извращенным» вкусом Бетты). В творчестве Бальзака интересно напряжение, которое возникает между описываемым им насыщенным миром (пожалуй, ни один писатель не создает столь богатый на детали мир) и отсутствием морали в конце истории. Победителей нет, но в равной степени нет и настоящих проигравших. Возможно, именно поэтому Бальзак входит в число самых завораживающих и ярких французских писателей: он так плодовит, что в его творчестве мы находим целый каталог жизни, который можем без конца изучать и пытаться понять. Впрочем, он, как и сама жизнь, вероятно, непостижим.

12. «Посторонний» – Альбер Камю

Свобода важнее всего… Или о том, что не стоит брать пистолет на пляж

Чем старше я становлюсь, тем больше радуюсь, что учила французский с детства. Думаю, чем раньше знакомишься с языком и чем больше времени его усваиваешь, тем дольше он остается с тобой, пока идут годы, даже если почти не поддерживать свой уровень. Важной вехой для меня стал и тот момент, когда мои дети начали изучать французский и открывать для себя его странности: начался новый цикл. Однако со временем моя эмоциональная связь с этим языком слабеет. В юности я использовала его в своей битве за идентичность. Сейчас с этой битвой покончено. Мне не нужно притворяться кем-то, кем я не являюсь. Я могу смириться с тем, что никогда не стану француженкой и не сумею добиться идеального произношения слова grenier («сарай» – слово, на котором спотыкаются все британцы). Я больше не приношу домой жестянки с улитками, чтобы поразить всех изысканной кулинарией. Пожалуй, я снова попрошу прощения у родителей, которым приходилось с этим жить. Но главное, что я обрела свободу в своей страсти к этому языку и этой литературе. Я люблю французский, потому что мне так хочется. Я больше не люблю его лишь по той причине, что отчаянно пытаюсь что-то доказать. Это простая любовь, лишенная обязательств.

Все время, пока я учила французский, мне казалось, что вот-вот наступит момент, когда я почувствую себя как рыба в воде. Сначала я полагала, что таким моментом станет свадьба с французом и превращение в мадам Шеваль. Я бы готовила мужу луковые ужины, а он говорил бы: «Bof». Но лето пролетало за летом, а единственным мужчиной, который вообще обращал на меня внимание, оставался Сирил, носивший персиковый свитер, и через какое-то время я поняла, что мечта моя не сбудется. Однажды Сирил увидел, как я съела целую упаковку рокфора (я очень люблю рокфор), и пробормотал: «Люблю смотреть, как женщины едят». В глазах этих людей я оставалась чудачкой: женщиной, которая ела (француженки в то время не ели), слишком громко смеялась и говорила «Eh bien, dis donc», как Фред Флинтстоун, при каждом удобном случае. Я всегда была для них – как в названии великого романа Камю – посторонней.

Итак, мы пришли к писателю, который выражает счастье едва ли не самым противоречивым образом. Камю родился во Французском Алжире и учился в Алжирском университете, поэтому и сам может считаться «посторонним». Хотя впоследствии Камю и вошел в литературное и политическое сообщество (в 1957 году даже получил Нобелевскую премию), он сохранял положение человека, смотрящего на все со стороны. Отчасти он был посторонним в буквальном смысле: имел опыт жизни в другом месте и ставил под сомнение идею о весьма замкнутой «французскости». Но также его отстраненность имела абстрактный и философский характер. Он понимал, что посторонним время от времени чувствует себя каждый из нас.

Камю была интересна не столько счастливая, сколько свободная жизнь, поскольку с философской точки зрения свобода и счастье неразрывно связаны. В романе Камю L’Étranger, на первый взгляд, нет никакой радости. Его название и вовсе раздражает, поскольку словно бы указывает сразу на множество вещей. Слово l’étranger может значить «незнакомец», «иностранец» и «посторонний человек». В контексте истории сложно понять, о ком именно идет речь. Должны ли мы считать «посторонним» Мерсо, который совершает преступление отчасти от скуки, отчасти по неосторожности? Или же мужчину, которого он убил, «араба», постороннего? В этом романе немало тревожных элементов. Он поднимает больше вопросов, чем дает ответов, но это вполне ожидаемо, ведь Камю скорее философ, чем писатель. Не думайте, однако, что я упрекаю его.

Тем не менее читать L’Étranger вовсе не скучно. Не хочу сказать, что в этой книге забавный сюжет (хотя, на мой взгляд, в ней достаточно черного юмора). Нет, я имею в виду, что роман не лишен задора. К нему можно возвращаться сколько угодно и всякий раз находить для себя что-то новое. Он похож на загадку, ответ на которую так и не будет найден, и ты знаешь об этом, но все равно ломаешь над ней голову. Думаю, из всех писателей, упомянутых в этой книге, Саган и Камю дальше других вышли за рамки категории «французские писатели» и попали в «писатели, читать которых нужно, пока ты подросток». Я прочитала эту книгу тогда же, когда ее читают все: на пике своей «отстраненности», когда лет в семнадцать начала понимать, что навсегда останусь посторонней, как бы хорошо ни освоила французский. Как ни странно, перечитав ее после сорока, я не почувствовала себя старой (хотя ощутила это со Стендалем). Я восхитилась, насколько свежим кажется стиль Камю и насколько актуальна сегодня история из этой книги. Ее анализировали в рамках всевозможных тем: иммиграция, расизм, колониализм, политика на базе идентичности, сексизм, экзистенциализм.

Можно ли сказать, что Камю – самый приятный и нормальный из всех писателей, о которых я рассказала? Думаю, да. Из мужчин он, пожалуй, наиболее привлекателен и, кажется, ни разу не пытался отпустить усы. Да, во взрослой жизни он крутил романы и однажды даже попал в больницу с нервным срывом, потому что мучился чувством вины, изменив одной женщине. Его политические взгляды сложны: он всю жизнь поддерживал анархизм и неоднозначно относился к французскому контролю над Алжиром. Но в целом он кажется неплохим человеком.

У него была непростая жизнь: его бабушка и мать страдали от частичной глухоты, а отец получил ранение на Первой мировой войне, когда Камю был совсем крохой. Считается, что словарный запас его матери ограничивался четырьмя сотнями слов. Может, Камю и стал одним из самых знаменитых философов-экзистенциалистов в истории (а еще другом и антагонистом Сартра), но свои идеи и свою идентичность он явно обрел не в кафе на Левом берегу в Париже. Камю рос в бедности, но получил стипендию для обучения в лицее и подавал надежды в футболе. В семнадцать лет он заболел туберкулезом, и это положило конец его мечтам о вратарской карьере. Я не понимала, какую роль футбол играл в жизни Камю, когда знакомилась с его творчеством, ведь в его книгах о нем почти не упоминается. Однако на заре своей журналистской карьеры я работала в Лондоне в мужском журнале Esquire, и авторы очень часто предлагали нам рассказы о Камю и футболе, поэтому вскоре я догадалась, в чем здесь дело. Для юных зануд, обожающих футбол, Камю – такая же легенда, как Сильвия Плат для юных неврастеничек, сходящих с ума от поэзии.

В пересказе L’Étranger кажется суровым и сложным, хотя на самом деле он вовсе не такой. В этом тексте чувствуется соблазнительное своеобразие, некая отстраненность, из-за которой возникает ощущение, что читаешь рассказ о чьем-то сне: он кажется нереальным. Думаю, именно это чувство позволяет нам в некоторой степени сопереживать Мерсо. В начале романа он узнает, что у него умерла мать. Она жила в доме престарелых, и они не были близки: судя по всему, Мерсо сам и отослал ее туда. На похоронах он кажется отстраненным – не садится подле нее и словно бы вообще не горюет. Читатель видит в этом намек, что с Мерсо что-то не так, ведь он ведет себя «неправильно». Но вместе с тем закрадывается подозрение, что герой искренен и честен, но просто не соблюдает формальности, принятые в обществе. Возникает мысль: разве может он вести себя иначе, если хочет оставаться искренним и честным? А если Мерсо ведет себя именно так, то можно ли сказать, что он таков на самом деле, или же так проявляется его равнодушие? Неясно, стоит ли считать его бесчувственным, холодным и бесчеловечным. Может, он, наоборот, весьма человечен, а смерть матери притупила его чувства?

Следующий фрагмент напоминает алжирскую версию Bonjour Tristesse. Саган сказала, что любые сочинения автобиографичны, и L’Étranger тоже основан на правде, пусть и не связанной непосредственно с Камю. На создание романа писателя вдохновила серия газетных заметок о драке двух братьев-французов с арабом. Пересказывая историю в беллетристической манере, Камю вводит четвертого персонажа – Мерсо, – который становится главным и оказывается и рассказчиком, и преступником. В начале романа у Мерсо появляется девушка Мари, с которой они вместе купаются и идут в кино. (Запомните это: позже мы должны прийти к выводу, что он ужасен, потому что веселится сразу после смерти матери. Я, очевидно, психопатка, потому что подумала: «Вот молодец, умеет развеяться».) Мерсо встречается со своим другом Раймоном, которого бросила его девушка-алжирка. Тот считает, что у нее появился другой. Они пишут ей и задумывают отомстить, для чего Мерсо должен соблазнить ее и отвергнуть. (Запомните это: позже мы должны прийти к выводу, что этого достаточно, чтобы доказать их преступные намерения. Я же просто подумала: «Девушка проигнорирует письмо. Они, конечно, глупцы».) Но она не игнорирует письмо, и ситуация усложняется. Раймон встречается с ней, они ссорятся, он нападает на нее, а затем вмешивается полиция. В суде Мерсо вступается за друга и заявляет, что девушка ему изменила. Раймона отпускают с предостережением. После этого брат девушки и несколько его друзей начинают за ним следить.

Столкновение становится вопросом времени, и вскоре Раймон получает ранение в драке на ножах. Чтобы друг не натворил глупостей, Мерсо забирает у него пистолет. Он приходит на пляж и видит, что на песке спит брат девушки Раймона. Мерсо встает рядом, его слепит солнце и изнуряет жара, а когда брат просыпается, он замечает блик от лезвия ножа. Мерсо стреляет. Можно подумать: «У него просто сработал слишком сильный защитный рефлекс…» Но затем он стреляет в него еще четыре раза. Позже он говорит, что ничего не понимал и не видел из-за солнца. Кстати, это не слишком хорошее оправдание для убийства, если вам когда-нибудь понадобится объясняться в такой ситуации.

Мерсо арестовывают и сажают в тюрьму, он ждет суда. Тон романа меняется: Мерсо был персонажем романа, а стал человеком под микроскопом. Но кто он на самом деле? И почему он поступил именно так? Собираются свидетельства жестокосердия Мерсо: отсутствие раскаяния, странное поведение на похоронах матери, его отношение к ней при жизни. Ему снова и снова дают возможность раскаяться в своем преступлении, но сделать этого он просто не может. В этой части романа описывается моральный конфликт, и выбрать в нем сторону очень сложно. Да, Мерсо совершил преступление и умрет за него. Но задача Камю – убедить нас подумать о том, что все это говорит нам о личной свободе.

Убедить в такой концепции судью, возможно, и не удастся (и не просите), но мне кажется, что Камю хочет, чтобы мы считали стрельбу символической: в ней сошлись свобода воли, случайность, совпадение и безответственность. Наличие умысла доказать невозможно. Но нас просят проанализировать, в чем на самом деле заключается преступление. В убийстве невинного человека? В казни человека, умышленность действий которого невозможно доказать? А если Мерсо не казнят, станет ли преступлением то, что гибель невинного останется безнаказанной? Ситуацию усложняет тот факт, что погибший тоже не невинен, поскольку ранил Раймона. Но ведь сам Раймон напал на его сестру… Получается, что здесь все не без греха. В некотором смысле истинное преступление Мерсо – безразличие. Сегодня сложностей добавляет и этническая принадлежность жертвы. Мерсо – белый человек, который полагает, что ему позволено все (как уже продемонстрировали они с Раймоном), включая убийство араба, защищающего близкого человека. Это добавляет дополнительное измерение вопросу о человечности, который Камю, возможно, задумывал «абстрактным». Правда ли речь здесь о расизме и колониализме?

На мой взгляд, никто не ждет, что мы найдем однозначные ответы на эти вопросы. Нас просто заставляют задуматься о них. Впрочем, Камю дает нам понять, в чем состоят его намерения, вводя в повествование сцены со священником, в которых тот явно занимает сторону Мерсо. Священник сетует, что Мерсо не просит Бога о прощении. Если бы он взмолился о прощении, у него появилась бы надежда. Однако Мерсо считает, что такая мольба была бы неискренней и лишила бы его свободы. Он хочет умереть и хочет чувствовать себя презираемым во время казни.

В чудесной книге «В поисках „Постороннего“: Альбер Камю и жизнь литературной классики» Элис Каплан[50] успешно излагает биографию самой книги, следуя по алжирским следам ее автора и питаясь нутовыми пирогами, сдобренными зирой. Ей нравится многозначность романа, который можно перечитывать много раз и всегда находить новую сюжетную линию или новую идею. В нем видят и религиозную аллегорию, и критику колониализма, и анализ бессмысленности человеческого существования. Каплан объясняет и теорию о том, что в романе, возможно, нашли отражение настроения французов накануне обретения Алжиром независимости, которое случилось в 1962 году: «Неосознанное желание французов в Алжире – удержать землю и уничтожить врага». Но этим дело не ограничивается. Роман забавен, игрив и полон метких замечаний.

Каплан исследует, можно ли отделить роман от faits divers, которые легли в его основу, и что значит наше отношение к такому отделению. Можно ли сказать, что неправильно не обращать внимания на историю, которая вдохновила автора (и тот факт, что в романе имя убитого араба даже не называется)? Интересно, что никому, по существу, нет дела до реальных историй, которые стали отправной точкой для «Анны Карениной», Madame Bovary и Le Rouge et le Noir. Но в случае с L’Étranger все иначе. Возможно, дело в том, что этот роман не просто история, ведь в нем явно усматривается символизм, и потому нам кажется, что мы должны понять его символы. К тому же, думаю, мы хотим, чтобы Камю был «хорошим парнем». Нам не хочется, чтобы он оказался человеком, который защищает или оправдывает расиста. Нам не хочется, чтобы он оказался знаменосцем французского империализма. Нам не хочется, чтобы он оказался писателем, который сочувствует убийце и оставляет имя жертвы в забвении.

Но все-таки… Основной посыл Камю в том, что в этическом отношении гораздо правильнее рассказывать историю Мерсо полно и честно, а не излагать ее с каждого из ракурсов. Подозреваю, сам Камю сказал бы, что невозможно рассмотреть историю под всеми углами. Писатель изолирует мировоззрение Мерсо и тщательно его анализирует. В представлении Камю более обтекаемая подача информации совершенно исказила бы философскую идею, которую он пытается передать. В современном мире мы склоняемся к более взвешенным мнениям. Мы спрашиваем: что же с убитым арабом? Несомненно, газетные репортажи того времени сослужили настоящей жертве плохую службу. Каплан отмечает, что в них была указана фамилия убитого – Бетуиль. На самом деле он носил французскую фамилию Туиль. Некорректно передав ее как Бетуиль (то есть сделав ее арабской), газетчики проявили определенную форму расизма, поскольку подчеркнули происхождение жертвы. Нельзя, однако, ожидать, что Камю это заметил. Он хотел написать роман с точки зрения убийцы, а не жертвы. Он делает акцент на философии и том, что значит решение убить человека. Хорошо, что всплывают факты из реальной жизни и что история анализируется во всей полноте. Но это не меняет того, что L’Étranger не перестает смущать, радовать и запутывать нас. В этом великолепие Камю как философа. Руководствуясь логикой и, пожалуй, моралью, мы понимаем: не стоит связываться с человеком, который может убить кого-то просто потому, что его слепит солнце, а ему немного обидно за друга и еще, возможно, немного скучно. Но по-человечески (или, может, это в нас говорят животные инстинкты?) мы прекрасно понимаем, как это могло произойти. Мы знаем, что такой поступок непростителен, даже омерзителен. Но при этом мы понимаем, каким образом Мерсо может смириться с содеянным и немного подняться в собственных глазах, если умрет, чувствуя, что люди его ненавидят. Препарированный, приговоренный, умирающий – и все-таки не одинокий.

Сам Мерсо часто бывает (непреднамеренно?) очень смешон. Сцена, в которой судья допрашивает его, полна комических моментов: Мерсо упрямо связывает все случившееся с тем, как жарко и некомфортно ему было в тот роковой день, вместо того чтобы рассказать, что на самом деле произошло. Когда судья просит его подумать о Боге, Мерсо отвлекается на «больших мух», которые садятся ему на лицо. Судья недоволен, что Мерсо категорически отказывается верить в Бога, и кричит, что подсудимый хочет, чтобы его жизнь – жизнь судьи – не имела смысла. Это любопытно: отвергая Бога (и идею о вечной жизни или той, которая наступает вслед за земной), человек отрицает осмысленность не только своей жизни, но и жизней всех прочих людей.

Слушая судью, Мерсо ведет забавный внутренний диалог. Когда судья говорит, что каждый, кому он когда-либо показывал распятие, раскаивался в содеянном, Мерсо думает, что такие чувства испытывали лишь настоящие преступники. Затем он вспоминает, что и сам тоже преступник. («Однако с этим я не мог свыкнуться»[51].) После этого он говорит судье, что не сожалеет об убийстве человека и испытывает только досаду.

Всякий раз, перечитывая L’Étranger (а читается он почти так же быстро, как Bonjour Tristesse), я выделяю для себя одну историю. В романе есть фрагмент, где Мерсо изучает газетную вырезку, которую нашел под матрасом в своей тюремной камере. В заметке рассказывается о чехе, покинувшем родную деревню, чтобы сколотить состояние. Двадцать пять лет спустя, вернувшись домой с женой и дочерью, он решил удивить мать и сестру и остановиться в гостинице, которой они управляют. Его жена и дочь ночуют в другом месте, чтобы на следующий день приехать к нему и вместе устроить приятный «сюрприз». Он полагает, что такая хитрость удивит и обрадует его мать и сестру. Шутка ли, таинственный богатый гость окажется их плотью и кровью! Разумеется, он также хочет доказать, что теперь может позволить себе пожить в их гостинице. Все идет по плану: они не узнаю́т его, и он снимает номер.

Ночью события принимают дурной оборот. Приезд такого богатого человека в деревню, очевидно, взбудоражил его мать и сестру. Они грабят путешественника, до смерти забивают молотком и бросают тело в реку. На следующее утро приезжает его жена, которая сообщает им, кто он такой. Мать вешается, а сестра топится в колодце. (Чудесно, Камю, искреннее спасибо.) Мерсо нравится эта история. Он приходит к выводу, что путешественник получил по заслугам – нельзя так шутить над людьми. На этом рассуждение Мерсо заканчивается, но его мысль понятна: в каком-то смысле путешественник (который во многих отношениях «посторонний» и, возможно, тот самый «посторонний» из заглавия романа) был наказан по делу. Он хотел похвастаться и даже слегка унизить собственную семью. Хотел показать, что теперь он лучше них. С другой стороны, по-настоящему страдают его жена, мать и сестра, которые остаются с ужасом этой трагедии (и не могут ее пережить). Грех путешественника в высокомерии. Но каяться приходится другим. Мерсо, казалось бы, лишенный способности к сопереживанию и реального нравственного стержня, этого не понимает. Он сочувствует только мужчине, которого убивают, и считает, что тот сам во всем виноват.

Мерсо похож на серийного убийцу из современного телесериала: отстраненный, ироничный, озадаченный. Он приходит на собственный суд и говорит полицейскому, что нисколько не волнуется, а просто хочет понаблюдать за процессом. (Да, Мерсо, но судят ведь тебя!) На суде Мерсо больше думает о том, придется ли ему признать, что он равнодушен к собственной матери, а не о том, виновен ли он в убийстве. (С этим Мерсо так и не примиряется.) С особенным оживлением он рассказывает о стороже, с которым пил кофе и курил, вместо того чтобы сидеть у гроба матери. На свидетельской скамье сторож начинает волноваться, когда понимает, что присяжные и остальные присутствующие на суде не одобряют того, что он попустительствовал Мерсо. Они вместе пили кофе и курили! «Старик сказал смущенно: „Я знаю, что поступил неправильно, но я не решился отказаться от сигареты, которую господин Мерсо предложил мне“».

В этот момент в тексте впервые появляется слово «посторонний». «Да, господа присяжные учтут это обстоятельство, – говорит прокурор. – И они сделают вывод, что посторонний человек мог предложить кофе, но сын должен был отказаться, а не распивать кофе у гроба матери, давшей ему жизнь». Позже озвучивается еще более ужасное свидетельство об отношении Мерсо к миру: «Господа присяжные заседатели, на следующий день после смерти своей матери этот человек купался в обществе женщины, вступил с нею в связь и хохотал на комическом фильме. Больше мне нечего вам сказать». С точки зрения современных читателей любопытно, что единственным «незнакомцем» или «посторонним», упоминаемым в романе, оказывается человек, который предлагает Мерсо кофе. Камю специально не говорит однозначно, кто на самом деле посторонний. Может, Мерсо? Или араб? Или случайный человек, который предлагает вам кофе на похоронах матери, а затем доносит на вас, потому что вы его выпили?

Что экзистенциализм Камю сообщает нам о счастье? «Мама нередко говорила, что человек никогда не бывает совершенно несчастен», – говорит Мерсо. Он приходит к выводу, что согласен с ней, поскольку его якобы «кошмарная» жизнь в тюрьме не так ужасна, как ожидалось, и он находит утешение в таких мелочах, как луч света и синева неба. Порой у меня возникает мысль, что на самом деле это роман об умении человека не терять надежду. Обрести надежду под силу даже таким безнадежным и безнравственным людям, как Мерсо. Но в нем обычно видят провозвестника погибели, и люди в большинстве своем считают, что хорошим человеком может быть лишь тот, кто живет совсем не так, как Мерсо, и что лишь такому человеку уготовано счастье.

Однако, несмотря на маленькую деталь, состоящую в том, что Мерсо – расист и убийца, мне нравятся некоторые аспекты его мировоззрения. Он говорит без обиняков. Он Ларри Дэвид[52] Французского Алжира середины XX века. Когда после оглашения смертного приговора к нему приходит негодующий священник, они беседуют о том, не стоит ли впустить Бога в свою жизнь, даже если раньше ты в него не верил. Священник, судя по всему, намекает, что накануне казни на гильотине можно и поверить в Бога, ведь терять все равно уже нечего. Мерсо еще не знает, удовлетворили ли поданное им прошение о помиловании, и священник уверяет его, что тоже не располагает никакой информацией и пришел к нему вовсе не потому, что прошение отклонили. Как бы то ни было, говорит священник, дело не в том, что Мерсо приговорен к смерти, поскольку к смерти приговорены все. Забавно, но у Мерсо другое мнение. Одни приговорены к смерти, просто потому что появились на свет. Других же совсем скоро ждет гильотина: «Но я прервал его, сказав, что это совсем не одно и то же и, уж во всяком случае, всеобщая обреченность не может служить для меня утешением». И это действительно так. Да, все рано или поздно умирают, но, когда стоишь на пороге смерти, от этого не легче. Напоследок L’Étranger, судя по всему, дает нам понять, что, приняв «ласковое равнодушие мира», мы станем счастливее и перестанем столь остро ощущать одиночество. Это несколько удручающий посыл, который вряд ли можно считать настоящим ключом к счастью. Именно поэтому в моем рейтинге счастья Камю занял последнюю строчку.

Интересно, что из всех писателей, упомянутых в этой книге, Камю кажется самым добрым, приятным и приспособленным к жизни в обществе. Возможно, это говорит, что интерес к футболу, а не к проституткам делает человека лучше. Но все же именно Камю создал самого жуткого персонажа. Как провести черту между Мерсо и Камю? Камю назвал своего героя «единственным Христом, который нам нужен», имея в виду, что Мерсо, по крайней мере, был человеком, готовым встретить смерть. Мерсо рассказывает, как однажды его отец пошел смотреть на казнь и как потом ему сделалось дурно, и это реальная история из жизни отца Камю. Очевидно, Камю не мог отделаться от воспоминаний о ней. Несмотря на очевидную вину, отсутствие раскаяния и явную черствость, в Мерсо тем не менее есть какая-то странная привлекательность. Камю объяснил ее его предельной честностью: «Я вижу в нем кое-что положительное, и это то, что он вплоть до самой смерти отказывается лгать». Да, возможно, Мерсо – убийца, преступник и расист. Но у него есть принципы. Он никогда не притворяется тем, кем не является. Камю, похоже, намекает, что лицемерие и отрицание вины – более тяжкие преступления. В 1948 году один мужчина попытался оправдаться в убийстве с помощью Камю. Он заявил, что пребывал под влиянием романа. Камю попросили ответить на это, и он сказал, что считает своей задачей «не обвинять людей, а постигать их».

Именно поэтому я обожаю Камю и, резко осуждая всех остальных писателей за сифилис, готова закрыть глаза на его склонность к распутству. Он был исключительно дальновидным человеком, который отказывался мириться с тем, что в споре нужно выбирать одну сторону и что в мире есть хоть что-то однозначное. Его идеи о том, что на самом деле значит быть «посторонним», повлияли на мое отношение к «французскости». Мне нужно было освоиться в том промежуточном пространстве, которое любит исследовать Камю. Я поняла, что момент, когда я наконец почувствую, что «закончила изучать французский», «стала француженкой» или каким-то образом дошла до конца этого пути… этот момент не настанет никогда. Вместо этого «французскость» должна была стать тем, с чем я живу и во что погружаюсь, а не тем, чем я пыталась проникнуться и стать. Возможно, главный урок Камю – настоящее доказательство счастья: человеку свойственно чувствовать себя посторонним, и чем комфортнее нам в этом статусе постороннего, тем легче освобождаться от него и налаживать связи с другими людьми.

История о смерти Камю словно взята из романа, который он мог бы написать. Он погиб в автомобильной аварии. В кармане его пальто нашли неиспользованный железнодорожный билет. Он собирался сесть на поезд, но его друг и издатель Мишель Галлимар предложил ему вместо этого поехать вместе с ним на машине. Галлимар умер через пять дней после аварии.

Этот эпизод тоже повлиял на мое отношение к Камю. Да, он понимал, как сложно быть человеком, как нереально сложно быть счастливым, добродетельным и свободным. Подозреваю, что часто Камю бывал довольно угрюм и неприятен, как и многие писатели, о которых я рассказала. Но при этом он был человеком, предпочитавшим поехать с другом на машине, чем путешествовать в одиночку на поезде. И это хороший человек.

Заключение

Счастье – это не чувствовать, что нужно притворяться французом

Роберт Дарнтон в книге «Великое кошачье побоище» отмечает удивительную вещь. Он рассказывает историю о рабочих из тех мест, где вырос реальный Сирано де Бержерак. Однажды они решили, что будет здорово провести потешный суд над всеми окрестными кошками и устроить их публичную казнь. Им было так смешно, что потом они не раз повторяли свою шутку, чтобы развлечься. Дарнтон утверждает, что очень важно попытаться понять, почему рабочие с улицы Сен-Северен считали это настолько забавным. Только в этом случае мы сумеем осознать, что значит быть кем-то еще – человеком из другой страны и другого времени.

Нам очень сложно понять, что смешного в их действиях, ведь для нас они выглядят жестокими, садистскими. Мы никогда не стали бы судить кошек и уж точно не стали бы убивать их и смеяться над этим. Мы ведь ни за что бы этого не сделали, правда? (У меня живет довольно злобный кот Джулиан, но даже я не могу себе такого представить.) Но что, если бы мы относились к этому иначе? Что, если бы мы могли понять, почему им было смешно? А если бы мы сумели пропустить через себя их опыт и почувствовали бы в результате ровно то, что чувствовали они?

Я пришла к выводу, что в случае с французским счастьем дело обстоит точно так же. Мы пытаемся нащупать путь к чужому опыту: пережить то, что переживают другие, почувствовать то, что чувствуют они. А вдруг наше отношение к «французскости» и наша одержимость ею настолько же смехотворны, как проведение суда над кошками на потеху людям? Самый важный вопрос здесь не «Как мне быть французом?» и не «Как мне быть таким же счастливым/модным/сексуальным/жизнелюбивым, как французы?», а «Чего мне не хватает в жизни, что я готов поверить, будто мне стало бы лучше, если бы я был французом?» Убийство кошек позволило рабочим с улицы Сен-Северен почувствовать себя хозяевами жизни, хотя на самом деле они не властвовали над судьбой. Отчаянное стремление стать француженкой дает мне иллюзию, что великолепие не только существует, но и достижимо для меня. Писатели, о которых я рассказала, помогают мне поддерживать эту приятную иллюзию. В каком-то смысле в поклонении «французскости» нет ничего предосудительного. Однако, перечитав упомянутые книги во взрослом возрасте, я поняла, что мечтать о «французскости» довольно печально, ведь ты только и делаешь, что грезишь о другой жизни, вместо того чтобы в полной мере проживать свою. Да, порой это приносит счастье. Но лучше не погружаться в это слишком глубоко, чтобы не потерять себя.

Писательница Джанет Уинтерсон говорит, что книги – это «заряды энергии, спасательные жилеты, ковры-самолеты, будильники, кислородные маски, боеприпасы, целебные мази». Книги, о которых я рассказала, выполняют все перечисленные функции и могут быть полезными на разных этапах жизни. Я рекомендую Bonjour Tristesse как эликсир молодости, который снова пробудит в вас чувства, бушевавшие в семнадцать лет: солнце по-другому ласкает кожу, люди загадочны и интересны, мечта о любви свежа и проста. Cyrano de Bergerac – это антидепрессант, напоминающий нам, как важно понимать, что окружающие страдают не меньше нас самих: тревожность, самоуничижение и томление неотделимы от человеческой природы, и от них не застрахованы даже такие умные, обаятельные и харизматичные люди, как Сирано. L’Étranger – это пощечина: без нее не обойтись, когда испытываешь жалость к себе, чувствуя себя посторонним, хотя вокруг достаточно людей, которые действительно не вписываются в общество и, возможно, нуждаются в помощи.

Книги – это попытка влезть в шкуру других людей, особенно из прошлого или из далеких для нас мест, то есть людей, чьи мысли и воззрения мы никак не можем ни узнать, ни понять. Думаю, это наиболее справедливо для зарубежной и переводной литературы. Крайне важно, чтобы у нас было такое окно в другие миры. Когда мы пытаемся понять жизнь и мысли других, мы заимствуем идею Роберта Дарнтона о histoire des mentalités. Она гласит, что изучать образ мыслей людей не менее ценно, чем события и факты. История нашего отношения к Франции (а под «нами» я здесь понимаю всех франкофилов) больше говорит о нас самих, чем о Франции. Мы хотим, чтобы было какое-то «другое» место, которое мы будем обожать и куда сможем стремиться. Писатели этой страны подпитывают нашу влюбленность. Они строят дом мечты, где мы сможем жить, поедая пирожные-макароны со вкусом соленой карамели, хоть реальные, хоть воображаемые, и мадленки с ванилью, хоть воображаемые, хоть воскрешенные в памяти.

Тем не менее, вернувшись к этим писателям и книгам и изучив их досконально, я удостоверилась в том, что подозревала давно: иллюзия о радостной «французскости» живет внутри меня. Возможно, она даже не имеет никакого отношения к настоящей «французскости». Нам всем известно: Франция – лишь еще одно место, населенное неидеальными людьми, многие из которых скучны и некрасивы. Во Франции есть мусорные свалки, придорожные канавы, бродячие собаки и пугающее число uritrottoirs (странных и вонючих металлических стоек, которые стоят в переулках, чтобы французы могли возле них помочиться). За годы у меня накопилось о Франции немало воспоминаний, способных разрушить образ из мечты: например, мне не забыть дохлую жирную муху, демонстративно лежащую на кассуле, которое мне пришлось вернуть на кухню не оправдавшего надежд элитного ресторана, куда мы с мужем зашли во время «путешествия всей жизни» по югу Франции. Официанты ничем нам не помогли («Такое случается. Bof»), и после этого случая я зареклась ходить в «элитные рестораны».

Всем нам случалось находиться в идеальном, казалось бы, месте, но сталкиваться с чем-то, что нарушает идиллию самым заурядным образом. Все приезжающие во Францию испытывают разочарование, когда, делая заказ в местном «Макдональдсе» или «Старбаксе», произносят знакомые из английского слова, которые во французских фразах звучат нелепо («Je voudrais un биг-мак, s’il vous plait», «Donnez-moi un брауни»[53]). В этот момент им становится грустно, что из всех возможных мест они оказались в «Макдональдсе» или «Старбаксе», хотя и приходится признать, что в тот день обстоятельства сложились таким образом, что пойти было больше некуда. Такое не раз случалось со мной, когда мы путешествовали по Франции с детьми-дошкольниками. Приходится выбирать: либо идти в ресторан, платить неоправданно высокую цену за то, что они не станут есть, и наблюдать, как остальные посетители бросают на них мрачные взгляды, либо идти в «Макдональдс» и брать знакомые бургеры, не привлекая к себе внимания. Выбор очевиден. Строго говоря, его и вовсе нет. И все-таки меня всегда это задевает. «Мы ведь во Франции! Какой „Макдональдс“?» Но делать нечего…

Я стала старше, но моя франкофилия не ослабела – если уж на то пошло, она только усилилась с возрастом (а еще, поскольку я живу в Великобритании, она усилилась с Брекситом). Мне стало интересно, почему многие люди, которые любят Францию, не слишком любят французов. Франция – одно. Французы – другое. Не каждый из любителей Франции говорит по-французски. И даже не у каждого из тех, кто любит Францию и говорит по-французски, находится время на французов. Здесь в игру вступают книги: они открывают окно во «французскость», а еще помогают лучше понять французов.

Если это кажется странным, подумайте о том, как большинство людей, которые не слишком много времени проводят во Франции и не говорят по-французски, взаимодействуют с этой страной: для них это место отдыха, где можно расслабиться, предаться романтике, походить по магазинам и вкусно поесть. Французы, с которыми они входят в общение, – это работники сферы услуг. Поверьте мне, если вы взаимодействуете только со сферой услуг (особенно как иностранец), то французы предстают перед вами не в лучшем свете. Я считаю своим долгом смешить французов, занятых в сфере услуг, пока они работают. Это доказывает, что я говорю по-французски не хуже, чем считаю сама. А еще показывает, что я по-прежнему умею раскалывать крепкие орешки – а эти орешки, mon Dieu, невероятно крепки. (Представляю, как говорю это голосом Джоуи Триббиани: есть еще порох в пороховницах. Или лучше: «Флабаду бабададу».)

Мне всегда хотелось (и, пожалуй, всю жизнь казалось, что добиться этого я могу только с помощью литературы) не ограничиваться поверхностной связью с Францией. Поверхностную связь установить легко: есть французскую еду, вдыхать Chanel No. 5 и вечно пожимать плечами. Одна из проблем с французским в том, что мы воображаем, будто он дается нам лучше, когда мы говорим сексуальным голосом. Нам кажется, что этим языком мы владеем тем лучше, чем больше выпиваем. Но мне хотелось чего-то более глубокого и более значимого, ведь для меня истинным счастьем была именно возможность найти нечто восхитительное под верхним слоем удовольствия. Еще когда я не слишком хорошо знала язык и читала многих французских писателей в переводе, я понимала, что чем больше читаю созданного во Франции силами французов (пусть даже читала не по-французски, а если и по-французски, то понимая далеко не все), тем больше у меня шансов проникнуться «французскостью». Думаю, это оказалось правдой. Погружение в любой форме – это единственный, по сути, способ прочувствовать другую культуру. Для этого можно изолироваться от родного языка и сразу нырнуть на глубину, или всегда настраивать радио на французские станции, или читать как можно больше, но бить при этом в одну точку. Например, читать одних французских писателей целый год. Или десять лет.

Почему нам, иностранцам, кажется, что мы в этом нуждаемся? Почему нас тянет к другой культуре? Почему мы просто не отдаем дань собственной культуре? Почему мы склонны полагать, что чужая культура интереснее? Может быть, любовь к своей национальности кажется нам проявлением эгоизма и стремления самоутвердиться, поэтому мы предпочитаем восхищаться чужой? (Впрочем, скажем честно, французы, судя по всему, ничуть не возражают.) Для меня «французскость» воплощает мечту длиною в жизнь о том, что, если бы мне повезло родиться в другом месте, я была бы гораздо лучше: легко оставалась бы стройной, у меня были бы блестящие волосы и длинные загорелые ноги, а еще отличный вкус в одежде, музыке, искусстве, мебели и литературе. Когда я переехала в лондонский дом, где живу сейчас, у меня случилась истерика в местном магазине плитки (с ироничным названием «Плитка мудрости»): у меня глаза разбегались из-за гигантского количества белой плитки, из которого мне нужно было выбрать подходящий вариант для ремонта в ванной. «Как вы вообще работаете со всей этой плиткой? – кричала я на продавца. – Она же вся одинаковая!» Будь я француженкой, мне бы вообще не пришлось раздумывать, какую плитку покупать в «Плитке мудрости», я бы просто это знала.

Разумеется, я понимаю, что многие писатели из этой книги тоже впали бы в истерику в «Плитке мудрости». Бальзак устроил бы скандал из-за недостатка кофе. Мопассан занялся бы сексом с проституткой в туалете для персонала. Но, осознав это, я испытала истинное счастье. Само собой, не от того, что французский писатель-сифилитик мог бы заняться сексом в «Плитке мудрости». Я говорю о том, что моя одержимость французами немного фальшива и немного печальна и что она больше говорит обо мне, чем о французах, но в этом нет ничего страшного. Французские писатели показали мне, что люди, которых я возвожу на пьедестал, стоят на глиняных ногах: они безрассудны и недальновидны, и вообще, как и все мы, они всего лишь люди. Но именно благодаря этому их можно приводить в пример. В конце концов, ведь это и притягивает меня к ним самим и их сочинениям: они сложны, противоречивы и неоднозначны. Их уроки счастья совсем не такие, как в книгах по саморазвитию. Эти уроки не всегда понятны с первого прочтения и всякий раз, когда мы возвращаемся к ним, предстают разными. Герои в этих книгах точь-в-точь такие же непредсказуемые и многослойные, как люди, с которыми мы вступаем в отношения в реальной жизни.

В мой рассказ о безнадежно романтичных французских писателях, ищущих счастье, не вписывается и то, что многие из них занимались не только творчеством и, возможно, даже не считали себя писателями – и уж точно не исключительно писателями. Их книги отражали вопросы, которые они поднимали и другими способами: писательство было для них возможностью продвинуть свои идеи и добиться «победы» своего мировоззрения. Часто они прибегали к нему от отчаяния, а не потому что были преисполнены страсти и энтузиазма. Бальзак, по сути, писал, чтобы выплачивать долги. Виктор Гюго – в дополнение к своей политической карьере и, похоже, предпочитал поэзию прозе. Франсуаза Саган хотела позлить родителей и пробудить зависть в школьных друзьях. Шодерло де Лакло повезло: он создал одну книгу, которая захватила умы в конкретный момент времени. Разумеется, есть и «чистые» писатели, как, например, Дюрас и Флобер, и они не могли бы быть никем иным. Но в целом биографии всех этих писателей – и истории персонажей, которых они создавали, – свидетельствуют о полной неразберихе и хаосе жизни. Едва ли хоть кто-то из них идеален. Едва ли хоть у кого-то есть план. Едва ли хоть чью-нибудь жизнь стоит полностью копировать.

Это противоречит идее о том, что нужно притворяться французом. Согласно этой логике, притворяться не стоит никем. Но даже теперь, когда мне ясно, что хитростью ничего не добьешься, я не готова отказаться от этой стратегии. Я хотела бы и того и другого, или, как говорят французы, «avoir le beurre et l’argent du beurre». («И масла купить, и денег не истратить».) Я могу жить с правдой, но при этом не снимать розовые винтажные очки Yves Saint Laurent, найденные на Etsy. Если что, сейчас я как никогда готова нырнуть во «французскость» с головой. Ведь если в французах нет ничего особенного, то они, по сути, ничем не отличаются от нас… В таком случае стать одним из них проще. Теперь, когда мне хорошо за сорок, я порой думаю: «Возможно, когда мне стукнет пятьдесят – или шестьдесят, – я скажу, что отныне буду откликаться только на имя Вивианна». Думаю, Стендаль бы одобрил…

Что касается мифа о «французском счастье», сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь действительно считал французов особенно счастливыми людьми. В исследованиях благополучия (вас не бесят исследования благополучия?) они всегда показывают ужасные результаты. Когда Wrike, «платформа организации труда» из Кремниевой долины, заказала оценку индекса счастья четырех тысяч рабочих из Великобритании, США, Германии и Франции, оказалось, что французы больше всех страдают на работе. Счастливее всех были американцы. По-моему, это самоочевидно. Конечно, французы не любят работу: они слишком заняты тем, что наслаждаются настоящей жизнью. Работа для них не настоящая жизнь. Американцы же, конечно, сообщают, что счастливы на работе: в отличие от французской, англосаксонская модель постулирует, что наша работа определяет нашу идентичность, а потому мы должны находить способ профессионального самовыражения, ведь иначе наша жизнь будет считаться провальной. Французы говорят: «Зачем терять время на работе, когда есть вино, сыр и секс?» (Очевидно, счастливее всех должны быть те французы, которые работают с вином, сыром или сексом. А теперь представьте рождественскую вечеринку для сотрудников «Плитки мудрости»…)

Получается, что французское счастье в том, чтобы правильно смотреть на вещи. Каждый из нас может обрести такой настрой. Дело не в том, что французы счастливы постоянно, и не в том, что они счастливее, чем мы. Дело в том, что у них такой подход к жизни, который позволяет им ценить ее прелести и мириться с тем, что прелестна она не всегда, а потому нужно уметь определять приоритеты. Кроме того, французы просто не могут не заботиться о смысле жизни и не задумываться об этом всерьез. Детям во Франции преподают философию с одиннадцати лет, и до восемнадцати этот предмет остается у них обязательным, как было установлено еще в 1808 году. На philo, как называют философию французские школьники, они по четыре часа пишут эссе на такие темы, как «Может ли научная истина представлять опасность?» и «Можно ли сказать, что человек должен сам искать свое счастье?». Когда французского министра образования спросили, зачем преподавать философию молодежи, он ответил, что основная задача курса состоит в том, чтобы «выработать навык самоанализа». Представьте, что в вашу национальную идею входило бы настойчивое требование заниматься самоанализом. Это слишком серьезно!

Если уж выбирать мировоззрение, то я хочу именно такое. Но можно ли сменить мировоззрение, выучив иностранный язык? Можно ли составить новую картину мира, пользуясь другими понятиями (или просто словами) – скажем, более французскими? Можно ли считать себя счастливее, заимствуя из иностранного языка? Хотя, начав изучать французский, я этого не сознавала, на самом деле именно это и давало мне мотивацию с самого первого знакомства с языком. Я не могла оказаться в другом месте, потому что в одиннадцать лет должна была жить с родителями. Если бы я попыталась сбежать во Францию или куда-нибудь еще, полицейские вернули бы меня домой. Но изучать другой язык, который не был мне родным? Это было безопасно и законно, а еще позволяло мне мысленно переноситься в другие места, не вынуждая никого собирать поисковую группу.

Много лет спустя я узнала, что ученые давно спорят о влиянии языка на мировоззрение и самосознание людей. Вопрос «Влияет ли язык, на котором вы говорите, на вашу манеру речи?» разбирается в чудесной книге Гая Дойчера[54] «Сквозь зеркало языка. Почему на других языках мир выглядит иначе». Дойчер анализирует нашу склонность утверждать, что знакомые нам языки – и те, что мы знаем с детства, и те, что полюбились нам позже, – в некотором отношении особенные. Как правило, мы считаем, что языки обладают определенными характеристиками (немецкий – практичный, французский – романтичный и так далее). В истории, отмечает Дойчер, было немало попыток сказать, что разные языки подходят для разных целей и настроений, и особенно этим грешили хвастуны, которым хотелось подчеркнуть, сколькими языками они владеют. Испанский король Карл V заявлял, что говорит «по-испански с Богом, по-итальянски с женщинами, по-французски с мужчинами, а по-немецки со своим конем». (Мне жаль тех женщин, которые не знали ни слова по-итальянски, но вынуждены были слушать, как он трещит языком, хотя, возможно, они были и рады не понимать его высокопарных речей. Сдается мне, даже бедный конь не раз закатывал глаза…) Несомненно, есть свидетельства, что язык, на котором мы говорим, влияет на то, каким мы «видим» мир. В русском, например, есть два слова для обозначения синего цвета, но разница между ними не тождественна той, которую мы подчеркиваем, говоря light blue и dark blue («светло-синий» и «темно-синий»). Судя по всему, русские считают эти цвета разными.

Но есть ли свидетельства, что на другом языке мы и чувствуем иначе? Не считая, конечно, очевидного сентиментального доказательства – слез радости, которые катятся у меня по щекам и растапливают ненависть к себе, когда я пьянею, перебрав сансера, и мой французский вдруг становится очень гладким и особенно красивым. Во всяком случае, мне самой так кажется. Подозреваю, со стороны он звучит как беглый пьянцузский – язык, который мы все хоть раз безуспешно пытались понять. Что, если владение другим языком открывает нам дорогу к новым чувствам? Или делает знакомые чувства глубже? Разве это не ключ к истинному, волнительному счастью и полному взаимопониманию? Я ощутила это, перечитывая упомянутые на этих страницах романы.

С другой стороны, одним из досадных и непредвиденных последствий работы над этой книгой стала моя одержимость сифилисом. Мне вряд ли стоит волноваться о том, что я могу его подхватить (двадцать лет замужем я за одним и тем же мужчиной, и мы оба – британцы, совсем не склонные к приключениям). Но я чувствую любопытную симпатию ко многим французским писателям, которых любила, будучи невинным подростком, и которые, как оказалось, страдали от этой чудовищной болезни. Полагаю, в то время, когда я только знакомилась с ними, я знала, что в XIX веке многие из них больше всего на свете любили резвиться с проститутками и коллекционировать половые болезни. Однако, ослепленная прекрасными написанными ими книгами, я не слишком раздумывала о том, какой жизнью они жили и какую физическую и душевную боль им приходилось терпеть. Теперь я слишком много знаю о том, как мазать язвы ртутной мазью, но думать об этом мне не хочется. Это не приносит мне радости. Я лишь пожимаю плечами (попутно бросая: «Bof!») и говорю: «У всех свои недостатки».

В итоге главный урок этой книги связан не столько со счастьем, сколько с искренностью. Не являясь подлинной, честной, истинной версией себя, человек просто не может быть счастливым. Раньше я думала, что, если стану подлинной француженкой, это сделает меня счастливой. В какой-то момент я даже пришла на прием к французскому логопеду, чтобы узнать, сможет ли она избавить меня от английского акцента. Она печально, но ласково посмотрела на меня и сказала: «Да, я могу это сделать. Но разве ваш английский акцент не часть вашей личности?» Теперь я понимаю, что всем нам – особенно когда мы становимся старше – нужно быть той версией себя, которая кажется нам наиболее реальной и комфортной. В моем случае она немыслима без элементов французской изысканности. Но только если эти элементы не уничтожают фрагменты истинной меня, пусть даже те, что нравятся мне меньше всего.

В сборнике интервью Франсуазы Саган содержится полезное наблюдение. Она рассказывает, как справлялась с тем, чтобы «быть Франсуазой Саган». В ней хотели видеть многое из того, что сама она не считала свойственным себе, и ей казалось, что ее превращают в героя комиксов. На нее навешивали всевозможные противоречивые ярлыки: испорченная, скандальная девчонка; неблагодарная невежа, которая не понимает, как ей повезло; фальшивка, чьи книги пишут другие люди; попросту чокнутая дамочка. Ее особенно задела статья одного журналиста, в которой тот описал «набор „Сам себе Саган“»: бутылка виски, пишущая машинка, пузырек с таблетками, собрание сочинений Карла Маркса и «Астон Мартин». «Я никогда не принимала таблеток. И мало знаю о Карле Марксе», – написала она. Виски, пишущая машинка и «Астон Мартин» – да, здесь возражений не нашлось. Эти вещи действительно входили в ее арсенал.

В конце концов Саган решила, что лучше всего ей прятаться за этой маской. Надев на себя «маску легенды», она могла быть собой, смешивая миф (в котором, как Саган признавала, была доля правды) с реальностью. Она бросила попытки доказать, что не была такой, какой ее рисовала пресса («женщина, которая купается в своих миллионах, сшибает старушек на улице своим „ягуаром“ и живет лишь ради того, чтобы шокировать публику»). Что касается денег, она никогда не понимала, что раздражает людей больше: что она их заработала или что она их тратит. Под маской ей, очевидно, было лучше, ведь она могла быть такой, какой хотела, сочетая в себе и собственную личность, и образ, сформировавшийся из ожиданий окружающих.

Недавно я нашла еще одно старое видео, где Франсуаза Саган ведет машину в своей восхитительно бесстрашной манере. Она быстро едет по улицам Парижа на маленьком, но норовистом автомобиле. (Не том же самом, на котором возила Клайва Джеймса в его документальном фильме. Подозреваю, тот она разбила.) Ее растрепанные светлые волосы развеваются по ветру, она курит сигарету, отчаянно жестикулирует и говорит еще быстрее, чем несется вперед. На этот раз интервьюера, сидящего рядом с ней, не видно, но можно представить, что он напуган до смерти. Разговаривая, она размахивает сигаретой и время от времени наудачу поворачивает руль, словно водителю не полагается заниматься такими мелочами. Машина подъезжает к огромной развязке возле Триумфальной арки, и кажется, что столкновения не избежать. Ругаясь, сигналя и негодующе жестикулируя из-за глупости других водителей, Саган жмет на газ и мчится по прославленному на весь мир rond-point, словно бросая вызов всем автомобилям, которые рискнут оказаться у нее на пути. Это «французскость» во всей красе: восторженная, беспечная, эгоистичная, безрассудная, блистательная, чарующая, небрежная. Описывая Саган, можно найти немало нелестных эпитетов. Но, видит бог, она умела жить. Да, это опасно. Но к такому все же хочется приобщиться – это ведь не худший способ проститься с грустью.

Благодарности

Книги, которые мы читаем на определенных этапах жизни, оказывают сильное влияние на многих из нас, и особенно яркие впечатления нам дарит «классическая» литература, попадающая к нам в руки на излете отрочества. Понимая это, несколько важных людей помогли этой книге увидеть свет не только потому, что «прониклись» идеей, но и потому, что сами не мыслят жизни без чтения. Я бы никогда не написала «Прощай, грусть!» без поддержки, понимания и скрупулезности моего великолепного редактора Джемисона Штольца, очень умного и очень элегантного. Он сумел изгнать из текста множество британских словечек, которыми я, признаюсь, грешу. Если какие-то из них и остались в книге, то это исключительно моя вина. Большое спасибо и выпускающему редактору Джин Хартинг, которая провела тщательную работу и проявила огромную чуткость. Я благодарю – как всегда – и своего агента Кэтрин Саммерхейс, которая неизменно стоит и на стороне автора, и на стороне читателя.

Я начала изучать французский язык в одиннадцать лет и очень благодарна своей первой учительнице миссис Лэнгдон, чей энтузиазм, несомненно, помог пробудить во мне интерес к этому предмету. Огромное влияние на мою жизнь оказал покойный мистер Харли, который долгое время учил меня французскому в школе. Его страсть к языку и литературе заражала всех вокруг, и он всегда подходил к занятиям с юмором. Именно благодаря ему я выбрала французскую литературу в качестве основного предмета в университете и пошла по его стопам, поступив в Селвин-колледж.

Моим селвинским наставником стал одухотворенный доктор Майкл Тилби, терпеливый и великодушный преподаватель французской литературы и обладатель пронзительного взгляда. Он выработал у меня привычку «изучать неоднозначность», с которой я не расстаюсь всю жизнь, поскольку она не теряет актуальности и помогает мне во многом. Бывало, пожалуй, что я слишком налегала на его херес и другие напитки, и за это прошу у него прощения. В университете французский язык мне преподавал Жан-Пьер Даро, который проявлял снисхождение к дуракам, но терпеть не мог мельчайших ошибок в произношении, благодаря чему его студенты осваивали язык гораздо лучше, чем заслуживали. Студенткой я проходила практику в газете Ouest-France в Сен-Ло и никогда не забуду, как радушно меня приняли в редакции Ален Тома и Изабель Лэ.

Мне повезло, что меня поддерживали многие близкие друзья, которые терпеливо наблюдали, как я стенала и прокрастинировала, пока писала и редактировала эту книгу. Они знают, о ком я говорю. Отдельное спасибо Фионе и Лиаму Гранди, которые нашли мне место, где я могла спокойно писать. Как всегда, спасибо моей семье и особенно моей сестре Труди, которая изо дня в день преподает французский и (почти) не жалуется.

О других писателях

На этих страницах проанализированы книги, с которых я сама начала знакомство с французской литературой. Поскольку до наступления XXI века жизнь была другой, в мой список писателей вошли только белые люди, по большей части мужчины. Очевидно, что такой расклад далек от идеала. Мне не очень нравится выражение pale, male, and stale («мужчина бледный и устарелый»), поскольку, если уж родился бледным мужчиной, с этим ничего не поделать, а об устарелости каждый судит сам, но если какая-то группа людей и обладает хотя бы двумя из этих характеристик, то это французские классики. Впрочем, я склонна полагать, что никто из них не устарел, иначе не включила бы их в свою подборку. Но все же, если их сочинения остаются неувядающими и непредсказуемыми, то предсказать положение этих авторов в контексте политики идентичности не представляет труда.

Сгладить такое культурное преимущество непросто. Так сложилось, что в последние четыре столетия классическими становились главным образом сочинения белых мужчин, поскольку именно в эту социальную категорию входили люди, которые с большей вероятностью могли найти время и финансовую возможность писать. Как следствие, они чаще всего публиковались. Когда я училась в университете в середине 1990-х годов, мы, разумеется, обсуждали феминизм и постколониализм, и нам рекомендовали читать Симону де Бовуар, Элен Сиксу и Маргерит Дюрас. Но учебный план не подвергался такому тщательному пересмотру, как – вполне обоснованно – сейчас.

Мне не хотелось прибегать к крайностям ревизионизма и включать в свой список авторов, которые обычно не считаются «французскими классиками», поскольку кажется неправильным утверждать, что какой-нибудь писатель, большинству совсем не известный, стоит в одном ряду с Прустом. Разумеется, есть немало писателей, которые могли бы занять другое место в истории, если бы она сложилась иначе. Но факт остается фактом: мир изменился. Мы не можем переписать историю или изменить то, как к этим писателям относились при жизни.

Я сознаю, однако, что есть и множество других писателей, которые достойны упоминания, потому что их творчество стоит того, чтобы о нем знали. Современных писательниц, писательниц недавнего прошлого, а также авторов с другим цветом кожи легко найти, ориентируясь на список лауреатов премии «Фемина», учрежденной в 1904 году. Ее особенность в том, что в жюри входят одни женщины, но получить награду могут как женщины, так и мужчины, пишущие на французском языке. Благодаря этой премии я открыла для себя множество писателей, включая Маргерит Юрсенар, Мари Ндьяй (первую чернокожую женщину, которая стала лауреатом Гонкуровской премии, то есть получила еще одну престижную литературную награду Франции), Шанталь Тома, Гвенаэль Обри, Нэнси Хьюстон, Дая Сыцзе и Франсуа Чена.

Приводя примеры, я главным образом упоминаю авторов, которых знаю и читала. В последние годы я познакомилась с творчеством Ирен Немировски, Натали Саррот, Мариз Конде, Лейлы Слимани, Анни Эрно, Фату Дьом, Вероники Таджо и Рашида Буджедры. В список моих любимых писателей давно входят Мари Даррьёсек и Амели Нотомб. Даррьёсек – одна из самых плодовитых и интересных современных французских авторов. Из-под ее пера вышла документальная книга о материнстве Le Bébé – смешная, глубокая и философская. Ее прославил роман «Хрюизмы», переведенный на тридцать языков. В нем рассказывается о женщине, которая постепенно превращается в свинью. Нотомб – бельгийская писательница, которая пишет по-французски. Ее отец был дипломатом, поэтому в детстве она успела пожить во многих странах. Самое известное переведенное ее произведение – «Страх и трепет», невероятно забавный и остроумный роман о европейке, которая сталкивается с трудностями, работая в японской корпорации в Токио.

Я упомянула лишь малую часть писателей, к которым в будущем, возможно, станут относиться так, как мы сейчас относимся к Прусту. Если вам хочется поделиться другими именами, напишите мне в социальных сетях @vivgroskop или на моем сайте www.vivgroskop.com.

Рекомендуемая литература

Как вы уже поняли из моих рассказов о том, с какой одержимостью я учила французский, когда была подростком, и какой ужас испытала, увидев список литературы для студентов Кембриджского университета, я читаю сочинения этих писателей более тридцати лет. В связи с этим я предлагаю вам не библиографию, а доступный список книг, которые рекомендую людям, не страдающим такой же одержимостью. Работая над книгой «Прощай, грусть!», я старалась опираться на определенные переводы и биографии, которые читателям несложно будет найти, если они захотят узнать больше. Я опиралась на разные переводы. Во многих случаях я давно забыла, какой именно перевод читала и сколько раз обращалась к оригиналу. Как бы то ни было, я не слишком разборчива в переводах, поэтому делала ставку на книги, которые были под рукой. Вовсе не хочу сказать, что названные переводы – «лучшие», потому что такими категориями вообще не мыслю.

«Здравствуй, грусть!» – Франсуаза Саган

Прекрасное издание вышло в серии Penguin Modern Classics в 2013 году. Роман опубликован в переводе Хизер Ллойд с предисловием Рейчел Каск. Не удивляйтесь, когда книга (по сути, новелла) неожиданно закончится (как я уже говорила, она обезоруживающе коротка) и начнется бонусная история «Смутная улыбка» (тоже новелла). Если вы читаете по-французски, рекомендую вам обратить внимание на книги Sagan à Toute Allure Мари-Доминик Лельевр (Folio, 2009) и Je Ne Renie Rien Франсуазы Саган (Livre de Poche, 2015).

«В поисках утраченного времени» – Марсель Пруст

О жизни Пруста великолепно рассказывается в книге Эдмунда Уайта Marcel Proust: A Life (Penguin Modern Biographies, 2009). О любви американцев к Франции и французским писателям, натолкнувшей меня на некоторые мысли о Прусте и других авторах из моего списка, рекомендую почитать в книге Лоры Ли Даунс и Стефана Герсона Why France? American Historians Refect on an Enduring Fascination (Cornell University Press, 2009). Мне также стоит отдать должное книге Алена де Боттона «Как Пруст может изменить вашу жизнь» (Picador, 2006; Эксмо, 2014), которая убедила меня дать Прусту еще один шанс после весьма печального опыта чтения его романов в студенчестве.

«Жижи» – Колетт

Существует много переводов Gigi, но я работала с одним из самых последних, выполненным Роджером Сенхаузом для Vintage Classics и опубликованным в книге Gigi and The Cat (2001). Рекомендую прекрасную книгу Джудит Турман Secret of the Flesh: A Life of Colette (Ballantine, 2000). Читающим по-французски советую содержательную и интересную книгу Клода Фрэнсиса Mathilde de Morny: La Scandaleuse Marquise et Son Temps (Perrin, 2000).

«Отверженные» – Виктор Гюго

Перевод Нормана Денни, опубликованный в 1982 году в серии Penguin Classics, вполне выдерживает проверку временем. Написанная Грэмом Роббом биография Victor Hugo (W. W. Norton, 1998) полна ярких и увлекательных историй, которые так любит рассказывать Робб. (См. также комментарий к La Cousine Bette Оноре де Бальзака.)

«Опасные связи» – Шодерло де Лакло

См. перевод Хелен Константайн, вышедший в 2007 году в серии Penguin Classics. Как уже говорилось, из всех книг, упомянутых на этих страницах (за исключением, пожалуй, Bonjour Tristesse), именно эту я настоятельно рекомендую читать на французском, если вы изучаете язык. Я пользуюсь изданием Folio (Gallimard) 2006 года.

«Любовник» – Маргерит Дюрас

Я опиралась на перевод Барбары Брэй, опубликованный в 2012 году в серии Harper Perennial Modern Classics. Настоятельно рекомендую книгу Лоры Адлер Marguerite Duras: A Life (University of Chicago, 2001). Это великолепная биография.

«Госпожа Бовари» – Гюстав Флобер

С этим переводом я пошла по проторенному пути и нашла издание, которым пользовалась, когда впервые читала книгу в университете: это перевод Алана Расселла, опубликованный в 1985 году в серии Penguin Classics под названием Madame Bovary: A Story of Provincial Life. Из биографий рекомендую книгу Джеффри Уолла Flaubert: A Life (Farrar, Straus and Giroux, 2002). См. также роман Джулиана Барнса «Попугай Флобера» (АСТ, 2004).

«Сирано де Бержерак» – Эдмон Ростан

Я пользовалась переводом Кэрол Кларк, вышедшим в 2006 году в серии Penguin Classics. На французском мне было очень интересно попытаться прочитать L’Autre Monde (Les États et Empires de la Lune; Les États et Empires du Soleil) Сирано де Бержерака (Folio, 2004), чтобы составить представление о Сирано как писателе. Это невероятно трудный для понимания и причудливый образец ранней научной фантастики. Чудесная книга Роберта Дарнтона «Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры» (Новое литературное обозрение, 2021) дала мне пищу для размышлений и заставила меня задуматься о том, в каком мире жили и работали многие из упомянутых писателей.

«Милый друг» – Ги де Мопассан

Перевод Дугласа Парме, вышедший в 1975 году в серии Penguin Classics, считается превосходным. (Да, я сказала, что не люблю ранжировать переводы по качеству, но все равно решила об этом упомянуть.) Как ни печально, не стоит и пытаться понять французских писателей определенного периода, не прочитав книгу Деборы Хайден Pox Genius, Madness, and the Mysteries of Syphilis (Basic Books, 2003). Не стоит благодарности!

«Красное и черное» – Стендаль

Перевод Роджера Гарда, вышедший в 2002 году в серии Penguin Modern Classics, отличается гладкостью и читается очень легко. Одна из лучших биографий – книга Франческо Манзини Stendhal: Critical Lives (Reaktion Books, 2019).

«Кузина Бетта» – Оноре де Бальзак

В университете у меня не было возможности прочесть перевод Марион Кроуфорд, вышедший в 2004 году в серии Penguin Modern Classics, но читать его – все равно что сидеть в удобном кресле. Биографию Бальзака блестяще изложил Грэм Робб в книге Balzac: A Biography (W. W. Norton, 2000).

«Посторонний» – Альбер Камю

См. перевод Сандры Смит, вышедший в 2013 году в серии Penguin Modern Classics под названием The Outsider. Кроме того, стоит обратить внимание на сочинение Камеля Дауда The Meursault Investigation (Other Press, 2013), художественный постколониалистский ответ L’Étranger. Прекрасна и книга Элис Каплан Looking for The Stranger: Albert Camus and the Life of a Literary Classic (University of Chicago, 2016).

Примечания

1

С фр. «Знать, думать, мечтать. Всё в этом» (Виктор Гюго). – Прим. пер.

2

Здесь и далее роман «Здравствуй, грусть!» цитируется в переводе Ю. Яхниной. – Прим. пер.

3

Булка из слоеного теста с шоколадом. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

4

Фрейзер Крейн – персонаж ситкомов «Веселая компания» и «Фрейзер», который нередко становится объектом шуток. – Прим. пер.

5

См. книгу «Саморазвитие по Толстому. Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков».

6

Сладкое белое вино из одноименного французского региона

7

На русский au revoir чаще переводится как «до свидания», а adieu – «прощай».

8

Я мыслю, следовательно, я существую. Знаменитое философское утверждение Рене Декарта.

9

Бессмысленные фразы, подражание французскому языку. «Inky-pinky parlez vous» — строчка из английской песни «Девушка из Армантьера» (Mademoiselle from Armentières), популярной во время Первой мировой войны.

10

Чуть-чуть, немножко.

11

Внимание, спойлеры! – Прим. пер.

12

«Американский психопат» (American Psycho, 1991) – роман американского писателя Брета Истона Эллиса, в котором повествование ведется от лица богатого жителя Манхэттена Патрика Бэйтмана, маньяка-убийцы.

13

«Когда Гарри встретил Салли» (When Harry Met Sally, 1989) – американский романтический комедийный фильм режиссера Роба Райнера.

14

Строки из песни «Anthem»: «There is a crack, a crack in everything, That’s how the light gets in».

15

Жан Жене (Jean Genet; 1910–1986) – французский писатель, поэт, драматург и общественный деятель. Главные герои его произведений – воры, убийцы, проститутки, сутенеры, контрабандисты и прочие обитатели социального дна.

16

Жермен Грир (Germaine Greer; р. 1989) – английская писательница, считается одной из наиболее значительных феминисток XX века.

17

Instagram и Facebook принадлежат компании Meta, признанной экстремистской в России.

18

Карл Уве Кнаусгор (Karl Ove Knausgård; р. 1968) – норвежский писатель, известный шестью автобиографическими романами под названием «Моя борьба» (Min Kamp).

19

Ghost writer (англ.) – человек, пишущий тексты для другой, чаще всего публичной персоны. Как правило, гострайтеры вынуждены полностью отказываться от авторских прав на свои произведения (речи, книги и т. д.).

20

Здесь и далее роман «Жижи» цитируется в переводе М. Архангельской.

21

Глория Стайнем (Gloria Steinem; р. 1934) – американская журналистка, социальная и политическая активистка, лидер феминистического движения конца 1960-х и начала 1970-х.

22

С фр. «страдания». Буквальный перевод Les Miserables – страдальцы, несчастные.

23

Перевод А. Ламбле.

24

Андре Мальро (Andrе Malraux; 1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой французского Сопротивления, министр культуры в правительстве де Голля.

25

Здесь и далее роман «Опасные связи» цитируется в переводе Н. Рыкова.

26

«Бегущий по лезвию» (Blade Runner, 1981) – фильм, снятый Р. Скоттом по мотивам научно-фантастического романа Ф. Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (1968). В центре сюжета история детектива, вынужденного разыскивать и уничтожать сбежавших репликантов – человекоподобных биороботов, созданных для выполнения тяжелых и опасных работ.

27

Здесь и далее роман «Любовник» цитируется в переводе Н. Хотинской и О. Захаровой.

28

Роман «Попугай Флобера» вошел в шорт-лист Букеровской премии 1984 года, однако не был ее удостоен. Награда в 1984-м досталась Аните Брукнер за роман «Отель „У озера“». – Прим. пер.

29

Здесь и далее роман «Госпожа Бовари» цитируется в переводе Н. Любимова.

30

Ионвилль (Yonville) созвучен английскому yawn – зевать, зевок.

31

Адам Тирлуэлл (Adam Thirlwell; р. 1978) – британский писатель, чьи книги переведены на тридцать языков.

32

Тимоти Хэл Шаламе (Timothеe Hal Chalamet; р. 1995) – американский актер.

33

Стивен Гленн (Стив) Мартин (Steve Martin; р. 1945) – американский актер, комик, писатель, музыкант, композитор. В фильме «Роксана» (1987) играет роль Сирано де Бержерака.

34

«Лемони Сникет: 33 несчастья» (Lemony Snicket’s A Series of Unfortunate Events, 2004) – американский фильм, экранизация книжной серии «33 несчастья», написанной Дэниелом Хэндлером.

35

Здесь и далее пьеса «Сирано де Бержерак» цитируется в переводе Т. Щепкиной-Куперник.

36

В русском языке эквивалентом служит поговорка «Задним умом крепок». – Прим. пер.

37

Роберт Дарнтон (Robert Darnton; р. 1939) – американский историк, специалист по истории печати и книжной культуры Европы, а также Франции XVIII века.

38

Серия американских комедийных фильмов; пародирует многочисленные шпионские фильмы, в том числе о Джеймсе Бонде.

39

Здесь и далее роман «Милый друг» цитируется в переводе Н. Любимова.

40

«Пятьдесят оттенков серого» (Fifty Shades of Grey, 2011) – эротический роман британской писательницы Э. Л. Джеймс.

41

Флинтстоуны (The Flintstones) – американский комедийный мультсериал, рассказывающий о жизни семьи Флинтстоунов и их друзей в каменном веке.

42

Здесь и далее роман «Красное и черное» цитируется в переводе С. Боброва и М. Богословской. – Прим. пер.

43

В оригинале статья называется For Whom the Beyle Toils: Stendhal and Pseudonymous Authorship; в первой части названия, которую можно перевести как «за кого горбатится Бейль», обыгрывается фраза «for whom the bell tolls» («по ком звонит колокол»). – Прим. пер.

44

«Американский жиголо» (American Gigolo; 1980) – американская криминальная драма. История жиголо из Лос-Анджелеса (Ричард Гир), который заводит романтические отношения с женой известного политика, одновременно становясь главным подозреваемым в деле об убийстве.

45

«Бульвар Сансет» (Sunset Boulevard, 1950) – фильм-нуар американского режиссера Билли Уайлдера о трагедии забытых звезд Голливуда.

46

Дэвид Блейн Уайт (David Blaine White; р. 1973) – американский иллюзионист.

47

Джонатан Эрл Франзен (Jonathan Earl Franzen; р. 1959) – американский писатель.

48

«Мизери» (Misery, 1990) – американский триллер режиссера Роба Райнера; экранизация одноименного романа Стивена Кинга.

49

Песня Руперта Холмса, в которой рассказывается о том, как мужчина, устав от своих текущих отношений, превратившихся в рутину, решает встретиться в баре с женщиной, разместившей объявление в разделе знакомств. На свидание приходит его партнерша, и при ближайшем рассмотрении оказывается, что у них больше общего, чем им казалось ранее, а потому их отношения получают новую жизнь.

50

Элис Каплан (Alice Yaeger Kaplan; р. 1954) – американский литературный критик, переводчик, историк; профессор французского языка и директор Центра гуманитарных наук Уитни в Йельском университете.

51

Здесь и далее роман «Посторонний» цитируется в переводе Н. Немчиновой.

52

Лоуренс Джин «Ларри» Дэвид (Lawrence Gene «Larry» David; р. 1947) – американский комик, сценарист и продюсер, один из создателей и сценаристов сериалов «Сайнфелд» и «Умерь свой энтузиазм», в последнем он также сыграл главную роль. Юмор Дэвида отличается едкостью, остроумием, трагикомичностью. Зачастую он строит скетчи на самых неловких и болезненных жизненных ситуациях.

53

«Я бы хотел биг-мак». «Пожалуйста, дайте мне брауни».

54

Гай Дойчер (Guy Deutscher; р. 1969) – израильский лингвист, автор научных и научно-популярных книг о лингвистике.

Content

Вив Гроскоп
Прощай, грусть! 12 уроков счастья из французской литературы

Введение Счастье – это… притворяться французом

1. «Здравствуй, грусть!» – Франсуаза Саган

2. «В поисках утраченного времени» – Марсель Пруст

3. «Жижи» – Колетт

4. «Отверженные» – Виктор Гюго

5. «Опасные связи» – Шодерло де Лакло

6. «Любовник» – Маргерит Дюрас

7. «Госпожа Бовари» – Гюстав Флобер

8. «Сирано де Бержерак» – Эдмон Ростан

9. «Милый друг» – Ги де Мопассан

10. «Красное и черное» – Стендаль

11. «Кузина Бетта» – Оноре де Бальзак

12. «Посторонний» – Альбер Камю

Заключение

Благодарности

О других писателях

Рекомендуемая литература

Примечания