Наталья Селиванова

Автограф. Культура ХХ века в диалогах и наблюдениях

«Автограф» — моя первая книга. Под одной обложкой я собрала часть опубликованных ранее интервью и эссе об известных людях и ключевых событиях культурной жизни России конца XX века. Много лет посвятив работе в медиа-сегменте, по громкости уступавшем политическим и экономическим бурям того времени, (а по богатству идей их превосходивших), сегодня отчетливо вижу настоятельную потребность в обобщении и исследовании данной области интеллектуальной журналистики.

За более чем 30-летний период произошла радикальная трансформация медиасреды и сознания людей. В новых СМИ стремительно создаются несколько параллельных инфореальностей, какая из них полная в своей объективности — вопрос вопросов. Интернет-контент разрастается молниеносно, отбрасывая как дремучее прошлое события двухдневной давности. Я горжусь, что традиционные медиа конца XX века обладали сильной энергетикой, весомым моральным и профессиональным капиталом, который скоро будет остро востребован. Время изменило все и нас, конечно, тоже, но чему окажет сопротивленье новый человек? В чем он устоит? Подсказка близка.

Мои герои — умные, талантливые люди, чей интеллект и сопутствующая ему рефлексия породили индивидуальный способ мышления, нестандартный тип анализа событий без привязки к мещанской злобе дня, а также особый стиль жизни.

Пьецух, Горин, Войнович, Арабов, Коваль, Ерофеев, Левитанский… Их любопытство, вкус, внимание к деталям, любовь к новизне и перемене мест, страстный профессионализм, обдумывание сюжета и автора в частных беседах, — все это делало наше общение самостоятельным видом художественной культуры. За каждым из них стояла реальная биография, разносторонний жизненный опыт, непрекращающаяся игра ума, искренний интерес к характерам людей, их боли и слабостям.

Все они видятся мне сегодня двухметровыми гигантами лермонтовского возраста. Всех люблю и мысленно обнимаю.

Наталья Селиванова

n.selivanova2018@mail.ru

ЛИТЕРАТУРА. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Наум Ним: Консенсус — это когда ты должен согласиться со мной, иначе я тебя уничтожу

Наум Ним — один из последних политзаключенных в бывшем СССР. Он был осужден по статье 190–1 закрытым судом в Ростове-на-Дону уже при Горбачеве. Крутой поворот судьбы дал ему материал потрясающей силы. Он — автор повестей «Звезда светлая и утренняя» (журнал «Континент», №№ 65–66) и «До петушиного крика» («Знамя», № 10, 1992 г.).

Вообще-то повести эти не о лагере. Лагерь — всего лишь фон — пространство, где ощущение невозможности человеческой жизни уплотняется до осязаемости.

— И там действительно нет никакой возможности жить? Там на самом деле все так же смертоносно, как для ваших героев?

— Именно это я и пытался выяснить. Скажем так: я сплел своими текстами весьма неблагоприятную для человеческой жизни атмосферу, по моим представлениям вполне изоморфную атмосфере нашего реального дыхания, и решился поместить туда своих героев, чем, разумеется, перед ними очень и очень виноват. Ну а потом, одарив их только своим авторским сочувствием, понадеялся, что они как-нибудь сумеют и выжить. И сохраниться.

— Ну а в реальности — не литературной, а настоящей, лагерной — все так же плохо?

— В реальности — и в настоящей, и в лагерной — все еще хуже. Там уже нельзя уклониться от собственного, своего участия в проявлениях такого вот разрушительного устройства мира. Не удается заслониться тем, например, что не будешь про это писать, или — читать, или — просто знать.

— Вы не верите, что мы построим цивилизованное общество?

— Я боюсь, что какое бы сооружение мы ни намечали в своих декларациях и пожеланиях — пристройка наша к общечеловеческому дому будет все равно в виде барака.

— Вы считаете, что в нашей стране по сути ничего не изменилось?

— Нет, не так. Случилось небывалое чудо: мы оказались в другом пространстве жизни, в другом качестве — нам досталась возможность соорудить нормальную жизнь, в естественных человеческих координатах. Не в плоскости теней с уродливыми линейными истинами ценностей, а в полноценном пространстве с признанием действительной координаты абсолютной ценности человека, вас и меня, наших свобод, желаний и странностей. И в том, что мы это пространство жизни дружно изживаем — наша вина, которую никуда не списать. А именно это и происходит.

— Вы не согласны с тем, что поражение советского режима было неизбежным? Ведь принято считать, что наша бывшая абсурдная система уже не могла функционировать в силу естественных экономических законов?

— Есть еще несколько столь же принятых точек зрения. Например, что диссидентское сопротивление победило уродства авторитарного режима. Или говорят о том, что победили диссиденты от экономики — партийно-хозяйственная номенклатура, которая взятками или личными контактами с репрессивными институтами и высшими властителями урывали свое благосостояние из экономического бардака социализма. Еще появились диссиденты из КГБ — это которые получали зарплату не только там, но и в каких-либо ЦРУ. Все это действительно с разных сторон и с разными устремлениями билось в железобетонную стену режима. Я считаю, что сам режим, насквозь пронизанный лагерной психологией, благодаря своим природным ресурсам — людским и сырьевым, благодаря военной мощи и своим разрушительным для всего мира устремлениям — мог еще очень долго бетонировать свои стены, замазывая любые трещины, ну и, конечно, всякие несогласия.

— Итак, произошло чудо? Просто чудо?

— Смещение, сдвиг — не важно. Суть в том, что после полосы мора на генсеков лидером стал человек с необычным личным бздыком. К разным странностям мы привыкли: графомания, коллекционирование — но тут совсем неожиданное и очень милое чудачество. Надо было Горбачеву во что бы то ни стало быть принятым за своего в компанию разных бушей и тэтчеров. Вот это стремление его и было определяющим. Ну, а существовавшее у нас нравственное сопротивление удушающему режиму — только в виде компаса указало лидеру, какие ценности он должен признать и принять для достижения своих странных целей.

— Таким образом мы, по вашему мнению, вырвались в другое пространство. Почему же мы его изживаем? Почему вы предполагаете, что построим независимо от фундамента — только барак?

— Я боюсь этого. Стоило нашим властителям и строителям признать — на словах лишь — естественную для человеческой жизни шкалу ценностей, и мы как-то незаметно делегируем им все права стройки нового общества. Мы упустили и упускаем далее еще существующие возможности корректировки их деятельности. Они научились выговаривать «плюрализм» и «консенсус», и нам этого достаточно. Мы в ответ чуть ли не с готовностью принимаем их установки, вроде того что «политика дело грязное», «кто не работает, тот не ошибается», «из двух зол» и т. д. А они не боятся ошибаться и проворачивать грязные делишки.

Мы не создаем механизмы действительных гарантий сохранения декларируемого пространства жизни и надеемся только на добрую волю всех этих строителей. Но опыт-то у них — они его ценят и называют профессионализмом — опыт лагерного строительства. И плюрализм их — это не по Вольтеру, а с пониманием, что ты лучше умри, но только я буду свободно высказывать свои взгляды. А консенсус — это когда ты должен согласиться со мной, иначе я сделаю все, чтобы тебя уничтожить.

— Определите, кто такие «мы» и кто «они».

— Мы — это те, кому жизненно необходимо пространство, где основной ценностью является человеческая индивидуальность. Те, которые не согласны на удушение этой сферы — пусть оно именуется застоем или развитием — не согласны уступить эту абсолютную ценность за любой вид рабства, пусть и самый комфортабельный. Частная жизнь обывателя — основа нормального мироустройства. Коллективные ценности, национальные, социальные и любые другие вторичны, а уж место таким ценностям, как целесообразность и прочее много дальше в нормальной человеческой шкале.

— Но ведь власти часто вынуждены поступать, апеллируя к целесообразности и подавляя ценности обывателя.

— И всегда нужно определять меру этой вынужденности и ответственность за ущемление основных ценностей. Если человеку и политику в том числе приходится делать гадости, то уж он не должен сам себя оправдывать, что все это — дело грязное и вообще мир погряз во зле. Ну а наши готовы себя оправдать вперед, и мы уже почти приняли такое положение вещей. Вы вспомните интервью со всеми ныне действующими властителями. Никто ни в чем себя не упрекает. Были, конечно, отдельные ошибки, но кто не работает — тот не ошибается, а по большому счету ни в чем. Я говорю о советниках генсеков, членах Политбюро и ЦК, гэбистах, прокурорах, судьях — обо всех тех профессионалах из прошлого, которые сооружают нам новое общество.

— Это и есть «они»?

— Они — это сознательные носители уродливых ценностей бывшего режима. Искренние идиоты или гибкие приспособленцы — не важно. Какого размера была у некоторых фига в кармане — тоже не важно.

— А разве все эти приспособленцы с фигами в кармане не были обывателями?

— Ну уж нет. Создать островок нормальной обывательской жизни, где человек и все его права, и его особенности, и все его проявления — несомненная и абсолютная ценность — было очень трудно. Удушение личности постоянными присягами на лояльность никак не уравновешивались фигой в кармане. Я всегда хотел быть обывателем и соорудить такой вот островок. Подобных мне власти вполне справедливо называли отщепенцами. Этот термин куда точнее, чем слово «диссидент». Отщепенство было чуть ли не единственной формой свободы. Жаль, если это же будет и впереди.

ГАЗЕТА ЛИТЕРАТУРНЫЕ НОВОСТИ

08.1993

Бывший аутсайдер бывшей советской литературы

Имя Николая Климонтовича, одного из авторов опального «Каталога», неразрывно связано с литературным андеграундом 70–80-х годов. После своего дебюта книгой прозы «Ранние берега», выпущенной «Советским писателем» в 1977 году, на родине можно было прочесть только его научно-популярные статьи. За границей Н. Климонтович печатался, но тоже не слишком громко. Лишь после тринадцатилетнего перерыва, в 1990 году, издательство «Советский писатель» выпустило новую книгу прозы «Двойной альбом». В театрах страны начали ставить его пьесы. В Москве хорошую прессу получили два спектакля Международного театрального центра им. М. Н. Ермоловой — «Снег. Недалеко от тюрьмы» и «Бесноватая». В журналах стали появляться рассказы, эссе, статьи.

— Как же состоялся твой литературный дебют?

— Я всегда что-то писал. Класса с седьмого. А математическая школа № 2 — знаменитая в свое время — кому-то помогала осваивать естественные науки, а кому-то открывала как раз литературные горизонты. Скажем, в восьмом классе у нас преподавал литературу Анатолий Александрович Якобсон. О нем бы отдельно рассказать… Так вот, в шестидесятых годах мы «проходили» Белля, Солженицына, Мопассана, Чехова, а читать «Новый мир» нам задавали на дом. Якобсон открыл мне Ахматову и Мандельштама, Пастернака и Цветаеву. А на сочинении об Эдгаре По, написанном в виде рассказа, начертал: будешь писать. Я и пишу.

— Эти уроки и определили твои литературные вкусы?

— Тогда мы читали море самиздата: Платонов, Волошин, чуть позже Гроссман, «Раковый корпус» и «Круг», рассказы Шаламова, всего не перечесть. Потом стал приходить «тамиздат». Начало семидесятых — первые книжечки Набокова в издании «Ардиса». Ну вот Набоков нас всех и травмировал. Мне было двадцать с небольшим, когда я прочел «Защиту Лужина», «Приглашение на казнь». Потом «Лолиту» и «Дар». «Темные аллеи» были забыты, и Чехов оказался на полке. Это было наркотиком. Так что большевики правильно Набокова запрещали — он оказал огромное влияние на литературные вкусы моего поколения.

— Но по образованию ты все-таки физик?

— Из университета с четвертого курса меня отчислили. Там была не совсем понятная история. Я ведь под колпак КГБ попал рано: Толя Якобсон и после моего окончания школы приходил к нам в дом, а он был основателем знаменитой диссидентской «Хроники текущих событий». Я гордился, помню, что у него на обыске взяли и мои первые рассказы. С другой стороны — Валя Турчин был приятелем отца, тот самый Турчин, что вместе с Сахаровым и Чалидзе писал первые правозащитные меморандумы. Но, возможно, дело и не в КГБ. Я и впрямь был нерадивым студентом. И физика меня мало интересовала. Так что потом я заканчивал педагогический институт.

— У тебя был хороший дебют: в 26 лет книжка в «Советском писателе».

— Да и не только это. Издательство тут же заключило со мной договор по заявке на новый роман. В те времена это было редкостью.

— За какие заслуги?

— Тогда была очередная кампания по работе с молодыми, объявленная сверху. А уж моложе меня из авторов редакции прозы не было. Так поддержали молодой талант.

— В твоей статье-воспоминании о судьбе «Каталога» мне почудилась ирония. Действительно все протекало безмятежно? И страшно не было?

— Было. Козловского посадили, Бермана выслали из страны, меня возили на допросы в КГБ, в моей квартире был обыск… Когда много лет тебя не печатают и не ставят твои пьесы — это очень неприятно, а для многих — настоящая трагедия. Мои коллеги шли в кочегары и в могильщики. А чернуха, жизнь в подполье накладывает отпечаток на характер человека, на его творчество. И слава Богу, что у меня была возможность зарабатывать пером — я много работал в журналистике. А ведь для других и этот путь был закрыт.

Конечно, начало 80-х было особенно противным периодом. Но всегда было и другое: просто жизнь, любимые женщины, путешествия, книги, собственное писательство. Разве этого мало, чтоб не унывать?

— В «Двойном альбоме» помимо романа, о котором ты упомянул, есть еще и вторая книга — рассказов о фотографировании. Прочитав ее, я поняла, что ты принадлежишь к тому движению в нашей прозе, которое в критике имеет название «новой волны». Однако я никогда не встречала твоего имени в перечислении: Ерофеев, Попов, Пьецух, Толстая…

— Что и замечательно. Ведь глупо говорить о том, что эти авторы представляют некую «новую волну» в словесности: они очень разные: одни — новее, другие — не очень. Это «новая волна» в общественно-социальном смысле. Они когортой составили как бы новый литературный истеблишмент, недаром мы все почти ровесники. Ну, а в истеблишмент не записываются. Это итог тактики, политеса, дипломатии и хорошо поставленной рекламы. Ну и выдумки критиков, сочувствующих на трибуне той или иной команде. Но, отбросив посторонние соображения, можно сказать, что каждый все равно кончит за собственным столом в одиночку. К слову, все перечисленные тобой — мои знакомые, приятели и товарищи.

— Ты пишешь новую книгу?

— Да. И, увы, на сей раз без договора. Она называется «Дорога в Рим». Роман в новеллах. Это авантюрный роман, герой которого, меняя женщин, питает иллюзию, что приближается к некоей заветной цели. По форме что-то вроде записок Казановы. Или манновского «Феликса Круля».

— Как ты оцениваешь нынешнюю театральную ситуацию? Ведь кругом просто стон стоит — театр гибнет, никто в него не ходит…

— Да ничего подобного! Последний сезон в Москве открылся рядом блестящих премьер: во МХАТе «Горе от ума» — народу битком. Виктюк показал «Лолиту» Олби — яблоку негде упасть. Чеховский фестиваль прошел в общем удачно. На полных парах работает Миша Макеев в Театральных мастерских, Леша Левинский — в Международном театральном центре им. М. Н. Ермоловой. И это первое, что пришло на ум. Нет, как раз в театре намечается явственный ренессанс. Помимо того, что публика устала от толстых журналов, видео и дурного кино, она устала и от разъединенности, одиночества. А театр — это не только зрелище, но и общение.

— Ты описываешь весьма оптимистическую ситуацию. Примеряешь ее не себя?

— Я говорю лишь о первых симптомах оживления. Повсюду играют классику. Это хорошо: скоро заиграют и нас, современников.

— А пока?

— Есть кое-какие проекты. По просьбе Лодзинского театра и Валерия Фокина написал пьесу по роману «Братья Карамазовы». Недавно закончил пьесу для американцев.

— Как называется?

— «Русские едут, как во сне». Про некоего господина моих лет, который уехал в 70-х в Штаты, а сегодня хотел бы вернуться в Россию. Это для чикагского «Органик-Сиатр». Бог знает — понравится ли им?

— А что ты думаешь о сегодняшней жизни? Ты ею доволен?

— В бывшем Советском Союзе все было искусственно, все было придумано: экономика с общенародной собственностью, цены, засилье КПСС и КГБ. Когда открылась вся эта омерзительная ложь, я удивляюсь, что мы еще не живем по карточкам. Я предполагал, что будет гораздо хуже. Конечно, уровень жизни низкий. Но все в конце концов сбалансируется. Признаться, меня это мало занимает. Меня беспокоит издательское дело, которое умирает прямо на глазах. Книги современных авторов почти не выпускают. Да это и естественно. Литература начинает занимать свое место. Почетное, но скромное.

ГАЗЕТА МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ

09.06.1993

Дон Кихот Гулага

Издательский центр «Терра» готовит полное собрание сочинений Домбровского. Наш корреспондент Наталья Селиванова встретилась с вдовой писателя, редактором-составителем этого шеститомника, Кларой Турумовой (Домбровской).

— Четыре ареста, почти четверть века в ссылках, тюрьмах, лагерях — и четыре реабилитации уже в 1956 году. Когда же это началось?

— Первый арест в 1932 году. Юра в ту пору был 23-летним московским студентом. Второй — в 1937-м. Освободили, правда, через семь месяцев. Потому что не согласился с предъявленным обвинением, не подписал ни одной бумаги. В 39-м — новый арест и новый лагерь. Но в 1943 году снова отпустили — отказали ноги. Выходила его, уже на воле, жена лагерного друга — Любовь Ильинична Крупникова. Последнее заключение отбывал в Тайшете. Да, он гордился, что добился полной реабилитации. А вот о том, что пережил в лагерях, вспоминать не любил. Относился к прошлому как к историческому факту. И судил о нем с присущим ему свободомыслием.

— Как правило, при обысках забирают рукописи. Много пропало?

— В 1949-м изъяли «Обезьяну». Ранний вариант романа «Хранитель древностей» тоже пропал, попал туда же, хотя ничего антисоветского в нем не было. Это потом, во второй редакции, появятся реалии и детали кровавого 37-го. Ни одной рукописи по запросу Домбровского КГБ не возвратил. Но кое-что все-таки вернулось. Чабуа Амирэджиби, сидевший с Юрой в лагере, запомнил такую историю. В начале 60-х домой к Домбровскому (он уже вернулся в Москву) пришел какой-то старичок с оклунком и спросил: «Правда, что вы Юрий Домбровский?» «Да», — последовал ответ. Старик оставил свою поклажу в коридоре и ушел. В ней оказалась рукопись «Обезьяны…», та самая, изъятая чекистами.

— Как все-таки судьба была жестока к нему! В 10 лет — смерть отца, видного московского адвоката, разрыв с новой семьей матери. Пришлось самому зарабатывать на хлеб. Колыма, Тайшет… Неужели это не оставило следов? Шрамов?

— Друзья, да и просто хорошие знакомые, любившие захаживать в наш дом, удивлялись, что в Юре нет ни озлобленности, ни жестокости. Он и в людях искал прежде всего человечность, доброту, ум. Разницы между именитым собратом по перу и случайным знакомым для него не существовало. Плевал он на социальный статус. Мог, как Пушкин, сказать: мне с любым интересно, от царя до будочника. Потому за столом нередко соседствовали ученый «античник» из Питера и новый знакомый весьма непрезентабельного вида, «друг Вася, в пивной познакомились…».

Однажды в Алма-Ате, в библиотеке, Юра столкнулся с человеком, когда-то написавшим на него донос. Вышли в коридор. И тут началась истерика — не с Юрой, конечно. Дрожит весь, кричит: ты, мол, бродяга и босяк, а у меня семья…

— И как же поступил Домбровский?

— Как он мог поступить… Ну, ладно сказал, хватит, пойдем, выпьем. Мне потом объяснил: «Да он мертвец! Не убивать же уже мертвого…». А ведь еще в лагере, знаю, мечтал об освобождении только для того, чтобы найти и уничтожить иуду…

— Но это же чистой воды донкихотство.

— А он и был Дон Кихотом. Дон Кихотом Гулага, так называл его Арман Малямян, репатриант, посаженный сразу же по возвращении из Франции в Армению.

— А что происходило с Домбровским в 70-е?

— «Обезьяна» вышла в 1959-м; «Смуглая леди» — в 1969-м. «Хранителя» напечатали в «Новом мире» в 1964-м. Как на это можно было жить? Жили на внутренние рецензии, которые Юрий писал для «Нового мира». Помню, сломал руку, Литфонд оплачивал бюллетень. А мы «сетовали», что рука заживает чересчур быстро…

В начале 70-х настало развеселое время. Вовсю стали переводить за границей. «Хранитель…» вышел в Италии, «Смуглую леди» перевели во всех странах соцлагеря. Но ВААП платил копейки. В это время, испытывая «подлую нужду», Домбровский пишет «Факультет ненужных вещей», прекрасно понимая, что через цензуру роман не проскочит.

— Как «Факультет…» оказался во Франции?

— Наталья Ивановна Столярова, служившая когда-то секретарем у Эренбурга, часто ездила к своим родственникам в Париж. Она-то и помогла и некоторым рукописям Солженицына, и роману Домбровского опубликоваться на Западе. Согласитесь, по тем временам это было очень рискованно. К слову сказать, «Факультет…» был признан во Франции лучшей иностранной книгой 1979 года.

Пожалуй, «Факультет…» — лучшая его вещь. Шесть раз «проходился» по тексту! Многие говорили даже, что этот роман грешит чрезмерной тщательностью. Мне так не кажется. Тщательность выделки — вообще характерна для Домбровского. А кроме того, он был уверен, что «Факультет ненужных вещей» — главная его книга.

— Мне рассказывали, что Домбровский прямо-таки обожал кошек.

— Кошки вносили в нашу жизнь теплоту, юмор, детскость. Мы собирали книжки, открытки с изображениями этих милых животных. Домбровский подписывал книги и рисовал киску. Это стало его экслибрисом, что ли.

— Сегодня многие писатели жалуются на отсутствие нормального издательского процесса. И слава Богу, что «Терра» взялась за такое тяжкое дело, как выпуск полного собрания сочинений Домбровского.

— Идея издать ВСЕГО Домбровского давно носилась в воздухе. Владимир Емельянович Максимов посоветовал мне обратиться с этим предложением к Сергею Кондратову, директору «Терры», дескать, он умеет быстро и красиво издать книгу. В апреле 1992 года мы заключили договор, а уже в ноябре вышел первый том. В подготовке рукописей я всегда учитываю пожелания самого Домбровского. В собрание сочинений войдут все его романы, стихи, написанные в лагерях, рассказы и мои небольшие комментарии. Письма опубликованы не будут.

ОБЩАЯ ГАЗЕТА

08.10.1993

Игорь Виноградов: Священники — вместо секретарей по идеологии

Былая слава «Нового мира» связана в нашей памяти с именем его главного редактора Александра Твардовского. В 1965 году он пригласил заведовать отделом прозы, а затем возглавить отдел критики Игоря Виноградова. Спустя пять лет, после постоянных вызовов Твардовского в ЦК КПСС и выматывающих разборок там и в Союзе писателей, ни его, ни четырех членов редколлегии, включая Виноградова, в «Новом мире» уже не было. После года опалы Виноградов работает в Институте истории искусств, в Институте психологии АПН СССР — также вплоть до разгрома последнего. В 1985-м, вернувшись (как оказалось, ненадолго) в «Новый мир», из-за разногласий с Сергеем Залыгиным он вместе с А. Стреляным покидает журнал. Последние полтора года Игорь Виноградов возглавляет издающийся теперь уже в Москве «Континент» — журнал, основанный девятнадцать лет назад в Париже Владимиром Максимовым.

— Вы называете новый «Континент» журналом русского возрождения и в то же время журналом христианской культуры. Кроме того, вы — генеральный секретарь московского религиозно-философского общества Владимира Соловьева, которое совместно с «Континентом» провело уже два международных симпозиума. Следует ли из этого, что возрождение России, ее духовной жизни вы связываете с религией?

— Безусловно. В сегодняшнем хаосе только религия и может способствовать подлинному внутреннему очищению и обновлению жизни. И примеров тому уже немало. Назову лишь один — жизнь молодой христианской общины, которую создал настоятель Владимирского собора бывшего Сретенского монастыря на Лубянке (этот известный храм XVII века передан церкви совсем недавно) о. Георгий Кочетков. Сходите, познакомьтесь — вы сразу поймете, о чем я говорю. Конечно, не следует преувеличивать значения таких фактов. Возможно, что и здесь элемент моды играет свою роль. И пусть стремление найти хоть какую-то опору в нашем безопорном мире у большинства людей ещё малоосознанно. Но все же оно есть. И это желание обрести свой духовный путь обнадеживает.

— Как вы представляете себе религиозное просвещение в наше время?

— Церковь ни в коем случае не должна объединяться с государством. То ненормальное положение, которое она занимала все годы Советской власти (я имею в виду компромиссы, связанные с ее выживанием, в частности, сотрудничество многих служителей культа с КГБ), отзывается и теперь. А неуклюжие попытки правительства поставить священника на место бывшего секретаря обкома по идеологии, а иных священников — занять это место?.. Не только у меня все это вызывает внутренний протест. Сила христианской проповеди не в поддержке ее властями. Кроме того, христианство вообще и православие в частности не есть только обряды, службы, молитвы. Это — вся жизнь. И надо учиться жить христианами, в христианском духе, где бы мы ни были и что бы ни делали, что бы с нами ни происходило…

— Последние годы много пишут о былом мощном религиозном сознании русского народа. Почему же в таком случае идея социализма довольно быстро приобрела в России такую массовую поддержку?

— До действительной христианизации России в XIX и начале XX века было еще очень далеко. К сожалению, надо признать, что в гибели старой России повинны не только злодеи-большевики, но и в немалой степени сам царь Николай II, «помазанник божий», его бездарное правление. Тут я полностью согласен с Солженицыным.

— Но природа нашего менталитета такова, что нам непременно нужна «общая идея». Если хотите, своего рода государственная идеология. Судя по вашим словам, только религиозная идея и может стать сегодня такой «общей идеей» нации, сплотить ее?

— Нет, совсем не так. Я вовсе не думаю, что религиозная или, например, религиозно-монархическая идея может стать сегодня жизнеспособной. Надо смотреть правде в глаза. Большинство людей мало трогают религиозные ценности. Бог для них в лучшем случае лишь некая высшая потустронняя сила, не имеющая реального значения для земных дел. Монархическое правление — модель, ушедшая в прошлое. «Великий Рим» — как державный бронированный кулак — распался на наших глазах, и этот процесс необратим.

Учитывая все это, а также разочарование, которое пережили миллионы наших соотечественников, вдоволь убедившись в полном бесчестии прежних властителей, я полагаю, что действительно объединяющей может стать такая общенациональная идея (не в этническом смысле), идея, в которой упор будет сделан именно на то, что все правила в жизни общества должны быть подчинены принципам справедливости, чести, человеческого достоинства, милосердия и социальной взаимопомощи. Ведь и сегодня народ видит в стране нечто обратное. Исполнительная власть породила грандиозную тотальную коррупцию, налицо явная деградация едва ли не большинства народных избранников. Обещают не повышать цены на бензин, собирая голоса на референдуме в поддержку президента, а назавтра — повышают. Конечно, привычка обмана во имя высокой цели была вбита годами советской власти и в одночасье не изменится.

Я уповаю на тот тип политики, образ которой был задан в свое время Сахаровым. Вы понимаете, что осуществлять такую политику — как это ни банально звучит — могут люди с высокими моральными качествами. И если российский народ, несмотря на все нелестные эпитеты, которыми его награждают, сумеет выдвинуть таких людей, он, я уверен, способен будет и построить правовое государство. Государство нравственного здоровья, высшей культуры и подлинной человечности. Государство, созданием которого россияне и докажут как раз, что в историческом творчестве они способны на что-то большее, чем бронированная Империя Зла. Но для этого нужно время.

— Не с этим ли был связан и ваш недавний визит в Рим, где вы были на приеме у папы? Расскажите, как состоялось ваше знакомство?

— Я впервые увидел его два года назад в Ватикане, на предсинодальном симпозиуме, где я выступал. И вот теперь несколько членов общества В. Соловьева — и я с Сергеем Аверинцевым в том числе — были приняты Иоанном Павлом II, который проявил глубокий интерес к тому, что происходит сейчас в России. Вам наверняка известно, что отношения между католической и православной Церквами носят — как бы это выразиться помягче? — весьма деликатный характер. И ослабить такое напряжение мог бы, например, общеевропейский культурно-религиозный центр, где христианская интеллигенция разной конфессиональной принадлежности могла бы тесно сотрудничать на общем поле культурной христианизации России и Запада. Как я понял из нашей двухчасовой беседы с папой, католическая церковь искренне стремится к сотрудничеству и с православной церковью вообще, и с православной интеллигенцией в частности.

— Итак, вы надеетесь на изменения в России, на реформы. Но почему же в России до сих пор все реформы проваливались?

— На этот вопрос уже ответили Ключевский и Соловьев — концепцией догоняющего развития. Чтобы в межгосударственных отношениях быть с Западом вровень, Россию приходилось «вздергивать на дыбу» и Ивану Грозному, и Петру I. Но 300 лет отставания, вызванные нашествием татар, не прошли бесследно: реформы, всегда проводившиеся сверху, перегоняли уровень внутренней подготовленности к ним народа.

— А теперь, вы считаете, народ «созрел»?

— В определенном смысле — да. Во всяком случае, в нашем кошмаре он проявляет совершенно удивительный инстинктивный здравый смысл. Вы же слышите, что Ельцина и правительство ругают на каждом перекрестке, а между тем на референдуме люди не захотели их менять. Потому что они хорошие? Нет — потому что другие, рвущиеся к власти, еще хуже. Реставрации коммунизма большинство населения не хочет, оно сыто им по горло.

— Вам не приходила мысль, что России просто не дают встать на ноги?

— Эту точку зрения разделяют и Максимов, и Зиновьев, да и многие другие люди на Западе. В самом деле, основания так думать есть. История противостояния двух систем — капиталистической и социалистической — задействовала достаточно серьезные механизмы: армии, ЦРУ, КГБ. И старый менталитет, связанный с их существованием, все еще жив. «Раз коммунистическая Россия признала свое поражение, надо ее добить». Но на том же Западе есть и другие настроения. В том возможном грядущем конфликте «Запад-Восток», который на наших глазах набирает силу, мир может быть спасен только в том случае, если Россия станет равноправным партнером Запада.

— Каким вам видится литературный процесс сегодня?

— Если еще недавно читателю было интересно — возвращались книги Гроссмана, Домбровского, Пастернака, — то теперь наступило затишье. Это и понятно. Для появления литературы, способной глубоко и художественно масштабно осмыслить и освоить настоящее, нужно время. Но я могу назвать имена, чье творчество мне интересно. К примеру, Михаил Кураев, которому удается простой бытовой факт осознать и представить в подлинно историософской перспективе глубинных изменений в обществе. В этом же направлении пытается развиваться Пьецух. Мне представляется очень серьезным явлением «Бесконечный тупик» Галковского. Несправедливо резки, по мнению многих, его высказывания, но само мировидение писателя, выраженное через его отношение к тем или иным значимым фигурам нашего культурного процесса, заслуживает внимания.

— Виктор Ерофеев говорит, что место критики в лакейской. Что вы думаете о роли критики?

— Критика всегда была самостоятельным видом литературного творчества. Стало быть, ее задача заключается вовсе не в обслуживании писателя. За примерами ходить далеко не надо. Мы знаем Белинского и Писарева, Мережковского и Бердяева как прекрасных литературных критиков. Но их имена остались в истории русской словесности еще и потому, что они были крупными мыслителями. Настоящая литература всегда существовала и укладывалась в наше сознание с помощью критики, а не сама по себе. Говорить о ее лакейской роли можно только в случае, когда весь мир так и видишь: лакейская, буфетная, господская и т. д. Но культурное пространство такой подход не допускает.

— Сейчас критика почти исчезла из периодики. Да и ваши статьи я не встречаю. С чем это связано?

— Я очень люблю работать с текстом. И всегда придавал большое значение своему делу. Но каждый, кто занят изданием журнала, знает все круги ада, которые мы проходим. Если бы не помощь «Инкомбанка», нас вообще бы сегодня не существовало. Кроме того, в редакции «Континента» всего четыре человека. И первые полгода мы выпускали номера, которые задолжали (не по нашей вине) в 1992 году. К стыду своему, все никак не могу закончить книги о Достоевском и о русской религиозной философии конца XIX-начала XX века. Впрочем, недавно в 75-м номере «Континента» у меня вышла статья о Солженицыне, а в 76-м — этюд о теме зла у Достоевского. А наладим выпуск журнала — и книги допишу.

ГАЗЕТА МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ

19.10.1993

Чужой среди своих

Рукопись Ивана Алексеева ко мне попала случайно. Издательство «Советский писатель», где я тогда работала, доживало последние деньки, и об издании книги никому не известного автора не могло быть и речи. Издательство «Молодая гвардия» текст сверстало, но после долгих раздумий книжку печатать отказалось: невыгодно издавать современников. Наконец, издательство «Слово» летом прошлого года выпустило первую книгу тридцатидевятилетнего писателя и врача Ивана Алексеева. И не прогадало: сборник рассказов «Мужчина на одну ночь» критики выдвинули на премию Букера-93.

— Как же состоялся ваш литературный дебют?

— Мне было, наверное, лет восемь, когда, попав в больницу, я сочинил что-то вроде детектива. В детстве писал, как и подобает графоману, очень много. Лишь в 1984 году «Литературная Россия» опубликовала рассказ «Письмо». Это и был мой дебют в печати. Я сделал еще пару заходов, правда, уже в другие редакции, но получил отказы. К примеру, в «Литучебе», для начала похвалив меня, затем спросили: «Вы кто по профессии?» — «Врач». — «Ну вот и пишите о врачах», — посоветовали мне.

— Много лет назад в «Юности» то же самое сказали Василию Аксенову. Через год он принес повесть «Коллеги», прогремевшую на всю страну.

— Корпоративное сознание мешает писать о медицине. Может быть, когда-то я и возьмусь рассказать о ней, но только после того, как расстанусь с профессией окончательно. По-моему, людям лучше не знать нашей «кухни».

— В разговоре о влиянии классики писатели вашего поколения, как правило, называют Чехова, Бунина и Набокова.

— Образцом новеллистики для меня остается Джон Чивер. Прочитав его впервые в студенческие годы, я был буквально покорен умением придумать увлекательный сюжет и точностью его исполнения. Ясность мысли, меткость, краткость языка, безупречное владение формой, — вот эти качества, на мой взгляд, характеризуют хорошую прозу вообще и творчество знаменитого американца в частности. С годами я понял, что для профессионала сюжет не проблема. Самое трудное состоит в том, чтобы найти ракурс изображения: вовремя отстраниться, а потом приблизиться к герою. Если нужно, по ходу изменить тональность. Говоря коротко, ракурс и интонация способны создать то, что называется искусством.

— Ваши герои как бы вырваны из социальной среды. Похоже, их волнуют исключительно личные проблемы.

— Жизнь — всегда дело частное. Человек может испытывать беспокойство за все человечество, но так уж он устроен: если умирает его ребенок — это невосполнимая утрата, а если чужой — вы понимаете, что реакция будет все-таки иная.

Признаться, я не люблю, когда говорят о «психологизме» моей прозы. В самом деле, я не стремлюсь отображать мир, каким мы видим его вокруг, поскольку считаю это занятие вне области литературы. Есть некая гармоническая идея, ради которой в тексте возникает та или иная иерархия ценностей. Иными словами, я всякий раз использую социальный контекст ровно в той степени, какая необходима. Словно что-то подсказывает мне: все, достаточно.

— В современной литературе работают два великих провокатора — Эдуард Лимонов и Виктор Ерофеев. Замечу, небезуспешно. Какую роль в своем творчестве вы отводите провокации?

— Это интересная тема. Известно, что есть законы восприятия, и они объективны. Если автор не заставит человека плакать, смеяться, негодовать, то есть эмоционально реагировать, — он не художник. По-моему, весь фокус в том и заключается, чтобы найти такие универсальные точки, на которые люди откликаются. Тогда читатель поневоле оказывается втянутым в текст и начинает идентифицировать себя с героем, свои проблемы, слова, детали жизни — с подробностями в повествовании. Скажем, строение фразы Бунина передает ритм духовного безволия — падающий, покорно отдающийся, чувственно упоенный. Он создает расслабленное, разморенное, почти эротическое состояние… И вдруг идет слово или предложение, которое все взрывает. Короче, сама механика раскачивания прозы заставляет дочитать до этого слова, и оно, как гвоздь, вонзается в душу. Гоголь и Набоков нередко использовали ситуацию конфуза. А кто же из нас, грешных, не пережил стыда?

— Бытует мнение, что в литературе наступила печальная эпоха. В «толстых» журналах ожидают авторов с романами, а они все не идут. Читательский интерес к современной беллетристике падает.

— Вполне понятно, что рождающийся прямо на наших глазах новый мир должен быть и будет освоен через язык, адекватный современности. Значит, мы вправе ожидать в литературе нечто новое. Будет ли это роман — трудно сказать. В конце концов, суть нынешнего затишья в прозе вовсе не в кризисе жанра, а в нехватке выразительных средств.

Изживание еще недавнего прошлого в отечественной словесности также связано с наработкой языка. Например, скандально известные Дмитрий Галковский и Владимир Сорокин весьма своеобразно расстаются с советским опытом. Но какие бы споры ни вызывало их творчество, в нашем языковом пространстве они уже оставили свои знаки-символы, не учесть которые в дальнейшей работе писатели не смогут.

— Вы вступили в Союз писателей еще до выхода книги — в 92-м году. Кстати, в какой именно? После многочисленных разводов в Москве их уже шесть. Так сказать, в житейском плане что вам это дало?

— Литфонд, в отличие от советской эпохи, существенной помощи членам СП оказывать сейчас не в состоянии. Действительно, время профессиональной литературы кончилось. Но я его и не застал. Работаю врачом, как и прежде. Мне абсолютно безразлично, с кем из литераторов состоять в Союзе. Это должен быть только профсоюз с дотациями, стипендиями, оплатой больничных и т. д. И никакой политики. Кроме того, я человек замкнутый, писательские братания и светский мир с его откровенным прагматизмом мне одинаково чужды.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

31.03.1994

Людмила Улицкая: Любовь для меня важнее принципов

Людмила Улицкая — бесспорно, одно из наиболее ярких имен, появившихся в нашей литературе за последние годы. Критики поспешили зачислить ее в оставшуюся еще со времен советского литературоведения графу «женская проза», высокомерно упрекнув при этом в старомодном «сентиментализме» и даже «слащавости».

— За последний год во Франции и в Германии вышли две ваши книги. У нас вы печатаетесь в «Новом мире» и «Октябре». В отличие от советской эпохи это уже не сулит громкого успеха — слишком незначительны тиражи толстых журналов. Должно быть, вы остро ощущаете «дефицит» читателя?

— Вовсе нет. Мой круг читателей — это близкие друзья, люди разных профессий, откликающиеся, что очень важно, прежде всего эмоционально. Примечательно, количество читателей в моем случае восполняется их качеством. Так Сергей Каледин года три назад сам нашел меня и попросил рассказы для сборника современной прозы, который он тогда составлял. Знаю, что по жизни он помогает разным людям, и я покорена его искренней щедростью, душевной широтой. Это тем более ценно, что в литературной среде бескорыстные отношения не приняты.

— В повести «Сонечка», которую выдвинули на премию Букера в прошлом году, мне запомнился эпизод, когда Роберт Викторович входит в библиотеку, впервые видит главную героиню и понимает — жена. Убедительный и психологически точный момент. Вы хорошо знаете мужскую природу?

— Скорее, я хорошо знаю женскую. Сюжет «Сонечки» — это ситуация адамова ребра. Когда женщина отказывается от притязаний на свое существование и воспринимает любую ситуацию в жизни мужчины как его ситуацию в своей жизни. Многие люди пытаются сделать как лучше, и все равно поступают по тому максимуму, который в них заложен. А у Сонечки порог восприятия мира очень высокий. Наверное, это и есть смирение. Я встречала таких людей в жизни, и они вызывают у меня восхищение.

— Вы согласны с традиционным представлением о роли женщины в обществе?

— Вполне. Боюсь, правда, в нашем обществе уже не найдется женщины, которая скажет, что этот идеал ей годится. Похоже, в женском сознании произошли какие-то необратимые изменения. Иначе чем объяснить, что сегодня не так мало женщин могут спокойно заниматься домом, детьми, мужья обеспечивают… А они все решают, счастливы или нет.

Так вот эти изменения привели к тому, что женщина видит в мужчине скорее соперника, чем партнера. И получается, что она вольно или невольно стремится не к совместному строительству с разграниченными функциями, а к борьбе — вырвать, победить, занять его место. С другой стороны, среди женщин есть яркие, талантливые натуры, и стремление к уважению или, скажем, желание славы вроде бы понятно, но…

— …за все придется платить?

— В конечном счете, да. Когда-то академик Беляев руководил экспериментом, связанным с одомашниванием черно-бурых лисиц. Для этой цели ученые отбирали самых спокойных, ласковых животных. Через некоторое время у лисиц возникли серьезные изменения: они вдруг стали лаять, и качество меха резко ухудшилось. Я далека от прямых аналогий, но мы же хорошо понимаем, что поношение природы рано или поздно аукается.

— Но помимо вечной раздвоенности женщине приходится нередко решать и другую проблему, как ужиться с мужчиной, полностью понять его. В рассказе из цикла «Девочки» вы пишете: «Они были слишком малы, чтобы знать, какие опасные и враждебные примеси бывают подмешаны к человеческой любви». А вам лично эти «примеси» не оказывали злой услуги?

— У каждой из нас свой опыт. Все пять лет первого брака и я, и мой муж постоянно доказывали свое первенство, что и привело к разводу. Пережив развод, постепенно я научилась отступать, уступать, не идти в бой, когда знаешь, что удачи не видать. То же самое происходит и с воспитанием детей. Мать раздражает, что сын подстригает ногти лишь после десятого напоминания, медленно одевается и пр. Нужно задаться вопросом, насколько важно для тебя именно сейчас, и притом яростно, бороться с детской небрежностью… С годами я стала компромиссным человеком. Добрые отношения, любовь для меня всегда важнее отстаивания каких-либо принципов.

— Ваша проза кажется мне сродни урокам мудрости. Поэтому и хочется поговорить о жизни, людских судьбах. Но все-таки, как рождаются рассказы?

— Все начинается с персонажа, с человека, который меня чем-то заинтересовал. В «Народе избранном» у одной из двух нищих женщин, героинь рассказа, есть прототип. Она, хромая, пьющая, с умным наглым лицом. Я придумала ей биографию, вовлекла в некую ситуацию.

Цикл рассказов «Девочки», который вы уже упоминали, рожден загадочностью самой темы — тайной взросления близнецов. Известно, что детский эгоизм очень силен, а тут рядом живет существо, как две капли воды похожее на тебя. Люди, восхищаясь забавной игрой природы, даже не представляют, какую борьбу, какие страсти и какие драматические повороты им двоим предстоит пережить.

— Говорят, премьера спектакля, недавно поставленного в Париже Львом Додиным по произведениям Владимира Сорокина, Венедикта Ерофеева и вашим, прошла с огромным успехом. Кроме пьес, вам заказывают киносценарии. Скажите, с возрастом писать труднее или легче?

— Конечно, труднее. В простоте и невинности можно ведь и что-то хорошее совершить. А когда человек искушен, многое попробовал, и в общем-то, в глубине души знает предел своих возможностей — вот тут и начинаются «хождения по мукам».

— Ваш идеал — семейный очаг, дети, любовь. В то же время литературная работа, на мой взгляд, принесла серьезные результаты. Что же для вас все-таки важнее?

— Со мной как-то мудро обходится жизнь. Подрастали мои дети, и высвобождалось внутреннее пространство для собственного творчества. Первая книжка «Сто пуговиц» вышла в Детгизе в 1983 году. Вторая — сборник рассказов «Восковая уточка» — была адресована детям постарше. В сущности, я сочиняла для взрослеющих детей. Все, что вы читаете теперь, я написала, когда сыновья занялись в жизни своими делами. Боюсь, что это может плохо кончиться, — грядущий мой читатель будет девяностолетним.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

21.04.1994

Жизнь очень похожа на джаз

Джаз — великая культура. Музыканты, позволяя себе «импровизацию в заданном квадрате», общую картину стиля должны выдерживать безупречно. Петербургский писатель Валерий Попов считает, что джаз — это еще и стиль общения, литературы и даже жизни.

«Что же такое джаз в жизни?» — с этого вопроса и начался наш разговор.

— Для меня короткая, как полярное лето, эпоха Хрущева запомнилась не столько общественным взлетом, сколько, я бы сказал, физиологическим взрывом. Поступив в 1957-м в модный тогда в Питере электромеханический институт, мы не учились специальности. Словесные игры, невероятные розыгрыши, постоянный «стеб» над всеми и вся — вот что нашу компанию заботило с утра до вечера. Гильдин, Рябкин, Рыжов — в общем, первая «вольница», о которой в Ленинграде еще долго ходили легенды. Много позже, в Париже, Рябкин украл мой пиджак, как оказалось, чтобы поужинать в ресторане. Вернувшись, он принес мне маленький бутерброд и сказал: «Не сердись».

— Когда говорят о 60-х годах, обычно сосредоточиваются именно на политическом значении оттепели. А вы, получается, ощутили волю в самом точном ее значении?

— Политика для нас существовала как повод для шуток. Может быть, мы своим пренебрежением, скорее, превосходством косвенно сыграли в ней немаловажную роль. Так, постепенно удавка к 1985 году ослабела. Мы замечали, что наш стиль потихоньку развращал правительственные сферы. На высоких трибунах коммунисты учились говорить с иронией. Что в конце концов и погубило советскую власть.

После института я начал писать прозу. Встреча с Бродским, Довлатовым, Шемякиным стала для меня настоящим счастьем. Эти люди — какой-то сгусток таланта и душевной открытости.

— Ваше имя никогда не было связано со скандалом. Стало быть, издательская судьба «при большевиках» складывалась удачно?

— Я понимаю, что скандальный путь эффектнее. Но меня не привлекала безвкусная стилистика диссидентства. Первая книжка «Южнее, чем прежде» без шума и треска вышла в ленинградском отделении «Советского писателя» в 1969 году. Правда, однажды меня хотели разбирать на каком-то важном заседании. Я спросил: «А где оно будет проходить?». Возникла долгая пауза. Потом я услышал высокомерное: «Как где? В Смольном». Впрочем, никакого огня моя персона не вызвала… Знаете, мне всегда помогает убеждение: в жизни так много счастья, что с ним трудно расправиться.

— В чем же, по-вашему, заключается счастье?

— Выдержать жизнь. Победить ее. Достичь блеска во всем. Уловить благодать жизни. Брюзжание, критика, недовольство божественным даром, что являет собой жизнь, вызывает во мне мощное внутреннее сопротивление. Человек должен все сложить и склеить.

— Нет ли в таком подходе нарочитого бодрячества, некоего приукрашивания действительности, к которому литераторов когда-то призывал Горький?

— Горький прекрасно понимал разницу между вымыслом и ложью. На самом деле, все люди — ханыги, работяги, военные, интеллигенция — пытаются «держать» жизнь и размышлять о ней. Они могут рассказать об этом так прелестно, точно и ярко, что для писателя становится очевидной гениальность, которая заложена и в человеческой природе, и в окружающем мире.

— Вы — писатель, как принято говорить, традиционный. Почему вы не попробуете себя в модном ныне постмодернизме?

— В то же время другие критики, видимо, желая польстить, отмечают в моей прозе элементы постмодернизма и сюрреализма. Точная копия ситуации — фотография в литературе — меня совсем не привлекает. Только само качество прозы — воздушное, солнечное, радостное мироощущение — является главным итогом работы. Известно, что под модным течением легко скрывается бездарность. Написав справа налево, некоторые литераторы считают себя великими. Думаю, что обязательность постмодернизма в чем-то даже хуже объятий соцреализма.

— Скажите, кто из современных писателей вам близок?

— Александр Скоков и Николай Шадрунов — литераторы, знающие «благовоние» жизни не понаслышке. Они упали на ее дно и не испугались. Обогатились потрясающим, сочным материалом. Например, Петрик, герой рассказа Шадрунова, алкаш и супермен, лучше любого каратиста способен пробить все стены ради… удачной шутки. Вдруг он умирает. Его закопали, оплакали, выпили за помин души. Через два дня, как ни в чем не бывало, Петрик входит в пивную: «Что же мне не наливаете?». Предварительно корешам наказал выкопать его, а ведь они могли уйти в запой или попросту забыть. Это не та грязь жизни, которую сочиняет в уютной квартире Владимир Сорокин. Увидеть и передать на бумаге трагикомизм существования — цель и моего творчества.

— Гоголь, Чехов, Бунин умели достичь этой цели. А кто из прозаиков XX века «стимулировал» ваше творчество?

— Аромат свободы, «вкусную», красивую фразу я находил в рассказах Олеши и Бабеля. Причем их «второе пришествие», в 60-е, стало праздником для многих. Кроме того, Сэлинджера и Апдайка мы любили, наверное, сильнее, чем сами американцы. Когда я прочитал «Приглашение на казнь» Набокова и увидел дату сочинения — 1939 — год моего рождения, я понял, как мне далеко до настоящего реализма. Правда, в других его вещах я видел автора — холодного, высокомерного лорда, стремящегося к самоутверждению через унижение героев. Все-таки душа писателя может быть буйной, ироничной, но она должна быть непременно теплой. Это и определяет по-настоящему качество его работы.

— Как вы полагаете, есть ли различия между петербургской и московской литературными школами?

— Есть. Петербуржец может дойти до Москвы только пешком. И, признаться, такой отбор закаляет: или он становится хорошим писателем, или пропадает. С другой стороны, в Москве бриллиант огранят точнее и продадут дороже. Скажем, столичные журналы привлекают грантами. И москвичи стараются писать в соответствии с велением времени. Они торопятся, а нам спешить некуда. Я писал 35 страниц целый год. Лишь недавно отнес повесть «Ванька-встанька» в «Знамя». Невольно соперничая, я думаю, что сегодня петербургская школа берет верх. Посмотрите, какой серьезный интерес снова вызвал Довлатов.

— В повести «Будни гарема», недавно изданной в «Вагриусе», вы отталкивались от реальных персонажей?

— Кажется, Шкловский заметил, что «никакие конкретные люди в литературу не годятся». Но их отдельные черты, свои наблюдения я считал уместным использовать. Моего героя, сценариста, приглашает «кинозвезда» и устраивает ему на теплоходе, плывущем по Балтийскому морю, роскошную жизнь. Тут же на ходу снимается кино. Она заказывает герою диалоги, от которых у него волосы встают дыбом. Внезапно кинодива ссорится с исполнителем главной роли. Не теряя времени, она находит ему замену — почему-то шофера. Там столько безумия, абсурда, нелепостей, что сценарист сбегает в Германию и оказывается в объятиях немецкой профессорши. С ней чудес не меньше. А вот третью героиню, которую и полюбил мой герой, я выдумал.

— В Некрасовской библиотеке, где я часто бываю, видела ваши книги, явно зачитанные. Похоже, имидж читаемого писателя в вашем случае — не миф.

— В жизни случаются удивительные совпадения. Так, в Нью-Йорке на своем вечере среди прочей публики я увидел необыкновенно красивую парочку, прямо-таки из рекламного ролика. И, честно говоря, все время недоумевал: им-то зачем литература? Позже они подошли ко мне и рассказали, что, уезжая из Харькова, всем остальным предпочли мои книги. И показали их, действительно зачитанные. Возможно, это редкие, но страстные читатели.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

28.04.1994

А я всегда стоял в тени…

В поэзии Олег Чухонцев дебютировал в 1958-м. Однако его первая книга «Из трех тетрадей», вышедшая лишь восемнадцать лет спустя, стоила ему немалой крови. В прошлом году за сборник стихотворений «Ветром и пеплом» ему была присуждена Государственная премия России. Литературная критика всегда рассматривала О. Чухонцева «вне рядов и обойм». Поэтому, какое место он занимает в современной поэзии, так до конца и не уяснили. Одно несомненно: он ориентируется на классическую традицию.

— Как-то в разговоре об Иосифе Бродском Ахматова восхищенно заметила: «Какую биографию они (большевики. — Н. С.) делают рыжему». Вам, Олег Григорьевич, тоже пришлось от них натерпеться. Значит, истина «поэзия — это судьба» не тускнеет от повторений?

— Литературная политика советской эпохи помешала мне выработать в себе потребность книги. Самое драгоценное время для поэта до 40 лет — у меня, по сути, было украдено. Я потратил много сил на переводы, выбирать материал для которых часто не приходилось. С 1960-го по 1976-й моя первая рукопись провалялась в «Советском писателе». Рецензенты все советовали ее доработать. Как будто стихи можно высидеть.

— Тем временем вы оказались в журнале «Юность».

— Меня пригласили возглавить отдел поэзии при Борисе Полевом в 1962 году. Впрочем, радость была недолгой. Хотя я редко публиковался, мои стихи не остались незамеченными. Фельетон «Стиляги в поэзии», напечатанный в «Советской России», и выступление первого секретаря ЦК ВЛКСМ товарища Павлова, а поводом для последнего явились стихи о Курбском, стоили мне еще нескольких лет жизни. Вообще, мне предъявили масштабное обвинение: «В то время, когда американский империализм все наглеет, когда льется кровь невинных жертв войны во Вьетнаме, гражданин Чухонцев призывает к измене». Я, слава Богу, уцелел. Всего-навсего расторгли договор в «Молодой гвардии». Я подал на них в суд. Издательство отделалось выплатой гонорара. Но книга — она называлась «Имя» — так и не вышла. Вы понимаете, что такие удары судьбы терпимости не прибавляют. Короче говоря, к 75-му году я твердо решил уехать. Написал довольно резкое письмо в Союз писателей, где заметил, что в дом, в котором тебя не ждут и не любят, входишь с тяжелым сердцем и что я еще не настолько немощен, чтобы перестать полноценно работать. К моему удивлению, решением Секретариата книжку в «Советском писателе» издали в пожарном порядке.

— Но многие находили выход в ином. Наш литературный андеграунд создавали те, кто и надеяться не мог на книгу.

— Никогда не хотел быть поэтом для избранных. Как ни странно, мне дорого старомодное понятие «читатель».

С другой стороны, поэты, рожденные оттепелью, меня, также не привлекали. Наше ремесло, на мой взгляд, не нуждается в политических эмоциях. Мне близка знаменитая формула Гете: «А я всегда стоял в тени. Вдали от споров, школ, и направлений». Понимаете, в искусстве всегда важен открытый финал. Иными словами, «всякий раз не воплотиться». И что я буду делать завтра — мне неведомо. Конечно, в поисках свежести необходим эксперимент внутри формы, но моя работа ничего общего с авангардом не имеет.

— Вы возглавляете отдел поэзии в «Новом мире». Как вы полагаете, интерес к поэзии еще существует?

— Я думаю, что вопреки стонам о гибели культуры она развивается. Поэтическая карта сегодня — это прежде всего новые люди. Блестяще образованные, владеющие языками, прекрасно ориентирующиеся в мировой культуре. Они знают, что хотят сказать в литературе. Например, тридцатилетие Гадаев и Кукин.

— А ведь есть люди, которые причисляют себя к постмодернистам, утверждающим, что в литературе уже нет пространства для развития. В ней возможны только пародии.

— Они сами стали пародией. Постмодернисты думали, что на законах арифметики можно построить нечто. Ничего подобного. Новое в литературе — это сплав языка, личного опыта художника и того, что он понял в жизни. Причем это новое именно рождается. Его нельзя искусственно привнести. Например, когда стало возможным использование в текстах ненормативной лексики, процесса освежения культуры не произошло. Хотя есть некоторые исключения — проза Миллера и Юза Алешковского. Но в их творчестве я вижу повторы. В сущности, в искусстве все важно — «однажды». «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева — блестящее открытие. А проживи он дольше, я не знаю, что бы и как он написал.

— В литературных кругах сегодня существует мнение, что необходимо отделить этику от эстетики. Другими словами, в творчестве художник имеет право на все.

— Не нужно обольщаться. Прочтите внимательно Ветхий Завет — люди искали правду, в том числе и через этические формы. Они стремились и стремятся к гармонии. Порой я сам говорю, что предпочтительнее поиск новой эстетики. Но этические нормы нас ко многому обязывают. И главная — еще ни один человек не ушел от смерти. Мы, представители христианской культуры, ответственны за свою жизнь и за то, что будет после нее.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

26.05.1994

Александр Ткаченко: Принцип свободы для меня абсолютен

Поэт Александр Ткаченко в юности семь сезонов подряд играл за футбольные команды мастеров Москвы и Ленинграда. Закончил выступать из-за травмы. Автор семи поэтических сборников, первый из которых — «По первому свету» — вышел в 1972-м. Последние два года возглавляет журнал «Новая юность», является членом комиссии «Писатели в заключении» Русского ПЕН-Центра. В день нашей встречи писателю Зуфару Гарееву до судебного разбирательства заменили тюремное заключение на подписку о невыезде.

— Вы активно участвовали в освобождении Зуфара Гареева. Это вполне понятно. Но вот по поводу самой газеты «Еще». Как вы относитесь к тому, что издания такой направленности свободно у нас продаются?

— Принцип свободы печати для меня, для здравомыслящих людей абсолютен. И его надо отстаивать, несмотря на то что какие-то явления в современном издательском деле лично мне, к примеру, неприятны. Газета «Еще» выходит на законных основаниях. Она разрешена Минпечати России, никаких запретов с его стороны никогда не было. Сажать в тюрьму издателя и писателя за «порнографию» — это варварство, с которым в цивилизованном мире давно покончено.

— По нашей Конституции порнография в искусстве и в СМИ запрещена. Но каковы критерии, отличающие эротику от порнографии?

— В том-то и дело, что их нет. В середине 80-х на Западе считалось порнографией изображение половых органов. Теперь говорят об изображении полового акта или обнаженной натуры, оскорбляющей человеческое достоинство. Кстати, на Западе эти категории, способные вызвать споры, внесены в Гражданский кодекс, а не в Уголовный, как в России. Кому не нравится газета или телепередача, тот вправе обратиться в суд. Суд, если сочтет нужным, налагает штраф, в конце концов может закрыть издание и его счет в банке, но не вправе сажать в тюрьму издателей и журналистов. К примеру, при МВД России уже создана полиция нравов. Как она будет работать? Там, где власти не в состоянии справиться с более крупными преступлениями, они пытаются набрать очки в малозначимых вещах. Но, возможно, аресты Костина и Гареева укладываются в общую картину ограничения прав и свобод граждан.

— Почему выбор пал на газету «Еще», а не на «Мистер X», к примеру, или что-нибудь в том же духе?

— Это загадка. Мне кажется, газета «Еще» — это сгусток интеллекта и творчества, обогащенный эстетически новым вызовом окружающему миру. Есть там элементы эротики, которые кто-то, по-видимому, и принял за порнографию. Сегодня создаются новые формы отечественной журналистики и разнообразные приемы, как то: мистификации, интеллектуальная игра, оригинальная, а порой шоковая подача фотоматериала — наверное, могут вызывать неадекватные реакции у некоторых потребителей. Осмелюсь предположить, что в этой драме сыграла свою роль и подсознательная ненависть к интеллигентской среде. Вот, скажем, первый номер журнала «Махаон», который я делал с прекрасным художником Виктором Скрылевым. Может быть, и меня нужно брать «под микитки»? 200 000 экземпляров, отпечатанные в Финляндии, разошлись очень быстро.

— Язык не поворачивается назвать такое шикарное эстетское издание порнографическим. По-моему, вы можете считать себя пионером культурной эротики в России.

— Журнал, в котором используются работы лучших отечественных и зарубежных художников, фотографов, дизайнеров, фотомоделей, требует огромных денег, которых, увы, у меня нет. Но «Новую юность» мы все-таки умудряемся выпускать.

— Почему вы выбрали название «Новая юность»?

— Это не название, это судьба. Со мной из прежней «Юности» ушли несколько человек, которые убедили меня не искать новое название. Марка «Юности» читателям знакома. Да и скандал привлек дополнительное внимание. Короче говоря, я считаю «НЮ» осколком, проросшим в будущее. Нам хотелось вызвать интерес к молодой литературе, «поднять» новых ребят. Вы же знаете, как было раньше. Приходил известный поэт и требовал, чтобы его стихи ставили в 11-й номер. Но никто из них не предложил путь обновления журнала. Никто из них не пришел с финансовой идеей. В итоге и они покинули журнал вслед за Дементьевым, его многолетним главным редактором. Чем, на мой взгляд, нанесли огромный вред. Ведь славу журналу в конечном счете создают писатели, а не мы, издатели.

— Вы могли бы сформулировать художественную концепцию «НЮ»?

— «НЮ» — это психологический слепок, отпечаток, если угодно, нашего времени. В слове, фотографии, дизайне. Судя по четырем номерам, мне кажется, нам многое удается. В журнале несколько тетрадок. «TERRA поэзия» — здесь представляются поэты, как наши, так и зарубежные, ранее читающей публике неизвестные. «Новые территории искусства» — это авангард в живописи и в графике. Так, в 5-м номере мы познакомим читателей с замечательным художником-карикатуристом Леонидом Тишковым.

Мы прекрасно понимаем, как трудно «иногородним» пробиться в столичную печать. «Пошла писать губерния» — тетрадка, в которой мы печатаем трех авторов-не москвичей — поэта, прозаика, эссеиста. Кроме того, «И.Т.Д.» включает в себя избранные тексты 90-х. Здесь мы публикуем молодых авторов, но уже заявивших о себе с обязательной оценкой критика.

По существу, все что могло случиться в русской литературе XX столетия, уже произошло.

Полагаю, что сказать нечто новое в отечественной словесности смогут те, кому сегодня 10–15 лет. Образно говоря, литература подустала.

— Сейчас нередко приходится слышать, что в литературу вошли хорошо образованные люди. Но их творчество не отражает личный опыт самого автора.

— Это верно. Читая рукопись, иногда трудно понять возраст человека, его занятия в жизни, что он вообще хочет сказать. То есть текст хранит огромный пласт культуры, и это действительно новый признак современного искусства, но личность самого писателя не чувствуется. Мы же по российской традиции в искусстве ценим личностное начало. Я думаю, что крупной фигурой в литературе станет тот, кто, освоив массу знаний, забудет о них, зато протащит свое «я» на каком-то другом уровне. В США, наоборот, есть школы, в которых поэта в его же стихах не должно быть вообще. Он абсолютно растворен в поэтическом потоке — такова задача. Почему? Потому что, по мнению создателей, личностное «я» разрушает гармонию мира. Когда-то Матисс точно сказал: «Хочешь стать живописцем, вырви себе язык». То же самое относится, как ни странно, к поэзии и к прозе. Понимаете, вся твоя натура, страсть, эмоции, любовь к миру или, наоборот, ненависть к нему должны быть выражены в тексте. Мне часто не хватает темперамента, живой жизни, крови горячей в новом поколении. Притом что все вроде бы грамотно и даже имеет некую художественную ценность.

— Кто финансирует «Новую юность»?

— Увы… Нам помогает федеральная программа Министерства печати России, но эти средства идут на покрытие бумаги и типографских услуг. Зарплату сотрудникам платить не можем. Поэтому я благодарен коллегам за их в общем бескорыстную работу и моральную поддержку.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

02.06.1994

Вячеслав Пьецух: Любовь — не тема для писателя

Редакция любого литературного журнала занята не столько формированием портфеля, сколько поиском средств на его существование. «За полтора года, которые я имею честь возглавлять „Дружбу народов“, преимущественно этим и занимаюсь», — начал наш разговор писатель Вячеслав Пьецух.

— Слава, а как вы оказались в кресле главного редактора?

— Представьте себе, выбрал коллектив.

— А до этого «рокового» шага служить приходилось?

— В течение 10 лет я был обыкновенным учителем истории, не помышлявшим о литературной карьере. Серьезно занялся писательством уже ближе к 30 годам. Хотя еще в первом классе на ученической тетрадке вывел слово «книжка» и, видимо, излил душу. В конце 70-х в «Сельской молодежи» заведовал литературной консультацией. Словом, читал рукописи графоманов.

— Ваша первая публикация — рассказ «Частные хроники» в альманахе «Истоки», написанный в хорошо знакомой по книгам «Алфавит», «Веселые времена», «Я и прочее», «Новая московская философия» иронической манере. Понимаю, что вы исследуете русскую натуру с доброй улыбкой. Но чем объясняется раз и навсегда выбранный насмешливый тон повествования?

— Признаться, никогда не вставал на гордо своей песне. Это как в случае с походкой. Бог знает, откуда она берется. Русский характер — тема в самом деле богатейшая и неисчерпаемая. В отличие от Достоевского, устами Ивана Карамазова сказавшего: «Настолько широк русский человек, что я бы его сузил», я бы не стал этого делать никогда. Ведь русская натура вмещает в себя все качества, которые только возможны в рамках человеческого существования. Отсюда — бесконечные возможности для писателя.

Известны два взгляда на Россию. Условно говоря, патриотический и трезвый. И то, что музыку в нашей стране заказывали патриоты, меня нередко раздражает. Я стремлюсь показать какое-то явление без впадания в пафос, в более полном его объеме. Однако ощущаешь себя словно меж двух огней — сознавая, что, с одной стороны, нет более бедной и несчастной страны, чем Россия, и, с другой — нет более оголтелого, беспардонного, пьяного и безмозглого человека, чем русский. Эти крайности, вступая в реакцию друг с другом, порождают громокипящий куб, который в результате испаряет тот самый, ернический тон.

— Кстати, о пьянстве. Как вы думаете, почему борьбе с «зеленым змием» успех не грозит?

— Увы, безделье и бессмысленная тягомотина под названием «жизнь» — вот, по-моему, главные источники вечной тяги к алкоголю. Нормально трудиться в России не выходит, так как на одного трудящегося приходится минимум пятеро, которые мешают ему работать. Это константа, не зависящая от формы власти. Кто бы ни управлял Россией, хоть американцы, которыми стращали нас коммунисты (не приведи Господи, конечно), через два месяца все они сопьются, техника у них перестанет работать, а пушки — стрелять.

Итоги выборов 12 декабря еще раз убедили цивилизованный мир в непредсказуемости русских. Теперь о приходе к власти фашистов говорят, как о вполне возможной реальности.

— Вы согласны с выражением «фашизм — это крайняя форма демократии»?

— Фашизм, как правило, апогей народовластия. Сами люди выбирают быдло, которое обещает им работу, хлеб, пиво, женщин, всем сумасшедшим — по сумасшедшему дому, смутьянов — в концлагеря и т. д. И, главное, победитель приводит с собой публику, равную себе. Необразованную, лицемерно провозглашающую глубоко общинные добродетели, например, верность идее, строгость в жизни и уважение к порядку, способность к самопожертвованию ради очередной догмы. Задача культурной элиты любого общества — не дать «добродетелям» развиться и вылиться в способ бытия по принципу племенного устройства. Такой финт истории в конце XX века, после всех ужасов второй мировой войны, — конец для России.

— Какой вам видится судьба России на перекрестке Запада и Востока? Сможет ли она, как полагает Василий Аксенов, стать частью христианской цивилизации Запада?

— Интерес всякого культурного человека на Западе к России вызван в первую очередь ее уникальностью. Как говорится, что русскому хорошо — для немца смерть. Примеров истинного трагикомизма нашей жизни немало. На выходные мы с женой уезжаем в Тверскую губернию. Справа и слева от дороги наблюдаем нескончаемую помойку. Я имею в виду не только неубранный мусор, но и деревеньки, похожие на заброшенные кладбища. Вдоль этой грязи и запустения мчится прогнившая и старенькая машина, а в ней два русских человека ведут разговор о вечном и учат Европу уму-разуму.

— Вы как-то говорили, что для вас абсолютны две ценности: русский интеллигент и русская женщина. Каким вам видится состояние «прослойки» в наше время? Судя по писателям, утратившим социальный статус, оно печально.

— Стилистика бытия русского интеллигента — это самое прекрасное, что существует в диапазоне всех способов жизни. Ни экономические, ни политические пертурбации не властны изменить образ жизни интеллигенции. В то же время я не наблюдаю сильного падения интереса к литературе. Как читали четыре процента нашего населения книжки, так и читают. В 60-е и 70-е годы любителей словесности, наверное, было побольше, но, уверяю вас, ненамного.

— Не видите ли вы противоречия между ценностями, которые исповедует интеллигенция и которые стремится передать детям, и современной жизнью, сбросившей эти ценности «с корабля истории»?

— Мой сын не принял мои ценности. Последнюю книжку, которую он прочитал, по-моему, был аттестат зрелости. И с тех пор в печатные тексты не заглядывал. Надеюсь, конечно, что не зарежет кого-то в темном углу. Он — фельдшер, а вот на 26-м году жизни решил заняться бизнесом. Считаю такой ход вполне нормальным. У Салтыкова-Щедрина, например, сына из Царскосельского лицея за воровство выгнали. Сыновья Толстого не стали сколько-нибудь значительными людьми. Короче говоря, в жизни часто происходит отрицание предшествующей положительной величины.

— А русская женщина способна вызвать иронию писателя?

— Нет. В мою стилистику она не вписывается. Дело в том, что женщина требует другого взгляда, ноты, близкой к пиетету. По отношению к дамам я — чистый романтик, причем платонический, поскольку о них не пишу вообще.

— Неужели никогда сердце не екнуло, а рука не запечатлела на бумаге нечто любовное? Скажем, Хемингуэй, переживая бурный роман с женщиной, испытывал вдохновение.

— Он был легкомысленным человеком.

— Другими словами, когда мужчина пишет о любви к женщине, по-вашему, это ерунда?

— С моей точки зрения, любовь — не тема для писателя.

— Вот как! А Бальзак?

— Отечественная словесность, в отличие от западноевропейской, содержит иной алгоритм. Русская литература — всегда исследование в эстетическом значении этого слова. На Западе любовные романы за редким исключением представляют собой зеркальное отражение с некоторой долей изящества. Образно говоря, иностранцу важно описать лошадь как она есть. Русскому писателю — ее «разрезать». Да, противно, многое кажется неприятным. Но это очень «наше».

— Как вы полагаете, есть ли проблема, которая неминуемо усложняет жизнь любой женщине?

— Женщины унижают себя, возводя свое положение в тему. Я не оригинален, говоря, что мужская доля — доля человека. Но я представляю женщину в большей степени человеком, чем мужчину. Нет никакой особенной «женской» темы ни в жизни, ни в искусстве. Уверен, это надуманная проблема. Недаром Жорж Санд взяла себе мужской псевдоним. Она таким образом стремилась подчеркнуть общечеловечностъ своего предназначения.

— Мы часто сетуем на размытость критерия в любой жизненной сфере. Для вас существует понятие нормы применительно к человеку?

— Нормальным, наверное, можно назвать человека, который копает картошку. По правде сказать, писатель — это скорее всего отклонение от нормы. Просто существуют благие и неблагие аномалии. Я часто думаю о том, что человек — некая субстанция, бытующая вне природы. От природы у него адреналин, который вырабатывается в экстремальных ситуациях, и инстинкт самосохранения. Даже система продолжения рода выходит за пределы природного естества, как ни парадоксально покажется на первый взгляд. Действительно, в противоположность подавляющему большинству животного мира человек способен заниматься сексом круглый год, и притом любовное чувство чаще всего отсутствует напрочь.

— Вернемся к вашему творчеству. Помимо добывания денег, для журнала удается что-то писать?

— Я работаю аккуратно, как доменное производство, не отвлекаясь на праздники. Летом выйдет книжка «Низкий жанр» в издательстве Русанова. В нее войдут рассуждения о писателях. Скоро закончу очерк о Писареве — бездельнике и сердитом мальчике, за которого не вышла замуж любимая женщина. Он был так огорчен, что решил извалять Пушкина в грязи.

— Вы и его «прикладываете»? Знаете, когда я прочитала ваши комментарии по поводу философских взглядов Толстого, подумала: «Большевики были правы, не пуская сатирическую литературу к читателю». Ваша ирония убеждает.

— По обыкновению все русские писатели впадали в менторский тон. Недаром Гумилев остроумно завещал Ахматовой: «Аня, когда я начну пасти народы, отрави меня». Уроки «классной дамы» кроме раздражения вызывают еще и досаду. Все-таки начинать с «Казаков», а закончить «Фальшивым купоном» — обидно для русского читателя.

— А вы не начнете «пасти народы»?

— Не хотелось бы.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

16.06.1994

Русские прошли

Даниил Гранин весной жил и работал в Германии. В начале лета в Москву его привели издательские дела. В редакции журнала «Новый мир», который начиная с № 7 будет публиковать новый роман писателя «Бегство в Россию», состоялась наша встреча.

— Вы прошли всю войну и закончили ее под Кенигсбергом. Примечательно, что именно в Германии ваше творчество получило известность. Роман «Искатель» немцы шумно издали еще в 1956-м. Что вы испытывали к немцам в то время?

— Для меня свидания с немцами средних лет скорее напоминали встречи промахнувшихся. А сразу после войны я не мог ни слышать, ни думать о них. Действительно, вокруг «Искателя» было организовано что-то вроде кампании, поскольку на заводах и в КБ стали создаваться бригады искателей. Меня столь утилитарное отношение к литературе отвращало и удивляло одновременно. Короче говоря, чувство ненависти к народу, который во вторую мировую войну убивал мой народ, нужно было преодолевать. И я много писал об этом, к примеру, в «Блокадной книге», которую немцы, я отдаю им должное, кряхтя и вздыхая, все-таки перевели и издали.

— Вы много раз бывали в Германии. Что бросилось в глаза на этот раз?

— Между Восточной и Западной Германией снова возникает стена, причем, образно говоря, ее возводят те самые восточные немцы, которые еще недавно Берлинскую стену разрушали. Слезы радости, объятия, братство первых дней сменились по сути холодностью. Немцы восточных земель не любят ездить в Западный Берлин. Для них это чужой город, который они не знают и не хотят узнавать. А самое главное, они ощутили в полной мере, что потеряли, — социальные гарантии.

— А что они приобрели?

— Роскошные магазины, огромный выбор самых разных товаров, свободу передвижения. Для европейцев такой набор крайне существен. Однако восточные немцы болезненно переживают свое неравенство. В самом деле, на любом уровне — будь то рабочий, депутат или министр — он теряет в зарплате, по сравнению с западным немцем, целую треть.

— Есть ли тому логическое объяснение?

— Эти объяснения очень обидны — вы хуже работаете, поэтому ваш вклад в общее дело незначителен, к тому же вас надо переучивать. Ну не может уложиться в голове восточного немца, что хозяин, неважно из каких соображений, может завтра уволить его с работы. Иными словами, постепенно утверждается превосходство одних над другими, которое выражается порой в откровенно грубой форме. К примеру, у дома, в котором живут несколько десятков семей, внезапно объявляется хозяин, и он повышает квартплату. Не можешь платить — на улицу.

— Что изменилось в Германии после ухода советских войск?

— Так же, как уход военного контингента Франции, Англии и США, эта акция, на мой взгляд, усилила правые элементы в общественном сознании. Уже раздаются голоса, моя, сегодня Германия является самой мощной страной в Европе, а в скором будущем станет первенствовать и во всем мире. «Мы — государство, от которого многое зависит. Почему нам нет места в Совете Безопасности?».

— По понятным причинам Германии нет места в Совете Безопасности ООН.

— Вам это понятно? А немцы считают, что время их изменило. И лучшей иллюстрацией тому можно считать гуманитарную помощь, которая, уверяю вас, была исключительно добровольным делом. Такого искреннего порыва, охватившего тысячи людей, которые сами несли продукта, вещи, лекарства, их паковали и сами же, что характерно, отправляли в Россию, немцы давно не испытывали. Один из них, руководитель религиозного общества ионитов Фон Рихтер, после войны работал в России в числе других военнопленных. Под Новгородом мороз зимой достигал тридцатиградусной отметки. И вдруг какая-то старуха принесла ему рукавицы. Он до сих пор не может этого забыть. И мне говорил, что тысячи людей получили его посылки в благодарность за рукавицы, которые спасли ему руки. Другой мой знакомый, родившийся уже после войны, Кнут Флекенштайн объяснил свое участие, представьте, любовью к России. Он полагает, что Россия — особенное поле для сердечности и благородства.

— Гончаров показал Штольца как бы в противоположность Обломову. Илья Ильич — воплощение истинно русских черт — щедрый, гостеприимный, мягкий, ленивый, необязательный. А немец Штольц обладает рациональным, трезвым, холодным умом. Поведение немца, в отличие от русского человека, можно прогнозировать.

— Не только Гончаров, но и Толстой представлял русского и немца, фигурально выражаясь, как стороны одной медали. В этом суть иррациональной связи, испокон века существующей между нашими народами. Однако с заформализованностью их жизни трудно мириться. Например, в вагоне поезда, смоделированного по типу авиасалона, я занял место у окна. На какой-то станции вошла женщина, села рядом со мной и заснула. Через полчаса проснулась и говорит: «Извините, мое место у окна». Я, естественно, уступаю. Она садится и моментально засыпает. Спрашивается, какого черта нужно было беспокоить и меня, и себя? Надо полагать — порядок. Он дороже всего.

— Скажите, немцам удается устроить свою жизнь по собственному разумению? В России же «унесенных ветром» не счесть.

— Там есть все, и «унесенных ветром» хватает. Особенно безработица — самая тяжелая проблема, затрагивающая в основном молодых. Должен заметить, что степень риска с годами здорово возрастает. Когда человеку за 40, жизнь становится опаснее что ли. Если ты потеряешь высокооплачиваемую работу, шансов найти что-то приличное немного. С другой стороны, природная организованность, педантичность, колоссальная работоспособность помогают им добиться высокого жизненного результата. Во всяком случае немцы многое делают действительно хорошо.

— В их представлении мы перестали быть великой державой.

— На одной пресс-конференции мне так прямо и заявили: «Ваша страна теперь стоит на коленях с протянутой рукой». Зная, что только страх был причиной пиетета к вооруженному до зубов Советскому Союзу, некоторые не без злорадства констатируют падение экономики, жизненного уровня и идейный вакуум в России. Конечно, антикоммунизм на Западе долгое время был идеалом и целью политической фронды. По сути индуцированное перестройкой разочарование в идее социализма стало, что вполне закономерно, предтечей идеологических утрат и на Западе. Они тоже раздумывают: как жить дальше?

— Может быть, немцы считают, что реформы в России провалились?

— Они ожидали, что мы в довольно короткий срок станем на ноги. Выкарабкаемся, сбросив позорное ярмо большевизма. Похоже, они действительно разочарованы. И удручает их то, что мы, русские, не сумели воспользоваться таким прекрасным шансом, который подарила нам история в 1985 году.

— Иными словами, Россия — несчастная страна, но уже по другому поводу?

— А что значит «счастливая страна»? С моей точки зрения, это не самый легкий вопрос. Вот Швейцарию и Швецию, наверное, можно считать самыми лучшими странами. Социальная защита и государственная поддержка умело сочетаются с четко продуманным налогооблажением. Мне кажется, понятие счастья сродни ощущению полноты жизни. А оно не всегда зависит от материального уровня. Сейчас в Петербурге в Русском музее открыта выставка «Агитация за счастье». Вы входите в зал, где висит панно из идущих навстречу вам Стаханова, Чкалова и других героев молодой страны. Это не просто агитки, это мастерски написанные картины Петрова-Водкина, Альтмана, Филонова. Вы не представляете, каким счастьем, радостью, искренним восторгом наполнены работы замечательных художников. Надо, наконец, признать, что многие наши сограждане верили: они строят справедливое общество. При том, что другая половина народа сидела в лагерях. Это страшное, трагическое противоречие жизни. Связали свое будущее с Россией и прототипы моих героев из романа «Бегство в Россию» — молодые ученые-американцы, воодушевленные идеей коммунизма. Даже сегодня, несмотря на разочарование, немцы понимают значение «русского фактора» для Германии.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

23.06.1994

Обитатели травяных улиц

Асар Эппель как прозаик заявил о себе два года назад. Его рассказы, опубликованные на страницах «Нового мира», «Октября», «Дружбы народов», привлекли внимание «высоколобой» критики. Людмила Петрушевская, не раздающая комплиментов направо и налево, ставит Эппеля в один ряд с Набоковым. Весной в издательстве «Третья волна» увидела свет его первая книга «Травяная улица».

— Вы много времени посвятили переводам, скажем, шотландской и американской поэзии. Если бы вы задумали издать антологию своих переводов, то наверняка включили бы творения и Петрарки, и Боккаччо. Что послужило толчком к собственному сочинительству?

— В антологию я бы обязательно добавил переводы из польских писателей — Тувима, Галчинского, Шимборской, Ивашкевича, Сенкевича, Бруно Шульца. Последнего я отношу к гениям и счастлив, что недавно издательство Еврейского университета в Москве совместно с иерусалимским издательством «Гешарим» выпустило том его прозы. Признаюсь, ничего труднее переводческой работы я не знаю, а значит, сочинять прозу, думал я, вообще нечто недостижимое. Однако оказалось, если у автора имеется своя точка зрения и ему есть что рассказать, то записать материал — дело несложное. Общение с великими текстами помогает освоить и технологию письма, и обогащает лексикой из разных литературных эпох.

— Первый рассказ «Бутерброды с красной икрой» был напечатан в американском журнале «Время и мы» в 1989 году. Затем последовали публикации в альманахе «Апрель» (1990) и в московских толстых журналах. Я что-то не припоминаю среди издателей подобного единодушия. Вы пытались пробиться в подцензурную печать?

— В 70-е, когда я начал писать прозу, мне было абсолютно ясно, что никуда с этими сочинениями нельзя обращаться. Я полагал, что записать нашу повседневную жизнь — уже верх антисоветчины. Ибо она по сути своей была антисоветской — противоположной тому, что утверждала пропаганда. Меня удивляет, что до сих пор описание этой антижизни клеймится словечком «чернуха». Да, наша жизнь — это, как правило, сплошные неприятности. Немало их и у моих героев — деклассированных, обескультуренных жильцов слободы — людей не города и не деревни.

— В своей книге вы подробно описываете этот социум, сложившийся на окраине Москвы. Вы родились в слободе? В одном из рассказов вами замечено, что «барак — наследник баррикад». Эта метафора или реальное последствие революции?

— Поскольку за успехом баррикад следует переустройство общества и связанное с ним перемещение людей, то скажем, для беженцев или будущих Растиньяков строились бараки. К слову, нас еще ждет литература о жизни так называемых лиц кавказской национальности, по разным причинам оседающих в Москве в последние годы. Во многих столицах мира есть китайские, итальянские, арабские кварталы. В Москве районирования по этническим признакам вновь прибывших никогда не происходило. Предполагаю, что мировая практика станет со временем чертой и нашей московской жизни. Мои же герои, как и мои родители, заселяли Останкино в двадцатые годы. И я наблюдаю за перипетиями их судьбы вплоть до начала 60-х, когда наши деревянные хибары сломали. В детстве 5-й Новоостанкинский проезд мне казался бесконечным двором, а теперь это маленькая улочка, которая совершенно теряется, сдавленная со всех сторон современными многоэтажными домами.

— Останкино тогда входило в Москву?

— Ходасевич писал: «Разве мальчик, в Останкине летом танцевавший на дачных балах…». Дома, похожие на деревенские избы, летом сдавали под дачи. По рассказам моего приятеля, в семье его деда, крепостного графа Шереметева, хранились вещи Левитана и Ходасевича, по традиции остававшиеся на снимаемых ими дачах до следующего летнего сезона. И в те времена это была Москва. На месте нынешнего Звездного бульвара, например, протекала речка Копытовка, которая потом возле Мазутного проезда впадала в Яузу. На косогорах ее поймы располагался совхоз имени Сталина — и все в Москве.

— Коренные москвичи, люди преклонного возраста, считают, что столицу до неузнаваемости изменили провинциалы. Расскажите о людях слободы. Кто они были в 30-е, 40-е годы, чем занимались?

— В основном, это были служащие. Рабочих людей проживало мало. Было много ворья, никого из местных, кстати, не трогавшего. Видимо, следуя известному закону их среды «где живешь, там не воруешь», они промышляли в других местах. Все семьи связывало нечто вроде деревенской взаимовыручки. Можно было к соседке сбегать за луком, договориться за недорого наклеить обои или починить крышу. Не забывайте при этом, что четыре года войны, голода и потерь еще долго аукались. Люди предпочитали помогать друг другу, чем отказывать в помощи.

— Однако провинциалов отличает железная хватка, напористость, прямо-таки биологическая сила, с которой они добиваются жизненных благ.

— Слобода и есть тот фильтр, задерживающий в основном неудачников. Растиньяки прорываются в центр города. Мне кажется, например, что Гайдара, ко всему прочему, невзлюбили еще и за то, что он — москвич. Увы, провинциальное рвение — это страшная, мощная энергия, позволяющая пришлому люду, по сути, завоевывать город.

— Вы один из «обитателей травяных улиц», не кажетесь агрессивным.

— Что же, мстить обидчику не стану. Но помнить зло, наверное, следует, хотя бы для того, чтобы снова на него не нарваться.

— Вернемся к литературе. Думаю, что ваша проза в годы цензуры была непроходной не только потому, что вы описываете жизнь такой, как она есть, не применяя косметики, но и потому, что в ваших рассказах много физиологии, а некоторые эпизоды, на мой взгляд, наэлектризованы эротикой.

— Слободе присуща обеспокоенность биологической жизнью человека. Отопить жилье, достать еду, которую можно привезти только откуда-нибудь из центра, добраться до работы и вернуться вечером домой по несусветной грязи. Мало того, естественные надобности вырастают в чудовищную проблему. Когда избыток натуральной жизни становится нестерпимым, кому-то хочется утех, легких удовольствий. Люди не видят и не знают пути к облагораживанию сиюминутных сексуальных желаний. И все происходит на грубом, простецком уровне.

— Когда-то Евтушенко шокировал общественность признанием героя: «А куда я тебя понесу?» Действительно, ханжеская мораль советского времени заставляла влюбленных в поисках уединения переживать немало унижений и сплетен.

— Теснота в городских коммуналках, о которой писал поэт, совсем другая история. Слободу нельзя сравнивать и с деревней, где бытовая мораль охранялась строже, во всяком случае, так было до 60-х годов. Это и понятно, ведь «ты родился и живешь здесь, и дети твои будут жить здесь, в деревне». Никому не хочется прослыть гулящими девками или теми, кто, грубо говоря, их брюхатит. А слобода из-за случайности и временности ее обитателей быстро растеряла моральные принципы. Стало быть, то, что было запретным, оказывалось дозволенным.

— А если это любовь? Правда, с моей точки зрения, по слободе она ходит не в тех одеждах, что ли. Стоит ли так жестко разделять плотские желания и любовь «вечную»?

— Курортный роман к взаимному удовольствию партнеров, по-вашему, можно считать любовью? По-моему, любовь — это невозможность долго существовать друг без друга, это когда близость делает жизнь мужчины и женщины драгоценным совпадением. Я не стану уравнивать счастливый брак с пародневными бойкими утехами. Любовь вне близости есть, но есть и близость без любви, не так ли?

Дело, наверное, в другом. У слова «любовь» меняется смысл в зависимости от культурной среды, в которой она возникает. Так что отношения или чувство можно назвать любовью, однако не все люди способны ей соответствовать.

— В прозе вы аккуратно используете ненормативную лексику. Виктор Некрасов, к примеру, много сквернословивший в жизни, говорил, что в литературе мата быть не должно. Ваше мнение?

— Так же как в пословицах заключена готовая дозированная мудрость, так и в наших знаменитых фразах сокрыта весьма удобная, речевая возможность для воплощения эмоций. Если замена хульного слова словом дозволенным разрушает текст, думаю, что у автора выбора нет — нужно пользоваться оригиналом, а не копией.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

29.09.1994

Михаил Левитин: Писать о том, чем мы живем, вообще не стоит

«Ты один из наших», — так говорила Михаилу Левитину Рита Райт-Ковалева. Верность искусству обэриутов еще раньше приметил Юрий Любимов, в 1969-м предоставивший сцену своего театра 21-летнему студенту ГИТИСа. С тех пор Левитин осуществил более двадцати постановок, сочинил несколько книг прозы, прочитав которые Юлий Даниэль сказал: «Миша, перестаньте заниматься ерундой — ставить спектакли, вы не успеете написать».

— Наша газета, пожалуй, единственная, чей голос не слышен в общем хоре недовольных решением жюри Букеровского марафона-94. Напротив, появление в Short list произведения пусть известного человека, но из смежной сферы искусства можно назвать беспрецедентным. А как вы встретили сообщение о шести соискателях на престижную литературную премию, среди которых значится и ваше имя?

— Я испытал укол радости. Как и вы, я понял, что в жюри оказались нормальные, живые люди, руководствующиеся своими представлениями о литературном процессе, но, тем не менее, стремящиеся судить непредвзято. Это тем более приятно, поскольку моих три книги прозы «Мой друг верит», «Болеро» и «Чужой спектакль» были замечены немногими. Читающая публика, вероятно, полагала, что написаны они однофамильцем главного режиссера театра «Эрмитаж». Однако я поражаюсь злости, с какой в прессе набросились на Short list. Поначалу у меня возникло желание выйти из списка, чтобы не подвергаться уличным оскорблениям. Поймите, мне приходится преодолевать театр, гигантские трудности сезона и при этом держать в себе будущую книгу перед тем, как заняться писательством. Но потом мне объяснили, что унизительная болтовня, идущая от поверхностного восприятия жизни и чужого творчества, — вполне принятая норма в литературной среде. Я и маму все успокаиваю: так надо, они должны меня ругать.

— Роман «Сплошное неприличие» посвящен Игорю Терентьеву, известному в 30-е годы театральному режиссеру и поэту, близкому к обэриутам. Мне показалось, что вы написали о себе.

— Во всех трех книгах, а «Сплошное неприличие» — первая из трилогии о грешниках, автор персонифицирован в других людей. Я нашел своих героев там… Где там? Ведь прототип главного героя во второй книге «Безумие моего друга…», недавно опубликованной в журнале «Октябрь», никакого отношения к 20-м годам, ни тем более к обэриутам не имеет. А роднит их всех то, что живут они ни в конфликте или в согласии со временем, но даже и не подозревая, что оно — время — существует. «Вы говорите „время идет“, безумцы, это вы проходите» — так записано в Талмуде. Мои братья — обэриуты по духу — оттого и живут весело, что знают цену человеку, которая в контексте мировой истории, прямо скажем, невелика. Между тем сам факт нашего земного пути — свидетельство, увы, не оцененного многими великодушия судьбы.

— Вы полагаете, что путь грешника совсем не хуже пути праведника? Тогда что же, по-вашему, «грех»?

— Лишить человека его права на жизнь и готовиться к убийству — тяжкий грех. Все остальное, что касается страсти человеческой и что люди считают нарушением правопорядка, моральных устоев, общепринятых норм поведения, во всяком случае, для меня весьма сомнительно. Я никогда не смирюсь с законом, придуманным людьми, — жить так, чтобы не нарушить покой близких. Я понял, что нарушу. И поэтому живу один.

— Стало быть, вы — одиночка?

— Скорее, я отношусь к «бродилам» жизни. Давно, кстати, заметил, что общение со мной, начавшееся с предупреждения, что ничего не сделаю вопреки себе, круто меняет жизнь людей. Они как бы переключают скорость. В них появляется больше страсти, азарта, что ли.

— Доверие к людям — жизненный принцип или черта характера?

— Характер. Людей окрыляет доверие, и некоторое время они бывают хорошими и полезными. Правда, вскоре начинают злоупотреблять твоим расположением. Ничего не поделаешь — нужно простить. Я, к примеру, при всей внешней напористости, антиконфликтен. Вообще не понимаю смысла ссор и обид. И сам необидчив. Предположим, мне сообщают, что господин N мне вредит. Я скорее начну испытывать отчуждение к тому, кто заметил, нежели к виновнику своих затруднений.

— Примечательно, что Игорь Терентьев также миролюбив. Больше того, он настолько по-человечески щедр, добр, открыт людям, что присутствие в его жизни сразу двух муз — Эмилии и Наташи — не побуждает к пошлым мыслям, обывательскому осуждению.

— Будем откровенны, каждый из пишущих оставляет эту сторону жизни немного затаенной. В самом деле, ну что могут знать люди о взаимоотношениях двух или трех любовников? Ведь один факт, однажды осужденный, в контексте другой истории выглядит совершенно иначе.

Любопытен сюжет, связанный с косноязычным Моисеем. Известно, что его речи «переводил» родной брат. Подумайте, почему же тогда откровение Божье не явилось более грамотному брату? Потому что Бог судит непредвзято. Он не смотрит — вот тебе за то, что ты хороший, а другому — плохому — ничего не дам. Он как бы разбрызгивает счастье. Поэтому не следует делать культа из того человека, кого Бог одарил особенно. Надо благоговейно отнестись к самой влаге — таланту, которым и в обыденной жизни так щедро делится мой герой.

— Мейерхольд действительно многое заимствовал у Терентьева?

— Нет-нет, осознавая исключительную одаренность Терентьева, он не был к нему добр — вот что правда. Немало людей, в том числе Берковский и Акимов, называли Терентьева лучшим режиссером своего времени. Кроме того, что он поставил десяток спектаклей в Москве и Ленинграде, Игорь Герасимов — изумительный художник и поэт. Крученых и Маяковский обожали его. О творческом наследии Терентьева знают в мире. Недавно в Германии издали каталог с рисунками, а итальянцы подготовили полное собрание сочинений.

— Обэриуты утверждали, что в поэзии их интересует «столкновение словесных смыслов». Принцип мозаичного построения текста присутствует в в романе «Сплошное неприличие». Но никаких «режиссерских прибамбасов», в отличие от коллеги из «Независимой», я не увидела. Несмотря на внешнюю алогичность, вещь, создана по законам традиционной прозы.

— Я замечаю несоответствие, если угодно, эксцентризм в любом человеке, даже в случае счастливого совпадения его формы и содержания. И целый ряд этих ошибок — поверьте, я далек от издевательства — делает вроде бы взрослых людей настоящими детьми. Не случайно в романе Эмилии — пять лет, а Игорю — три года. Я говорю совершенно серьезно, что для меня нет никакого другого опыта, кроме опыта детства. Убежден, что после детства уже ничего не происходит. Мы успеваем лишь осмыслить это короткое счастье, и если впечатления детства сильны, то доживаем жизнь роскошно. Если же этого мощного запаса нет, то человек начинает искать его у других — потому и появляется в людях неудовольствие, нытье и зависть.

— Олеша говорил, что главная надежда юных — это надежда на бессмертие.

— Вот и мои герои, в общем, взрослые, а ведут себя как дети — не перестают дразнить судьбу. Временами она побеждает, и тогда они говорят: «Неприятность? Моя сладкая неприятность!» Как у Введенского:

Болезни, пропасти и казни

Ее приятный праздник.

Вы посмотрите, в любой пьесе Шекспира, Корнеля, Мюссе идет игра с судьбой. Эта тема звучит и в моей любимейшей новелле Т. Манна «Смерть в Венеции». А разве нет вызова судьбе в творениях Толстого? Верить в собственное бессмертие, по-моему, это и есть подлинный героизм.

— Кто из классиков вам особенно дорог?

— В моем одесском детстве — Олеша. Литература юго-запада всегда была со мной: Багрицкий, молодой Катаев, Ильф и Петров.

Тынянов и Шкловский оказали огромное влияние на мою режиссуру. После просмотра спектакля «Нищий, или Смерть Занда» Виктор Борисович написал о нашем театре, увы, последнюю в своей жизни статью. Если я не ошибаюсь, она называлась «Возвращение времени». Он так замечательно рассказал об увиденном, что я вполне переживу любую ругань критиков букеровской шестерки.

— Находите ли вы в современной литературе аналогию тому прорыву, который когда-то осуществили обэриуты?

— Стилизации под обэриутов не кажутся мне предметом для разговора. Я завидую людям, рожденным с собственной, ни на кого не похожей интонацией, которая впоследствии у призванного человека образует стиль. Как косноязычно, как скромно, или как витиевато, как выспренно могут звучать авторские голоса. Новая литература — всегда невольное косноязычие. Я помню силу впечатления от прочтения пьес и прозы Володина. Считаю литературные возможности Жванецкого огромными, а он написал всего лишь одну пьесу «Концерт для…», которую я и поставил в Питере в 1974-м. Мы чудом отыграли спектакль тринадцать раз. Потом первый ленинградский большевик Романов назвал наше детище главной идеологической ошибкой последних лет, и спектакля не стало.

— В «Сплошном неприличии» есть несколько важных для читателя размышлений. Вот одно: «Если без метафор, то настоящего в жизни совсем мало: два-три ощущения, пять-шесть запахов и один ровный звук твоей души, ровно столько, чтобы успеть вспомнить перед смертью…».

— «Убийцы вы дураки» — название романа Введенского, можно сказать, утраченного. От романа осталось 15 фраз, которые, к счастью, запомнил и записал Хармс. В одноименной вещи, замыкающей мою трилогию, тема «у последней черты» становится главной. Предполагаю, что в роковую минуту человек скорее всего испугается, потому как обязательно случится нечто непредвиденное. А если он все-таки успеет вспомнить, то что именно? Наверняка это будут неглавные, странные мгновения в его жизни.

Я сейчас подумал о своем первом, автобиографическом рассказе «Памяти Люды», в котором герой навещает в больнице одноклассницу, умирающую от почечной недостаточности. Удивительно, что еще недавно, в школьные годы, эта красивая девушка меня недолюбливала. А в момент встречи между нами, восемнадцатилетними, вдруг возникла невероятная приязнь, глубина отношений. Да, можно сказать, ты пришел ее навестить, и она тебе благодарна. Но тогда меня поразило другое — возможность стать любимым в одну минуту при обстоятельствах внешне понятных, вместе с тем их подлинную основу трудно определить.

По-моему, писать о том, чем мы живем, вообще не стоит. Я полагаю, что недоступность, неизвестность человеческих возможностей — тема куда более важная.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

20.10.1994

Юрий Арабов: Поэты в России станут маргиналами

Впервые о них заговорили в начале 80-х. В 1983-м ЦК ВЛКСМ объединил стихийно возникавшие литературные вечера под крышей Клуба поэтов, предложив один из особняков на улице Герцена в Москве. Сашу Еременко тогда избрали королем поэтов. Четыре года спустя стихи Алексея Парщикова, Ивана Жданова, Александра Еременко, Нины Искренко, Юрия Арабова появились на страницах журнала «Юность». Эту плеяду с восторгом приняла пресса. Стихи Нины Искренко и Юрия Арабова высоко оценил Андрей Вознесенский. Сегодня Юрий Арабов — автор трех поэтических книг, четвертая готовится к выходу в издательстве «ИМА-пресс».

— В 1988-м в литературу вошло поколение прозаиков, названное «новой волной»: Татьяна Толстая, Вячеслав Пьецух, Евгений Попов. Ваша компания появилась раньше, да и шуму наделала больше. Однако произведения прозаиков изредка, но все же публикуются в периодике. О вашей когорте, кажется, начинают забывать.

— Считается, что поколение состоялось, когда оно группируется вокруг крупной личности или эпохального исторического события. Действительно, благодаря перестройке нас узнали, но осевой личности среди нас, увы, не оказалось. Конечно, мы симпатизируем друг другу, но при этом страшно разобщены — видимся раз в несколько лет. Если вспоминать начало 80-х, то в литературе нас уже тогда разбивали тем, что впускали понемногу. Сначала печатали Парщикова, Жданова, Еременко. Потом Нину и меня. Другие же вообще никуда не вошли. Таким образом старшие товарищи как бы ссорили нас, и в конце концов их план удался. Буквально на днях я вернулся с фестиваля современной поэзии, который проходил в Барнауле. Представьте себе, нас там помнят. Некоторые люди мне признавались, что наш дебют — публикация в «Юности» — перевернул им жизнь. Я удивлен столь экзальтированной реакцией.

— Кто принимал участие в фестивале?

— В основном студенты филфака университета. Запомнился украинец, который сочиняет на родном языке хокку. Пожилые дамы читали стихи. Во многих случаях причина сочинительства кроется в неудачной личной жизни.

— Может быть, вам тоже посочувствовать?

— У женщины личная жизнь может сложиться или не сложиться. У мужчин независимо от семейного статуса она не складывается никогда.

— Но по крайней мере, ваша творческая жизнь складывается пока благополучно. Правда, читательская аудитория у поэзии стремительно сокращается.

— Россия вступает в эгалитарно-демократическую цивилизацию. И в скором времени в культуре будут доминировать поп-формы. Но отдельные представители, типа меня, — маргиналы — будут всегда.

— Вы — маргинал?!

— Поэты стали маргиналами везде. И в России лет через пять-десять мы будем такими же. Я знаком с американскими поэтами и знаю, что живут они, как самая захудалая богема. Кружок из 10–15 человек объединяется вокруг профессора, много обсуждают и читают вслух самим себе. Тиражи их книг не превышают 200 экземпляров. И никакой другой аудитории.

— Сейчас интеллектуальная элита вошла в моду. Ее зовут на тусовки, всевозможные презентации. Вы, похоже, сознательно избегаете светской жизни?

— Любой закрепленный имидж тормозит развитие творческого человека. На мой взгляд, нужно быть вне богемы и вне истеблишмента. И тот, и другой круг живет по своему уставу, диктует определенный тип поведения, что в конечном счете мешает самостоятельно двигаться.

— В современный истеблишмент вошли те, кому до середины 80-х по разным причинам путь наверх был закрыт. Кто сегодня представляет богему?

— Андеграунд среди молодых очень активен. Например, группа «Эти». Осмоловский и Гусаров образовали наиболее агрессивную часть богемы. Анархизм в их творчестве — агрессия без вектора, направленная против всех сразу. В поэме «Облако в штанах» Маяковский очень точно воплотил комплекс богемы и комплекс подростка. В стихах богемы нового призыва форма разлетается, а агрессия остается. Самое смешное, что корысть-то у этих мальчиков одна-единственная — выделиться и попасть …в истеблишмент. Кстати, богема — понятие вечное. Поскольку в поле зрения находится вечно тусующийся истеблишмент, то о представителях андеграунда действительно мало знают, ну, разве что читатели газеты «Гуманитарный фонд».

— По традиции богема презирает истеблишмент. Кого же теперь ругают? Ельцина и Вознесенского?

— Второе больше соответствует истине. Новое поколение, увы, совершенно аполитично, и Борис Николаевич их искренне не интересует. Я это точно знаю по своим студентам во ВГИКе. Сознательное игнорирование политики — не что иное, как очередная ориентировка массового поведения. Человек осознанно загоняет себя в какие-то рамки, что не только неправильно, но даже и опасно. Надо уметь защищать свои права и общечеловеческие ценности. В Англии, к примеру, после последней фашистской вылазки их главаря прохожие избили металлическими прутьями. В подобных случаях по-другому нельзя. У нас же при странном равнодушии может случиться с точностью до наоборот.

— Вы написали сценарии фильмов Александра Сокурова «Одинокий голос человека» (1978) и «Скорбное бесчувствие» (1982). Сегодня вы ведете курс на сценарном факультете во ВГИКе, недавно отметившем 75-летие. Как вы представляете свою задачу в качестве руководителя мастерской?

— Во ВГИКе всегда учили записывать придуманное. А я учу студентов придумывать кино. Читаю психологию, психоанализ, культурологию. Объясняю, как замысливать сюжеты, как их делать из ничего. Поскольку им придется работать в условиях тотального диктата масскультуры, я очень подробно знакомлю молодежь с киножанрами и наработками авторского кино.

— Кого вы относите к авторскому кино и почему для вас так важны его традиции?

— Параджанов, Тарковский, Михалков, Иоселиани, Райзман, Хуциев по-разному относились к сюжету, к зрелищности картины, но объединяло их стремление к максимальному творческому самовыражению. Что полностью отсутствует в коммерческом кино. Голливуд качественно и комфортно обслуживает зрителя, являясь вместе с тем и законодателем зрительского сознания. Самовыражением в зарубежном кино вообще никто не занимается. Сюжетная схема предполагает знание всех зрительских интересов. Как поймать и синицу, и журавля — вот этому и учу молодых.

— Вам удается среди абитуриентов безошибочно отличить одаренного человека?

— Для меня важны два обстоятельства. Первое — я хочу видеть перед собой лицо хорошего человека. Второе — абитуриент не должен быть связан с кинематографической средой.

— За что вы не любите профессиональную среду?

— На моих глазах клановость приводит к творческому вырождению. Грубо говоря, должны прийти монголы, чтобы оживить культуру.

— Но разве важно, кто совершит открытие в искусстве — человек «с родословной» или, что называется, с улицы?

— Те, кто обременены голубой кровью, будут пережевывать идеи пап и мам. А простые ребята сделают кино без рефлексии по поводу родителей. Я очень надеюсь, что моим двадцатилетним студентам, в отличие от нашего поколения, хватит сообразительности идти вместе. Новая волна во французском кино, передвижники, мирискусники, наконец, Серебряный век в России — корпоративные явления. Поймите, дело не в том, что «мафия» не дает пробиться чужакам, а в том, чтобы этих «мафий», было как можно больше. В итоге они сумеют договориться и что-то сделать в кино.

— Вы, что же, ратуете за массовую культуру или, если говорить еще жестче, за культуру плебса?

— Культура плебса — настоящее мировой культуры. И не в наших силах остановить этот процесс, замеченный, кстати, еще Константином Леонтьевым.

— О чем ваша новая книга?

— В романе «Юные годы Данте» я рассказываю о детстве человека моего поколения. Героя, разумеется, никто вокруг не замечает, а он оказывается очередным воплощением Данте, который описывает весь советский идиотизм в «Божественной комедии».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

03.11.1994

Игорь Тарасевич: Литература иссякла, как дождь

Созданный 20 лет назад в эмиграции Владимиром Максимовым «Континент» три года издается в Москве под редакцией Игоря Виноградова. Отказавшись от ярко выраженной антисоветской позиции, журнал стал просто литературно-публицистическим и религиозным. В числе немногих подобных изданий «Континент» не растерял шести тысяч подписчиков в новом году. Однако, по мнению поэта и прозаика Игоря Тарасевича, заместителя главного редактора, найти серьезное произведение, способное привлечь ценителя русской словесности, становится все труднее.

— Игорь Павлович, если у «Континента» традиции, не зависящие от смены главных редакторов, или в России вы издаете принципиально новый журнал?

— Напомню, что у истоков «Континента» стояли известные писатели-диссиденты В. Максимов и А. Синявский. Правда, уже на втором номере они рассорились. До конца 80-х годов В. Максимов печатал произведения писателей и публицистов, которые по политическим или эстетическим мотивам цензура в СССР не пропускала. С открытием границ и свободы, явленной «сверху», художественный уровень публикаций падал на глазах. Если посмотреть номера 68, 69, 70, 71 сегодня, можно ужаснуться. Надо было спасать доброе имя журнала, и с 1992 года Игорь Виноградов, руководствуясь высоким, на мой взгляд, критерием при отборе рукописей, приступил к новому «Континенту». Максимову принадлежит лишь название журнала, и в выходных данных мы это регулярно упоминаем. Журнал зарегистрирован в Комитете по печати по полной программе. Согласно документам, хозяином является коллектив редакции. Поскольку нас содержит «Инкомбанк», никакого навара мы не имеем. Кстати, в Германии выходит наш тезка, печатающий русских авторов в переводе и никак с нами не связанный. В скором будущем мы обратимся в суд и оспорим право выхода у этого издания.

— Почти 10 лет мы живем в условиях свободы творчества. Но ожидаемого расцвета талантов не произошло. Или мы просто утрачиваем способность их видеть?

— Интеллигенция поддержала реформы, и искусство пошло в русле официальной политики. В самом деле, было бы глупо не соглашаться с лозунгами первых лет перестройки. Однако государственность искусству категорически противопоказана. Не говоря уже о том, что наше сочувствие оказалось наивным, ведь никакого серьезного реформирования жизни не происходило и не происходит. Не только в русской культуре, но и в зарубежной, скажем у Фолкнера, крупнейшего мастера прозы XX века, энергия сопротивления, разница потенциалов способствовали рождению настоящего художественного произведения. В противном случае, становясь сервильным, искусство умирает. Сейчас деятелям культуры не по силам до конца честно осмыслить трагедию минувших десятилетий и современный период. В частности, литература не может не испытывать на себе последствия социально-политических сдвигов, и это замечательно доказывает Кедров в «Известиях», утверждая, что никакого краха словесность не переживает, если в ней работает, и, по мнению критика, весьма успешно, Владимир Сорокин.

Гайдар совершенно справедливо сомневается в том, можно ли вообще выйти из социализма. Мы вошли в него, отдав за иллюзии миллионы человеческих жизней. Почему мы рассчитываем на менее кровавый выход в прямом и в переносном смысле? Увы, нас ожидает многолетний процесс, и поэтому переключить тумблер эстетического состояния в одночасье, конечно, невозможно.

— Иными словами, используя вашу цитату, «литература иссякла как дождь»?

— Да. Должны и обязательно со временем возникнут новые формы в литературе, в искусстве вообще, которых мы пока не знаем. Потому что, на мой взгляд, нынешнее состояние прозы, поэзии и живописи очень часто никакого отношения к русской культурной традиции и вообще к какой-либо культуре не имеет. Я вижу, что старые мастера или не пишут совсем, или создают не лучшие свои вещи. А то, что приходит им на смену, за редким исключением, отвратительно. Я презираю людей, превративших писательство в игру. Другое дело, что сегодня писатели, в том числе и я, ясно осознают невозможность писать так, как раньше. Но нельзя забывать, что литература — это прежде всего боль, сострадание, а не набор приемов, шокирующих публику вседозволенностью автора. В нынешней прозе я почти не встречаю то, что всегда ценилось в России — особое состояние пишущего, его светлое или противоречивое отношение к миру. Все это, по-моему, ушло. Зато появились прагматизм, жажда успеха.

— В № 82 вы опубликовали новую повесть Иона Друцэ «Жертвоприношение», названную Виноградовым лучшей вещью прошлого года. У Друцэ сформулировано отношение к миру?

— Да.

— И какое оно?

— Любовь.

— Несмотря на резкую критику в адрес современников, вам все-таки удается печатать талантливую прозу, например, «Убежище» Юрия Малецкого.

— Он размышляет об убежище экзистенциальном и фактическом. Поскольку финал нашей жизни остается открытым, автор оборвал повесть. Может быть, в будущем он ее продолжит. Я бы добавил к списку удачную повесть Анатолия Азольского «Окурки» в № 76. А в № 79 мы опубликовали интересный роман Максимова о русской эмиграции в Париже «Кочевание до смерти». Мне симпатичны поэма Марины Кудимовой «Забор», стихи Липкина, Плисецкого, Матвеевой. «Континент» открыл Валентину Ботеву, поэтессу из Харькова.

— Вы признались, что как автор переживаете сложный период поиска формы и возможности литературного языка. На ваш взгляд, этот процесс нашел отражение в книге прозы «Прощание с Пу-Та-Уи» и в сборнике стихотворений «Второе зимнее купание», выпущенных недавно издательством «Литература и политика»?

— Все, что я хотел сказать в поэзии, вошло в этот сборник. Больше стихов не пишу. Зато мои поиски увенчались успехом в абсолютно новом для меня жанре — в радиопьесах на современном материале.

Я давно мечтал собрать под одной обложкой рассказы, написанные в разной манере, но объединенные темой «взаимоотношения мужчины и женщины». Кстати сказать, «Кошку» я сочинил в мае 1991 года, задолго до первого путча. И теперь, когда вполне реальна угроза не путча, но военных действий, совершенно не исключаю для себя ситуацию главного героя, которого зовут, если помните, Михаил Афанасьевич Булгаков.

— Я выделяю этот рассказ в вашем творчестве за трагическую правду, написанную жестко и при этом, на удивление, лишенную презрения к человеку. Так же, как и вы в «Кошке», Виктор Астафьев в «Последнем поклоне» поставил диагноз нашему обществу — вырождение. Но он уповает на чудо. А вы?

— Примечательно, что Игорь Виноградов называет новый «Континент» журналом христианской культуры. Надо сказать, что наша религиозная тетрадка — не приложение к церковному вестнику, а комплекс вопросов духовной жизни, над которыми задумываются люди верующие, в том числе сотрудники «Континента». Человек не должен оставаться «в пустом, безосновном» мире, где он сам является последней инстанцией. Такие «право» и «свобода» в конечном счете могут привести к чудовищным преступлениям — в нашей ситуации к распаду России и к новым войнам. В связи с этим карательные меры — средство недопустимое. Положение неустойчивого равновесия требует от политиков тончайшего, осторожного поведения, и пока я не вижу, кто способен на это.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

26.01.1995

Бенедикт Сарнов: Литература ничего никому не должна

Литературная критика и литературоведение массовому читателю представляются малоинтересными. Однако «в минуты роковые» этот скучный, на первый взгляд, предмет оказывается востребованным. Так случилось, когда в «Огоньке» эпохи Коротича появился раздел «Русская проза: XX век из запасников». Его ведущий Бенедикт Сарнов открывал пятимиллионной аудитории неизвестные произведения Пантелеймона Романова, Эренбурга, Мандельштама, Розанова, Зайцева, Шмелева, снабжая отрывок прозы лаконичным комментарием. Бенедикт Сарнов, автор девяти книг, любезно согласился ответить на вопросы обозревателя «Утра Россiи» Натальи Селивановой.

— Однажды Иван Шмелев заметил по поводу оскудения литературы: «Каждое общество заслуживает своих писателей. Гения надо заслужить. Прежде чем говорить о нем, надо спросить себя — достойны ли мы иметь гения». Вы разделяете его мнение?

— Эта формула малоубедительна. Более разумной и плодотворной мне представляется мысль Некрасова, высказанная в известном стихотворении:

Братья-писатели,

в нашей судьбе

Что-то лежит роковое.

Если бы все мы,

не веря себе.

Выбрали дело другое.

Не было б, верно,

согласен и я,

Жалких писак и педантов.

Только бы не было также,

друзья,

Скоттов, Шекспиров

и Дантов.

Речь идет о фоне, который создается усилиями многих писателей, Их, возможно, потом забудут, но активное творческое наполнение почвы в конце концов завершится появлением одного имени — и об этом узнают все. Нечто подобное произошло в «Новом мире», когда на столе у Твардовского оказалась рукопись «Один день Ивана Денисовича». Маршак тогда сказал Александру Трифоновичу: «Я всегда говорил тебе, что надо хорошо раскладывать костер — огонь упадет с неба».

Вы затронули тему, беспокоившую меня все последнее время. Недавно я разговаривал с писателем Борисом Хазановым, живущим теперь в Германии, о том, что русская литература, являвшаяся авангардом мирового литературного процесса, в конце XX века стала литературой, не выдвигающей ни новых идей, ни новых художественных форм. Во многом соглашаясь с ним, я все-таки надеюсь, что, как в случае с фотографией, возникновение которой позволило изобразительному искусству пойти по совершенно другому пути, может быть, со временем и наша словесность откажется от гражданского пафоса, от вмешательства в жизнь, от воспитательной функции, которая ее здорово калечила. Возможно, сойдет на нет «престижное положение жреца сообщения». Короче говоря, литературой станут заниматься редкие фанатики, не принадлежащие к истеблишменту. Что даст новый толчок развитию словесности.

Сейчас у писателя возник шанс проявить себя в большей степени художником. Впрочем, если он при этом обладает гражданским темпераментом, то глубоко русская традиция участия литераторов в общественной жизни страны вряд ли отомрет.

— Отечественная культура — явление необыкновенно высокое. Идея человеколюбия, поиск первопричины, страсть к самопознанию, чувство ответственности были глубоко осмыслены литературой и… только. Конечно, можно еще раз посетовать на то, что роль культуры, в общем-то, невелика, если Россия на протяжении десятилетий оставалась «темным царством». Однако никому не дано знать, какой стала бы жизнь наша, не будь в ней слова писательского.

— Дело в том, что в России всегда ощущался разрыв между элитарным слоем, создателем и потребителем культуры, и самим народом, которому эта культура была, по сути, безразлична. В самом деле, в вертикали искусства мы отводим русской литературе самое высокое месте. Уточню, старой русской литературе. Скажем, Пушкин куда важнее нам, чем миру. Но Гоголь, Достоевский, Толстой — это вершины мирового духа, и до сих пор остаются таковыми. Они были мыслителями, они решали вечные вопросы. Уже в XIX веке западная культура была, условно говоря, дифференцирована. Флобер, создавший, в сущности, школу реализма, не преследовал иных целей, кроме эстетических. У нас же и философия, и поиск нравственной опоры автора, и создание романа как жанра перетекали друг в друга, что обеспечило литературе огромную мощь, значимость мирового масштаба. С отменой цензуры дифференциация художественных жанров и областей знания затронула литературный процесс и у нас. Видимо, здесь также кроется одна из причин его нынешнего упадка.

— Многие открыто говорят, что та великая русская литература кончилась. Журналы, книги 80–90-х — это совсем другая литература, новая. Если вы склонны поставить точку, то любопытно узнать, после какого имени?

— Даже если современник мысленно говорит, что он-де русский поэт, в этом молчаливом высказывании я слышу известное нахальство. Мне могут возразить: он пишет на русском языке, конечно, он считается русским поэтом. Однако я замечаю, что люди на полном серьезе стремятся поставить себя в один ряд с Пушкиным, Тютчевым, Блоком. Я ценю Слуцкого и Коржавина. Но последним поэтом, соизмеримым с Цветаевой и Ходасевичем, я бы назвал Заболоцкого. По хронологии он — вполне советское явление, но по духу и масштабу дарования он закончил Серебряный век.

— Не только в России, но и в других странах наблюдается кризис идей. Ничего нового человек сказать уже не может.

— Кризис не в отсутствии идей, а в мучительных попытках найти новый художественный язык, другие художественные формы. Не хотелось бы выглядеть старым ворчуном на фоне поэтов-концептуалистов, похоронивших главным образом советскую литературу и одержимых изобретательством, но меня угнетает, что их поиск продиктован некой теоретической установкой. Очень похоже на Треплева, который много болтал про новое, а по убогому монологу Нины Заречной видно, что за душой у автора пустота. Значит, помимо форм, важен предмет разговора, живое чувство автора, а не математически выстроенная конструкция, к смыслу которой продраться почти невозможно. Кроме того, заявлять о смерти реализма по меньшей мере преждевременно. Скажем, в романе Гроссмана «Жизнь и судьба» я не ощущаю исчерпанности реалистической школы. А в романе Владимова «Генерал и его армия» ощущаю. И уж безусловно, неудача постигла Солженицына в «Красном колесе». Дело, стало быть, не в исчерпанности реализма как метода, а в способностях автора сказать что-то новое в пределах «старой» формы.

— Бенедикт Михайлович, с одной стороны, вы ратуете за новые эстетические решения, с другой — ждете от писателя всеобъемлющего взгляда на современность.

— Конечно, я воспитан русской литературой, и моим критериям соответствует далеко не все, что выходит из-под пера наших авторов. К счастью, я вижу перед собой такое уникальное явление — эпос Фазиля Искандера «Сандро из Чегема». В выдуманном мире живут характеры, вылепленные пластически точно. Роман совершенен по стилю, художественным краскам, ослепительным мыслям, юмору, наконец.

— Удивительно, что Искандер всю взрослую жизнь живет в Москве, а пишет, по сути, о своем детстве, проведенном в Абхазии. Он напитан впечатлениями, фантазиями той среды, в которой родился.

— Тут нечему удивляться. Пастернак однажды сказал о детстве: «Это часть жизни, которая больше, чем целое». Вспомните Алексея Толстого, человека в высшей степени безнравственного, о чем писал Бунин в очерке «Третий Толстой», и в то же время необычайно талантливого художника. Если задаться вопросом, какие шедевры у этого прозаика, написавшего 15 томов, ровно столько вышло в свет после его смерти, то выяснится — «Золотой ключик» и «Детство Никиты». И это не единственный случай в мировой литературе. К примеру, «Том Сойер» М. Твена. А из «Геккельбери Финна», как говорил Хемингуэй, вышла вся американская литература.

— Именно поэтому вы написали книжку о Маршаке?

— Меня занимала психология детства. Я написал книгу о Гайдаре, которая так и не была напечатана полностью, а частями вошла в «Рифмуется с правдой», где я как раз размышлял о Маршаке. Не надо забывать, что работа критика часто связана с заказом. Редкие счастливцы могут позволить себе писать то, что хочешь, как, например, Искандер. Позднее я понял, что многое из того, что просится на бумагу, не публикуется по разным причинам. И тогда я решил писать в стол. Так задумал несколько «случаев»: «Случай Мандельштама», «Случай Зощенко».

— На ваш взгляд, какое место сегодня занимает литературная критика?

— Я откликался на текущую литературу, что нередко вызывало раздражение у моих знакомых. Они удивлялись, почему я нападаю на талантливых Вознесенского и Ахмадулину. «Если у тебя такой желчный характер, пожалуйста, пиши о Софронове и Грибачеве», — советовали мне. Но строчить фельетоны о стихотворцах-орденоносцах мне не хотелось. Для меня критик — это писатель, который для выражения своих идей и концепций пользуется не материалом действительности, а материалом литературы. Все-таки читатель, знакомясь со статьей, хочет понять, «о чем звук». Увы, крах современной критики состоит как раз в потере всякого интереса к предмету, к целям литературы. Забавно, что и малодаровитый В. Курицын и безусловно одаренный А. Немзер напрочь забывают, что выступают в газете, то есть обращены не к снобам, а к широкой аудитории. Понять из их рецензий, о чем книга, решительно невозможно.

— Андрей Тарковский писал: «Чем мрачнее мир…, тем отчетливее должна приоткрываться перед зрителем возможность выхода на новую высоту». По-вашему, литература в долгу перед читателем?

— Хочется ответить с большевистской прямотой: литература ничего никому не должна. Пример Пушкина свидетельствует о том, что гений рассчитывал на понимание отнюдь не толпы, а будущего «пиита». Между тем у искусства, несомненно, высокое назначение, которое проявляется не сразу. Благодаря «вечной музыке в душе», литератор приговорен ее слышать и подчиняться ей. Я уже говорил, что понятие «писатель» во всем мире давно раскололось. Есть авторы бестселлеров, есть постоянный круг почитателей и у интеллектуалов. То же самое происходит теперь и в России. Но потребность в умной, доброй книге в России будет всегда.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

16.03.1995

Юрий Левитанский: Но в великой этой драме я со всеми наравне

«Как же мы не вспомнили Самойлова?» — искренне изумился в недавнем разговоре с тележурналистом Юрий Левитанский. И прочитал его знаменитые «Сороковые, роковые…», увы, почти неизвестные молодому читателю. Давид Самойлов и Юрий Левитанский учились в ИФЛИ, отшагали положенное по дорогам второй мировой, но крепко подружились позднее. Даже не верится, что вот уже пять лет нет с нами Самойлова. С Юрием Левитанским беседует обозреватель «Утра Россiи» Наталья Селиванова.

— Юрий Давыдович, вы — автор почти двух десятков книг, последняя — «Белые стихи» («Советский писатель», 1991) — выдвинута на соискание Государственной премии России 1995 года.

— Я никогда за лауреатством не гнался. Но сейчас, правда, очень нужны деньги. Вы знаете, что ветеранская пенсия жалкая — всего 200 тысяч рублей. Прибавьте еще 200 тысяч — мой оклад в Литинституте, где я веду семинар. Из этой суммы немало денег уходит на лекарства. Это в советские времена, когда хороших поэтов печатали редко, мы подрабатывали переводами. Как говорится, было бы счастье, да несчастье помогло. Поэтому в России возникла уникальная школа перевода, равной которой, полагаю, нет во всем мире. Кстати сказать, к 30-летию Победы в 1975 году в издательстве «Прогресс» вышла книга моих переводов «От мая до мая» с предисловием Симонова. В нее вошли стихи коллег из стран Восточной Европы. Много раньше переводил, в частности, литовцев: Межелайтиса, Зиедониса, Марцинкявичюса. Люблю этот край, и он вдохновлял меня.

— Когда вы начали писать стихи?

— Как и многие, еще в школе. Но уже в девятом классе твердо знал, что буду поступать в ИФЛИ. Я приехал из Сталино, теперь Донецк, в Москву и, к счастью, оказался среди первокурсников. Институт истории, философии и литературы — это очень красивая легенда, в которой нет места выдумкам. Это правда, что Ушаков открывал нам курс филологии, Радциг — античную литературу, Тимофеев — теорию литературы. Это правда, что с Семеном Гудзенко мы были, как братья, вместе потом ушли на фронт. В 1942 году наши дороги разошлись. На литературном факультете в ИФЛИ учились Коган, Ржевская, Наровчатов, Самойлов.

— Благодаря искреннему патриотизму воевавших мы и победили в 1945 году. Однако в последующие годы вы никогда не участвовали в сомнительных акциях идеологизированной эпохи. У вас на редкость безупречная репутация.

— Многие наши ровесники-поэты являлись членами КПСС, а меня и Самойлова, от этого Бог миловал. Причем, иные вступали в ее ряды не на фронте, а в конце 50-х. И у меня нет оснований усомниться в искренности убеждений того же Окуджавы или, к примеру, Слуцкого, которого я очень хорошо знал и любил. Он мучительно расставался с большевистской моралью. Кстати, именно Павлу Когану, по тем временам образованному и умному человеку, принадлежат следующие строки:

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла родина моя.

Я вспоминаю сейчас Твардовского с орденом Ленина на груди за «Страну Муравию». Ифлийцы его не любили. А у меня в дальнейшем сложились и сохранились самые добрые отношения с Александром Трифоновичем вплоть до его кончины. И я знаю, что даже в своих просталинских стихах он был искренен. На моих глазах происходила его эволюция, он буквально по кускам отрывал эту веру, так до конца и сохранив преклонение перед Лениным. Но на каждом этапе он был честным человеком. И ошибкой было бы думать теперь, что наше поколение вошло в жизнь с прямо-таки диссидентскими настроениями.

— Василий Аксенов в «Московской саге» утверждает прямо противоположное: никаких иллюзий у народа не было, все ненавидели и боялись Сталина.

— По всей видимости, происходит некая аберрация памяти. К примеру, я с симпатией отношусь к Виктору Астафьеву, но в романе «Прокляты и убиты» он описывает расстрел дезертира так, как ему это, вероятно, видится теперь. По Астафьеву, солдаты громко возмущаются жестокостью армейского начальства. Я же вспоминаю подобный случай на Северо-Западном фронте, ряды которого в 1942 году пополняли ребята из Средней Азии. Мало того, что наивный парень, кажется, узбек, в самом деле сбежал и был вскоре остановлен офицерами заградотряда, он еще прострелил себе ногу. Разумеется, его судили за дезертирство и за самострел. И я помню эту сцену в подробностях, как его волокли, как насильно усадили на пенек и расстреливала, заметьте, группа автоматчиков разных национальностей. А поскольку в тех краях преимущественно заболоченные почвы, то его закапывали как-то наспех. А потом по команде «запевай» с бравой песней зашагали по направлению к передовой.

— Вы посвятили войне немало стихотворений. Но в конце 70-х годов оказались единственным среди поэтов, кто сказал: «Ну что с того, что я там был, я был давно, я все забыл…».

— Я не люблю говорить о войне, ухожу от расспросов о тяжелом ранении. История, в самом деле, — отказ от бесконечных табу. Чем дальше уходило от нас военное время, тем больше я видел несовпадений жизни и установок официоза. Я решительно пересмотрел собственное отношение к войне. Кстати, Симонов в уже упомянутом предисловии подчеркнул двойную ценность книги моих переводов. А я ведь испытывал больше чувства вины, чем счастья, поскольку странам Восточной Европы принес, по сути, не свободу: «Ну что с того, что я там был…» — первый своеобразный итог моих размышлений. Впрочем, можно понять и других.

Я вполне допускаю, что в жизни фронтовиков уже после 1945 года не было более ярких переживаний, чем военные события. Мне, к примеру, пришлось повоевать еще в Маньчжурии, и демобилизовался я только в 1947 году.

— Любопытно, что в последнее время заговорили об Александре Межирове, авторе хрестоматийного стихотворения «Коммунисты, вперед!». Вот и Олег Хлебников в журнале «Русская виза», высоко оценив литературное дарование Межирова, довольно ясно говорит о его невысоких человеческих качествах. Известно, что семья Межировых навсегда покинула Россию. Ходят слухи, что поэт зарабатывает на жизнь игрой в покер… Это правда?

— Я знаю Межирова и его родителей с довоенных лет. Мы с ним даже дальние родственники. И смею усомниться в искренности автора, написавшего «Коммунисты, вперед!». На мой взгляд, Александр Петрович — поэт замечательный, ум отличный, даже «Коммунисты, вперед!» написаны блистательно. Понимаете, он всегда сочинял свою жизнь. Он и маму придумал циркачкой, хотя я ее знал, она никакого отношения к цирку не имела. Думаю, что автором некоторых слухов про Межирова является сам Межиров.

— Вы — поэт классической традиции, вам авангард, похоже, не близок. В своем творчестве вы, кажется, и не рисковали?

— Неправда. В моей давней книжке «Зимнее небо», вышедшей в 1963 году, я иронично писал о риске. И тонкий слух непременно уловил бы лексические и смысловые аллитерации, ритмы и строфу, которых прежде в русской поэзии не было. Классическая традиция — это отнюдь не повторение того, что уже придумали до тебя. Пушкин когда-то писал:

Четырехстопный ямб мне надоел.

Им пишет всякий.

Представляете, «им пишет всякий»! А сколько было в его пору этих «всяких»? Пальцев одной руки хватило бы, чтобы перечислить. У гения есть примеры верлибра. Пушкин полагал, что будущее за белым стихом. И в то же время обогатил рифмованное стихосложение необыкновенно. Должен заметить, что даже у хороших поэтов ощущается глухота к поискам внутри формы. Скажем, Мартынов или Винокуров всю жизнь писали как бы на одну колодку. Я бежал от массового тиражирования, старался не повторяться. Отчасти поэтому в последнее время мало пишу и почти не публикуюсь.

— У вас есть определение поэзии?

— Это странная игра. Казалось бы, зачем говорить в рифму? Но для способных чувствовать богатство красок, переливы звуков русской речи, жить поэзией — великое наслаждение. И в создании, и в понимании поэзии интуиция играет едва ли не решающую роль. Кого-то привлекает холодность и рациональность Брюсова, иных волнуют живые страсти, льющаяся через край музыка души Есенина.

— Многие интеллигенты недвусмысленно заявляют, что будущего у России нет. Вы верите в такой прогноз?

— Мне давно неинтересна эта тема, придуманная слишком беспокойными интеллигентами. Можно сколь угодно говорить об ошибках наших властей, мол, многое идет вкривь и вкось, возмущаться, что людской жестокости стало больше… Между тем и в прошлом хватало чудовищности. За прошедшие со Дня Победы 50 лет из трех миллионов захороненных солдат второй мировой войны половина имен до сих пор неизвестна. А сколько незахороненных? Так, примерно с 1942 года не банда злоумышленников, а население тех областей, в которых шли бои, о чем сообщала недавно «Литгазета», в поисках самых разных трофеев, начиная от одежды и заканчивая золотыми зубами и оружием, варварски обращалось с трупами русских и немецких солдат, особенно не различая покойников. Целые кладбища оказывались буквально выпотрошенными. Когда все это возникло? Только в последние десять лет? Увы, мифы, мифы… Общество подошло к той черте, когда оно вынуждено ответить на самый главный вопрос: «А кто мы сами-то?».

Еще Тютчев называл наш народ младенцем. Он и сегодня, образно говоря, еще незрелый человек. Какие мы, такие и власти наши.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

04.05.1995

Эмигрант, которому повезло

Юрий Домбровский называл прозу Юрия Коваля «жесткий рентген». «Ты не оставляешь мяса, у тебя одни кости», — говорил Домбровский. Он предложил рассказы своего молодого друга в «Новый мир». Иван Сергеевич Соколов-Микитов тоже рекомендовал начинающего писателя Твардовскому. Но Твардовский рассказы Юрия Коваля не читал.

«Детская литература в какой-то момент стала для меня эмиграцией, в которой я, в сущности, оказался с удовольствием. Как литератору она принесла мне немало пользы», — так началась моя беседа с Юрием Ковалем, автором широко известных книг «Приключения Васи Куролесова», «Недопесок», «Пять похищенных монахов» и множества других.

— Я — человек, загнанный в детскую литературу, можно сказать, насильно. Работать в стол я не хотел. А попытки прорваться к читателю в начале 60-х успеха не имели. Спустя несколько лет, году в 67-м, у меня вышла книжка «Алый», не оставшаяся незамеченной. Режиссер Юлий Файт, друг Андрея Тарковского, снял картину «Пограничный пес Алый» с замечательной музыкой Шандора Каллоша. Про эту книжку можно подробнее рассказать, потому что по тем временам она была выполнена по социальному заказу. Журнал «Мурзилка» предложил мне написать стихотворение о пограничниках и для этого отправил вместе с художником Вениамином Лосиным под Батуми. Там, в горах, пограничники нас прекрасно принимали, но стихотворение о пограничниках мне сочинить не удалось. Я написал рассказ «Козырек», чем удовлетворил редакцию журнала, и совершенно неожиданно небольшую повесть «Алый», с которой я связываю первый литературный успех. Пожалуй, впервые мне удалось поймать прозу за хвост.

— По-вашему, работа в детской литературе отличается от работы во взрослой?

— Очень сильно. Если я не возьму читателя с первой фразы, мне конец. Я должен точно рассчитать размер диалога, количество лирических отступлений. Я не пишу вообще, я пишу только по делу, что чрезвычайно важно. Причем, учтите, я начинал работать в те годы, когда было объявлено: мол, детская литература цензуре не подлежит. Но на самом деле она подвергалась цензуре. Просто рукописи отправлялись не в Главлит, а, допустим, в главную редакцию Детгиза, где сидел цензор-редактор и тщательно выискивал крамолу. Скажем, «Недопесок» был опубликован с большим трудом и с купюрами. Я написал эту книгу с удовольствием, посвятил ее Белле Ахмадулиной. Тогда даже посвящение было трудно пробить. «Подумаешь, Ахмадулина, тоже какая, ей посвящается…». Посвящение мне удалось восстановить много позже. Так вот «Недопесок» не увидел бы свет в советское время, если бы не мой отец. Надев все ордена и медали, заслуженные им в годы Великой Отечественной войны, он пришел в Детгиз и спросил у начальства: «Что антисоветского написал мой сын? Я хочу знать». Ему ответили: то-то и то-то. «Если автор уберет это, книга выйдет?» — спросил папа, Иосиф Яковлевич Коваль, проработавший много лет в МУРе, а после войны возглавлявший уголовный розыск Московской области. В таком случае ему обещали публикацию. А речь шла о сокращении восьми страниц, на которых я рассказывал о пыжиковых шапках. Они были тогда в большом почете у партийных вождей.

— Как же так сложилось, что вы пошли в писатели, а не по стопам отца, в сыщики? В 50-х годах эта профессия еще была романтичной.

— На этот вопрос прекрасно ответил мой покойный друг Георгий Витальевич Семенов: «Я решил стать писателем, чтобы не ходить на работу». Если говорить серьезно, то мой папа — это совсем другое дело. Возможно, в нашей семье он взял на себя все, что только мог. Двадцать лет назад я видел его в последний раз и все это время думаю о нем и понимаю, насколько сложную жизнь он прожил. Он работал в годы войны в ОББ — в отделе по борьбе с бандитизмом. И, не выезжая из столицы, был многократно ранен. Главной целью его жизни, как мне теперь видится, было служение семье и защита семьи в тяжелейших условиях сталинизма. Надо сказать, что отец мой, кроме полковничьих заслуг, обладал редким чувством юмора. Он жаждал смеха и умел рассмешить. Вообще я заметил, что люди трагической судьбы видят в жизни смешное и высоко ценят понимание юмора в других. Скажем, наши поездки с Арсением Александровичем Тарковским просто так, на машине, по городу — это был всегда сплошной хохот.

— В вашей прозе действительно много иронии. И в новом романе «Суер-Выер», который принят к публикации в журнале «Знамя», вы продолжаете традиции Рабле и Свифта. Однако мне бы хотелось вернуться к «Пяти похищенным монахам», повести о голубях — увлечении многих поколений мальчишек. Я помню это даже по моему детству. Теперь, кажется, это ушло?

— Я так не считаю. Просто сейчас не культивируется увлечение голубями. Раньше почти в каждом дворе были голубятни. И в моем детстве, которое пришлось на конец 40-х — начало 50-х, я застал эту извечно московскую особенность. Голубятники всегда выделялись особым шармом, манерой поведения, словечками, некой одаренностью, если угодно, и, как ни странно, приближенностью к блатным. Я, строго говоря, никогда голубятником себя не считал, хотя и пытался держать голубей на балконе — двух монахов и одного почтового. Монахи — это обычно белые голуби с черным капюшоном и сзади хохолок. Монахи в полете, в пере и в движении замечательны. Кстати, в повести присутствует одна деталь, которую я считаю изумительной.

— Вы имеете в виду голубиных парикмахеров?

— Нет. Я говорю о дяде Сюве, старом человеке, который не может смотреть в небо — болят глаза от ослепительного света. Но ему хочется посмотреть птиц в полете. И он садится на землю, ставит перед собой таз с водой и наблюдает в воде отражение полета. Это высочайший класс любви к живому. Это чистейшая вещь. Я видел таких, которые смотрят в таз.

— Юрий Иосифович, а почему увлечение голубями всегда считалось мужским?

— Среди подруг моей юности были девочки, которые любили голубей и интересовались их жизнью. Забавно, что, будучи весной в Коломенском и прогуливаясь по парку, я вдруг услышал — курлычат журавли. Смотрю в небо — и вижу небольшой косяк, ну, может быть, голов пятнадцать. Я их вижу и любуюсь. Но человек любоваться один как-то не очень любит. Ему, как правило, хочется с кем-то поделиться. Навстречу мне идет молодая пара. Я обращаюсь к ним: «Ребята, посмотрите, мне кажется это журавли». — «Ты че, че говоришь-то?» — «Журавли вроде летят…» — «Да?». И, не повернув головы, пошли дальше. К счастью, появляются мальчишки. «Идите, говорю, посмотрите». — «Это журавли?» — с недоверием спрашивают они меня. — «Журавли, поверьте мне». Так что моя радость от полета журавлей оказалась несколько самостоятельной. Было трудно привлечь кого-то к сопереживанию. То же самое и с голубями.

— Каким вам видится воспитание детей? В своей прозе вы отталкиваетесь от некой дидактической установки?

— Я склоняюсь к тому, что заложенное природой все равно проявится в человеке. Но это не полный ответ. Как детский писатель я обязан высказать нечто важное. Ненавязчиво, по-дружески поправить человека, если он поступил, с моей точки зрения, некрасиво. Кстати, в моем последнем «Суер-Выер», который, по сути, обращен к взрослым, у меня нет противных персонажей. Даже воры и бандиты чем-то симпатичны. Наверное, моя авторская задача заключается в том, чтобы от чтения моей книжки читателю стало хорошо на душе, а не плохо.

— Именно поэтому в «Полынных сказках» появляется степной брат, который всегда поможет в трудную минуту?

— Книжка написана по рассказам моей мамы, и ее любят читать больше девочки. Тогда как «Приключения Васи Куролесова» находят больший успех у мальчиков. Появление образа степного брата дети особенно воспринимают. Им нужен такой брат, им нужен человек, который протянет руку. Потому что чувство одиночества — самое неприятное переживание, которое мы испытываем независимо от возраста. Ведь все мы хотим быть любимыми и нужными кому-то.

— Юрий Иосифович, в книжке «Опасайтесь лысых и усатых», вышедшей в издательстве «Книжная палата» в 1993 году, вы являетесь еще и автором рисунков.

— В свое время я учился изобразительному искусству у московских скульпторов Лемпорта, Сидура и Силиса. Работал подмастерьем: глину мешал, гранитной женщине спину растирал, чтоб блестела. Параллельно я занимался живописью у Бориса Петровича Чернышова. Борис Петрович был гениален даже внешне: носил он обычно пиджаки Володи Лемпорта и брюки Вадима Сидура. Голову он держал так высоко, что окружающим казалось, будто он ничего не видит. Но он видел все. Борис Петрович носил в хозяйственной сумке кастрюлю с казеиновым клеем, одну какую-то жуткую трехпалую кисть и несколько коробочек с сухими пигментами — окись хрома, охра, кобальт. На хорошую бумагу денег не было. Бралась газета, ну вот, к примеру, «Утро Россiи», и прямо по газете мы начинали шарашить этюды, макая кисть то в кастрюлю с казеином, то в коробку с пигментом. Иногда добавляли акварель. Писали модель, пейзаж. Это была замечательная школа живописи. Словом, жизнь моя ползла в двух направлениях: живопись и литература, они не пересекались. Я не стремился к автоиллюстрации, поскольку проза самодостаточна. В последнее время некоторые свои живописные работы продаю. Имени в художественном мире у меня маловато. Звона нет. Однако замечу, у меня покупают вещи, а не имя. Что лучше.

— Есть ли жанровые пристрастия в живописи?

— Я работаю в разных жанрах. Скажем, у меня есть два портрета Арсения Тарковского. Один из них находится у Марины Тарковской, другой — в литературном музее. Я писал портреты Бориса Шергина, Владимира Лакшина, других писателей. Кроме того, увлекаюсь скульптурой, эмалью. Напомню, что моя первая выставка состоялась в МОСХе в 1962 году, на которую Борис Слуцкий привел Илью Эренбурга. Они тепло отнеслись к моему дебюту.

— Что происходит в вашей жизни сегодня?

— Вышло переиздание «Недопеска» в «Малыше». На подходе «Шамайка» и «Полынные сказки» с рисунками Николая Устинова, «Сказка про зеленую лошадь». Кроме того, пишу сценарий для фильма, который собирается ставить Алла Сурикова, а главную рать в нем будет играть Юрий Куклачев. Видимо, будут и кошки.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

08.06.1995

Тимур Кибиров: В новой жизни стало не лучше, а правильнее

В отличие от писателей, серьезно занимающихся собственной литературной карьерой, Тимура Кибирова редко увидишь в свете. Кто-то объясняет затворничество лауреата Пушкинской премии его высокомерием или самодостаточностью. Сам Кибиров указывает на сложившиеся стереотипы поведения, менять которые не намерен.

— Вы — коренной москвич?

— Я родился в 1955 году в семье офицера. Именно с последним обстоятельством связано то, что не укоренен точно в пространстве. Мы переезжали из одного городка в другой, и только с 1972-го я обретаюсь в столице. Детство и отрочество протекали в небольших гарнизонах, где, как вы понимаете, трудно было найти питательную интеллектуальную среду. И потому занятия поэзией считал сугубо индивидуальным, интимным, отчасти стыдноватым делом. Из этого комплекса, сохранившегося у меня до сих пор, вытекают некоторые особенности моего поведения, трактующиеся коллегами как нежелание жить цеховыми интересами. А я не ощущаю цеховых интересов. Литературная тусовка, которая по какому-то случаю собирает писателей и поэтов, представляется мне чем-то нецеломудренным.

— Ваша первая публикация состоялась в журнале «Юность» в 1988 году. Тогда отдел поэзии практиковал «Испытательные стенды», знакомившие широкую публику с Ниной Искренко и Юрием Арабовым, Владимиром Друком и Виталием Кальпиди. О компании метафористов много дискутировали в «Литгазете» и за ее кулисами. А вы и в те времена предпочитали одиночество?

— В 80-х годах в отечественной неофициальной поэзии сформировались, условно говоря, два полюса, исповедующих разную художественную идеологию. Я говорю о метафористах и концептуалистах. Первую компанию вы назвали. Вторая группа, куда входили Всеволод Николаевич Некрасов, Лев Рубинштейн, Дмитрий Александрович Пригов, притягивала меня больше, несмотря на существовавший уже тогда зазор между моими представлениями о литературе и художественной практике, и взглядами того же Дмитрия Александровича. Замечу, что и ту и другую группы всегда связывали и связывают вполне приличные товарищеские отношения. Просто круг Парщикова был больше известен в нашей стране, их стали печатать раньше, чем концептуалистов, которые входили в литературный андеграунд, чем вызвали интерес сначала у западных славистов, и только потом их заметила официальная критика.

К этой группе примкнули Сережа Гандлевский и Миша Айзенберг, в своем творчестве стоящие на противоположных концептуализму эстетических принципах. В разгар перестройки мы устраивали поэтические спектакли, к примеру, в театре имени Пушкина. Этим же составом мы впервые поехали за границу, в Англию. Сейчас тесные, почти семейные связи ослабли по ряду причин. Во-первых, мы повзрослели. Во-вторых, исчезла необходимость в противостоянии неблагоприятной культурной ситуации. Сейчас в искусстве, на мой взгляд, сложилась в общем нормальная ситуация, когда художник остался один, и хождения отрядом при всех плюсах этого занятия просто невозможны.

— Вы считаете, что процессы в культуре протекают нормально. Тогда чем был вызван иронический ответ поэта Бахыта Кенжеева поэту Тимуру Кибирову, опубликованный в «Независимой» газете пару лет назад. Насколько я помню, вы сетовали на безденежье в новых экономических условиях.

— Вы же читали его ответ, а мое мнение на этот счет вам вряд ли известно. Так вот, я говорил о том, что в новой жизни стало не лучше, а правильнее, что ли. Если вспомнить советское время, на издание одной книжки писатель мог построить кооперативную квартиру или прожить безбедно год-два. С другой стороны, сегодня нет необходимости идти на компромиссы с редактором, с самим собой, однако, нет и уверенности в том, что выход третьей книжки принесет мне, автору, приемлемые деньги.

— Тимур, вы — автор двух книг. Вторую — «Сантименты», выпущенную издательством «Риск» в прошлом году, читатель мог приобрести. Однако первую я так и не видела в продаже, да и в библиотеках ее нет.

— Первая книга, обильно проиллюстрированная и выпущенная московским издательством «Цикады», называлась «Стихи о любви». В нее вошли избранные стихотворения и поэмы, в числе последних — «Послание Померанцеву». К сожалению, даже у меня не осталось подарочных экземпляров. Во второй сборник я включил все произведения, написанные с 1986 по 1991 год. Осенью в Петербурге увидит свет третья книга «Памяти Державина» с рисунками Саши Флоренского, художника из митьков. Кроме этого, в октябрьском номере журнала «Знамя» читатель найдет двадцать сонетов Саше Запоевой. К слову, Запоев — моя настоящая фамилия. Кибиров — псевдоним. Сонеты я посвятил своей трехлетней дочке. В какой-то момент мне захотелось простодушного, сентиментального высказывания, а по сути, темы взаимоотношений дочери и отца пробуждают нежные, слегка ностальгические чувства.

— Считаете ли вы нужным, минуя нигилистический тон, пересмотреть поэтический олимп начала века? Является ли Хлебников, с вашей точки зрения, крупным реформатором в стихосложении? Или, предположим, вклад Блока значительнее?

— Вы очень точно отметили фигуры, под влиянием которых в разное время я находился. Лет в 25 увлечение Хлебниковым существенно сказалось на моем творчестве. До сих тор не понимаю, в каком состоянии находился, когда сочинял тяжеловесные верлибры, внутренний ритм которых теперь даже мной не прочитывается. Я не подражал Хлебникову, а пытался как бы заново переложить его принципы стихосложения. Возможно, такая практика оказалась не бесполезной, но вряд ли я могу назвать ее удачной. Разумеется, было бы сейчас нелепо заводить спор на тему, какая техника предпочтительнее: верлибр или, к примеру, четырехстопный ямб. Я веду речь лишь о том, что русская поэзия существует почти три века, и в простоте душевной сказать нечто уже невозможно. В тексте каждое слово, следующая интонация, знак препинания лучатся смыслами, случайными быть не вправе. Поскольку, с моей точки зрения, современным поэтом можно считать того, кто не только слышит некую музыку, но и сознательно общается со стихиями, умеет их взнуздывать. И, кстати сказать, многочисленные творческие, философские, даже жизненные неудачи Блока при всей его гениальности были связаны со слепым доверием к стихийному напору, к так называемой музыке революции, которую он, действительно, слышал лучше всех, но поэтически с ней не справился. Впрочем, мое отношение к Блоку окрашено в биографические тона. Может быть, под его влиянием я, тринадцатилетний, и начал писать стихи. До армии я знал наизусть все его сочинения, вплоть до его записных книжек. Он являлся моим кумиром, непререкаемым авторитетом и образчиком жизненного поведения. Затем восхищение сменилось резким неприятием, а позднее выработалось спокойное отношение.

— Поэма «Солнцедар», напечатанная в газете «Сегодня», посвящена юношескому увлечению Блоком, другими символистами. Темой Прекрасной Дамы навеяна и другая ваша вещь — поэма «Элеонора». Стало быть, вы иронично относитесь к Серебряному веку? А, по-моему, это была красивая пора в нашей поэзии.

— Надо сказать, что кризис моих поэтических пристрастий произошел именно в армии, о службе в которой я, собственно, и рассказываю в «Элеоноре», я просто понял, что безумно любимый язык Серебряного века рассыпается в столкновении с нашей действительностью. Мне язык нужен для того, чтобы описывать повседневную реальность. Я стремлюсь быть понятым читателем и хочу уберечь от исчезновения увиденное. Даже ту казарму, которая никаких положительных эмоций у меня не вызывала, в поэзии хотелось сохранить. Это часть нашей жизни.

Серебряный век — пора, безусловно, красивая, поэтому я отношусь к ней без злобы. Однако символистам свойственно подростковое отношение к жизни. К примеру, Пушкина отличала веселость, но и в ней гений был взрослым человеком. Его и теперь можно читать, и Тютчева, и даже Надсона. Но, когда начинаются все эти криптомерии, голубые кавалеры и слуги, по-моему, перед нами явно девическое чтение.

— Гумилева вы тоже относите к подросткам?

— При том, что он-то был знаменит настоящим мальчишеством — страстью к путешествиям, к охоте, к оружию, я его подростком не считаю. Акмеизм, полагаю, это уже выздоровление.

— Наш разговор подходит к теме свободного и, если можно так выразиться, искусственного существования поэта в избранной форме. Первое дарит читателю чувство полета, естество речи, второе — при всей технической точности — ощущение арифметичности, сознательной выстроенности, герменевтики. Блок учил следовать стихии. Гумилев, его вечный оппонент, настаивал на эксперименте, сознательной работе со словом. Кто вам ближе в том, давнем споре? И есть ли ему аналогия в современной поэзии? Может быть, Кибиров и Пригов?

— Мне ближе Гумилев. Мне ближе обдуманная, точно проделанная работа. Потому что у талантливого человека даже в жесткой схеме, в четкой конструкции отчетливо слышится дыхание стихийного потока, им же самим, то есть автором, управляемого. Если чтение моих стихотворений создает иллюзию кажущейся легкости, предельной ясности, простоты текста, это значит, что я абсолютно сознательно себе это позволил. Не хочу производить впечатление компьютера. Но зачастую я сажусь записывать уже обдуманное.

— Какое место в мировой словесной культуре вы отводите русской поэзии? Вы могли бы сформулировать ее отличия, скажем, от английской?

— Если бы в совершенстве владел английским, то наконец-то, разобравшись с достоинствами двух литератур, я бы осознал, видимо, существенную разницу, что было бы, на мой взгляд, очень полезно. Но, к сожалению, не могу. Не берусь также сформулировать назначение русской поэзии — так легко впасть в пошлую высокомерность или в не менее тривиальный нигилизм. Я знаю, что нужно сделать все, от меня зависящее, чтобы отечественная поэзия не прекратила своего существования. Мне кажется, что в последнее время не гарантировано существование ничему. Во-первых, потому, что основы жизни разлагаются прямо на наших глазах. Во-вторых, по выражению любимого Честертона, если белый столб оставить в покое, он через некоторое время станет черным. Попробуйте судить непредвзято — утрата читательского интереса к поэзии очевидна, да и сама поэзия становится скучной. Поколение моей дочери, возможно, еще будет читать Пушкина, а вот ее дети — уже вряд ли, поскольку помимо генетических предпосылок для занятий поэзией требуется также социокультурная атмосфера. Она сообщает престиж положению поэта. Короче говоря, все хорошее, что есть в жизни, нужно защищать.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

20.07.1995

Его не манят другие берега

Судьба третьей книги Николая Климонтовича «Дорога в Рим» загадочна и слегка скандальна. Поиск свободы, под которой понимается полное отсутствие ограничений, привел главного героя к нигилистическому бунту. Но ниспровергая даже скомпрометированные ценности социалистической действительности в пользу иллюзорного западного рая, человек может в итоге не получить ничего. В этом заключена идея романа, выдвинутого на премию Букера-95.

— Ты мог бы определить жанр своей последней книги?

— Человек, который пишет роман, должен понимать, от какого традиционного жанра он отталкивается. В западноевропейской литературе, как, скажем, и в восточно-арабской, существовал жанр авантюрно-плутовского романа, который позднее конкретизировался в «Записках Казановы». Этот жанр записок авантюриста, причем сексуального авантюриста, блистательно применил Томас Манн в «Феликсе Крулле», увы, незаконченной своей вещи. Выбранная автором форма всегда требует известной стилизации. «Дорога в Рим», во всяком случае первая часть романа, — нечто вроде записок советского Казановы.

— «Записки Казановы» — беллетристика, а не автобиография автора. Но будем откровенны, ты описываешь вполне реальных людей и происходившие в действительности события? Например, Дима, который появляется в истории с француженками, я так понимаю, это писатель Дмитрий Савицкий, который в начале 80-х эмигрировал из СССР и теперь живет во Франции?

— В книге иногда прозрачно, иногда зашифрованно приведены имена некоторых реальных людей. Но, конечно, исключительно наивно было бы полагать, что даже в мемуарах, которые по своей идее свидетельство документальное, отсутствует условность. А в романе эта условность очень велика. Условность — в отборе деталей. Например, прочитав «Анну Каренину», мы уверены, что хорошо знаем Вронского. Однако если спросить себя, что он думает, скажем, о египетских пирамидах, то выяснится, что ответа на этот вопрос нет. Поэтому идентифицировать главного героя и второстепенных персонажей с кем бы то ни было — затея совершенно безнадежная.

— Но придавая героям максимальное сходство с реальными людьми, этично ли поступает писатель?

— Писатель по определению соглядатай и шпион. Беллетристы сплошь и рядом пользуются материалом, который им дают окружающие. Для самих людей это довольно жестоко. Скажем, известны две истории, когда большой писатель и большой художник рассорились навсегда. В западной культуре — это Золя и Сезанн, в нашей — Чехов и Левитан. Ладно, Золя — натуралист, но Чехов, между прочим, был человек деликатный. И, по-видимому, момент, касающийся вторжения литературы в чужую жизнь, должен был его волновать. Однако его рука не дрогнула, когда он описывал любовную историю Левитана. Наверное, писатель — маньяк, и как говорится, ради красного словца не пожалеет и отца. Говоря коротко, в творчестве не работают запреты, действующие в обычном человеческом общении.

— Роман построен в виде цепочки новелл, каждая из которых рассказывает о любовной связи с иностранкой. Автор склонен классифицировать отношения своего героя к возлюбленным?

— Груз прошлого любовного опыта сбросить невозможно, и, кроме того, вступая в новую связь, человеку следует адекватно оценивать происходящее: это эпизод или страсть, постоянная связь или это любовь. Иными словами, в жизни существует много жанров любовных отношений, и в романе «Дорога в Рим» они представлены, как представлены разные типы женщин, с помощью которых герой стремится пересечь границы и оказаться на Западе.

— Глава «Джапан» — весьма существенная в повествовании. Автор сравнивает героя, начинающего литератора, с другим персонажем — с вором. В конце рассказа ты говоришь, что тому и другому свойствен одинокий бунт, они преследуют одни и те же цели, но выбирают для этого разные способы и пути. Иными словами, писатель и вор — своего рода отклонения от нормы. И это их объединяет. Для того чтобы так утверждать, нужно хорошо знать криминальный мир.

— Я отношусь к криминальному миру без малейшей симпатии и очень далек от его романтизации. Но должен заметить, что в этой среде попадаются яркие персонажи, волевые и бесстрашные люди, правда, в их числе немало психопатов. Это не надо путать.

Источником моего любопытства является то, что человек выбирает ремесло, ставящее его в положение изгоя. К примеру, даже в наши дни, не говоря о советских временах, валютная проститутка ставит себя и вне закона, и вне общества. Для того чтобы занять такую позицию, иногда требуется стечение обстоятельств, но чаще всего эта позиция выбирается сознательно, что, безусловно, требует особых внутренних качеств, отличий от норм, от обычного сознания. Писатель всегда испытывает интерес к людям, более близким ему по психологической конструкции, нежели к обывателям.

— Не кажется ли тебе, что человек, выбирающий путь изгоя, скажем мягко, неповзрослевший человек. Может быть, людям следует научиться жить в предлагаемых обстоятельствах, что, на мой взгляд, требует большего ума и, возможно, большего мужества?

— По Гумилеву, в любом этносе есть небольшая часть пассионариев, готовых рисковать и жертвовать собой. Другая часть общества — значительно большая — созидательная, так сказать. Ее составляют люди консервативные, охранительно настроенные, на которых собственно и держится государство. Между тем развитие обществу сообщают именно пассионарии. Другое дело, что в определенные моменты их энергия может быть направлена не на жертвования и на завоевания, а на разрушение. В конечном итоге любая анархия или нигилистический бунт, или терроризм — это, конечно, пассионарные проявления человеческой натуры. Хотя не исключено, что в некоем Божеском замысле эти люди выполняют свою позитивную роль, раскачивая общество, не давая ему заснуть, законсервироваться и оледенеть. Так что здесь говорить об инфантилизме не приходится. Наверное, каждый человек проходит все стадии, все потенции, заложенные в обществе. Недаром люди, склонные к бунту, или, как говорят психиатры и милиционеры, к отклоненному поведению, со временем остепеняются. Это совсем не значит, что они повзрослели. Это значит, скорее, что как бы сдались.

— Новеллы «Потемки нью-йоркской ихтиологии», «Полнолуние на Хэллуин», «Такой Флориды вы не знаете», «На Париж» посвящены эмиграции. Складывается впечатление, что жизнь некоторых представителен русской диаспоры за рубежом тяжела и безрадостна. Так ли это на самом деле? И, кстати, известна ж тебе реакция эмигрантов на роман «Дорога в Рим»?

— Эмиграция — это всегда проигрыш, всегда несчастье. Одно дело, когда сегодня человек путешествует, скажем, по Европе и спустя месяц возвращается в родные пенаты. Совсем другое — когда люди в 35–40 лет бросали здесь все и уезжали из СССР навсегда. Это накладывало болезненный отпечаток на их переселение, которое, конечно, было насильственным. Поверь мне, адаптация зрелых людей к чужим условиям, новому языку и другой культуре была очень нелегкой. Да что говорить, если взять и переместить человека из Москвы, скажем, в общем благополучный Омск, то он будет чувствовать себя крайне неуютно, несмотря на отсутствие языкового барьера и культурного шока.

Отдельные главы печатались очень широко и, в частности последние, которые ты назвала, доходили на Запад и, скажем так, до прототипов. Люди склонны узнавать себя там, где их нет, и склонны обижаться, потому что никто не бывает доволен тем, как его, как ему кажется, описали. Но дело даже не в этом. Эмигранты всегда с опаской относятся к невысокой оценке их жизни. Они уверены, что совершили подвиг, переборов неблагоприятные обстоятельства в чужой стране. У жителей метрополии нет подобного опыта, и наш скептис по отношению к эмигрантам, думаю, может их раздражать.

— Когда ты понял, что эмиграция — не твой путь?

— Если бы я попал на Запад двадцатилетним, с хорошим английским языком, если бы во мне текла еврейская кровь, что дает меньшую привязанность к определенному месту, то все было бы иначе. Но поскольку я впервые оказался на Западе, когда мне было уже под 40, то есть сложившимся человеком, оставшись там, я бы пополнил армию эмигрантов, дурно говорящих по-английски. Важно другое: американская среда для русской диаспоры совершенно непроницаема. Сначала приглашают на коктейли, но потом самим эмигрантам становится скучно говорить о погоде. О трагедии русского писателя американцы могут вежливо послушать, но их волнуют свои трагедии. Русские сбиваются в кучу, сидят в «Самоваре», ходят друг к другу в гости, отбивают друг у друга жен. Это, поверь мне, скучное, провинциальное существование. А Москва — это мировая столица. Надо быть сумасшедшим, чтобы променять такой город на прозябание в нью-йоркских кварталах.

— Какова судьба новой книжки?

— Все 17 глав были опубликованы в самых разных органах печати, начиная с рижской газеты «Еще» и кончая благопристойными «Литературной газетой» и «Дружбой народов». Рукописью заинтересовался издатель, чья фирма зарегистрирована в Белгороде, но печатает книги здесь, в Москве. Директор издательства «Риск» — слово, между прочим, говорящее — выпустил сборник Тимура Кибирова, в декабре 1994-го издал мою книгу. Тираж уже был складирован, как издатель вдруг изчез и, кстати, до сих пор не объявился. Я назначил презентацию, и мне пришлось буквально выкрасть из типографии четыре пачки — 120 экземпляров, которых хватило для того, чтобы ознакомить с новым текстом литературную Москву. И книга попала в список произведений, выдвинутых на премию Букера 1995 года. Поскольку остальной тираж, по-видимому, уже погиб, в конце лета издательство «Руссико» напечатает еще 10 тысяч экземпляров.

— И последний вопрос. Как автор оценивает пройденный героем путь?

— Повествование построено по фольклорному принципу. Недаром в тексте разбросаны намеки на «Одиссею». Потому что «Одиссея» — один из древних примеров того, как в литературу вошел канон сказки. Когда герой отправляется в странствие, надеясь найти то, не знаю что, и после пережитых приключений возвращается домой неузнанным. Также возвращается Одиссей — его узнает только собака. Этот мотив неузнанности в моем романе интерпретирован другим способом. Герой не узнаваем не потому, что на нем пастушья одежда, как на Одиссее, а потому, что он радикально изменился. Он приобрел качественно другой опыт: разочаровался в легкости путей к освобождению, повзрослел. Если писать продолжение романа, то герою предстояло бы обрести понимание внутренней свободы, что предполагает совсем иные пути.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

12.10.1995

Зуфар Гареев: Мне легко жить без претензий

«Бульварная газета» — это самый нежный эпитет, которым награждает «Мегаполис-Экспресс» интеллигентствующая публика. Но несмотря ни на что, издание набрало неплохой тираж — 800 тысяч экземпляров, перешло на цветную печать, естественно, в Финляндии. Там же будет печататься и приложение к «М-Э» — «Последние новости». Не исключено, что подъему еженедельника способствовало привлечение профессиональных писателей. Один из них — Зуфар Гареев. В 1992 году его роман «Мультипроза» выдвигался на премию Букера.

— В начале 80-х в «Комсомолке» ты опубликовал свой первый очерк «Хлеб». Потом твои рассказы печатали в «Новом мире» и в «Дружбе народов». А с 1994 года ты публикуешь разные истории, в том числе советы новичкам в сексе. Что случилось? Почему так резко поменял профессию?

— Свобода не нужна писателю, ему милей о ней мечтать. Как только открылись шлюзы и запрещенную литературу опубликовали, мы увидели, как много в искусстве уже сделано. И я, поставив свой литературный опыт, решил уступить место предшественникам. Честное слово, во мне пропало честолюбие. Наверное, поэтому мой переход из высокой словесности в журналистику оказался совершенно безболезненным. Кроме того, сегодня в состояние приятной неги и ожидания вдохновения писатель в принципе впасть не может. Если ты владеешь пером и только так способен заработать на жизнь, ты найдешь выгодный заказ, а это, как ни крути, подтверждает твое профессиональное реноме и позволяет чувствовать себя уверенно.

— Ты согласен с мнением, будто профессионал в литературе — тот, кто может работать в любом жанре? Киносценарий, пьеса, сборник рассказов или сочинение статей в газету — все одинаково под силу. Разговоры вроде: я только прозаик, а остальное у меня не котируется, по-твоему, несерьезны?

— Однозначно. Наступи на горло собственной песне, если она вообще-то есть, зато принеси в семью деньги и накорми детей. Я думаю, что второе благороднее. Однако тут есть градации. Одно дело, когда тебе заказывает сборник маленькое издательство, не способное заплатить хороший гонорар. Тут можно не торопиться. Другое — когда речь идет о книжке, продажа которой принесет прибыль, соответственно и уровнем она должна быть пониже, то профессионал обязан это сделать.

— Если тебе платят, положим, 1,5 тысячи долларов в месяц, то для тебя неважно, в каком именно издании. Морально-этические соображения — атавизм, который не нужно сегодня учитывать журналисту?

— Вопросы морали должны помещаться на маленьком листочке: человек не убивает, не грабит, не насилует. Для журналиста еще недопустимо разжигание межнациональной розни. Вот и вся мораль.

— Но ты образованный человек, обладающий вкусом, и не можешь не понимать, что целый ряд изданий рассчитан на маргиналов.

— Ты заблуждаешься насчет моей образованности. По поводу душевной тонкости замечу, что деликатен настолько, насколько груб и циничен. Чувствую ли я себя комфортно? Ты знаешь, да. Мне нравится никого не загружать — ни себя, ни читателей. Мои ощущения, как автора «Мегаполис Экспресс», сродни скольжению по поверхности серебристой, играющей, не больше.

— О каком скольжении идет речь? В твоей последней публикации ты рассказываешь о поварихе-девственнице, которая поехала в геологическую экспедицию, видимо, за туманом. И даже в таких несветских условиях умудрилась сберечь целомудрие. Как мне рассказывали знающие люди, повариха в такого рода мужских коллективах не только кормит, но и крепко любит… начальника партии. А тут девственница да к тому же борющаяся за свою невинность. И это правда?

— Хочешь я тебя познакомлю с Катей Н.? Все списано с нее. В действительности ее не то что зеленкой намазали, ей настучали кулаком за то, что она никому не давала. В данной конкретной публикации все правда — от героини до деталей ее приключений. В каких-то материалах я иногда отталкиваюсь от слухов, предположений, догадок. И не вникаю, насколько они убедительно выглядят. Более того, чем недостовернее, фантастичнее кажется рассказанная история, тем лучше. Вот у нас написали о том, как люди продают мафии свои селезенки и печенки, читатели звонили в редакцию и спрашивали, где это можно сделать. Эти люди являются носителями весьма специфической информации, но они и есть наши герои.

— Как ты считаешь, «желтая» газета — это искусственно созданный тип издания на российском рынке?

— На самом деле никому ничего нельзя навязать. Помимо «простых», нас время от времени читают так называемые приличные люди. Сколько бы «Мегаполис Экспресс» ни упрекали в некрофилии, в смаковании разного рода мерзостей и гадостей, но, скажем, тема смерти интересует массового читателя. Что еще заставляет его не переворачивать второпях страницы? Секс, деньги, нищие-богатые, светская хроника, мир развлечений — это вечные проблемы и сфера постоянного внимания обывателя, а значит, и вечные темы для писателя.

— В любом обществе бульварная пресса популярна и богата. Выходит, ключ к успеху финансовому — это смакование пороков, страстей, точнее страстишек.

— Такова человеческая природа, и ничего с этим не поделаешь. Единственное, по-моему, отличие зарубежной бульварной прессы от отечественной заключается в том, что на Западе газеты такой направленности делаются довольно серьезно. Если тамошние авторы пишут о смерти, то в таких тонах, что хочется умирать. А я пишу о смерти с улыбочкой. Между прочим, меня в эту газету привел разговор с женой о Боге. Она полагает, что с точки зрения Всевышнего наш мир смешон и все эти страстишки, включая человеческую смерть, есть такой же ничтожный вопрос, как, допустим, человеческое обжорство. Это же здорово, что я могу написать о смерти весело. Это как раз по-Божески. К примеру, мы обсуждаем в редакции, как нужно вести себя человеку в последние дни жизни, если он неизлечимо болен или капитально травмирован. Об этом обязательно нужно писать и писать с юмором, показывая читателю, что вопрос смерти есть вопрос не из самых сложных.

— Иными словами, автор «желтой» прессы обращается к человеку проигравшему. Ты — никто и становишься ничем?

— Конечно. Все мы в этой жизни никто. Это нужно осознать, впустить в себя. Например, я третий год хожу в одних штанах (длина брюк Гареева немного короче общепринятой. — Н. С.). Жена купила себе комбинезон в таком же духе, и кому-то мы кажемся парой дураков. Во всяком случае, дети с нами ходить стесняются. А нам весело, нам хорошо. Катя и Женя — подростки — в нас просто не могут врубиться. Они считают, что родители опустились. Так и в обществе. Мне весело работать в этой газете, я в ней «отвязываюсь». Некоторые не понимают меня, говорят, я бросил литературу ради неприличной газеты. А мне хорошо. Да, среди наших персонажей встречаются сумасшедшие. К примеру, я делал два интервью с дамой, которая убеждена, что людей зомбируют. С точки зрения нормального человека, она несет полный бред. А напиши об этом, и завтра откликнутся 50 человек, которые заявят то же самое. Это непридуманные герои — вот в чем дело, это изнанка жизни. И еще я понял — мне легко жить без претензий.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

14.12.1996

Владимир Войнович: Домосед на чемоданах

Без преувеличения Владимира Войновича можно назвать человеком года. Не каждому литератору и не каждый год удается предъявить публике свое новое качество и стать «триумфатором». Его живописные работы были встречены весьма доброжелательно, а присуждение престижной и дорогой награды (более двадцати тысяч долларов) — премии «Триумф» — вызвало у соотечественников Чонкина настоящий восторг. В главного героя творчества В. Войновича, народного любимца Ивана Чонкина, вывела судьба самого автора, вместившая успешный дебют повестью «Хочу быть честным», вынужденное диссидентство и эмиграцию, теперь — жизнь на два дома.

— Если я не ошибаюсь, вы уезжали из Советского Союза в конце 1980 года?

— Накануне Нового года. Ранним утром 21 декабря, в день рождения товарища Сталина, я в окружении друзей и иностранных корреспондентов находился в «Шереметьево». Власти пообещали мне беспрепятственный вывоз всех рукописей и архивов. Однако я не надеялся ни на какие договоренности с КГБ и отправил почти все бумаги другим путем. В одном из чемоданов лежала единственная рукопись — неопубликованная глава из книги «Степень доверия». Ее попытались изъять, но, как говорится, не на того напали. Я отказался подписывать бумагу о том, что рукопись конфискована. И, схватив два проверенных таможней чемодана, направился отнюдь не к самолету, а в противоположную сторону. Кагэбешники засуетились, возбуждённые неожиданным поворотом в их сценарии — никто и не думал меня оставлять в СССР, — и начали давить на жену. Мол, мы же ему все равно рукопись не отдадим. Она говорит: отдадите. Они: вы нас не знаете. Она: это вы его не знаете. Короче, все-таки вернули. Но напоследок еще раз попробовали унизить. Меня завели в кабинку, и толстый чекист принялся меня обыскивать. Говорит: «Снимите сапоги». Поначалу я решил подчиниться, но у меня характер взрывчатый — мирные намерения быстро переходят в противоположные. Я зашвырнул сапог в угол, он поднял его и стал шарить в голенище. «Ну, спрашиваю, что ты там нашел? Тебе не стыдно ползать по полу, смотри, у тебя лицо кровью налилось, того гляди инсульт хватит. Да я бы лучше застрелился, чем лазить в поисках чужих сапог». Он убежал, и я, было, подумал, что за подмогой. А время отлета, между прочим, давно прошло. Когда мы подошли к самолету, двигатели работали на полную катушку почти полчаса. Дверь за нами захлопнули, и самолет поднялся в воздух. Я и теперь улетаю в Мюнхен тем же 257-м рейсом.

— Фридриха Горенштейна провожал Марк Розовский. Кто провожал вашу семью?

— Сарновы, Корниловы, Б. Окуджава, Б. Ахмадулина и Б. Мессерер, О. Чухонцев. В Мюнхене встречали члены Баварской академии, которые приняли меня в свое сообщество в 1976-м, и Виктор Некрасов. Я не мистик, но, когда я увидел всех этих людей, мне подумалось, что я сам уже на другом свете и вот теперь мы встретились. Сейчас только эмигранты 70–80-х годов знают, что отъезд из СССР означал по сути собственные похороны.

— Чем запомнилась первая встреча Нового года в эмиграции?

— На Западе Рождество — самый большой праздник. На главной площади в Мюнхене — Мариенплац — продают жареные орешки и глинтвейн (их запахи разносятся по всему городу), яркие сувениры для детей, малышей катают на разнаряженных пони и каруселях. Рядом слышны удары часов — местной достопримечательности, украшенной красивыми фигурками. Все окружающее казалось неправдоподобным, нереальным, поэтому меня не покидало ощущение чужого праздника. Моей семилетней дочке изобилие базара, конечно же, нравилось, но и она не отошла от шока. Это потом, пожив на Западе, я понял, что мне бы не хватило увиденного и пережитого за пределами СССР, но тогда я был подавлен.

Новый год мы встретили в компании, объединившей эмигрантов разного происхождения и разных волн. Там обсуждались совершенно чепуховые дела: вот скоро придут советские танки, и что же мы будем делать. Хозяин, торговец пивом, заметил: «А я русских пивом напою». Другие возражали: «Они тебе покажут пиво». В общем, эмигранты жили предчувствием войны.

— Следующие новогодние посиделки проходили веселей?

— Да, полегче. Новый год в Мюнхене отмечают очень шумно. Жители стреляют из ракетниц, весь город в огнях, и эти фейерверки не сравнимы ни с каким праздничным салютом в Москве. Особенно в полночь можно ослепнуть и оглохнуть. В это время гибнет огромное количество птиц. Ночью с перепугу они поднимаются с мест и в полете натыкаются на провода и другие помехи.

— Вы встречаете праздник в семейном кругу?

— В молодости больше ходили по гостям. Теперь встречаем Новый год, как правило, в московской квартире.

— Вам нравится жить в Мюнхене и в Москве, так сказать, на два дома?

— Мне удобнее сидеть на одном месте, и, честно говоря, все равно, на каком. Но дело в том, что моя дочь Оля — немецкая писательница. Она выросла на Западе, пишет на немецком языке. Я ее не только не потащу сюда, она сама не поедет. Да и жена предпочитает жить в Мюнхене, где, между прочим, мы снимаем квартиру. Собственности у нас там нет. А в Москву меня зовут дела. Вот и приходится жить на два дома. Так что я по натуре домосед, но все время сижу на чемоданах. Все время куда-то несусь.

— Как складывается ваша карьера в Германии?

— Книги переводные там выходят реже, чем в России. При этом они могут переиздаваться, но никакие изменения издательство в однажды выбранный макет и содержание не вносит. За рубежом опубликовано почти все, что и на Родине, кроме «Замысла». «Замысел» в переводах пока не выходил. Для западного читателя мемуарную книгу следует более насытить. В России «Замысел» отдельным изданием вышел в 1995-м. В 1996-м — «Сказки для взрослых», куда я включил роман «Москва 2042» и сказки, созданные для радиостанции «Свобода». Не скрою, интерес к моей персоне в России значительно выше, чем в Германии. В Москве часто поступают предложения и от театра, и от телевидения. Несмотря на двойное гражданство — немецкое и российское, — политика Германии меня почти не волнует. Мне все равно, кто станет канцлером Германии — Коль или кто-то другой. В моей жизни это ничего не изменит. А события в России меня касаются прямо. Я переживаю, много думаю. Наверное, поэтому в Германии мне легче, спокойнее работается.

— 7 января на торжественной церемонии вам вручили премию «Триумф». Что вас еще ожидает в наступившем году?

— В 1996 году я выступал с лекциями в Америке, готовил выставку своих картин в России в галерее «АСТИ» и очень мало занимался литературой. Теперь я испытываю своего рода зуд, хочу продолжить «Замысел» и надеюсь, ничто не отвлечет меня от писательства.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

11.01.1997

Рыцарь в ожидании жертвы

Писатель Виктор Ерофеев в очередной раз стал возмутителем спокойствия. «Русский мужик на работе много врал, а дома — много пил, оттого и выродился», — считает автор новой книги «Мужчины».

Каждое явление читателю писателя Виктора Ерофеева сопровождается гулом критики. Почти всем не нравились рассказы, опубликованные в «Метрополе» (1979) — неподцензурном литературном альманахе, за который его отец, видный советский дипломат, заплатил собственной карьерой. На франкфуртской книжной ярмарке-89 двенадцать зарубежных издательств чуть ли не дрались за рукописный вариант «Русской красавицы», которую впоследствии за рубежом отнесут к лучшим книгам десятилетия. Роман, переведенный на 27 языков мира, на родине встретили в штыки, сочтя порнографическим. Потом были «Жизнь с идиотом», «Страшный суд» и высоко оцененный интеллектуалами сборник эссе «В лабиринте проклятых вопросов», который из-за главы «Морфология русского народного секса» отказывалось публиковать уже в трехтомнике В. Ерофеева издательство «Молодая гвардия». И вот в магазинах появилась новая книга Виктора Ерофеева.

— «Русский мужчина был, русского мужчины уже — еще нет, русский мужчина снова может быть», — пишете вы. Если он был, то хотелось бы знать, когда?

— В книге образ мужчины двоится: это универсальный тип, и тип исключительно русский. И надо признать, что тот и другой находятся в плачевном состоянии. Если говорить о первом — о цивилизованном мужчине, то в главной роли ему отказывает широкое женское движение на Западе. Он выглядит потерянным.

— Значит, виноват феминизм?

— Не только. Западное общество стало максимально либеральным. Ушли агрессивные свойства, а мужчина без агрессии — это уже что-то неясное. И в США, и во Франции, и в Германии, и в Голландии, за исключением, быть может, Италии, где мачизм (отношение к женщине с позиции силы) еще удерживается, я наблюдаю потерю самоидентификации, то есть самого важного, что определяет человека: кем он есть в жизни.

Что же касается русского мужчины, то с ним ситуация более отчетливая и, увы, более драматическая. Поскольку русский мужчина — это прежде всего сословное явление, возникшее в просвещенном классе: сочетание чести, достоинства, образования, определенной доли эгоизма, самообладания, такой мужчина действительно был. Его сразу узнавали в Париже, французы поражались красотой белой гвардии. Как это ни парадоксально, такой цивилизованный тип можно было встретить в России вплоть до 60-х годов. Конечно, сталинизм многое и многих перемолотил, но повадки долго сохранялись.

— Что вы имеете в виду под словом «повадки»?

— Общее представление о том, что и как полагается делать, как полагается жить. На гребне либерализации 60-х — вот исторический парадокс — и в управление, и в среднее звено пришел «грядущий хам», о котором предупреждал Мережковский. Просвещенный класс был срезан, следовательно, подпитку такой мутант получал от низших слоев.

С переменами в российском обществе, с серьезным изменением женской роли в мире и у нас я наблюдаю новое явление. Нельзя твердо сказать, каким будет «новый мужчина», — это пока что зародыш, который плавает в некоем бульоне. И моя книга как раз попытка его предугадать.

— Одну из глав вы писали, беря за основу известный анекдот о двух киллерах, ожидающих жертву. Несчастный не появляется. Тогда один говорит другому: «Может, случилось что-нибудь?». Размышляя о герое новейшего времени — бандите, творящем на наших глазах свой кодекс чести, вы заканчиваете повествование отнюдь не оптимистически: «Два рыцаря стоят в подъезде, ждут клиента». А у меня, признаться, есть слабая надежда на детей, таких, с позволения сказать, героев. Получив приличное образование за рубежом и вернувшись в Россию, вряд ли они пойдут по папиным стопам.

— Тут следует высказаться подробнее… Странно, что о моральном кризисе мало писали и почти не пишут теперь. Все беды якобы в экономике. А как назвать состояние этической жизни нашей нации? У нас начисто погибла христианская этика, которая даже при серьезном отношении государства российского к религии до октября 17-го была недостаточно освоена человеком. И при всем моем сдержанном отношении к Белинскому должен заметить, что в споре Белинского с Гоголем неистовый Виссарион оказался прав. Добавлю, что Бердяев, Булгаков, Розанов, также рассчитывавшие на мужика-богоносца, после октябрьского переворота отказались от прежних убеждений.

Что же остается? Гражданский кодекс? Но у нас он работает просто скверно. Ворья много, потому что в народе все еще живо снисходительное отношение к воровству. Не украдешь — не проживешь.

А когда я работал над эссе о морфологии русской эротической сказки, то пришел в ужас. Оказывается, наш народ с яростным юмором относится к агрессии в эротике. Попы насилуют, отец, поучая дочь, использует прямо-таки садистские приемы. Смешно?

Если же говорить о политической культуре советской эпохи, то достаточно вспомнить, как поощрялось доносительство. Вот мы и пришли к 1985 году морально опустошенные, не готовые противостоять криминальной ситуации и ее этической культуре: жить по бандитским понятиям. Между тем у этой культуры есть одно достоинство: она не врет. Но для того, чтобы она трансформировалась в новую национальную этику, лишенную уголовного содержания, должно пройти очень много времени. А пока рыцари ожидают жертву.

Я так же, как и вы, надеюсь: дети бандитов, отучившись в Гарварде, не пойдут по родительским стопам. Чем престижнее выбирается учебное заведение на Западе, тем большим ударом станет возвращение на родину. И для папеньки, от которого чадо придет в ужас, и для самих повзрослевших детей. Потому что работать по-западному, даже унаследовав папин бизнес и деньги, в России сразу не получится. Их начнет корежить. В принципе таким детям уготована тяжелая судьба людей раздвоенных. Этот путь — нарождение мужчины через учебу за границей — особо хороших результатов России никогда не давал. Потому что страна от нововведений разрывалась. Однако, с моей точки зрения, лучше разрыв и мучения, чем одноликое хамство, победившее у нас всех и вся.

— Из вашей книги следует, что именно женщина остановила «на скаку» безумного, неизвестно куда летящего мужчину. Она спасла его, свою семью и любовь. Вместе с тем народная мудрость, на которую вы щедро ссылаетесь, гласит: курица не птица, баба не человек. Не слишком ли много противоречий?

— Эта книга призвана рождать противоречия. Между прочим, судьбу русской женщины мы вправе также сравнить с разрывной пулей. Она желала любви и счастья, хотела (вот формула, очень работающая в России), чтобы все было, как у людей. Стремилась купить мебель в дом, следила за сыном, чтобы учился, а не курил прямо с первого класса. Женщина не была безукоризненной, но она буквально дралась за счастье и находила его в семье, материнстве, эротике. Поэтому, с моей точки зрения, русская женщина по уничтожению советской власти сделала гораздо больше, чем академик Сахаров и все диссидентское движение, вместе взятое. И «Русская красавица» дала фиксацию этого феномена.

У русского мужчины наблюдался полный паралич воли. Его и мужчиной мы не вправе назвать, скорее, русский мутант мужского пола. Он никогда не знал, что хочет. Он задумывался о национальном самосознании русского народа, и у него все запутывалось. Он размышлял о карьере и не мог разобраться в себе. Если говорить упрощенно, то водитель грузовика хотел стать водителем такси и наоборот. Ни тот, ни другой не были удовлетворены жизнью. К тому же он на работе много врал, а дома — много пил.

Такое соединение привело к окончательному распаду личности, который в разных слоях отозвался по-разному. Например, феномен, нигде до сих пор не проанализированный, — самовозгорание лесбийского движения среди московских девушек на рубеже 70–80-х годов. Это было явление отнюдь не биологического толка. Мутант не вызывал желания воспринимать его всерьез. Он стал смешон настолько, что от хохота женщины могли упасть друг к другу в постель.

— В вашем эссе есть и мужчины, которые представляют интеллектуальную элиту нашего общества. Но вы, мягко говоря, не самый милосердный автор. Хорошего детского писателя, душу любой компании, удивительно порядочного человека вы называете «московским плейбоем» и все сводите к непростым отношениям, существовавшим между вами.

— Глава «Смерть писателя К» уже вызвала бурную реакцию. Недавно меня встретил Битов и обиженно спросил: «Как можно так писать о человеке, который недавно умер?». Что значит — так? Я писал откровенно. У нас бытуют странные понятия об этике: если пишешь все, значит, продаешь человека. Между мной и Юрием Ковалем были непростые далекие отношения, но — отношения. И я, шокированный фактом его ранней смерти, хотел показать драму времени и человека, который идет против контекста культуры. Контекст культуры — это партнер художника по жизни. Если вы его не чувствуете, не произойдет игры. Я не знаю, понимал ли он, что этот контекст изменился, но Юра пошел против него. Видимо, его раздражало, что он талантливый писатель, делает хорошее, доброе дело и не может выдвинуться в последние годы. Тогда как часть поколения литераторов, к которому принадлежу я, состоялась на теме внутреннего зла. С открытием шлюзов в отечественной культуре она стала доминирующей. И я убежден, что без определения внутреннего зла невозможно понять творческую красоту того же Коваля.

— Вы, будучи первокурсником МГУ, стали свидетелем разговора писателей, которых позднее назовут ключевыми фигурами современной литературы. Об этом лучшее, на мой взгляд, эссе «Как свежи были розы». В тот вечер в доме Евтушенко вы познакомились с Аксеновым и Бродским. Меня поразила фраза Аксенова, сказанная им уже в эмиграции: «Нью-Йорк — это город Бродских». На этой блестящей метафоре можно построить роман.

— Общение писателей иногда принимает закодированный, знаковый характер. Литератор может обронить фразу и не расшифровать ее.

— Вы все-таки их «уели», заметив, как плохо все трое знали в то время английский.

— Это дефект шестидесятников. Ночь, когда я увидел своих кумиров, можно было бы дописать, но тогда потерялась бы энергетика жанра. Я подумал, когда работал над рукописью, что шестидесятничество — это неумение стареть и неумение обращаться с культурой.

— Тем не менее вы отдаете им должное.

— Несмотря на 15-летнюю разницу в возрасте, меня с Аксеновым долгие годы связывала очень близкая дружба. Мы были двое, которые задумали и сделали «Метрополь». И даже кагэбэшники в Союзе писателей распространяли сплетни, будто мы два гомосексуалиста и затеяли литературный альманах, чтобы доказать свою любовь. Аксенов оказался, пожалуй, единственным писателем, который меня как прозаика сильно поддержал. И я ему благодарен.

А если я говорю о наших близких отношениях в прошедшем времени, то в основном потому, что живем мы в разных концах света и редко видимся. А кроме того, история «Метрополя» — это не только история героического содружества, но и внутренних расхождений. До сих пор у меня остались невыясненные отношения с Андреем Битовым.

— По «Метрополю» или по жизни?

— По «Метрополю». Это была яростная минута, кипящее масло, когда можно было увидеть, что почем. «Метрополь» — это мои горьковские университеты. А в плане честолюбия, мне «Метрополь» ничего не дал, кроме того, что я получил по морде: большинству друзей не понравились мои рассказы, опубликованные в «Метрополе», началась многолетняя постоянная слежка (в КГБ у меня была кличка Воланд), меня выгнали из Союза писателей и не печатали, папа потерял работу. Мне же хотелось расширить литературное пространство подобно художникам, которые устроили бульдозерную выставку в 1974-м. Они взбунтовались и что-то сдвинули.

— Вы заканчиваете книгу «Мужчины» главой об отце. Теперь ему 77 лет, и вы им явно гордитесь. Хорошо известно, что он заплатил собственной карьерой за вольнодумство сына. Скажите, когда-нибудь он вас упрекнул за немыслимую цену одной публикации?

— Нет. Папа оказался героической личностью и порядочным человеком. Из Вены ранней весной 1979-го его вызвал тогдашний министр иностранных дел СССР Громыко. Я в последний раз подъехал на служебной «Волге» к трапу самолета (папа был посол СССР при международных организациях), поднялся в салон первого класса, чтобы передать ему меховую шапку. Он сказал: «На этот раз я приехал из-за тебя».

На следующий день его вызвали в ЦК, КГБ, в Союз писателей. В МИД секретарь парткома предложил ему отречься от сына. В КГБ показали толстую папку с записями моих телефонных бесед. В ЦК ему рекомендовали, чтобы я написал покаянное письмо в «Литературку» и отказался от составительства альманаха. Папа внимательно изучил ситуацию и понял, что идет лицемерная игра. Как-то, придя с работы, он сказал: «В нашей семье есть один политический труп. Это я. Но, если ты напишешь письмо — в семье будет два политических трупа». Он не корил меня, он вел себя как мужчина.

Мой западный издатель очень заинтересовался этим эссе и предложил написать книгу об отце, который с очень молодых лет был приближен к сильным мира сего, много видел и знал. Я согласился.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

10.10.1997

Бенедикт Сарнов: В новое время с новыми мифами

Из школьной программы изъята поэма А. Блока «Двенадцать». Неуютно там Маяковскому. Горячие головы уже не прочь бороться с «культом» Булгакова, Цветаевой и Ахматовой… Писатель и критик, автор многих автор многих книг («Бремя таланта», «Случай Мандельштама», «Случай Зощенко») считает, что прошлое нельзя перечеркивать. Надо переосмысливать его. Только что вышедшая в издательстве «Планета детей» книга Б. Сарнова «Опрокинутая купель» рекомендована в качестве в качестве пособия для учителей и учащихся старших классов.

— «В новое время — с новыми мифами!» Что, по-вашему, лежит в основе этого поветрия? Русский революционный размах? Или, может быть, ген нигилизма заложен в самой человеческой природе?

— И то, и другое. А прежде всего — стремление наиболее простым способом решить весьма сложную задачу. Как говорил Сталин: «Нет человека, нет проблемы». Вместо того чтобы понять сложную структуру гениальной поэмы Блока, проще взять, да и выкинуть ее из школьной программы. Но главное все-таки не это. Старая морская команда «Поворот всем вдруг», примененная к оценке (переоценке) всех художественных явлений советской эпохи, — это всего лишь частный случай другой, более общей идеи, суть которой состоит в том, что семьдесят лет советской власти надо просто вычеркнуть из нашей истории как будто их не было.

Каким-то загадочным образом, вследствие какого-то таинственного наваждения, какой-то чумной заразы страна в октябре 17-го года вдруг сбилась со своего естественного исторического пути. Дала какой-то противоестественный, жуткий зигзаг. И вот теперь все это надо забыть, как кошмарный сон. И начать с того самого момента, когда «нормальное» историческое развитие страны вдруг было нарушено. Восстановить разрушенный большевиками Храм Христа Спасителя. Нацепить на полковничьи казачьи мундиры неведомо откуда взявшиеся георгиевские кресты. (Хорошо если припрятанные в дедовских сундуках, а то и откровенно бутафорские). Заменить политруков полковыми священниками, а «ленинскую комнату» или «красный уголок», или как там еще это называлось, часовней… Я не шучу и даже не преувеличиваю.

Вот в Центре подготовки космонавтов введен ритуал благословения. Незадолго до старта батюшка окропляет святой водой экипаж корабля. Это взамен другой традиции, которая существовала в советские времена, — обязательного посещения перед стартом кабинета Ленина в Кремле. Если даже закрыть глаза на все комические, карикатурные формы этого «возрождения России», а рассмотреть эту концепцию всерьез, то окажется, что в ее основе — вера в то, что «Россия, которую мы потеряли», была наиблагополучнейшей страной.

— И кровавая буря 17-го года возникла не из самых ее недр, а налетела вдруг откуда-то извне, как иноземная чумная зараза? Исходя из этой концепции, следует пересмотреть и всю классическую русскую литературу?

— Да. И «положительным героем» объявить, скажем, Молчалина, а Чацкого разоблачить как безмозглого истерика и болтуна. Воплощением самых ценных национальных черт представить Обломова, а Базарова расклевать так, чтобы от него и мокрого места не осталось. Герцена изничтожить как большевика, а Щедрина — как русофоба.

— Не совсем понятно, каким образом этот «поворот всем вдруг» мог затронуть Цветаеву или Булгакова? Казалось бы, в этой новой ситуации они должны быть не ниспровергнуты, а, наоборот, подняты на пьедестал, противопоставлены прославляемым прежде Серафимовичу, Гладкову или Панферову.

— И тут у ниспровергателей, опрокидывающих нашу старую купель, есть своя логика. «Булгаков был блестящий антисоветский писатель, он талантливо разоблачал советскую власть. А теперь, когда советская власть рухнула, вместе с ней рухнул и Булгаков», — объявляет один. «Слава Цветаевой неправомерно велика; это во многом дутая, искусственно инспирируемая, сбивающая с толку затянувшаяся мода…», — утверждает другой. И объясняет эту моду тем, что в такие эпохи, как наша, «возникает спрос на мучеников предыдущего режима». И вот вывод: «Должен быть разрушен лживый, удобный интеллигентский миф о „великолепной четверке“ великих русских поэтов советского времени: Цветаева, Ахматова, Мандельштам и Пастернак».

— Каков все-таки главный побудительный мотив всех этих разоблачений? Чем объясняется попытка сокрушить авторитет Ахматовой, предпринятая недавно литературоведом А. Жолковским в журнале «Звезда»?

— В основе, конечно, — комплекс Герострата. Это не столько проблема Ахматовой, сколько проблема самого Жолковского. Но не стоит оспаривать и тот очевидный факт, что и Булгаков, и Цветаева, и Ахматова, и Пастернак в силу некоторых — легко объяснимых — причин стали объектами самого что ни на есть доподлинного культа. Всякий культ раздражает. Но бороться с мифами можно только одним способом: поиском истины. В любом случае стремление к «демифологизации» грозит обернуться созданием другого, нового мифа, еще более злокачественного, чем прежний.

— Как я понимаю, вы не против радикального пересмотра старой, советской шкалы ценностей. Вы лишь против перехлестов?

— Дело не только в перехлестах. Ведь ложь официального советского литературоведения состояла не только в перевернутой шкале ценностей, когда книги Серафимовича, Гладкова или Панферова объявлялись высшими достижениями русской литературы XX века, а Платонов, Зощенко, Ахматова, Пастернак упоминались в лучшем случае как фигуры третьестепенные, в худшем же — клеймились и разоблачались как враги. Кстати, эта официальная шкала ценностей тоже не была неподвижной. Она менялась. Так, например, гонимый и разоблачаемый в 30-е годы Есенин в 60-е и 70-е уже окончательно был причислен к когорте «колонновожатых» (был тогда такой дурацкий термин), то есть поставлен в один ряд с Горьким, Маяковским, Шолоховым и А. Н. Толстым. А в 20-е годы и Маяковский, и А. Н. Толстой, и даже Горький третировались как «попутчики». Шкала ценностей менялась постоянно, хотя и не так решительно, как сейчас. Нет, цель истинного пересмотра официозных советских концепций должна заключаться не в том, чтобы перевернуть старую пирамиду, поставить ее, так сказать, с головы на ноги. Главная цель такого пересмотра должна состоять в том, чтобы определить истинную, реальную шкалу ценностей не только в пределах всей литературной эпохи, а, так сказать, в пределах творчества каждого писателя. Не просто задвинуть Горького и Маяковского «куда-нибудь на ща», отдав принадлежавшее им раньше лидерство, скажем, Платонову и Мандельштаму. Не забывать о том, что, помимо худосочного, художественно убогого романа «Мать», считавшегося высшим художественным достижением «великого пролетарского писателя», Алексей Максимович создал такие замечательные вещи, как «Карамору», «Из дневника», не говоря уже о «Детстве», о пьесах, составивших целую эпоху в истории русского театра. Помнить, что и Маяковский сочинял не только стихи «О вселении литейщика Ивана Козырева в новую квартиру» и им подобные. Что был он гениальным лириком, написавшим «Облако в штанах», «Флейту-позвоночник», «Море уходит вспять…».

— Как человеку, много лет исследовавшему жизнь и творчество Маяковского, вам ясно, почему он решился на самоубийство?

— Абсолютно ясно это не может быть никому. Была усталость, и ссора с друзьями, болезнь и одиночество, крушение «любовной лодки». И особый психический склад личности, издавна предполагавший такой конец: «А сердце рвется к выстрелу, а горло бредит бритвою…», «Все чаще думаю, не поставить ли лучше точку пули в моем конце…» Все это было. Но все это, конечно, не главное.

Вот первое газетное сообщение о самоубийстве Маяковского: «Предварительные данные следствия указывают, что самоубийство вызвано причинами чисто личного характера, не имеющими ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта». Как видите, уши торчат. Нет и не может быть никаких сомнений в том, что самоубийство Маяковского в первую очередь было вызвано именно общественными, политическими причинами. Шкловский рассказывал, что у Маяковского была любимая поговорка: «У вас хорошее настроение? Значит, у вас плохая информация». А вот что сказала по этому поводу Ахматова: «Он все понял раньше всех. Во всяком случае, раньше нас всех. Отсюда и такой конец».

— Вы сказали, что поэму Блока «Двенадцать» выкинули из школьной программы из-за неясной трактовки образа Христа в финале поэмы. А как вы относитесь к версии М. Волошина: двенадцать красногвардейцев не следуют за Христом, как двенадцать апостолов, а, наоборот, гонятся за ним, преследуют его?

— Догадка Волошина замечательна. И, в сущности, неопровержима. Но, как мне кажется, Волошин остановился на полпути. Да, они преследуют Христа. А он их осеняет, и благословляет, и ведет. Потому что в их безумии, в их маниакальности, в их одержимости живет и неиссякаемая жажда истины, и неистребимая вера в него. Они с бешеной яростью отринули Христа, но именно в этой исступленной ненависти к нему — их кровная, нерасторжимая связь с ним. Они продолжают от него зависеть. И в конечном счете даже неважно, благословляет ли он их, или, наоборот, убегает от их яростного преследования: важно, что их зависимость от него, их связь с ним продолжается.

— Первого января 1936 года в газете «Известия» было опубликовано стихотворение Б. Пастернака «Мне по душе строптивый норов…», которым Борис Леонидович как бы присоединил свой голос к хору поэтических голосов, прославляющих Сталина: «А в эти дни на расстояньи, За древней каменной стеной, Живет не человек — деянье, Поступок ростом с шар земной…» и т. д. Что, на ваш взгляд, толкнуло его на этот шаг?

— В книге я говорю об этом подробно. Очень заинтересован был в том, чтобы Пастернак опубликовал в его газете что-нибудь в этом духе, тогдашний редактор «Известий» Бухарин. Хотел он при этом Пастернаку, разумеется, только добра. Не исключаю, что его «давление» сыграло тут известную роль. Но это, конечно, не главное. Борис Леонидович в то время искренне верил, что между ним и Сталиным существует какая-то таинственная, чуть ли не мистическая связь. Не сомневаясь в деспотической природе сталинской власти, он еще сохранял некоторые иллюзии — в духе знаменитых пушкинских строк: «Начало славных дней Петра мрачили мятежи и казни…».

— Даже вы, джентльмен в отечественном литературоведении, переходите на жесткий тон, когда речь заходит о гипотезах В. Непомнящего или Л. Сараскиной, прямо обвинившей И. Ильфа и Е. Петрова в обслуживании советского режима. Вы не прощаете коллегам их желания идти в ногу со временем?

— Самым страшным для критика свойством я считаю предвзятость, заранее заданную точку зрения, чем бы эта точка ни заказывалась: идеологией, модой, желанием приспособить свои оценки к представлению о том, «почем нынче ходят мертвые души». Л. Н. Толстой записал однажды у себя в дневнике. Пришла к нему девушка, спрашивая, что ей делать, как жить. И, разговаривая с ней, он вдруг понял, что главное зло жизни в том, что люди живут не по совести, не по своей совести. Хотят жить по совести Христа, по совести Толстого, и, будучи не в силах жить по чужой совести, живут совсем без совести. Самое нужное людям, заключает Л. Н. эту свою запись, — это выработать себе свою совесть и жить по ней, а не так, чтобы выбрать себе за совесть чью-то чужую, недоступную и потом жить без совести и лгать, лгать, лгать, чтоб иметь вид живущего по избранной чужой совести.

То же относится и к искусству, к литературе. Главное зло в том, что люди ориентируются на чужой вкус. А надо доверять своему восприятию. Выработать свой вкус. Совершенствуя, развивая его, но не отказываясь от подлинных своих художественных симпатий и пристрастий, какими бы стыдными они тебе ни казались.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

24.10.1997

Тимур Кибиров: Поэт в России больше не бунтарь

«Да, писательский стон меня раздражает. Отчасти это связано с особенностями моей биографии и биографии моих друзей. Мы в ресторане ЦДЛ не сидели, наши книжки стотысячными тиражами не издавали и на неделе русской литературы в Грузии не выпивали. Я догадываюсь, что такая жизнь очень сладкая. Но кто кому должен теперь?»

— Ваша последняя книга стихов «Парафразис» вышла в «Пушкинском фонде» тиражом 1000 экз. Вас не смущает то, что поэзия востребована лишь узким кругом читателей?

— Кто из писателей не хотел бы издаваться миллионными тиражами и быть народным любимцем? В том, что этого не происходит, ничьей злой воли нет. У книгоиздателей, видимо, все еще сохраняется привычка работать в условиях нарастающей инфляции, когда надо было быстро зарабатывать деньги. Прибыль, по их убеждению, дает или массовая литература, или громкое имя вроде Вознесенского и Евтушенко. Сборники прочих современных поэтов вряд ли раскупятся в момент. А во всем мире, между прочим, если книга продается в течение трех — шести месяцев, это признак нормы, а не затоваривания рынка. Сегодня актуальную поэзию печатают настоящие энтузиасты, например, Г. Комаров в Санкт-Петербурге, издавший «Парафразис».

— По-моему, формулу Пастернака «быть знаменитым некрасиво» вы восприняли чересчур буквально. Хотя известно, что Борису Леонидовичу недоставало громкого успеха. Он говорил, что «у большого писателя должен быть большой читатель». А вы намеренно избегаете светской жизни, которая дает прежде всего связи, которыми на Руси всегда дорожат больше, чем деньгами. Не кажется ли вам, что затворничество — это путь к забвению?

— Признаться, поздно менять стереотипы поведения, связанные, возможно, с моим комплексом. Ведь детство я провел в небольших гарнизонах, где служил отец. Когда в тринадцать лет я начал писать стихи, то считал это потайным, отчасти стыдноватым делом. До сих пор писательские братания, или, как теперь говорят, тусовочная жизнь, представляются мне чем-то нецеломудренным. К тому же я не уверен, что литературная известность напрямую зависит от интенсивности светской жизни. Известность, которую я получил (гораздо большую, чем заслуживаю), доставляет удовольствие исключительно потому, что для этого я ничего специально не делал.

— Ваш дебют состоялся в журнале «Юность» в 1988 году. Тогда читатели впервые узнали стихи Н. Искренко, Ю. Арабова, В. Друка. Сейчас о компании метаметафористов, увы, подзабыли. А вы, принадлежащий в те годы к противоположному полюсу поэзии — кругу концептуалистов, по-прежнему оставались в центре литературной жизни. Как можно в течение десяти лет сохранять известность и ничего для этого, как вы говорите, не делать специально?

— Видимо, я пишу то, что люди хотят читать. Именно в этом вижу причину востребованности пусть у неширокого круга читателей. Уступая иным коллегам в мастерстве и природной одаренности, я компенсирую сей недостаток способностью, невзирая на литературные моды, прислушиваться к собственному голосу. К примеру, мне захотелось прочитать стихи про любовь к маленькой дочери. Но никто их теперь не пишет, и тогда я сам сочинил 20 сонетов, обращенных к Саше Запоевой (моя настоящая фамилия — Запоев, Кибиров — псевдоним).

Если я склонен к сентиментальным, ностальгическим чувствам, значит, есть и другие люди, не лишенные нормальных реакций. Честно говоря, я был уверен, что, написав эти сонеты, совершил дерзкий, непростительный поступок. Большинству друзей, правда, стихи понравились, но были и те, кто промолчал. А провозвестник всяческой литературной крутизны В. Курицын посвятил разбору этих сонетов огромную статью, где довольно забавно доказал, что Кибиров не так простодушен. Автор, по его мнению, позволил себе авангардный жест.

Конечно, я лукавлю, говоря о безыскусной сентиментальности своих сочинений. Для того чтобы дорогие мне темы не выглядели профанацией, я использую приемы постмодернизма. Вменяемый читатель понимает, что имеет дело уже не с Асадовым и не с Доризо…

— В цикле «Памяти Державина» спародированы стили нескольких поэтов — от Фатьянова до Окуджавы. Вы относитесь свысока ко всему советскому периоду русской литературы?

— Не скрою, меня всегда возмущала двойная оценка, когда речь заходила о литераторах советской эпохи. Для того чтобы определить их место в нашей культуре, критик заведомо убирает мировую и предшествующую революции русскую литературу. Тогда получается, что А. Межиров — великий поэт. По сравнению с кем? По сравнению, скажем, с Фатьяновым и Куняевым. А если творчество того же Межирова ввести в контекст великой русской, эмигрантской словесности и литературы андерграунда, который возник у нас еще в 30-е годы, начинает складываться иная картина. По мне лучше быть букашкой, но в ряду с Кантемиром и протопопом Аввакумом, чем выморочной фигурой в этой невзрослой, детсадовской советской культуре.

— Вы тоже похоронили советскую литературу?

— Я никогда не пытался, как говорят блатные, отмазаться. Забыть 70 лет и начать все сначала? Это было бы серьезной ошибкой. Соцреализм возник не на пустом месте, и не Горький тому виной. Соцреализм из Чернышевского и Златовратского вышел. Советский период — это продолжение тех тенденций, которые всегда были присущи русской литературе. Приобретали они, правда, чаще карикатурные формы благодаря известным политическим деформациям. Романтика революции обернулась, увы, пошлостью, скукой и кровью как в жизни, так и в культуре.

— В последней книжке присутствует тема проигравшего человека. Ирония, которая была всегда беззлобной в ваших стихах, становится более колкой, обостряет наблюдения и состояние лирического героя. Вы себя не причисляете к такому типу людей?

— После 40 лет каждый мужчина чувствует себя если не проигравшим, то слегка побитым. Это вполне нормально, хотя от жизни и от близких людей получаю тепла гораздо больше, чем сам способен отдать. Но, когда я думаю о традиционной, высокой культуре, меня не покидает тревога и ощущение зыбкости. Действительно, нет уверенности, что для наших детей литература будет значить то же, что и для нас. Я не знаю, плохо это или хорошо. Возможно, аудио и видеокультура, культура массовых коммуникаций ничуть не хуже. Я знаю только одно — я люблю вот эту, наверное, уходящую культуру, и в никакой другой мне места нет.

— Р. Быков недавно с горечью сказал, что из-за полной и окончательной победы массовой культуры наша словесность оказалась в своего рода резервации. А вот ваших коллег беспокоит другое — собственная ниша в современной социальной иерархии. Общество разделилось на богатых, бедных и людей со скромным достатком. Последние две группы поставлены в прямую зависимость от первой, считает часть писателей. Кто же они теперь, недавние властители дум, порядком утратившие в эпоху реформ материальный и моральный капитал?

— Я стараюсь смотреть открытыми глазами и на себя, и на советскую интеллигенцию, к которой принадлежу. На протяжении десятилетий считалось, что поэт — это вершина культуры и вообще вершина жизни. Независимо от того, какая судьба ему уготована. Скорее всего, печальная, трагическая. И поскольку подростковые представления очень живучи, то до недавнего времени эта уверенность во мне оставалась. В последние годы я понял, что сочинение стихов — это, конечно, самое важное дело. Для меня. А для обыкновенного человека, коих большинство, куда авторитетнее фигуры священника, врача, адвоката. Это нужно принять растерявшимся писателям. Не скулить и не ждать особого уважения общества к собственной персоне.

Государству больше нечем заняться, как материально поддерживать замечательных писателей? Если государство мне предложит, я наверняка не откажусь. Но у меня язык не поворачивается требовать льгот и пособий.

В прессе уже много говорилось о том, что создатели официальной советской литературы являлись привилегированной кастой. На долю других — неофициальных — выпадали гонения и бытовая неустроенность. Но душевный комфорт у тех, кто не пострадал в годы сталинских репрессий, был величайший. Ведь ты — один из избранных. И советское общество поддерживало их реноме.

Сейчас выясняется, что в условиях свободы безбедно могут жить лишь единицы. Конечно, это печально. Однако невзирая на это обстоятельство, свобода остается безусловной ценностью. И стыдно на нее роптать. Я вспоминаю, как возразил С. Гандлевский коллеге, жалующемуся на маленькие тиражи и падающий интерес к текущей литературе: самые большие тиражи были в 1937-м. С его словами не поспоришь — это правда. Только не стоит забывать и про другую правду 1937 года. Короче, не надо поддерживать, не надо.

— Вы называете свое поколение неповзрослевшим. А что мешало повзрослеть, ведь не так уж просто жилось нынешним сорокалетним?

— А взрослеют не от трудностей. Взрослеют от ответственности. Ответственность возможна только при свободе. А поскольку поворот к правильной жизни произошел, когда нам уже было за тридцать, то и в себе, и в большинстве своих сверстников я вижу инфантилизм, неспособность принимать решение, неготовность самому отвечать за свою судьбу, желание спрятаться. Нынешние 25-летние выглядят зачастую гораздо взрослее, чем мы. Дай им Бог.

Никто и мне не мешал овладевать какой-нибудь специальностью. После окончания пединститута, в котором проучился почти 10 лет, я столько же проработал в НИИ искусствознания, в секторе социологии культуры. За это время я мог бы стать профессиональным социологом, замечу, без всякого труда, если бы внимательно слушал, что говорили ученые люди на заседаниях. Но мне было лень даже прислушаться. В эти часы я не думал о великом и даже не сочинял стихов. Я ленился и гордился всю жизнь, теперь должен за это отвечать.

— Вы — поклонник нормального течения жизни и безусловных ценностей: любовь, благодарность женщине, счастье отцовства, приятие мира. Может быть, вы демонстрируете новую роль поэта в современном мире? Он уже не бунтарь и даже не артист? Он — мудрый рассказчик и учитель?

— У нас люди не хотят выполнять свои роли, что свидетельствует все о том же инфантилизме. Сорокалетние, а то и шестидесятилетние дядьки пытаются фигурировать в молодежной субкультуре и готовы ходить на дискотеки в ночной клуб «Утопия». Это стыдно и глупо. Пусть у молодежи будет своя субкультура, а социальная роль взрослых заключается в том, чтобы урезонивать молодежь, пальчиком грозить, ворчать. Быть может, эта роль незавидная, иногда смешная, но она необходима в обществе. Особенно если хватит ума и таланта не профанировать ценности, за которые взрослые якобы стоят горой, а вести разговор на равных, не сбиваясь на скуку. Иными словами, молодежь должна штурмовать твердыни косности, а взрослые, мудро поглядывая, комментируют процесс двумя-тремя ироничными фразами. Перечисленные вами мои качества как поэта есть проявление нормального, здорового консерватизма, вполне уместного в 43 года. Когда-то Ницше заметил, что мир вращается не вокруг создателей нового шума, а вокруг создателей новых ценностей. Спустя годы я понял, что никаких новых ценностей не существует. Новые ценности вошли в мир однажды — они прозвучали в Нагорной проповеди. А все остальное, в том числе философия Ницше, — как раз новый шум.

— Наверное, поэту лучше слыть бунтарем. Но роль здравомыслящего человека мне ближе.

— Если уж и нужно бунтовать, то против безумия, которое наваливается на нас со всех сторон. Причем единственным способом — сохраняя здравый смысл, понимая, какой поступок — грех, какой — не грех. Пусть у человека не хватает сил игнорировать соблазны, но сознавать, что он делает, ему как минимум необходимо.

— А в представления здравомыслящего человека о правильной жизни входит карьера и накопление материальных ценностей?

— Конечно. В начале 80-х, когда Гандлевский и я числились в аутсайдерах советской литературы, мы с ним выясняли, чего же хотим больше. Сергей сказал — денег. Я желал славы. Теперь я готов согласиться с другом. Деньги не лучшее изобретение человечества, но это единственный измеритель вложенного труда, его количества, качества, интенсивности. В отличие от советской эпохи, когда можно было жить неплохо и без денег, особенно если у тебя есть друзья-товарищи, в нынешней жизни стало многое зависеть от размера твоего кошелька. В частности, выбор школы, куда в будущем году пойдет учиться моя дочь. Если ничего не заработаю, поступит в ту, где нет учителя русского языка. Сейчас устанавливаются очень жесткие, даже жестокие правила, но это условия взрослой жизни. А взрослая жизнь достойнее прошлой, советской.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

14.11.1997

Писатель Пьецух сажает картошку, стрижет газон и ждет Госпремию

Писатель Вячеслав Пьецух в последние годы живет на два дома — в Москве и в тверской деревне Устье. Историк по образованию и иронист по призванию не только успешно занимается огородом и ловит раков в местной речке вплоть до октября, но и написал книжку с новым для себя героем. «Государственное дитя» недавно выдвинули на Государственную премию России. Пьецух поверил в человека, потихоньку обретающего чувство хозяина. Народ у нас, конечно, всякий — и бессребреник, и «батьку родного выдаст за пятачок», и европеец, обогнавший по части знаний настоящего европейца, и простак, падкий на сладкое слово, и удивляющий своей жизнестойкостью интеллигент. «Много русских народов живет на земле русской», — считает В. Пьецух.

— Вячеслав Алексеевич, вы — человек сугубо городской, а, оказавшись вдали от столицы, в глухой тверской деревне, вдруг привязались к селу и ее людям. В чем причина такого поворота в жизни?

— Может быть, сказываются гены — ведь я по обеим родительским линиям крестьянский сын.

— Когда-то писателей-деревенщиков беспокоил скрытый конфликт города и деревни. Существует ли он до сих пор, если учесть, что деревни вымирают, а мужики спиваются?

— Я очень сомневаюсь в том, что деревня умирает. Стариков почти нет — вот в чем дело. В России, напомню, средний возраст среди деревенских жителей — 47 лет, среди городских — 58 лет. Так вот молодежи полно и в соседнем колхозе «Путь Ильича», особенно когда там проводится ночная дискотека, и в нашем колхозе «Сознательный». (Я никогда не использовал это название в литературе, скажут — придумал). Колхоз «Сознательный» существует с 20-х годов, и причем неплохо. В то время как в России стало нормой собирать 12–13 центнеров с гектара, крестьяне нашего колхоза собирают почти канадский урожай — 25–28 центнеров. Держатся и деревни. К примеру, в нашей деревне Устье 22 двора, в соседней — Саблино — дворов 10–12. И все заняты трудом: копаются в огороде, строят, пашут, косят. Так что слухи о гибели деревни, равно как и о повальном алкоголизме, явно преувеличены. В колхозах платят мало, пить не на что.

— А самогон?

— Да не гонят самогон, сахар стоит так дорого, что дешевле купить бутылку. А спившихся людей — человек пять на всю округу. Опустившиеся люди становятся побирушками, которые зимой грабят дачи городских. Увы, воровство — явление, нередкое в России, но видеть в таких случаях некий конфликт города и деревни как минимум неуместно.

— Это правда, что природа вдохновляет по-особому?

— Не знаю, до кризиса еще не дожил. И даже не скажу, что чувствую себя физически лучше, хотя вода у нас ключевая, со значительным содержанием серебра. Наша деревня — глухомань, ближайшая труба дышит в 25 километрах на карьере, где щебень дробят. У нас водятся майские жуки, а сам я в сентябре ловлю раков в Держе, причем не надо в норы залезать, под камнями копаться. Сажаю картошку, воспитываю газон. У меня в усадьбе есть очаровательная полянка между яблоней и калиной, и раз в неделю ее полагается выкашивать. Я добьюсь своего, и у меня будет настоящий кембриджский газон. Ближе к вечеру мы выносим в сад стол и кресла, выпиваем, поем с друзьями под гитару или устраиваем литературные чтения.

— Не жизнь, а рай земной… Вы много размышляете о русском человеке. Кажется, что его природа не знает границ — и рубашку последнюю отдаст, и нахамит запросто, да еще вдоволь насмеется над стушевавшимся человеком, и приспособится к самым нечеловеческим условиям. Запад называет наш народ непредсказуемым. Мы будем и впредь удивлять мир рассказами про «таинственную душу»?

— Я думаю, есть много русских народов. Вот мы с вами — это один народ со всем тем, что всякому народу присуще, — от иерархии ценностей до языка. Как говорим мы, не говорят ни новые русские, ни крестьяне, ни промышленный пролетариат, ни уголовники. Все перечисленные мною категории — это отдельные нации, которые на суверенных правах входят в понятие «великорусский народ».

Во-вторых, все наши прекрасные черты и все наши гнусные недостатки — это, скорее всего, константные величины. Они, как говорили писатели-деревенщики, неизбывны и вечны.

Это вряд ли хорошо, потому что не обеспечивает никакого движения к лучшему. И постепенно утрачивается уважение к соотечественнику. Русский — это, прежде всего, человек несамостоятельный. Его очень легко покорить, и академик Иван Павлов, откровенно не любивший свой народ, писал страшные вещи: «У русского до такой степени развита вторая сигнальная система, что объективная реальность для него ничто. Слово для него все». Действительно, русский исповедует слово — это хорошо и ужасно одновременно. Например, большевистская вера покорила русский народ. Людей, которые противостояли большевикам, не разделяли их идеологии, было ничтожное меньшинство. Разве и сегодня часть наших сограждан не мечтает о равенстве, не верит в светлое коммунальное завтра?

А вот факт, который также нельзя обойти: в течение двухсот лет цвет русской нации говорил по-французски, стесняясь своего природного языка. Это не только оскорбительно, но и нелепо, как если бы, допустим, при дворе Людовика XIV говорили по-китайски. Для нас любовь к иноземным словам — явление абсолютно нормальное, как дождь со снегом в ноябре. Начиная с петровских времен, когда треть словаря состояла из немецких и голландских слов, до нынешнего дня, когда появились промоушн, консенсус и о’кей, которым заканчиваются деловые разговоры. Все государи, вплоть до последнего — Иосифа Сталина, люди пришлые. А кто контролирует московские рынки? Кавказцы. Мыслимо ли, чтобы в Грозном или в Тбилиси русские контролировали торговые точки? Это мыслимо только в России. Мы несамостоятельны, мы как дети, и это, быть может, наша принципиальнейшая черта.

— Если верить опросам, которые проводят различные фонды общественного мнения, то рейтинг большевиков ничуть не снижается. Вы полагаете, коммунистическая идея близка русской ментальности?

— Более того, по некоторым данным, их рейтинг в ноябре даже вырос. Я нахожусь в недоумении. Неужели надо быть Гегелем, чтобы понять простую вещь? Большевизм — абсолютно бесперспективное политическое течение. Если большевик делает ставку на дурака — обязательно, на слабака — обязательно, значит, равенство уже невозможно. Если для него идейный классовый враг — это талант и неординарность, то куда мы покатимся? Большевик прекрасно понимает, куда покатится общество при таких условиях, и видит единственный выход в жесточайшей диктатуре. Не исключено, что на будущих президентских выборах победят коммунисты. Похоже, Россия не только не выпила свою чашу, у нее еще все впереди.

Понимая претензии оппозиции к новому режиму, могу даже добавить еще одно преимущество прежней власти. При том, противоестественном государственном устройстве иерархия ценностей была точной. И адекватной понятию «культура». Кем являлся писатель в нашей стране до 1984 года? Да второй человек после святого канонизированного. А кто такой был вор? Непорядочный субъект, с которым нельзя здороваться. Сейчас почти наоборот. Увы, у русской жизни выбор очень узкий — от просто плохо до очень плохо. Но этой власти многое я прощаю с чистой совестью только за то, что теперь надо мной нет командира, кроме Господа Бога.

— Вас устраивает нынешняя жизнь. А ведь именно она выявила неожиданный тип — нового русского. Зная ваше чувство юмора и внимание к колоритным характерам, справедливо было бы ожидать его появления в вашей прозе.

— В рассказах «Киллер Миллер» и «Из жизни замечательных людей» у меня встречаются персонажи такого рода, но для меня они скорее марионетки. Лично мне этот образ неинтересен, но, если появится в России хороший писатель с прозой о новых русских, то это будет наш Бальзак.

Конечно, русский нувориш — характер колоритный и сложный. И. кстати, он не такое уж новое явление в нашей жизни. Достаточно назвать Савву Морозова, который оплачивал революцию и покончил с собой в Ницце. Я был в Ницце, и в таком роскошном городе свести счеты с жизнью — моему уму непостижимо. Но и сегодня есть предприниматели, открыто поддерживающие коммунистическое движение. Так что рассказам про «таинственную русскую душу», кажется, не будет конца.

— Несмотря на ошибки реформаторов, компроматы в политике, бюджетные неплатежи, мы создаем нормальную экономику и становимся обществом потребления. Большинство русских людей стремится к новому качеству жизни, а значит, осознанно или нет, выбирает западный путь. А вы, как явствует из повести «Ночные бдения с Иоганном Вольфгангом Гете» не считаете, что русский человек — европеец?

— Русский человек, конечно же, не европеец. По многим показателям. Москва в части Старого Арбата — самый европейский город в Европе. Если иерархия моих ценностей начинается с России, то тут я совпадаю с немцем, которому также милее родная сторона. Но, если второй пункт для меня — духовная культура, то у немца — карман. Кто из нас больший европеец — я или немец? Наверное, я. И в этом смысле я не европеец, потому что слишком европеец.

А в «Ночных бдениях…» речь шла о другом. По предсказаниям астрофизиков, через шесть миллиардов лет Земля, поглощенная Солнцем, погибнет. Так вот процесс, как говорил мой любимый Михаил Сергеевич, уже пошел.

Я взял на себя смелость утверждать, что мировая культура, во многом выполнив свое предназначение, отмирает. Она внедрила в генетический код человека элементарные категории: приоритет чтения, образования, христианских заповедей, уважения к женщине. Разумеется, я говорю о продвинутой части человечества, для остальных «культура» — понятие марсианское. Процесс ее ухода на периферию современной жизни происходит во всем мире, и Россия не станет исключением. Мы видим, тиражи книг и толстых журналов ничтожны. На выставках, кроме бомонда в день вернисажа, и бабушек, которые потом охраняют в сущности пустые залы, никто не бывает. А кризис отечественного кинематографа несравним с положением ни в одной отрасли культуры.

— Вы как-то говорили, что в России есть две незыблемые ценности — это интеллигент и женщина. Недавно писатель Д. Гранин в газете «Известия», по сути, простился с интеллигенцией, часть которой либо осела за границей, либо, оставшись дома, не нашла себя в новых условиях. Как вы полагаете, вторая революция в XX веке окончательно сметет или, скажем мягче, размоет эту прослойку?

— Русская интеллигентность неистребима. Мировой культурный опыт сформировал уникальное явление, аналога ему нет ни в каком другом народе, ни в какой исторической эпохе. Если довериться научной гипотезе и шесть миллиардов лет планета будет еще жить, то и русский интеллигент все это время будет существовать. При всех своих слабостях эти люди очень жизнестойки.

— Интеллигенция может войти в политическую или финансовую элиту?

— Ни в коем случае. Интеллигент и политика, как гений и злодейство, — вещи несовместные. Равно как она не станет заниматься воровством и убийствами по заказу. Интеллигенции нужно, чтобы ее оставили в покое. Она будет жить своей духовной жизнью.

— Если она утрачивает роль в обществе, то о чем она станет раздумывать?

— Русская жизнь — это сплошной переходный период. Еще не раз в новейшей истории слои нашего общества поменяются местами. Самое важное для нас — понимать, что мы неистребимы.

— Как вы считаете, отношение к религии сегодня изменилось и каково ее место в будущем?

— Все сегодняшние потуги отмечать православные праздники с государственным размахом выглядят нелепо и наивно. Я не берусь оценивать, насколько серьезны для современников их попытки обретения веры — для каждого из нас это слишком интимный и нелегкий путь. Одно могу утверждать — в России деньги никогда не станут кумиром. Мы слишком неорганизованная нация, чтобы превыше всего почитать банкноты. Нам в жизни важнее идеал да идея, а совпадут ли они с православием — покажет будущее.

— Национальное долготерпение — это недостаток или достоинство?

— Дар Божий, который спасал и будет спасать нас. Не самый известный, но неплохо думающий писатель минувшего века Николай Иванович Греч когда-то сказал: «Всякий умный человек должен относиться к государству следующим образом. Государство строит для меня дороги, держит армию, которая обороняет меня от внешнего врага, следит за тем, чтобы доходили мои письма. А от меня только требует — сиди тихо. Я и сижу».

— В своих эссе вы укоряете некоторых русских писателей XIX века за то, что они с возрастом впадали в менторский тон и вообще любили порассуждать. Но и вы, как я вижу, не лишены желания пофилософствовать?

— Вся литература — лишь попытки объяснить жизнь. Тем прекрасна словесность, что нет завершения. Хоть я и уверяю, что культура близится к закату, все равно она, правда в новых формах, будет существовать. Потому что «жизнь коротка, а искусство вечно».

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

15.11.1997

Юрий Арабов: Разрушительны не только войны, но и сытая жизнь

У этой плеяды был громкий дебют. В 1987-м на страницах «Юности» появились стихи Н. Искренко, А. Еременко, А. Парщикова. И. Жданова и Ю. Арабова. В Москве их выступления собирали полные залы и проходили под восторженные аплодисменты.

Сегодня, увы, нет в живых Нины Искренко. По слухам, «король поэтов» Еременко стихов не пишет. Жданов уехал на Алтай, а Парщиков осел в Германии. Арабов за эти годы выпустил три поэтических сборника, подборка его стихотворений вошла в итоговую антологию поэзии XX века «Строфы века» под редакцией Е. Евтушенко. Опубликовал роман «Юные годы Данта», вместе с А. Сокуровым создал знаменитые фильмы «Одинокий голос человека», «Скорбное бесчувствие», «Дни затмения». Новая книга заведующего кафедрой кинодраматургии ВГИКа Ю. Арабова «Механика судеб» — не стихи и не проза. Это исследование, в котором автор попытался объяснить поступки известных людей, их страсть к перемене участи.

— Означает ли появление книги в неожиданном для вас жанре уход из поэзии?

— Поэзия — дело бескорыстное, а потому интересное. Несмотря на работу в кино — мы с Александром Сокуровым готовимся к съемкам новой картины, — по-прежнему считаю сочинение стихов главным занятием в жизни. Причем пишу гораздо больше, чем в юности. Об этом свидетельствуют ежегодные подборки в журнале «Знамя» и три поэтических сборника у меня на столе, которые ждут своего издателя.

— Ваша когорта дебютировала в разгар перестройки, обойти в поэзии текущий момент лично вам не удалось. Для вас и сегодня важен современный контекст?

— Мир не представляется мне хаосом, у него есть порядок, есть творец — Господь Бог. К сожалению, мир меняется в сторону, противоположную христианской. Эра неоязычества, которая уже наступила, уничтожает систему приоритетов во всех областях, в культуре в том числе. Молчаливо отрицается единобожие, и на одну полку с Богом ставятся, например, жизненные удовольствия, достаток и раскрепощение собственных страстей. В области духовной преобладает мультикультурализм, т. е. одинаковое принятие обществом любого культурного опыта без его моральной оценки. Снижается эстетический критерий: нельзя сказать, кто лучше — Леонардо или Бренер. В творчестве я стараюсь всему этому противостоять.

— Московские концептуалисты, поклонники перфомансов Олега Кулика и Александра Бренера, вам возразят: а где написано, что Леонардо да Винчи — последний великий художник на свете?

— Это нигде не написано. Я говорю о том, что художником сегодня называется любой человек, склонный к эпатажу. О его способностях к живописи даже речь не идет. Представление о «своей роли в искусстве» как об игре в искусство привело к тому, что границы культуры постепенно стираются вместе с критериями. Что, на мой взгляд, крайне разрушительно для творчества.

— Вас понимают?

— Современная цивилизация построена не на принципе понимания, а на принципе разрешения человеку заниматься тем, чем он хочет. Сегодня он стремится много работать, получать приличные деньги, весело проводить уик-энд и раз в год отдыхать за границей. Поскольку путь гражданских войн и бессмысленного ожидания светлого будущего Россия познала, теперь она старается познать путь комфорта. Но вы посмотрите на мировой опыт: возрастает материальное благополучие и… возрастает отчаяние. Казалось бы, спокойная и мудрая Швеция успешно решила свои экономические проблемы, там даже собаки не лают, и тем не менее страна лидирует по количеству самоубийств. Разрушительны не только войны, но и сытая жизнь.

Я думаю, творчество, вера плюс любовь — самые тяжелые для человека вещи и одновременно наиболее глубинные стержни, которые делают нашу жизнь целостной. Цивилизация не облегчает, а, наоборот, затрудняет их обретение. Мы смеемся над Константином Леонтьевым, который зачеркивал миллион демократий и подписывался под одной тиранией, если она родила Пушкина. Это резкие слова, поскольку нормальным людям не нужен тоталитарный строй. Однако Россия ни теперь, ни 70 лет назад облагороженной власти не видела. И все же меня устраивает нынешняя жизнь хотя бы потому, что от общества, навязывающего примитивные жизненные цели и стереотипы поведения, можно защититься. Например, не включать телевизор.

— В новогоднюю ночь все каналы показывали одних и тех же поп-звезд, якобы поющих. Праздничные программы были начисто лишены веселья. Один за всех отдувался Николай Фоменко, да и он, прямо скажем, пример не из лучших. Как профессиональный сценарист, объясните, почему это стало возможно?

— Западная поп-культура куда более профессиональней нашей. У всех известных рок-н-рольщиков были слабые голоса, но ноты Пресли или Маккартни выпевали все. Рэ звучало как рэ. А при полном снижении критериев в работе и в ее оценке, да еще при вечных ссылках на публику, которая любит «На-ну», пение мимо нот не сказывается на репутации наших артистов. Как не сказывается на репутации создателей новогодних телешоу отсутствие в них юмора. Смех — это душевная бодрость и чистота. А бешеные деньги, которые крутятся на телевидении, рабского состояния не убавили. Наоборот, чем их больше, тем больше озабоченности в умах и на лицах. Тебя могут оговорить, убрать из эфира, убить, наконец. Какое уж тут веселье? И потом кукиш, который в советские годы держали до поры до времени в кармане, а по праздникам разрешалось, пусть в кастрированном виде, пошутить, теперь показывать некому. Короче, нет у телезатейников радостного чувства жизни.

— Не слишком ли мрачно?

— Самым большим откровением за последние годы для меня стала алчность. Когда-то люди читали Пушкина и Солженицына, любили «Пора, мой друг, пора», теперь выясняется, что никаких других желаний, кроме как украсть или пристроиться к большим деньгам, у этих же людей нет. Я надеюсь на предпринимательство, личная инициатива развивает жизнь, но и она сопряжена с криминальными и полукриминальными действиями, когда напрочь забывают про отца с матерью.

Я вспоминаю Мераба Мамардашвили. Он читал на Высших режиссерских курсах историю философии. Мы мало что понимали тогда, но масштаб его личности чувствовали. В начале перестройки мы спросили его об отношении к переменам, к Горбачеву. Он ответил: веселые ребята. В каком смысле, спрашиваем. «Только веселые ребята могут взяться за безнадежное дело». Философ вскоре умер, и его мрачность, как мне тогда казалось, была вызвана предчувствием смерти, которое он выдавал за гибель мира. А сейчас мне думается, что этот пессимист заглянул куда-то поглубже. Не знаю, оживем ли мы?

— «Аполитично» рассуждает зав. кафедрой ВГИКа. Вы скрываете свой пессимизм от студентов?

— Я говорю с ними исключительно о профессиональных проблемах. И главная профессиональная проблема для сценариста — это связно рассказанная история. В нашей стране пока нет человека, который бы обладал способностью американских сценаристов, во-первых, придумать занимательный сюжет, во-вторых, нагрузить его смыслом — философским и культурным. Лучшие американские картины построены по принципу этажерки — в них есть эстетика, философия, образная система, действующая отнюдь не вербально. Образцом такого кино я бы назвал «Сияние» Стэнли Кубрика. Даже в «Искателях потерянного ковчега» Спилберга есть метафизическое содержание. В отечественном кино такой традиции нет, а обучать на зарубежном опыте чрезвычайно трудно.

— А что в наших традициях — герой, характер?

— Самовыражение режиссера. В отличие от Голливуда, где отступление от буквы в сценарии грозит режиссеру увольнением, в России с кинодраматургами особенно не церемонятся. Поэтому в Америке сильнее школа сценаристов, у нас — режиссеров, так называемое авторское кино с атмосферой философских и социальных аллюзий.

— Как родился замысел последней книги «Механика судеб»?

— После завершения курса «Драматургия» подумал, а зачем я читал про завязки и развязки, кульминацию и композицию? Очевидно, для того, чтобы студенты становились профессионалами. А может быть, важнее, чтобы они были порядочными людьми. Среди абитуриентов я пытаюсь найти хорошее лицо, умные глаза. Если я вижу хоть какое-то духовное содержание, то научу этого человека придумывать и записывать сюжеты.

Во-вторых, я убежден: мир познаваем и промысел Божий частично познаваем. И частично исповедимы пути Господни. Если мы утверждаем обратное, то не было бы цветника мировых религий.

Иными словами, Бог открывается настолько, насколько человек может его воспринять. И документы, письма, дневники великих людей позволяют узнать те минуты, когда они задумывались о своем поведении, Божьей каре и резко меняли судьбу.

Жизнь Пушкина, Гоголя или Наполеона очень точно ложится под теорию драматургии, под теорию причинно-следственных связей. Вплоть до так называемых случайностей. Скажем, последняя, роковая дуэль Пушкина была инспирирована юношескими дуэлями Александра Сергеевича. Николай I просит Бенкендорфа предотвратить трагедию, а Бенкендорф садится в карету и отправляется в противоположную сторону. Это не заговор власти, а результат фраппирования власти Пушкиным, причем довольно странного. В одном письме поэт так объясняет цель противостояния: я очень хотел, чтобы меня считали за преступника и обращались как с преступником. За этим противостоянием черты и исходная позиция нашей интеллигенции: борения с властью и одновременно претензия на власть. Пушкин был далек от печального фатализма. Он стал перезавязывать завязки, чтобы изменить последствия в конце жизни. Так родилась мысль о доме, о женитьбе и верности, о службе. Но благие желания опередила обычная непоследовательность.

В зрелом Гоголе также слышны отголоски молодости. Например, человек в юности разыгрывал безумие и сам в итоге попал под его власть. Он как бы весь соткан из противоречий и раздвоенности.

Работая над эссе о Наполеоне, я словно ощутил трансфизическую бездну, в которой можно как минимум заблудиться. Если мы предполагаем существование в мире дьявола (как у Булгакова: в Бога не верите, так хотя бы в дьявола поверьте), то почему бы не предположить, что своих земных ставленников он защищает. В тяжелых битвах Наполеона не брали пули, и даже смертельный яд, опробованный на собаке, не умертвил его. Большую часть жизни этот глубоко аморальный человек находился вне досягаемости причинно-следственных связей. Как только он стал поступать по-человечески — отказался от террора во Франции, отказался от побега в Америку, — судьба настигла его и разрушила в несколько лет полностью.

— Могу предложить еще одну тему — как грехи знаменитых родителей повлияли на судьбу их детей.

— Я не рассматривал также причинно-следственной связи в жизни святых… Область, которой я впервые коснулся в «Механике судеб», довольно топкая, если не сказать страшная. Я не стремился напугать читателя, тем более не собираюсь превращать тему в спекулятивный сериал. Я лишь хотел напомнить, что в мире работают невидимые законы, а не царствует беспредел, как кажется некоторым.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

30.01.1998

Григорий Бакланов: Не все заспешили дорого продаться

Ему повезло. Он выжил на фронте и опубликовал все, что вышло из-под пера. О своем поколении, прошедшем вторую мировую войну и после нее жившем в условиях двойной морали, известный писатель, автор множества повестей, Григорий Бакланов высказался осторожно. С правдой наотмашь не торопился, но и в «лакировке действительности» не замечен. Дружил с Трифоновым и с Кондратьевым. Дружит с Быковым и с Граниным. На заре перестройки возглавлял журнал «Знамя», благодаря чему увидели свет романы М. Булгакова, Б. Пильняка, А. Бека, А. Приставкина. Литературу, из-за цензуры писавшуюся «в стол», журналы опубликовали в эпоху гласности. Теперь на слуху другие имена, но авторам, как успешно печатавшимся при большевиках, так и запрещенным при них же, достается от критики на равных. «К литературе советского периода люди еще вернутся», — убежден Григорий Яковлевич Бакланов.

— Однажды Иван Шмелев заметил: «Каждое общество заслуживает своих писателей. Гения надо заслужить. Прежде чем говорить о нем, надо спросить себя, достойны ли мы иметь гения». Вы разделяете его мнение?

— На самом деле никто никому ничего не должен. Хотя у нас на протяжении десятилетий без устали повторяли: искусство — в долгу перед народом, писатели — в долгу перед народом. Неужели мы всерьез в конце XX века будем утверждать, что народ, породивший Гоголя, Толстого, Достоевского, был лучше? А нынешний, следуя такой логике, никуда не годится. Хотя, разумеется, исчезновение в России ста миллионов человек, что предсказывал Достоевский, не прошло бесследно. И на фронте погибали лучшие, и сталинский террор вырывал самых заметных.

Скорее, нужно говорить не о вырождении нации и искусства (на войне и потом я встречал одухотворенных, порядочных и талантливых людей), а о моральных ценностях, которые первыми принимали на себя удар как в советскую эпоху с ее ложью и кровью. Так и сегодня: торжество бандитской этики некоторыми нашими соотечественниками прямо или косвенно оправдывается. К счастью, не все заспешили заголиться. Не все бесстыже заявляют: мол, да, я продался, но задорого продался. Среди разрушенных святынь, пусть даже во многом лицемерных, продолжают жить люди, для которых собственное видение жизни куда важнее шелухи, при каждом удобном случае подсчитывающей свои дивиденды.

Вся эта неприличная погоня за мнимым успехом, за саморекламой, в том числе и в нынешней литературе, — явление временное. У отечественной словесности высокое предназначение. В советские годы, да и теперь, работали и работают писатели, для которых идея человеколюбия, поиск первопричины, чувство ответственности — не пустые слова.

— В своих воспоминаниях, недавно опубликованных в «Знамени», вы пишете: я ждал, когда откроется дверь и войдет Лев Толстой. Почему вы заявляли такую высокую планку? Вы ждете от современников эпических произведений?

— Необязательно. Первая книга Толстого, которую я прочел, был подаренный когда-то «Хаджи-Мурат». И, кстати, по надписи я, рано потерявший родителей, установил дату своего рождения — 11 сентября. Эта вещь осталась со мной на всю жизнь. Не знаю, согласился бы автор быть моим учителем, но на меня повлиял именно он. Я называю Толстого вершиной мировой литературы потому, что он однажды видел момент возможной гармонии людей и написал «Войну и мир». Божеского, целостного взгляда на мир не хватает большинству рукописей, которые я читал, будучи главным редактором.

Вспоминаю, как однажды в кабинет вошел автор, мнящий себя Толстым. Это не графоман, а довольно известный в литературных кругах человек. Он неплохо пишет, но повышенная самооценка у прозаиков — поразительная и распространенная черта. Конечно, без «энергии заблуждения» нельзя работать. В эти часы выше тебя, лучше тебя нет никого. Но, когда рукопись окончена, нужно подумать, что и до тебя создавалась проза. Судить себя следует по гамбургскому счету.

— Вы оцениваете коллег, а сами готовы оценивать себя так же строго?

— Стараюсь. Понимаете, когда пишешь, есть какое-то ощущение, образ книги, который видится автору, но которого достичь, думаю, никогда не удается. Удача или неудача измеряется этим оставшимся промежутком.

— Получается, вы записываете уже обдуманное?

— Некрасов сказал: «Мне жаль мою мысль, как бедно я ее поймал словом». Так вот не одним словом угадывается повествование, но и настроение диктует мелодику речи. И если не найдешь первую фразу — она может быть доверительной или очень серьезной, твердой, — ничего не получится вообще. Именно со слов: «Жизнь на плацдарме начинается ночью» — и пошла работа над повестью «Пядь земли». Герои и события возникли потом.

— Юрий Левитанский написал много стихов о войне. Но в конце 70-х оборвал себя: «Ну что с того, что я там был, я был давно, я все забыл…». Когда-то он мне объяснял, что люди, посвятившие творчество военной теме, более сильных впечатлений в мирное время не пережили. У вас, видимо, так же?

— Я пишу не столько о войне, сколько о людях своего поколения. Я был молод, и мои герои были молоды в «Пяди земли». Потом в повести «Навеки — девятнадцатилетние» они годились мне в сыновья. А в романе «И тогда приходят мародеры» это почти мои ровесники. Всякий раз, вспоминая войну, я думал о потерях, случившихся на моих глазах. Поверьте, тяжелые переживания. Будучи командиром взвода, я послал телефониста восстановить связь, бой продолжался, а его все нет. Когда полез сам, то увидел этого человека уже окровавленного. Вскоре ранило меня. Но я все-таки выжил, а он нет.

На фронте были и трусость, и готовность к самопожертвованию. Но то же самое увидел после войны. Где-то я прочел: «Мы — камни. В стену ляжем мы — дворца, сарая, храма иль тюрьмы». Мы жили в такое время, когда репрессии следовали за рассказанным анекдотом, пьяными откровениями, спланированными провокациями, открытой оппозицией режиму в литературе или в жизни. И время требовало доносительства, помните, у Твардовского: «Предай отца, родного брата и друга верного предай»? Мое поколение выиграло тяжелейшую войну, однако смелость в бою и смелость в обычной жизни — разные вещи. Как это ни печально, но предательство — один из главных пороков моего поколения.

— Порой раздаются голоса, что пожилые люди сегодня стали реакционной частью общества. Чем вы это объясняете?

— Я никогда не осуждаю ветеранов войны, потому что они прожили жизнь совсем не ту, какая полагается победителям, спасшим Родину и мир от фашизма. Но старость вообще не очень хорошее время. Не ко всем с годами приходит великодушие, зачастую люди, утратив красоту, силу, возможность зарабатывать, озлобляются.

— Чуть выше вы коснулись двойной морали советского общества, за которую заплатили, каждый по-своему, писатели Синявский и Даниэль, правозащитники Сахаров и Марченко. А также те, кто поддержал их. Но, если говорить не о героях, а об антигероях, то представьте, что теперь я понимаю сталинизм. Я понимаю, что стукачами двигали цели на все времена — жажда карьеры, близость к «кормушке», жизненный комфорт. Разве не ради этих же ценностей сегодня забывают дружбу, обязательства, также предают и также молчат из опаски потерять место? Может быть, двойная шкала — не изобретение большевиков, а суть русской жизни?

— Во-первых, вы явно спешите, записывая двойную шкалу в качества исключительно русские. Вокруг Туркменбаши возятся сегодня так же, как когда-то с генсеком Брежневым. Во-вторых, вы не можете понимать сталинизм, вы его не пережили. К тому же в результате доносов одни оказывались на Колыме, другим давали «десять лет без права переписки», третьи жили в вечном ожидании ареста. Проводить параллели между натуральным террором и нынешней жизнью никак нельзя.

А между нашей жизнью и капитализмом прошлого века можно. По Глебу Успенскому, крестьяне продавали сено, подкладывая для веса кирпичи. Надувательство? Конечно. И в то же время в России дорожили купеческим словом. По сути, я пошел на эксперимент, когда в «Знамени» печатали библиотечку в основном из военных вещей. Я не заключал с авторами никаких договоров, то есть не платил, как в советские времена, сначала аванс, а после выхода книги — оставшуюся часть гонорара. Я хотел проверить авторов, верят ли они мне на слово. И вы знаете, верили. Потом мы с ними, разумеется, расплачивались.

Мы уже дожили до того, что можно ругать президента. Но градоначальника, если вы умный человек, уже ругать не следует. А непосредственного начальника — тем более, он вас без хлеба оставит.

Губернатор может так газету прижать, взяв перед этим на свое содержание, что главному редактору в провинциальном городе будет трудно проводить самостоятельную политику. Эти жалобы на несоответствие нашей убогой демократии той, которая на Западе, понятны, но преждевременны. Нужно, чтобы сменилось несколько поколений, живущих «не по лжи», нужно, чтобы развились демократические институты, тогда и будем требовать от власти и от людей последовательности и честности.

— Вернемся к литературе. Чем, на ваш взгляд, обусловлены горячие споры вокруг Виктора Пелевина? Официальная критика его не принимает, а молодежь зачитывается.

— При мне была напечатана его первая повесть «Омон Ра». Это игровая литература, в которой не много ума, но я счел нужным ее опубликовать. Мне ближе проза Олега Ермакова, Олега Павлова, «Здравствуй, князь» Варламова.

— А Дмитрий Бакин, Андрей Волос?

— Бакин — не мой автор, у Волоса есть хорошие рассказы.

— Когда-то вы похвалили Ивана Алексеева.

— Откуда вы знаете? Действительно, мне очень нравится нежная, изящная интонация его прозы.

— Весь мир увлекается интернетом и видеотехнологиями. При такой конкуренции писатель, по-видимому, должен заслужить право читателя уединиться с его книгой?

— Безусловно. И, замечу, та книга состоялась, которую хочется перечитывать. Перечитывать. А не сидя в машине или катаясь на роликах, слушать кассету про первый бал Наташи Ростовой. Такие новшества — полный маразм.

— Какую литературу вы отвергали, сидя в кресле главного редактора?

— Порнографию. В искусстве проблемы низа не могут не присутствовать, потому что человек един. Но есть то, что пишут на заборах, а есть то, что пишут в книгах. Сейчас в «эротических» романах встретишь подзаборные выражения чаще, чем в жизни. И ладно, когда упражняются молодые, но ведь писатели известные норовят вставить крепкое словцо. Если картины плотской любви выражены ненормативной лексикой, это не искусство.

— Может, вы считаете, что мат — язык плебса?

— Почему? На фронте мы иначе не разговаривали. В богеме советской поры тоже было принято у красивых дам материться. Мат — это великолепная краска при стрессе или в анекдоте. Но, заметьте, в военной прозе нет мата — ни у Толстого, ни у Хемингуэя, ни у Виктора Некрасова, с которым в жизни мало кто мог сравниться по части ядреных выражений. В деревне, что ли, обходятся без мата? Но вся деревенская литература лишена сквернословия. А когда в любовных сценах начинаются гинекологические подробности, вообще неясно, читаешь ты рукопись или находишься в кабинете врача.

— Но, согласитесь, что русского языка не хватает на «эту» тему? Даже на вербальном уровне зона табуирована, шаг в сторону — и автор впадает в пошлость.

— Я, к сожалению, другого языка не знаю.

— Многие сорокалетние писатели считают, что культура в отличие от политики безопасное пространство, открытое для любых экспериментов. Для них литературная эстетика важнее человеческой этики. Вы вряд ли согласитесь, что искусство может быть вне морали?

— Конечно, не соглашусь. Достоевский показал в «Бесах», как зыбко добро, если не задумываться о нем и не оберегать нормальные человеческие ценности. Гению открылись глубины людского зла, и он описал страшную бездну вовсе не в педагогических целях. Но получился роман-предсказание, который можно не любить, но перечитывать нужно.

— Вам не обидно, что о хороших писателях вашего поколения — о Викторе Некрасове, Федоре Абрамове, Юрии Трифонове потихоньку забывают?

— Забывают, потому что их книги не выходят. А ведь именно Виктор Некрасов повлиял на всю литературу о войне. Почему понравилась вождю всех народов его повесть «В окопах Сталинграда», понять невозможно. Я тогда радовался хорошему языку, но больше — рассказу свободного человека.

Всерьез говорил и писал о совести художника мой друг Юрий Трифонов. Никакие рамки официоза не сдерживали Шукшина в желании докопаться до истины. Это сильные писатели, сумевшие сказать свое слово именно в советское время. Они никому не угождали и никого не обслуживали. Порой мне кажется, что только при тоталитарном строе могли быть написаны «Собачье сердце» Булгакова и «Котлован» Платонова. Трагизм, ложь и энтузиазм советской эпохи породили колоссальную литературу. Она останется в нашей истории, и люди к ней еще вернутся.

— Вы себя ощущаете человеком, который может уже со стороны поглядывать на жизнь и на литературу? Или в творчестве у вас есть амбиции?

— Амбиций у меня нет. Наше поколение в литературе состоялось. Однако сегодня меня интересует женский характер. На протяжении последних лет десяти мы видели немало мужчин, которые и речи умные вели, и хвосты распускали. Но теперь они как-то потускнели. Женщины в это время мало что говорили, но вдруг сегодня стали заметны. Скажем, Комитет солдатских матерей в обществе нашем авторитетнее, нежели Министерство обороны. Слава Богу, что вслед за советским мужчиной женщина не вела себя так жестоко. Она сохранила человеческие качества. Именно они нужны в новой жизни. Об этом я думаю написать.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

27.02.1998

Дмитрий Александрович Пригов: Я и старик, я и подросток

«Если б не было такой земли Москва», нашлась бы другая, с которой он был бы связан также формально. Вовсе не потому, что загранпаспорт и свобода передвижения ему дороже родных осин, а патриотизм — слово не из его лексикона. Дмитрий Александрович Пригов — гражданин мира и только потом художник, поэт, артист перфоманса, философ. Вписавшийся в западный художественный контекст задолго до падения железного занавеса, он и теперь кажется человеком будущего. Пригов явил тот тип художника, который пытается осмыслить не добро и зло, высокую и низкую эстетику, а новые виды человеческой деятельности. Мир меняется радикально, и удача улыбнется тому, кто, сделав ставку на текущий момент, превратит его в своего партнера.

Свою универсальность Пригов снова подтвердил в столичной галерее «Велта», где открылась его выставка «Монтажные суперграфические композиции». Свои рисунки он превратил в инсталляции, связав старый «академизм» и новый жанр.

— Канули в Лету обыски, вызовы в КГБ, пребывание в психушке, откуда в 1987 году вас вызволили В. Ерофеев, Е. Попов, Б. Ахмадулина. Теперь вы выпускаете книги, ездите по миру с перфомансами и чтением лекций. А дома выступаете с хором Покровского или с Марком Пекарским. Но, несмотря на широкую известность, ваше место в отечественной культуре не вполне ясно. Вы из какого поколения?

— Поколения бывают биологические и культурные. В прошлые века, когда стили менялись медленно, культурное поколение могло покрывать три биологических. И черты вечности, незыблемости можно было найти в творчестве деда, отца и сына. В XX веке вплоть до шестидесятников культурное и биологическое поколение совпадали. А после них — культурные поколения менялись примерно через семь лет. Думаю, что в ближайшем будущем процесс ускорится, он будет связан с компьютерной техникой, обновляющейся полностью каждые два года.

У меня другая проблема. Биологически я принадлежу к младшим шестидесятникам, культурно — к поколению 70-х. Иными словами, творчески я — старик, биологически — пожилой, культурно — молодой человек, а социально-политически — я подросток. Не хочу надолго влипать в конкретную стилистику или в возраст. Я — целиком порождение урбанистической жизни XX века, не связанное ни с возрастом, ни с семьей, ни с местом жительства. Единственное, с чем я под конец жизни чувствую связь, — род деятельности.

— Модель вашего поведения иногда заставляет думать, что вы — человек будущего, оказавшийся во второй половине XX века в России с тем, чтобы расширить традиционные представления о русской культуре и типе ее деятеля.

— Напротив, я — человек, воплотившийся в настоящем. Многослойная пирамида, состоящая из разных типов человеческого поведения, — явление для России как раз характерное. Среди нас до сих пор живут люди, сохранившие повадки и отношение к ближним, как если бы они жили в веке XIX. Для других наших современников символизм остается вершиной жизненных, поэтических идеалов плюс эффектный пример литературного поведения… Меня не интересует сфера развлечений, когда текст, который ты написал, можно любить или смеяться над ним. Меня интересует искусство, которое описывает меняющийся мир. Естественно, возникает новый тип творческой личности. С моей точки зрения, сегодня эта личность включается в такие сферы, которые искусство только пытается осваивать. Скажем, зона виртуальности или зона стратегических поведений. Пока эти понятия живут в научных терминах. В терминах культуры они предстанут, когда радикальный художник введет в свой код нарастающую действительность.

— Надо полагать, с перфомансами покончено?

— Это не значит, что старое надо угробить в угоду новому. Как и экологическая среда, культура многосоставна. И в ней всегда будут романы-бестселлеры, художественные промыслы и народные хоры. Литература теперь не может претендовать на первые позиции, поскольку уходит из области болезненных точек культуры. Языка литературы в эпоху видео и компьютерных технологий явно недостаточно.

Если искусство не будет работать со сферой умозрений, виртуальности, оно застынет на уровне древних ритуальных форм вроде шаманства. Не исключено, что со временем радикальные художники, к их числу принадлежу и я, откажутся от перфомансов. И не только под наплывом компьютерных технологий.

Род деятельности, материал или жанр, избранный художником, сегодня не столь важен. Ведь мировое современное изобразительное искусство размыло все жанры, все видовые рамки. На Западе давно считается художником не тот, кто пишет картины. Те же перфомансы вышли из сферы изобразительного искусства, хотя их родиной, по идее, должен быть театр. Видео-арт, дошедший до зрителей в виде клипов, появился в изобразительном искусстве. Компьютерное искусство родилось не в среде компьютерщиков, а в среде художников. Сегодня фигура художника становится главной, он указывает другим, что делать и как воспринимать его перфоманс или предметы, ставшие частью представления.

— Не утрачиваем ли мы в попытках вписаться в мировой художественный контекст свои национальные черты?

— Сословная и религиозная идентификации уступили место профессиональной. Сегодня она главная. Проекты в искусстве, в экономике, в бизнесе приобретают интернациональный характер. В Интернете люди связываются друг с другом вовсе не потому, что они говорят по-русски и христиане. Просто круг их интересов совпал. Национальность перестает быть единицей измерений.

Разумеется, идентификации порождают, помимо общности, проблему разделения, вплоть до вражды. Например, международные корпорации борются не на национальном уровне, а с сильными конкурентами. Поэтому полного мира люди вряд ли когда-нибудь достигнут. Но каждая следующая ступень идентификации, которую проходит человечество, меняет мир.

— Вы считаете, что мир развивается? Но вот Борис Гребенщиков заявляет, что за две тысячи лет ничего не изменилось.

— Гребенщиков, утверждая незыблемость жизни, сам не понимает, что представляет собой уже измененное сознание. Живи он в России в середине XIX века, все его буддистские закидоны выглядели бы просто дикостью. Он апеллирует к вечности, а не к сиюминутности, к любви, а не к раздорам, к приятию мира вообще — на этом стоит любая религия. С гуманистическими идеалами срослись хиппи, влияние которых в Гребенщикове также заметно.

Мир развивается хотя бы по линии научного прогресса. Наука наращивает количество знаний. Ее влияние на социум, на простого человека возросло настолько, что оно перекомпоновывает всю культуру. Скажем, мне важен не сюжет прозы, а какую структуру письма выстраивает автор. То есть я слежу, как любой специалист в своей области, не за конечным продуктом, а за технологией его изготовления. Весь мир современный, нацеленный на кнопочность, виртуализацию, манипулятивность, в принципе уравнивает создание текста и создание машины.

Развитие науки перестроило все социальные группы. Раньше власть олицетворяли аристократы. Сегодня во главу угла встал человек обычного происхождения, но — мобильный, образованный, способный к тому же обучаться нужным вещам на ходу, внедренный в финансово-промышленную деятельность.

Мир потерял трехмерность. Единственной мерой стало время.

— Вы не задумывались над тем, как результаты клонирования повлияют на культуру?

— Меня в самом деле интересует проблема новой антропологии. Поскольку наука стала основной идеологией нашего времени, именно ее достижения находятся в центре внимания. Трудно сказать, что получится из этого клонирования, все ли элементы просчитаны. Мне, например, непонятно, кого воспроизведет это «подобие». Культура, по-видимому, будет транспонирована на «их» носители информации и «их» понимание жизни. Тому, что нам кажется важным сейчас, в «их» представлениях о культуре не будет места, и, наоборот, выплывут те моменты, которые мы легко игнорировали.

Голливудское кино проигрывает все эти утопии, включая последствия генной инженерии или трансплантации органов, способные дать человеку чувство «нового» родства. Так вот раньше сюжет фильма строился жестко — человеческое противопоставлялось нечеловеческому. Последнее, естественно, внушало ужас. Однако через десять лет «культурных» упражнений авторы как бы смирились. В их фантазиях мир делится на хороших людей и хороших нелюдей, на плохих людей и плохих нелюдей. Не исключено, что эта версия самая верная.

— Каким, на ваш взгляд, будет соотношение настоящего и массового искусства? Не случится ли так, что масскультура приобретет такой уровень исполнения, что трудно будет его классифицировать?

— Мне кажется, здесь не должно быть напряжения. Это разные задачи и разные формы служения культуре. Массовое и настоящее отличается типом художника и проблемами, которые он разрешает. Вот сейчас массовое искусство — это зона геройского говорения. Выходит такой и говорит: я страдаю. Как только начинают воспевать или описывать «высокие» вещи, перед нами область поп-искусства. И здесь важно, независимо от ума, быть искренним. Если автор или артист впадает в сомнение по поводу произносимой «правды», он заходит на чужую территорию. А находиться сразу в двух зонах невозможно.

— Вы себя относите к серьезной, настоящей культуре?

— Конечно. Я занимаюсь исследованием типов говорения. Мои тексты при ближайшем рассмотрении являются имитацией «высокого» слова. Я не могу занять позицию поп-звезды, поскольку в каждом своем тексте сомневаюсь.

— И последний вопрос. Почему к вам еще с молодых пор все обращались по имени-отчеству?

— Когда-то художник Федор Васильевич Семенов-Амурский сказал, что в «его» времена Васьками да Гришками звали кучеров. Если вы уважаете друг друга, подчеркните это обращение по имени-отчеству. Это уважение и отстранение одновременно.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

24.04.1998

Зоя Богуславская: Все равно любовь важнее, чем «образ жизни»

Писательница Зоя Богуславская — генеральный директор фонда «Триумф-ЛогоВАЗ», учредившего первую в России негосударственную премию в области культуры и искусства «Триумф».

— На первой церемонии награждения я сказала: «Мы учредили нечто вроде Нобелевской премии. Надеюсь, получится, как в случае с Нобелем: сегодня мало кто помнит, что именно он изобрел динамит, зато все знают про премию, носящую его имя. Так и наши потомки, вряд ли заинтересуются марками авто, на которых в России в конце XX века ездили спонсоры „Триумфа“, но что такая премия существовала, помнить, несомненно, будут». Откуда моя уверенность? Есть явления искусства, которые выражают сущность человеческого идеала, например, статуя Венеры Милосской. Есть произведения, которые временем, скорее всего, стираются. Скажем, я считаю шедевром фильм Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин». Удача Германа в том, что он точно схватил характер советского человека 30-х годов, — мечтатель, наделенный властью, но сумевший сохранить собственную душу. Смогут ли зрители лет через пятьдесят понять боль Ивана Лапшина? Затрудняюсь ответить однозначно.

— Разве классика не нуждается в защите?

— Я не против масскультуры, но чем ее больше, тем выше будут оценивать антиквариат. Общество возвращается к штучному, раритетному, нерастиражированному искусству, и в этом нет ничего неожиданного. Сегодня даже в такси любого западного города можно услышать не хард-рок, а Баха и Малера.

— Как вам удалось сохранить свое место «наверху»?

— У меня нет вещей, написанных на злобу дня. Меня интересовали вечные категории: жизнь, смерть, кризисные ситуации, человек перед нравственным выбором. Не только в творчестве, но и в жизни не произошло больших перемен, поскольку я никогда не меняла своего окружения. Люди не изменяют тебе, если ты их правильно вычислил. Если не строишь карьеру любой ценой, не ставишь перед собой цель продвигаться во власть, а делаешь то, к чему призван, и стремишься быть с теми, кто духовно тебя питает. Это в сто раз важнее любой материальной выгоды. Из моего искреннего интереса к людям сложился круг близких друзей и, если хотите, образ жизни.

Любопытно, как в последние годы трактуется понятие «образ жизни». В 50-е годы девушка мечтала выйти за «профессию» — лучше за офицера; в 60–70-е — за физика с ученой степенью. В 90-х она выходит замуж за «образ жизни». Брак, по мнению многих, — это жизнь в отдельном доме, поездки за границу, собственный автомобиль и визиты в салон красоты. Иными словами, любовь и профессия большой роли не играют. И любовь уже как бы не важна.

— Почему мужчин устраивает столь потребительское к себе отношение?

— Мужчина не только соглашается с этим, он в прямом смысле покупает женщину: ему наплевать, любит она его или нет. Он выбирает ту, которая его устраивает. Устраивает ли такая жизнь жену — это ее проблемы. Берется во внимание лишь удобное, доступное, легкое. А любовь, рассуждают они, приносит мороку и головную боль.

Формируется и еще один мужской тип. Его образ жизни направлен на здоровье и независимость. Он выбирает женщину, которая должна играть в теннис, плавать, бегать с ним по гаревой дорожке и готовить здоровую пищу.

— Из вашей книги «Американки и другие» явствует, что вы неплохо знаете западный феминизм. За что борется западная женщина, культивируя независимость от мужчины? За то, чтобы жить одной?

— Женское движение «Позитивные усилия» в США достигло громадных успехов. Женщины заметно улучшили свое правовое положение в обществе. Однако нынешняя борьба «за полную и окончательную независимость от мужчины» нам, боюсь, вообще непонятна. В каждом жесте мужчины видеть «сексуальное домогательство», строить карьеру и игнорировать личную жизнь, поскольку «я ненавижу зависимость женщины от секса», — такая жизненная программа, безусловно, является крайностью феминизма.

Откровенно говоря, я антифеминистка. Не убеждена, что женщины лучше и способнее мужчины. Просто я за равные возможности во всем.

— Ваш прогноз по поводу судьбы русского феминизма?

— В России нет феминизма, зато есть мужской шовинизм, желание женщину задвинуть. Когда свободу ограничивают, у человека возникает естественное желание вырваться. Сегодня женщин, экспериментирующих в своей жизни, в новых профессиях, немало.

— Характерно, что любимая вами Ирина Хакамада популярна в элите, но не в народе.

— Увы, не в нашей ментальности уважение к богатству, к людям, добившимся в жизни многого благодаря уму и трудолюбию. Да, мы умеем выслушать и сможем помочь в трудную минуту — за это нас любят в мире. Но ежедневно спокойно делать дело, похоже, не наша характерная черта. Иногда мне кажется, есть в нашей природе что-то порочное, инфантильное.

— В последнее время, мы наблюдаем утрированную заботу о собственных чадах. Когда-то в советские времена чрезмерная опека старших в газетных фельетонах высмеивалась. Теперь папа с мамой должны вести ребеночка до той минуты, пока он начальником не станет.

— Снова наша ментальность. На Западе никакая работа не считается позорной. Это положение приняли и наши соотечественники-эмигранты. Даня Хамдамов, сын известного кинорежиссера и обладателя «Триумфа» Рустама Хамдамова, — замечательный художник. Живя в Париже, он не считает унизительным подработать грузчиком, скажем, на международном авиасалоне. А уж профессиональное образование студенты, чаще всего, оплачивают себе сами. В России же высмеянный Фонвизиным Митрофанушка — тип далеко не вымерший. Я считаю, что поколение, прошедшее через войну и лишения, оберегая детей от житейских невзгод, совершило тем самым тяжелейшую ошибку в своей жизни.

У меня единственный сын, надо ли говорить, как я его люблю и как я боялась за него. Я мучилась, когда его решили исключить из знаменитой 444-й школы. Представьте, отличника, лучшего ученика математической школы, выгоняют за прогулы, в которые, естественно, вовлекался чуть ли не весь класс. Я сказала ему: «Леня, ты знаешь, что ты для меня значишь. Но забудь, что у тебя отец ученый, что у тебя отчим поэт Вознесенский, а я писательница. Я всегда тебя поддержу, но ходить и просить за тебя никогда не стану. Улаживай свои дела сам». Выручил Володя Высоцкий — он взял гитару и приехал в школу… Через несколько лет Леня блестяще закончил мехмат МГУ и теперь в Институте проблем управления возглавляет компьютерную фирму.

— Вы довольны собой?

— Вознесенский считает, что я никогда не бываю довольна собой. Действительно, трудно найти человека, который до такой степени не любил бы себя и свою внешность.

— Иными словами, у вас заниженная самооценка?

— У меня занижено самоощущение. Если я увижу, что на дороге кого-то бьют, обязательно остановлю машину и вмешаюсь. Но я же понимаю, что убить случайного свидетеля сегодня могут запросто. Однако эмоциональный порыв забивает всякую осторожность.

Может показаться невероятным, но при моем патриархальном воспитании (единственная дочь интеллигентных родителей — папа профессор, мама врач), я часто попадаю в истории, которые могут случиться только с настоящими авантюристами. Чего только со мной не происходило: в меня стрелял болгарский поэт, однажды в течение сорока минут я, раздетая, стояла под ножом наркоманов… Не умея толком играть в рулетку, я выигрываю в казино бешеные деньги.

— В вашем двухтомнике «Зазеркалье» я обнаружила две пьесы. Какова их судьба?

— Пьесой «Контакт» заинтересовались театры, но пришел дядя из горкома партии и запретил «шлягер во славу Америки». А ведь я писала о добровольцах из «хелп лайн» (нечто вроде телефона доверия). Спустя годы Евгений Симонов подумывал к ней вернуться, но потрясающая исполнительница роли Эли, актриса Светлана Переладова, покончила с собой.

Пьеса «Обещание» — о тотальной необязательности. Причем если раньше тот, кто обещал, хотя бы в момент разговора верил, что поможет, то теперь, глядя прямо в глаза, уже знает точно, что и пальцем не пошевельнет. Когда человеческие договоренности и гроша ломаного не стоят, разрушается нравственность. Лиля Толмачева собиралась ставить спектакль на сцене МХАТ, уже распределили роли, но опять партийный дядя запретил репетиции из-за монолога, звучавшего в финале: «Мысль — это моя единственная свобода, и в ней никто не властен», — говорит герой.

— Есть проблема, которая вас особенно волнует, и вы хотели бы о ней написать?

— Обычно то, что меня волнует, не становится литературой. Наверное, это большой недостаток. Исповедальность, раскладываемая на разные характеры, — это качества какого-то другого писателя. Я не препарирую собственную душу.

— Из одной только истории о наркоманах ваши коллеги слепили бы занятый триллер. Вы упорно игнорируете, по сути, готовый сюжет из собственной жизни. Почему?

— Почему женщины не становятся великими писателями? Потому, что их мышлению не хватает жесткости и отстраненности. Как великий актер, который сам не плачет, но мимикой и интонацией заставляет зал сопереживать, так и мастерство писателя — в степени его собранности и спокойствия. Нужная доза эмоций — и рождается искусство.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

11.07.1998

Нина Горланова: Что такое литература? Жизнь за вычетом скучного

Русскому писателю так жить нельзя. А Нина Горланова, более известная в Москве, нежели в своем родном городе, так живет. Литература — это ее личный выбор. Кому-то из коллег повезло больше — со славой пришли деньги, достойный быт, возможность дать образование детям, которых у Горлановой четверо и которым, кроме слова доброго, дать ничего не может. Она донашивает за московскими друзьями вещи и ждет обещанных гонораров из журналов.

Горланова — писатель-реалист в самом прямом смысле этого слова. К счастью, от певцов «чернухи» ее отличает искренняя вера в русского человека, в строящуюся «небесную» Пермь, в то, что все будет хорошо.

— Сегодня вы — автор трех книг. Повесть «Любовь в резиновых перчатках» удостоена первой премии на Международном конкурсе женской прозы. О «Романе воспитания» говорили еще больше — ведь он попал в шорт-лист Букеровской премии-96. Вы не только замечены, но и обласканы столичной критикой. Почему бы не перебраться в столицу?

— На волне Букера мне предлагали переехать и работать в феминистском издательстве при ПЕН-центре. Но здесь, в Перми, я со всеми на «ты», пережила, как и большинство, голодные советские годы, я понимаю своих земляков. Сама живу трудно: в коммуналке, с соседями-пьяницами, с потолка течет, денег никто не платит. Но это тот город, в котором я могу быть собой, и я хочу о нем писать. Кому я в Москве родная душа?

— А может быть, укатали сивку крутые горки?

— Из Перми уехал писатель Анатолий Королев. У него была энергия вырваться и реализоваться в Москве. А я-то родилась не в Перми, а в поселке. И знаете, какие были мои первые рассказы? В трехлетнем возрасте я объясняла про восемь способов приготовления самогона. Получалось, видимо, очень смешно, поскольку приходила слушать вся деревня.

В детстве меня окружала нелегкая жизнь. И мне мечталось: вот закончу университет, буду с утра читать Пастернака, а вечером — Блока. Моя жизнь, моя профессия — это мой выбор. Я сознательно обратилась к литературе, которая не принесла мне денег. А ведь я еще рисую, нужны краски.

Три моих брата живут простой земной жизнью с гаражами, машинами, дачами, и только я одна не смогла материально себя обеспечить. Я — интеллигент в первом поколении. Это когда уже нет помощи от земли и еще нет помощи от людей, близких к власти. Получается, что моей энергии хватило как раз на то, чтобы вырваться из деревни в Пермь.

— Скажите, а здесь не сказывается энергетика ссыльного места? В знаменитой зоне «Пермь-36» сидели политзэки Буковский и Щаранский, рядом с ней находится немало заброшенных сталинских лагерей.

— Мои дочери ходят в походы и на севере области встречают следы той катастрофы: от костей человеческих до истлевших ватников. У них даже есть легенды про духов погибших ссыльных.

«Подземная» Пермь сильно растревожена, и ее аура будет долго преследовать новую жизнь. Между тем строится «небесная» Пермь. И ее основателями можно считать «космополитов», которые, опять же не по своей воле, осели тут в 50-х.

Сегодня активно работает фонд «Юрятин», издающий книги совсем молодых авторов. Мы в их возрасте и не мечтали быть изданными.

— Люди постепенно оттаивают?

— Пермь — город очень непростой. Наступившие перемены раскрепостили людей. Некоторых настолько, что впору вспомнить слова Достоевского: широк русский человек, я бы его сузил. Приступы пермской широты иногда малообъяснимы. Например, моя знакомая при детях и приличном муже кидается в петлю от большой любви к пьянице, никудышному человеку.

Или еще пример. В нашем доме гостили московские писатели — Павлов, Басинский и Варламов. И Олег Павлов рассказывает, как его просили японцы для фильма выпить с бомжами, с теми героями, про которых он пишет. Павлов наотрез отказался. А сидящий рядом мой друг Киршин сказал: а я бы согласился. Пермяка порой отличает настоящая бесшабашность. Я не хвалю такую широту, я понимаю, откуда она взялась. Слишком долго давили, слишком резко распрямили, и чрезмерная импульсивность стала теперь нашей чертой.

— В своей прозе вы отталкиваетесь от реального факта, от реального человека. Как реагируют прототипы?

— После публикации повести «Любовь в резиновых перчатках» некоторые узнали себя в так называемых отрицательных персонажах и рассорились со мной. Хотя я максимально замаскировала героев: брюнеты стали блондинами, высокие — низкими, секс превратился в катание на санках, и все равно все узнали себя.

Честно говоря, я не готова к такой реакции. Я ведь христианка и не должна осуждать. Осуждать — значит не верить в суд Божий. Так один священник объяснял моей дочери Агнии: нельзя говорить — лжец, надо сказать о поступке, человек оступился и солгал. А припечатывать никто не имеет права.

— В «Романе воспитания» вы рассказали о годах жизни с приемной дочерью. Прошло много лет, вы можете теперь объяснить, зачем вы взяли чужого ребенка?

— Я очень любила Наташу и искренне хотела помочь девочке, которая в шесть лет воровала пакеты с вермишелевым супом, чтобы накормить себя и двухлетнюю сестру. Родители-алкоголики детьми не интересовались. Я, став опекуном, учила ее английскому и рисованию. В 12 лет у нее состоялась всесоюзная выставка. Вообще занятия живописью были единственным средством воспитания, которое действовало. Я предлагала посчитать конфеты. Если 4 конфеты стоят восемь копеек, она тут же все соображала. Вдруг приходит ее родная тетка, обещает джинсы, которые я не могла купить ни себе, ни детям, и Наташа уходит. Позднее в роно она объясняла, что мы с мужем пили, ее били и т. д.

Тетка через какое-то время отправляет ее в детдом, а спустя четыре года 16-летняя Наташа возвращается в нашу коммуналку хозяйкой комнаты и иначе, как сукой, меня не называет. Она не простила мне, что я не взяла ее из детдома, я же не могла простить ее предательство.

В детдоме она хлебнула по полной, и с гонореей Наташа стала интердевочкой. Страшные месяцы я прожила с Наташей, пока она, продав комнату, не уехала в Германию. Теперь там снова пьяницы, и жизни нет. Этот роман с купюрами увидел свет в «Новом мире». Мне бы хотелось его опубликовать полностью. «Издательство Сабашниковых» колеблется по своим причинам, а я, честно говоря, думаю: пока не прощу Наташу, книга не выйдет.

Что такое литература? Жизнь за вычетом скучного. Скуки и мрачных тонов стараемся избегать, отсюда легкость.

— Герб Перми — медведь, несущий Евангелие. Насколько, с вашей точки зрения, серьезно нынешнее религиозное возрождение?

— Ничего серьезнее этого нет. Если ты сделаешь к Богу один шаг, он к тебе — сто шагов. Пусть говорят, что мода, пусть остаются в душе вопросы, но люди стали задумываться о духовной опоре. Конечно, вера — не гарантия от социальных потрясений. Как сказано в священных книгах: не мир спасется, но человек. Спасение человека — в его выборе. В этом мудрость жизни. И слава Богу, что не на кого сердиться.

— Скажите откровенно, вы не разочаровались в людях?

— Нет. В отличие от Бродского, сказавшего, что лучшее у нас — это язык и литература, я думаю, что лучшее в России — это святые, добрые сердца, это талант дружбы, который дорогого стоит. Наш менталитет не надо отбрасывать, не надо ломать через колено, утверждая западный стиль отношений. Пусть наши взгляды на человеческие отношения останутся с нами и в новой жизни. На Западе такого нет. Так говорят те, кто эмигрировал в Израиль и в США. В течение десяти лет мой муж преподавал иврит, и через наш дом прошла вся пермская эмиграция. Взрослые не смогли адаптироваться и скучают без искренности и душевной поддержки, которую они могли найти у себя на родине. Остаться самим собой — самое ценное в жизни.

Пермь-Москва

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

1998

Эдуард Успенский: Шапокляк — это я, а она — отличная тетка

Он не писал стихов о Ленине и о пионерах. Тем более против. Но ему хватило недоброжелателей, борений с цензурой в 70-х. «Рабство не приносит дохода и успеха личности», — говорит известный детский писатель Эдуард Успенский, отметивший вчера свое шестидесятилетие.

Если бы не вулканический темперамент, быть бы Успенскому космонавтом. Но молодой инженер, выпускник МАИ, ушел в литературу. И не вернулся. Как он выжил в ней, знают лишь миллионы читателей и почитателей его таланта. Книги Эдуарда Николаевича — от «Крокодила Гены и его друзей» до «Школы клоунов» оказались на все времена.

Теперь они в числе немногих «старых» ценностей, что объединяют расколовшуюся страну и людей, независимо от возраста, пола и национальности. Ему бы к юбилею дать орден «Дружбы народов», но наш сообразительный народ упредил начальство и уже много лет называет Чебурашкой «чекушку» водки. Для России, упорно налегающей на горячительные напитки, это пик писательской славы.

Итак, герои живут своей жизнью. Что еще нужно писателю-юбиляру? Успенский мечтает о детской телепередаче. А пока пишет роман о Лжедмитрии.

— Вы, Эдуард Николаевич, вместе с Юрием Ковалем, Олегом Григорьевым начинали работать в те годы, когда было объявлено: детская литература цензуре не подлежит. На самом деле Юрий Иосифович Коваль, например, мне рассказывал, когда выходила его повесть «Недопесок», то в главной редакции Детгиза не разрешали даже поставить посвящение Б. Ахмадулиной. «Подумаешь, какая-то Ахмадулина…». Против замечательного питерского поэта Олега Григорьева развернули настоящую травлю. А как пробивались вы?

— В 70-х годах меня переиздавали, я выпускал кукольные пьесы, «Радионяни» и «АБВГДейки», однако новые книги «Меховой интернат», «Пластмассовый дедушка», «Клоун Иван Бултых» считались антисоветскими и не выходили. С приходом Горбачева их напечатали, но в те времена команда С. Михалкова и А. Алексина, позже к ним подключился А. Лиханов, железно уничтожала всех конкурентов.

Действительно, против О. Григорьева они развернули зверскую кампанию. Журналистов, которые выступили в защиту поэта, вызывали в КГБ и обвинили в идеологической диверсии. Ныне забытые партначальники Зимянин, Шауро и Суслов считали, что Григорьев развращает советских детей.

— Что же инкриминировали вам?

— Чего я только не выслушал. Аморально, что крокодил Гена и Чебурашка находят друг друга по объявлению.

В книжке «Гарантийные человечки» узрели намек на двухпартийную систему — я придумал человечков, работающих на 127 вольт и на 220 вольт. В «Пластмассовом дедушке» герои приземляются на крышу Генштаба и живут, словно на необитаемом острове. «Как так Генеральный штаб? Вы подрываете престиж советской армии…».

Успенский, оказывается, учил детей курить, смеялся над советской школой и советской торговлей. Помните, в книжке «Дядя Федор, пес и кот», еле пробившейся тогда в печать, Матроскин говорит: «Мясо лучше покупать в магазине, там костей больше».

Однако самая смешная история произошла в редакции «Веселых картинок». Меня попросили сочинить такой материал, чтобы дети не играли на мостовой. Я написал некролог о мячике, мол, от нас ушел мячик, он был рожден пролетарием на фабрике, долгое время возглавлял работу с молодежью, потом переехал в город и все время звал детей на мостовую. В один прекрасный день его задавило, но память… Главную крамолу нашли в подписи — «похороны мячика состоятся на помойке дома № 8 по улице Усиевича» (в этом доме мастерская Успенского. — Н. С.). В ту пору первый секретарь ЦК ВЛКСМ, а ныне прогрессивный демократ и замминистра иностранных дел, товарищ Пастухов кричал: «Я не позволю грязными руками Успенского трогать чистое имя Усиевича». И на два года меня из «Веселых картинок» выкинули.

— Неужели вам никогда не предлагали: «Эдик, ну не ломайся, напиши про дружбу у костра, тогда и мы напечатаем твое нейтральное»?

— У меня нет ничего, что сегодня вызывало бы ЧУВСТВО стыда. И это при том, что я верил и в партию, и в социализм.

Как-то меня вызвала Тамара Алексеевна Куценко, большой чин в ЦК ВЛКСМ, и предложила написать приветствие к очередному партсъезду. Я говорю: давайте устроим шоу по американскому образцу. На сцене разведем символический костер, а из пушки шарахнем в зал листовками. Она посмотрела на меня недоуменными глазами и попрощалась.

Потом поэт Борис Заходер, достойнейший человек, мастер, который никогда не холуйствовал перед властью, в опальные времена торговавший рыбками, но не обслуживавший режим, даже он заметил, что гублю не только себя, но и других. Сейчас я меньше с ним общаюсь, но без его помощи не вышла бы моя первая книжка. Некоторые мои стихи он правил своей рукой, объяснял, что такое хорошая рифма, характер героя. Ему многим обязаны и В. Берестов, и Г. Остер.

— Вы заметили, что детская литература меньше всего подвергалась пересмотру? Агния Барто и Корней Чуковский остаются нашими классиками по-прежнему.

— Начнем с того, что Барто практически не остается. Малышам еще читают «Идет бычок качается» и «Наша Таня громко плачет», но вся ее пионерская, комсомольская белиберда скучна и уже никому не нужна. А тогда, в 30-е годы, в темной крестьянской стране подростки читали ее стихи. Современные дети читают поэзию лет до 6–7. Потом идет проза. И возвращаются к стихам лет в 16.

Кажется, Шкловский говорил Агнии Львовне, если исчезнет проза советского периода, то по ее стихам можно представить жизнь нашей страны, ее людей. Там есть вся атрибутика — галстуки, пионерские лагеря, профессии родителей, даже война. Барто — большой мастер, но, увы, из той же команды, не терпящей конкурентов. Она отказала мне в приеме в Союз писателей, назвав опасным человеком, зато вот что удивительно, в последнюю секунду поддержала Олега Григорьева и помогла Юре Ковалю.

Чуковского я обожаю. Перечитываю его дневники и восхищаюсь умом этого человека. Помню встречу с ним на даче в Переделкино. Он принимал молодых поэтов и все приговаривал, мол, много их развелось сегодня… Иронизировал жесточайшим образом. Когда очередь дошла до меня, мне ничего не оставалось, как предложить смертельный номер. Я начинаю сказку, и в ее сочинение включается зал. Ему понравилась эта идея.

— Если прототипом нашего любимого крокодила Гены стал композитор и добрейшая душа Ян Френкель, то старуху Шапокляк с кого писали?

— Откуда вы знаете? А Шапокляк — это я. Пожилые должны жить весело и интересно. Особенно те, кто любил и привык в жизни командовать. У меня всегда вызывали уважение люди с неуемной энергией — сподвижницы-учителя, руководители художественной самодеятельности. Разумеется, они стареют, ну что ж, самое время похулиганить в доме и на улице. Я сам постоянно валяю дурака и не собираюсь прекращать этого занятия. Моя Шапокляк — отличная тетка.

— Но она отнюдь не положительная героиня.

— Ну и что? В знаменитом мультике «Ну, погоди» заяц удирает от волка, а дети одинаково сопереживают и тому, и другому. Разве пират Флинт из «Острова сокровищ» не симпатичный герой? Малышня до сих пор зачитывается этой книгой. Так что оставьте бабушку в покое, она уголовных преступлений не совершала.

— Ваша книжка «Лекции профессора Чайникова» имеет подзаголовок «Занимательный учебник по радиотехнике». Я знаю, как непросто получить этот гриф в Минобразования. Скажите, как чекист чекисту, взятку давали?

— Без всяких взяток. «Лекции…» увидели свет в 1989 году, и их тут же смели с прилавков. Весь фокус в том, что детям объясняют про магнитные волны, электрические и про колебательный процесс в разных классах. Общей картины у них так и не складывается. А здесь все в одной книжке, да еще весело и без зауми. Судя по отзывам, некоторые взрослые наконец-то узнали, как работает радио. Также хорошо разошлись моя «Грамота», учебник Т. Собакина об основах программирования, «Здравствуй, имя существительное» Т. Рик. Каждую рукопись, подготовленную издательством «Самовар», рецензировали специалисты Минобразования, и только после этого были рекомендованы в качестве школьных пособий. Представляете, меня даже стали упрекать, дескать ради учебного бизнеса бросил настоящую литературу. Вскоре я отошел от издательских дел и живу теперь безвылазно в деревне под Рузой.

— Каждое утро с парного молочка начинаете?

— Коровы и козы нет, есть собаки, кошки, куры, две дочки — Светлана и Ирина и крепостная в лице жены. Все на ней, бедной.

— Лета к суровой прозе не клонят?

— Я всю жизнь собирал книги о Лжедмитрии, которого ругали и большевики, и царские историки. Даже Пушкин его не очень-то приветствовал. Столько бед самозванцы принесли России, зачем выискивать хорошее?

Между тем мне нравится эта фигура, его намерения. Лжедмитрия можно сравнить с Петром I, пытавшимся цивилизовать азиатскую страну. Мечтал открыть на Руси университеты, отправить молодежь учиться за границу, завел переписку с папой римским, ломал бытовые традиции, скажем, не спал после обеда. Ни один русский царь не выходил на свет Божий без свиты в 1000 стрельцов, этот мог спокойно вскочить на коня и отправиться по своим делам самостоятельно. В Москве он пробыл не больше года, реакция в лице князей Шуйских и Милославских не дала осуществить задуманное.

Я пишу роман, состоящий из пяти частей. В них нет любовной линии, лишней описательности. По стилистике это емкое сочинение, в котором я подхожу к главной мысли. Россия стоит одной ногой в Азии, другой — в Европе. И мы всегда брали от них только худшее, а нужно взять самое лучшее. От Азии — коллективизм, умение мгновенно обмениваться информацией. От Запада — уважение к отдельной личности.

— Вы полагаете, от усилий одного человека многое зависит?

— Да. Пока каждый не осознает себя господином, рабство будет успешно навязываться. Все безобразия правительственных чиновников замешены на холуйстве, на молчании народа. Ни один скандал последнего времени не получил этической оценки нашего общества. Как говорит мой друг, кинорежиссер Володя Меньшов, никто, кроме русской интеллигенции, не может красиво оправдывать свои подлые поступки.

Иван Грозный и Сталин выбивали из русского народа вожаков, лидеров, людей европейского духа. Но рабство не приносит дохода и успеха личности, я убежден в этом. Жизнь заставит бегать ногами и думать своей головой.

— Вы встречались с советником президента Татьяной Дьяченко. Если не секрет, о чем шел разговор?

— У меня есть идеи детских передач на ТВ, которые бы смотрела вся страна, все вместе — взрослые и дети. А пока на ТВ может появиться телеверсия радиопередачи «В нашу гавань заходили корабли…». Мы хотели просто вспомнить красивые детские песни. После первого выхода в эфир, к нашему ужасу, откликнулись не ребята, а взрослые. Один пишет, что в бомбежку, когда к Сталинграду подвозили на баржах снаряды, они, 16-летние пацаны, пели «В Кейптаунском порту», другие помнят «Маруся отравилась» и «Кирпичики». Я тоже знаю песни своего двора, в котором сходились и играли дети цековские при бутербродах с икрой (я жил в номенклатурном доме на Кутузовском проспекте) и бараковские — с вареной картошкой в кармане. Сейчас понятие двора изменилось, его былая романтика исчезла, а тогда она всех нас объединяла. Люди несут и несут кассеты с новыми, старыми, переделанными песнями. Мы завалены ими на два года вперед. Так что «Гавань…» я считаю главным своим изобретением.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

1998

Зуфар Гареев и его «Мультипроза»

На соискание премии Букера

Зуфар Гареев привлек внимание читающей публики уже первой книгой рассказов «Про Шекспира», вышедшей в издательстве «Московский рабочий» в 1990 году. В том же году «Новый мир» опубликовал «Каникулы», в котором автор, ранее запомнившийся особой, «игровой» манерой письма, заявил о себе как мастер психологического рассказа. А повесть «Мультипроза» из новой книги с одноименным названием несколько номинаторов выдвигают на Букеровскую премию 1993 года.

«Жизнь сразу превратила меня из ребенка во взрослого человека, лишая юности», — признался однажды Андрей Платонов. Эти слова можно отнести и к Зуфару Гарееву. Лишенный счастливых в своем естестве впечатлении детства и юности художник — в известной мере без важного звена в биографии, создавший себя как-то случайно, вдруг. Оказавшись «в людях» — с восьми лет жил и учился в интернате, затем служил в армии, в конвойных войсках, — он поступил в Литинститут в 1981 году. Не сразу и непросто налаживает жизнь в Москве. Гареев рано приобрел душевный опыт, внутренний слух к чужому горю. Как бы унаследовав завет Платонова — «писать надо… человечностью — прямым чувством жизни» — Гареев пишет всей жизнью, вовлекая в любую картину самые разные духовные впечатления, раздумья многих лет.

Разрыв, отчуждение кровно связанных друг с другом людей — тема рассказа «Когда кричат чужие птицы», с которым Гареев дебютировал в отечественной литературе. Излюбленная автором малая форма, ее небольшое пространство позволило передать огромное внутреннее напряжение, взаимное неприятие, возникшее у отца и неожиданно приехавшей погостить в отчий дом дочери. Конфликт неразрешим, и сердце автора наполняется горечью и нежностью к творящим бессмысленную жестокость людям.

В «Каникулах», на мой взгляд, угадывается влияние прозы Евгения Харитонова. Сам Гареев высоко отзывается об этом талантливом, рано ушедшем из жизни художнике. О влиянии Харитонова на свое творчество говорят Н. Садур, Е. Попов, некоторые другие. Бесспорно, «Духовка» Харитонова близка Гарееву: притягивает далекая от натурализма, чистая словесная ткань. Нервозная интонация «Каникул» изящно вскрывает, по выражению И. Ильина, «душевный импрессионизм» влюбленного героя.

Стилистическое разнообразие прозы Гареева впечатляет. Всякий раз — это качественный скачок, и «Мультипроза» тому подтверждение. Повести «Парк», «Аллергия Александра Петровича», «Мультипроза», включенные в новую книгу, рассказывают об опыте души одинокой и потерянной, стремящейся вырваться из окружающего мира абсурда и тотальной лжи. Отчаяние и боль, разлад и неуспокоенность, не покидающие остро чувствующий дисгармонию островок живой души, побуждают автора не выставлять напоказ и не выдавать свое страдание. Для этого ему необходим творческий исход, некая «защитная скорлупа», в которую он мог бы прятаться, которая избавила бы его от излишней, непроизводительной и разрушительной боли. Такой источник — ирония — всегда с ним, в нем самом.

Понятно, что люди с сильной волей создают в себе особый, защитный механизм, приучают себя многого не видеть, не замечать, изживают свои душевные водовороты и бури в активных поступках, в борьбе. Но люди, предназначенные к чувствованию и созерцанию, а не к волевым напряжениям или сопротивлению, неспособны к такой компенсации.

Трагическое мировосприятие свойственно многим людям, особенно в молодости. Процесс распутывания собственной природы, собственного «я» протекает достаточно долго. А преодоление страхов, комплексов, неясности будущего, как правило, связано с драматическими событиями в жизни человека. По Гарееву, такой путь — и есть движение к смеху, к гармоничному мироощущению. Эта мысль сформировала композицию его новой книги.

В «Парке» гротеск и метафора образуют особую, ни на кого не похожую манеру письма, создают мягкую, ироничную атмосферу. Совершенство этого приема в «Мультипрозе» достигается не только путем алогичного, как у Платонова, порядка слов: «Замутилось на душе т. Кромешного от такой современности, потому что он любил жить в перекличке с веками». Автор «Мультипрозы» как бы ломает предложение не один раз, усиливая комический эффект и пытаясь «объять необъятное» — дать максимум изображения несколькими словами, двумя-тремя фразами. «У Степанюк, перевернутой к небу лицом, не было в горле звуков. Огромные груди ее, опрокинувшись на шею ее, душили в горле звуки ее: лишь свирепо вращала глазами Степанюк да хрипела». Или: «В эти самые минуты бывший полковник, а ныне литературовед Чукреев, сосед скончавшейся Тихомировой, расхаживал по квартире. Перед ним сидел первый насморк Ирины Петровны, плакал и говорил, ломая тонкие белые пальцы: „Я так много думал о вас, о боже…“».

Для читателя очевидно, что Гареев не отдается непосредственному вдохновению легко вылетающего слова, но ищет слова, цензурирует их, выбирает, нанизывает. Это работа мозаичная, может быть, даже ювелирная; работа напряженной словесной рефлексии. В ней редко чувствуется легкий и свободный вздох — его нет ни в слове, ни в сочетании слов, ни в ритме.

Фабула у Гареева не заложена в героях, в их свойствах и страстях. Он берет ее «извне», повествование превращается в нанизывание происшествий и человеческих фигур. Свершения, развития, восхождения, крушения, борьбы, драмы — нет. Вот завязка, эпизод, еще эпизод, а развязка не наступает, потому что и завязка была как бы случайна. И повествование обрывается вроде бы «ни на чем». Образы сгустились, их принес ветер воображения. И так же куда-то унес. Это художественные профили, игры, комбинации — в них нет реальности, законам логики они не подчинены. Но в том и фокус лукавого Гареева, что эти условности не лишают художественную систему убедительности и цельности.

«Мультипроза», на мой взгляд, большая творческая удача Зуфара Гареева. Писатель огромного потенциала, взыскательный, требовательный, недостаточно оцененный критикой, он мучительно долго шел к такому художественному акту. Переступив через воплощение тьмы и страха, он создал убедительное воплощение света и любви.

ГАЗЕТА ЛИТЕРАТУРНЫЕ НОВОСТИ

10.1993

Все ленивы, заняты и больны

Вздохнув, признался Андрей Битов

И предложил общему собранию членов Русского ПЕН-клуба выбрать не 15, как в уходящем году, а 23 кандидатуры для работы в исполкоме. До выборов президента, вице-президентов и членов исполкома члены Русского ПЕН-клуба, собравшиеся 30 ноября в Доме журналистов, заслушали краткий отчет главы ПЕН Андрея Битова о проделанной за год работе. Напомню, что 8 апреля контрольная комиссия в составе С. Каледина, Н. Нима и А. Курчаткина известила коллег о нарушениях финансовой дисциплины в писательском объединении. По словам Битова, он «спасал двух директоров», обвиняемых в злоупотреблениях, — Каминского и Стабникова, которые тем не менее ушли в отставку. После ухода Владимира Стабникова место генерального директора занял Александр Ткаченко, деятельность которого сразу принесла ощутимые плоды. К примеру, ему удалось продлить срок аренды здания, которое занимает ПЕН на Неглинной — в историческом центре столицы — на 15 лет и снизить арендную плату в 2,5 раза. Именно Ткаченко нашел спонсора, чей целевой взнос позволил выехать пятнадцати литераторам в Прагу для участия в 61-м конгрессе Международного ПЕН-клуба.

А. Курчаткин вспомнил, что сразу после собрания 8 апреля М. Каминский, директор издательства «Олимп-ППП», выставил счет ПЕН-клубу на сумму 30 млн. рублей, добавив при этом, что простит долг в случае отказа от услуг его издательства. Правда, Каминский тут же опроверг его слова. Однако сегодня Русский ПЕН-клуб действительно не имеет издательства и не может способствовать публикации книг его членов. А. Ткаченко в настоящее время добивается гранта для покупки настольной типографии, позволяющей готовить оригинал-макеты в количестве 1000 экземпляров для каждой рукописи. Помимо этого, Ткаченко намеревается выпускать ежемесячный журнал «ПЕН».

В уходящем году удалось получить 15 стипендий из Минкульта. Это серьезная поддержка писателям, если учесть, что в Русском ПЕНе состоит 140 человек. А. Ваксберг, вице-президент ПЕНа, в числе стипендиатов назвал Д. Данина, Э. Кардина, В. Кривулина, Ю. Мориц, В. Попова, С. Рассадина, Е. Ржевскую, М. Рощина.

Сергей Каледин оценил работу Русского ПЕН-клуба как неудовлетворительную. Его горячее желание переизбрать всех сверху донизу во избежание разного рода злоупотреблений получило поддержку у Ю. Эддиса, сказавшего, что ротация демократична и непременно поспособствует появлению новых идей. «Только не надо изображать из себя депутатов Государственной думы и придавать собственным выступлениям обличительный пафос».

Каледин и Ним демонстративно покинули почтенное собрание, когда поняли, что к их вполне понятному стремлению придать выборам президента альтернативный характер публика отнеслась прохладно. Один за другим брали самоотвод Окуджава и Искандер, Маканин и Бакланов, Приставкин и Виноградов. Между тем сам Битов, возглавляющий ПЕН-клуб три года и три месяца (по уставу положено лишь два года) свою кандидатуру не снял. «Во-первых, есть люди, желающие выдвинуть меня на этот пост снова, и, во-вторых, я отвечаю за предыдущее и за команду, которая после некоторого погрома начала работать активнее». Открытым голосованием Андрея Битова избрали на второй срок. Вице-президентов теперь будет трое: Окуджава, Ваксберг, Вознесенский. В ряды членов исполкома влились новые силы — В. Огнев, А. Приставкин, Н. Иванова, А. Макаров, В. Нарбикова.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

08.01.1994

Декабрьские вечера

Книга книг на Волхонке

2 декабря в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина открылись традиционные Декабрьские вечера. В течение двух месяцев публика сможет познакомиться с программой фестиваля «Художник читает Библию». Помимо редких изданий Вечной книги в нее включены навеянные библейскими сюжетами произведения И. С. Баха, Генделя, Гайдна. Мы услышим «Всенощную» — фундаментальное произведение русской духовной музыки в исполнении Хора Государственной симфонической капеллы. 30 декабря впервые в России в одном из залов музея прозвучит «Магнификат» сына великого Баха — Ф. Баха в исполнении Камерного оркестра, за дирижерским пультом которого мы увидим не Михаила Плетнева, а Стефана Бевьера из Германии.

На протяжении веков Библия оставалась неиссякаемым источником вдохновения художников. Фрагменты мифологических и реальных событий, связанных с распространением христианства, побуждали задумываться о духовном предназначении всякого, кто приходит в этот мир. Созерцающее божество мастера средневековья и эпохи Возрождения, когда гуманистическое начало ослабило накал религиозного фанатизма, русские живописцы XIX века, в чьем творчестве эзотерическая проблематика приобрела явственные черты, — все это точно запечатлевает их мировидение. Кроме хорошо известных работ Рубенса и Рембрандта, Нестерова и Врубеля устроители знакомят нас с новинками — тремя картинами, привезенными из Лувра. Русский музей выставляет свое недавнее приобретение — неизвестную работу Петрова-Водкина «Богоматерь. Умиление злых сердец», а коллеги из Третьяковки показывают незаконченную картину Перова «Снятие с креста».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

08.01.1994

Взгляд с поэтической башни

19 апреля в конференц-зале «Литературной газеты» при большом стечении писательской богемы, представителей деловых кругов и прессы состоялась презентация первого номера поэтического журнала «Арион».

Согласно легенде, тонувшего Ариона, древнегреческого поэта, спас дельфин. Метафора тем более ценна сегодня, когда поэзия — дело изначально убыточное, не обещающее стремительного коммерческого успеха, вдруг оказалось востребовано обществом. Идею издания первого в отечественной словесности поэтического журнала оценили и поддержали пришедшие в этот день Е. Рейн и О. Чухонцев, Г. Сапгир и Т. Кибиров, М. Швыдкой и Т. Никитина, М. Розовский и Л. Дуров, а также издательство Русанова, взявшее на себя финансовое обеспечение проекта.

«Стихи, поэтическая проза, переводы, эссе, архивные материалы, воспоминания — все, что составляет и окружает современную русскую поэзию или помогает понять ее суть и тенденции, будет представлено на страницах „Ариона“», — сказал главный редактор журнала Алексей Алехин.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

19.04.1994

«Сюзанна» выходит в тираж

«Все смешалось в доме Облонских», — с горечью признал Лев Толстой, полагая, однако, что адюльтер и мезальянс возникли в XIX веке не вдруг. С тех пор как Господь Бог создал человека, мужчины и женщины более или менее искусно провоцируют друг друга. Кто-то надеется обрести любовь — вечную и неземную, а кто-то с античной веселостью меняет партнеров, не тяготясь при этом моральными обязательствами.

Героиня романа «Фея семи лесов» Роксаны Гедеон Сюзанна — плод сумасшедшей любви французского принца и полуцыганки-полуитальянки, прозванной за необыкновенную красоту, раскованность и шальной нрав Звездой Флоренции.

«Лаццарони» в переводе с итальянского означает нищие, бедняки. Именно это словечко презрительно бросали вслед маленькой Сюзанне и ее пяти сводным братьям. Нетрудно догадаться, что о детях, рожденных от разных отцов, знаменитая куртизанка вспоминала редко, долгу предпочитая жизнь, наполненную любовными страстями и удовольствиями.

В традиционном любовном романе чудо не может не произойти. И вот, в минуты крайней нужды и отчаяния, появляется золоченая карета… Объявившиеся родственнички меняют жизнь героини на сто восемьдесят градусов. И шестилетнее затворничество в монастыре с чтением от нечего делать авнтюрных романов плавно завершилось назначением фрейлиной королевского двора.

В прошлом полуголодная сирота, волей случая превратившаяся в очаровательную принцессу, сталкивается в свете с жесткими правилами игры и оказывается втянутой не в одну скандальную историю.

Казалось бы, сюжет стар, как мир. Сметая время, многотомные сочинения о похождениях Анжелики продолжают пользоваться колоссальным успехом. Но достанет ли славы очередной авантюристке? По-видимому, да. Тому не помешает намеренная экзальтированность стиля, незамысловатость дворцовых интриг и почти предсказуемость событий. О таких книгах можно написать ехидную рецензию, литературный фельетон. Но факт остается фактом: людям всегда будут привлекательны умеющие бороться за себя героини, темпераментные, незаурядные, живые, хотя подчас и не умеющие отличить поражение от победы.

Впрочем, интригу придумали и издатели, решившие возродить некогда популярные литературные мистификации.

«Книжная палата», приступившая к изданию серии романов «Сюзанна», хранит тайну об истинном имени ее автора. Секрет обещают раскрыть после публикации четвертого тома. Тем временем, проверив выходные данные, фамилию переводчика я не обнаружила. Стало быть, в сочинительстве можно заподозрить нашего соотечественника. И вполне может статься, что автор серии — женщина.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

21.04.1994

Победителя обещали не судить

В то время как русские Букеровские премии, существующие с 1992 года, только набирают силу, в Англии ежегодное вручение Главной премии Букера — на протяжении вот уже четверти века — грандиозное событие в культурной и общественной жизни страны. Писатель, роман которого попадает в Short list, сразу обращает на себя внимание критиков и журналистов, рекламодателей и представителей политического истеблишмента. «Интересно, что „патриоты“ считают унизительным принимать деньги от иностранцев, — заметила на церемонии представления 39 произведений в Букеровском марафоне-94 член международного жюри главный редактор журнала „GLAS“ Наталья Перова. Но это нелепо, поскольку искусство по своей сути интернационально. Спонсоры крупного и престижного события, каким является премия Букера, способствуют развитию культуры».

Согласно правилам, номинаторы — 37 литературных критиков и журналистов — обязаны выдвигать произведения, напечатанные в период с 1 января по 31 декабря прошлого года. Опыт предыдущих лет показал, что в список претендентов ошибочно включаются повести и романы, публикация которых не совпадает с известными временными ограничениями. По этой причине книга В. Нарбиковой на прошлогоднем Букере, вошедшая, кстати, в шестерку финалистов, была исключена из списка.

Забавно, но англичане оказались меньше всего заинтересованными в издании российских лауреатов. Так, роман Марка Харитонова «Линии судьбы, или Сундучок Милашевича» и повесть Владимира Маканина «Стол, покрытый сукном и с графином посередине» с успехом переводят французы и американцы. «Это связано с тем, что в Англии вообще не приветствуется переводная литература, — объяснила Маша Слоним, корреспондент ВВС, номинатор Букера-94. — Когда-то я многим показывала добротные переводы повести Венедикта Ерофеева „Москва-Петушки“ и романа В. Войновича „Жизнь и необыкновенные приключения солдата Ивана Чонкина“. Но говорить об успехе в Англии этих прекрасных, на мой взгляд, вещей, к сожалению, не приходится».

Помимо прочего, возникает немало вопросов и с определением жанра. В частности, сам В. Маканин искренне удивлен выбором прошлогоднего жюри. По мнению второго лауреата, русский роман вмещает в себя большое число героев, объединенных, как правило, драматическими событиями, и непременное историческое осмысление окружающей действительности. «В своей повести я скорее коснулся проблемы вечного допроса одного человека другим, а не показал ее глобально».

Лев Аннинский, председатель международного жюри премии-94, заверил, что совокупное мнение его коллег не вызовет столько разногласий и недовольства литературной публики, как в прошлые годы.

Первое заседание жюри состоится 19 июля в Лондоне. Список непосредственных кандидатов на получение Главной премии, в который войдут шесть названий, будет оглашен 7 октября в Москве, после второго заседания. Имя победителя Главной премии станет известным лишь после третьего заседания жюри, 15 декабря в Москве. Тогда же вечером, на особой церемонии, будут вручены Главная премия (10 тыс. фунтов стерлингов) и малая премия (2,5 тыс. фунтов стерлингов) за лучший провинциальный журнал.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

06.05.1994

Еще одно признание в любви

12 мая Юрию Осиповичу Домбровскому исполнилось бы 85 лет. Сказать, что судьба была жестока к нему, — значит, ничего не сказать. В самом деле, его жизнь и судьбу искорежил, вывернул наизнанку узаконенный государством произвол. Но он выжил. Выжил для того, чтобы рассказать о том, чему был свидетелем.

В 10 лет он пережил смерть отца, видного московского адвоката, и разрыв с новой семьей матери. Ему рано пришлось самому зарабатывать на хлеб. В 23 года — первый арест, второй — в 37-м. Домбровского освободили через семь месяцев, потому что он не согласился с предъявленным обвинением и не подписал ни одной бумаги (!). В 1939-м — новый арест и новый лагерь. Спустя четыре года отпустили — у него отказали ноги. На воле Домбровского выходила жена лагерного друга Любовь Ильинична Крупникова. Последнее, четвертое заключение Юрий Осипович отбывал в Тайшете. Он написал необыкновенные книги: «Державин», «Обезьяна приходит за своим черепом», «Хранитель древностей». Роман «Факультет ненужных вещей», принесший ему мировую славу, впервые был опубликован в Париже в 1978 году. В том же году Юрия Осиповича не стало.

«Литературная газета» даже не сочла нужным сообщить читателям о его смерти.

В последние годы прозу этого замечательного писателя охотно издавали у нас и за рубежом. Издательский центр «Терра» в марте нынешнего года выпустил в свет полное собрание сочинений. Вдова писателя, редактор-составитель шеститомника Клара Турумова (Домбровская) сообщила, что в него вошли все романы, стихи, написанные в лагерях, рассказы и ее небольшие комментарии. В частности, в шестом томе опубликованы воспоминания друзей и статьи о его творчестве, а вот письма вдова решила не включать.

Круг людей, хорошо знавших Домбровского, любивших с ним выпить и поговорить, был необыкновенно широк. С Юрием Осиповичем дружили не только Б. Окуджава и Ю. Давыдов, Ю. Казаков и Ф. Искандер, но и люди, с которыми в случае симпатии он быстро сходился, обычно в пивной, и приглашал в свой дом. Демократизм, широта мужской натуры, исключительная образованность, свободомыслие, настоящая «подземная» слава (несмотря на цензуру, не пускавшую его произведения к читателю, коллеги высоко ценили его писательский дар) — все это «удерживаю многих от фальши, от чрезмерного самолюбования и завышенных самооценок, учило объективному взгляду на происходящее вокруг… Личный пример Ю. Домбровского подразумевал, что жить можно и нужно только так — постоянно помня о великой, неизменной во времени Культуре», — точно заметил в предисловии к шеститомнику Михаил Латышев.

Чабуа Амирэджиби, также прошедший страшные круги сталинского ада, однажды сказал: «Домбровский был среди нас самым добрым, самым светлым, самым совестливым, самым талантливым и благородным». С этими словами нельзя не согласиться, читая «Факультет ненужных вещей» — главную книгу его жизни. История духовного восхождения человека в драматических обстоятельствах — тема в русской литературе, увы, не устаревающая, но, похоже, только она и способна отразить неделимость мира, его взаимосвязанность и… гармонию.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

19.05.1994

Пройдя «вдоль бездны путь»

В 1931 году Альфред Тепфер, коммерсант, помещик и меценат из Гамбурга, основал фонд, одна из задач которого — забота о благосостоянии и развитии культуры. 12 премий из 35 ежегодно вручаются лучшим живописцам и архитекторам европейских стран. И лишь одна из оставшихся 13 — премия имени Александра Пушкина, учрежденная в 1992 году, — присуждается русскому писателю за выдающийся вклад в литературу. С тех пор ее обладателями стали Андрей Битов, Людмила Петрушевская, Фазиль Искандер, Дмитрий Пригов, Тимур Кибиров. В нынешнем году Пушкинская премия (40 тыс. марок) вручена Белле Ахмадулиной.

Недавно строгий критик едко заметил по поводу денежных поощрений в искусстве: «Одни хорошие люди раздают премии другим хорошим людям, желательно своим знакомым». Белла в самом деле хороший человек. И в нелегкие времена отличавшаяся детской доверчивостью, мягкосердечием, поистине пушкинским радушием к людям, чей человеческий и творческий талант очевиден. «Не требуя наград за подвиг благородный», она достойно переживает свою литературную славу, свалившуюся на нее еще в конце 50-х. Тогда со сцен Политехнического и Дворца спорта в Лужниках звучала ее поэзия, начисто лишенная открытого гражданского пафоса. «Сочетание напевно-шаманской манеры, абсолютной искренности, точного жеста — вот этот образ прекрасного поэта, к счастью, нашей современницы, вызывал ожог влюбленности», — признался Андрей Битов, выступая на торжественной церемонии вручения премии, которая состоялась 26 мая (по старому стилю это день рождения Пушкина) во МХАТе им. Чехова.

Настоящие стихи вмешают в себя и вечность, и современность. Старомодная возвышенность поэзии Ахмадулиной, безусловно, сознательна. Она — следствие высокого отношения к языку, к предшествующим поэтам и их поэзии. Справедливо было бы сказать, что Ахмадулина — поэт Серебряного века. Организация ее стиха скорее музыкальная, чем смысловая. И при этом она никогда не срывается на фальшивую ноту. Не испытывая интереса к резким, метрическим экспериментам, Ахмадулина не перестает изумлять своих поклонников красотой и мастерством работы.

Пройдя «вдоль бездны путь», она полагает, что «жизнь всегда права». По мнению Беллы, вручение награды фонда Тепфера глубоко символично. И Цветаева, и Пастернак, очарованные Гете и Рильке, сочувствовали немецкой культуре. Добавлю, что для Марины Цветаевой, чье творчество косвенно отозвалось в стихах Беллы Ахмадулиной, именно Германия — родина музыки и поэзии. Не этот ли прекрасный союз отчетливо слышен в столь любимых ценителями русской словесности строчках Беллы Ахмадулиной: «…и нежный вкус родимой речи так чисто губы холодит».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

02.06.1994

«Вестей от него не получишь больше»

Двадцать третье июня — день рождения Анны Ахматовой. Она родилась в 1889 году в Одессе, в семье флотского инженера. Но основную часть жизни провела в Петербурге-Ленинграде. Училась в Царскосельском лицее, где и познакомилась с поэтом Николаем Гумилевым, признанным лидером акмеизма. 25 апреля 1910 года они поженились.

Ее вхождение в литературу можно назвать внезапным и победным. Во время африканского путешествия Гумилева в 1912 году выходит первая книга стихов «Вечер», поразившая читателей величием «царственного слова». Вскоре Гумилев писал ей: «Твои строки о „приморской девчонке“… Мало того, что нравятся мне, они пьянят меня. Так просто сказано так много, и я совершенно убежден, что из всей постсимволической поэзии ты да Нарбут окажетесь самыми значительными». А ведь автор знаменитого «Пути конквистадоров» несколькими годами раньше советовал тогда еще Анне Горенко заняться танцами.

Как поэты, они скорее дополняли друг друга, но в жизни оказались людьми совершенно разными. Далекая от экзотической бутафории, безрассудства, экзальтированности, столь свойственных людям богемы, спокойная, смолоду обладавшая редкой духовной глубиной, живущая «всерьез», Ахматова за время разлук с мужем превратилась в поэта вдохновенно-законченного, в точно и беспощадно видящего себя и остро воспринимающего окружающий мир. Выверенность слова и сжатость стиха проявились в широко известной поэме «Реквием», впервые опубликованной за границей в 1963 году.

Ее первого мужа, неисправимого романтика, бродягу-авантюриста, неутомимого искателя опасностей и сильных ощущений, часто упрекали в позерстве, в чудачестве. «А ему просто всю жизнь было шестнадцать лет», — утверждал Эрих Голлербах. После гимназии — Париж, Сорбонна. В Россию Гумилев вернулся рафинированным эстетом. Он любил в жизни все красивое, жуткое, любил контрасты грубого и нежного, изысканного и простого. Персидские миниатюры ему нравились не меньше, чем охота на тигров.

Свидетели тех лет сходятся на его страсти к опасности. Героизм казался ему вершиной духовности. Он играл со смертью так же, как играл с любовью. Гумилев женился на Ахматовой, что называется, с третьего захода. Получив дважды отказ, он дважды пытался покончить с собой. Вскрывал себе вены — и остался жив. Смерть миновала его и на полях первой мировой, и в дебрях тропических лесов.

Будучи необыкновенно артистичным, он обожал что-то придумывать, изобретать. Ходасевич вспоминал, как зимой 1920 года на балу в Институте Истории Искусств встретил человека-легенду. Голодное и холодное время. Цвет литературного и художнического Петербурга одет крайне бедно — в валенках, свитерах, в потертых шубах. И вот, «с подобающим опозданием в зал входит Гумилев под руку с дамой, дрожащей от холода, в черном платье с глубоким вырезом… Прямой и надменный, в черном фраке, он раскланивается направо и налево… Весь вид его говорит: „Что? Революция? Ничего не слышал“».

Сергей Маковский, близко знавший Гумилева и Ахматову, однажды заметил, что Анна Андреевна была единственной настоящей любовью поэта. При этом «повеса из повес», у которого на моих тазах завязывалось и развязывалось столько романов «без последствий». Разумеется, Ахматова знала об этих увлечениях. Каждому, кто любит ее поэзию, дороги стихи, какими начинается сборник «Чужое небо» и каких много в сборниках «Вечер» и «Четки». По этим строчкам несложно восстановить любовную драму великих художников. Нелегко поэту примирить свободолюбие и семейную оседлость, жажду новых впечатлений с любовью к великой женщине. «С этой задачей Гумилев не справился, — пишет С. Маковский, — он переоценил свои силы и недооценил женщины, умевшей прощать».

Жгу до зари на окошке свечу

И ни о ком не тоскую.

Но не хочу, не хочу, не хочу

Знать, как целуют другую.

И случилось то, что должно было случиться. Летом 1918-го они расстались. Вскоре она вышла замуж за Владимира Шилейко, ученого-востоковеда. Увы, брак оказался недолгим. В августе 18-го Николай Гумилев женился на Анне Энгельгардт, по мнению Маковского, «хорошенькой, но умственно незначительной девушке». Однако и у этого союза будущее не состоялось. 25 августа 1921 гола после трехнедельного ареста, вместе с участниками «Таганцевского заговора», Гумилев был расстрелян.

Жизнь Анны Ахматовой вместила в себя гонения, закрытый путь к публикации, площадную брань печально известного постановления ЦК, «гибель у дверей» Николая Пунина, третьего мужа Анны Андреевны, не вернувшегося из сталинских лагерей, многолетнее заключение единственного сына Льва Николаевича Гумилева. Но она обладала редким достоинством — не зависеть от обстоятельств. Эту удивительную женщину никто не может представить со склоненной головой.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

23.06.1994

Нигде не дома

«Евреи неприкаянные» — такова тема шестого номера журнала «Glas», представляющего русскую современную литературу на английском языке. Для западного читателя проблема антисемитизма отнюдь не новая, но в отличие от России в Англии и в США она никогда не принимала агрессивные формы. В самом деле, в чем причина любви-ненависти русских и евреев? Почему для евреев, родившихся на 1/6 части суши и впитавших ее культуру, Россия стала мачехой? И почему жизнь интеллигентов превратилась в мучительную драму, заставившую многих в разное время покинуть родину? Большинство евреев, оказавшись в эмиграции, не утрачивают духовной связи, ведь Россия — это период запечатления, который сформировал менталитет и способ жизни.

Прозу журнальной книжки открывает рассказ Василия Гроссмана «Это было в Бердичеве». Увы, судьба писателя, чьи творческие начинания приветствовал Горький, сложилась трагически. Пройдя вторую мировую войну в качестве корреспондента «Красной Звезды», в 1949 году вместе с Эренбургом написал «Черную книгу» о еврейских гетто. Набор был рассыпан, и книга не вышла. Много позже, в начале 70-х ЦК КПСС запретил «Новому миру» публиковать его роман «Жизнь и судьба». Примерно в это же время Александр Аскольдов приступает к съемкам обретшего впоследствии мировую славу фильма «Комиссар», литературной основой которому послужил рассказ «Это было в Бердичеве». Коммунисты на сей раз не мелочились. Фильм после показа худсовету был немедленно уничтожен. По счастью, монтажные обрезки и дубли некоторых сцен чудом сохранила неизвестная режиссеру женщина. По другой версии, их сохранил Сергей Герасимов. Спустя двадцать лет Аскольдов восстановил фильм, досняв немало эпизодов. История женщины-комиссара Красной Армии, оставляющей своего грудного ребенка в незнакомой еврейской семье ради революции, которой она предана верой и правдой, была впервые прочитана англоязычной публикой, и западная критика высоко отозвалась о достоинствах прозы В. Гроссмана.

Драматург и прозаик Нина Садур представлена рассказом «Утюги и алмазы». Сюжет прост и безжалостен, поскольку реалии жизни в своем цинизме бывают убийственны. Перед отъездом на Запад еврейская семья приобретает бриллианты, и ювелирный магазин, в свою очередь, наводит бандитов на столь богатых покупателей.

Отрывок из романа Леонида Латынина «Ставр и Сара», выдвинутого на премию Букера-94, также включен в шестой номер. В библейском стиле, кстати, воспринимаемом англоязычным миром абсолютно адекватно, автор повествует о еврейском погроме. Зоологический национализм главаря и внезапная любовь к жертве разбоя — Саре — являются центральной линией романа.

В творчестве Людмилы Улицкой еврейская тема обозначена деликатно, неявно. Отсутствие национального контекста в детском сознании вызывает особое сочувствие переживаниям девочки, которую затравили сверстники. «Март 53-го года» и «Овсяный суп» — рассказы, точно передающие атмосферу вражды и открытой агрессии, царившую в некоторых школах во время «дела врачей».

Эмигранты Игорь Померанцев и Виктор Бейлис, к сожалению, достаточно редкие гости в отечественной периодике. Их рассказы, опубликованные в «Glas», объединяют герои, каждый из которых по-своему проживает одиночество. Если в «Завтраке на пленэре» Бейлису помогает ирония справиться с сюром современной жизни, то для Померанцева отчуждение от мира, «нигде не дома» — уже не самозащита, а единственная возможность гармонического существования.

Четыре эссе, замыкающие номер, вызвали особый интерес и благодарность западных интеллектуалов. Знаменитая работа Н. Лескова «Еврей в России», впервые увидевшая свет при жизни автора и запрещенная к печати в советскую эпоху, имела тогда тираж 50 экземпляров. Полное собрание сочинений классика, подготовленное в этом году «Стартом», содержит эту статью. Эссе Л. Аннинского «Вечный жид» — своеобразное прощальное слово евреям, навсегда уезжающим из России. Этнографический очерк О. Мандельштама, написанный в импрессионистической манере, посвящен личности выдающегося режиссера Михоэлса, руководителя Еврейского театра. Трагический финал известного театрального деятеля был вызван позорной кампанией антисемитизма, развязанной большевиками в начале 50-х. Об этой поре и годах диссидентства рассказывает в своих мемуарах поэт Лариса Миллер.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

23.06.1994

Возвращение

Вокруг возвращения Солженицына в Россию не утихают споры. Иронией, недоумением, а то и хамоватыми репликами в адрес лауреата Нобелевской премии сдобрены комментарии газетчиков. Сегодня без иронии, положа руку на сердце, вообще невозможна «хорошая мина при плохой игре». Такова доля всякого, кто вплотную соприкасается с многоликими истоками больших событий.

Не избежало встреч с криминальным миром, замечу, в первую ночь своего пребывания на родной земле и почтенное семейство. В Хабаровске к вагону поезда подкатили рэкетиры и потребовали денег за постой. Позднее, узнав, кого они записали в должники, местные мафиози отозвали посыльных. «Ну и какова была ваша реакция?» — спросил Наталью Солженицыну английский коллега на пресс-конференции, состоявшейся 22 июня в гостинице «Славянская». «Но мы же знали, куда приехали». Любопытно, что сама идея — вернуться в Москву, преодолев путь с востока страны через Сибирь, — возникла (в это трудно поверить) в Цюрихе, куда в 1974 году был, по сути, выдворен Солженицын. «Я видел Сибирь из окна тюремного вагона. Когда мы вернемся на родину, мы проедем весь этот край», — предложил тогда жене Александр Исаевич. Журналистов интересовало, что добавили первые впечатления к сложившемуся мнению в эмиграции. Семья писателя внимательно следила за событиями в России в последние годы, и, по признанию Натальи Дмитриевны, живая картина подтвердила ожидания. Производство, можно сказать, задушено. Из пяти заводов в Хабаровске закрыты три. Что делать людям? Найти работу, поменяв специальность, можно в Москве, но не в провинции.

Во Владивостоке, в Хабаровске, в Иркутске, в Улан-Удэ — всюду, где останавливался Александр Исаевич, его о кружат и местные жители, и откровенные разговоры между в общем-то незнакомыми людьми продолжались не один час. «Не скрою, нас удивила неадекватная реакция прессы и крайне редкие сообщения по телевидению», — заметила Наталья Солженицына. Впрочем, ее оценка работы СМИ получила поддержку в выступлениях Людмилы Сараскиной и Игоря Волгина. Нескрываемым злорадством и ехидством наполнены строки многих опусов, авторы которых только и ждут, когда он, великий и необыкновенный, вдруг поскользнется на паркете, вдруг разобьет китайскую вазу, а публика готова посмеяться. Деньги, которые, как всякий человек, тратит Солженицын, стали чуть ли не предметом эмоциональной дискуссии на страницах периодики, наравне, скажем, со свадьбами звезд эстрады.

Солженицын, на самом деле, выдержал три великих искушения — властью, чудом и хлебами, продолжил дискуссию Игорь Волгин. Власть мыслителя несравнима с политическим Олимпом, путь к которому был открыто предложен (Нечего и думать, что Солженицын станет баллотироваться в президенты). Зафиксировав сначала следствия — в «Архипелаге ГУЛАГ», а затем ее причины — в «Красном колесе», он проанатомировал национальную катастрофу, берущую начало отнюдь не в 1917-м. Тем не менее Волгин оценивает возвращение Солженицына как политическое событие, не учесть которое Ельцин не сможет.

Несмотря на то что сам тип личности Александра Солженицына никоим образом не вписывается в стилистику современной российской политики, Кронид Любарский ожидает от писателя определенной, недвусмысленной позиции в вопросе о возможном приходе к власти фашистов. Любарский вспомнил, что в эмиграции фашиствующий журнал «Вече», нисколько не смущаясь, использовал образ и имя писателя. От себя добавлю, что сегодня многие без разрешения Александра Исаевича спешат вышить его имя на непотребном сталинско-коммунистическом знамени. По всей видимости, писатель своим публичным отмежеванием от Жириновского уже внес сильные сомнения в оппозицию.

Трагедия самоуничтожения нации, осознанная и воплощенная в великие, наполненные безупречным нравственным чувством книги, — мощное и подлинное свидетельство высоты литературного таланта и человеческой мудрости Александра Исаевича. Именно на слиянии творческой и человеческой судьбы Солженицына настаивала в своем слове Наталья Дмитриевна. И ожидать от крупного писателя и великого гражданина примыкания к какой-либо политической группировке, правда, нелепо. Другими словами, переработав уникальный, потрясающий исторический материал, он создал свой сверхсценарий. В сущности, сюжетные линии, связанные с течением настоящего времени, и вызывающим у нас порой душевную смуту, а подчас непонимание «новой» жизни, для Солженицына же, осмелюсь утверждать, слишком незначительны. Впрочем, все покажет время и новые тексты.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

30.06.1994

Он тоже родился в Марселе

Так между собой называли Одессу — родину анекдотов — влюбленные в нее Багрицкий, Ильф, Петров, Катаев. Их всех, включая Исаака Бабеля, чей столетний юбилей отмечался 13 июля, обожгли в детстве сладостные и томительные вечера, пряный аромат акаций, ощущение горячей, щедрой, крепкой жизни. Ее цвета и запахи влекли гимназистов в порт на эстакаду, в греческие кофейни играть в бильярд или на Молдаванку попить дешевого бессарабского вина.

Впрочем, коммерческое училище, которое закончил Бабель, славилось высокой требовательностью, и с помощью m-r Bagon, бретонца, французский язык был освоен настолько, что свои первые рассказы пятнадцатилетний Исаак пишет по-французски.

Бабеля открыл Маяковский, когда в 1924 году напечатал в журнале «Леф» «Соль», «Король», «Письмо» и другие рассказы, «сжатые, как алгебраическая формула, но вместе с тем наполненные поэзией». Вскоре после удачного дебюта вышла в свет «Конармия», в советском литературоведении названная лучшим произведением писателя. Незаконченную, кстати, книгу, в сочинении которой сказались точные поправки и советы Д. Фурманова, восторженно приняли М. Горький и Р. Роллан, А. Барбюс и Г. Манн, Ж.-Р. Блок и У. Франк. Бабель стал, по сути, первым советским прозаиком, обретшим известность дома и за рубежом, — «Конармию» перевели на двадцать языков мира. Надо ли добавлять, что в СССР им восхищались, обожали и, как водится, в России-матушке, боготворили. Однако и самого Бабеля не обошла страсть к кумирам. Обычно терпимый к мнениям других, он не выносил критики в адрес первого пролетарского писателя М. Горького. Так, в страшном 37-м, в премьерном номере журнала «СССР на стройке», целиком посвященном Горькому, Исаак Эммануилович писал: «Перед нами образ великого человека социалистической эпохи». Действительно, реалистическая школа в литературе в первые годы советской власти развивалась стремительно и многообразно. Жадность к жизни, чуткость ко Времени и ломавшейся эпохе, острый интерес к природе человека подвигали Бабеля, как, и других писателей Юго-Запада, видеть детали и запоминать само слово. Отсюда вполне понятно его стремление казаться «не умнее» героя и максимальное включение в текст речевых характеристик. Тому, как ни странно, он учился у Киплинга. Бабель не раз любил повторять, что писать надо железной прозой и с полнейшей ясностью представлять себе все, что должно появляться из-под пера. «Рассказу подлежит быть точным, как военное донесение или банковский счет». Приведу короткие примеры истинного мастерства. «Вот передо мною базар и смерть базара. Убита жирная душа изобилия. Немые замки висят на лотках, и гранит мостовой чист, как лысина мертвеца». Забавно, что в финале новеллы «Гедали» рассказчик позволяет себе «контрреволюцию» в ответ на сетования старика: «…интернационал, пане товарищ, это вы не знаете, с чем его кушают». — «Его кушают с порохом и приправляют лучшей кровью…». Работавшие в то время Фурманов, А. Веселый, даже Серафимович отнюдь не лакировали будни гражданской войны и не адвокатствовали в пользу желающих перевернуть этот вечный мир. Напротив, каждый из них, замечу, воевавших, так или иначе прислушивался к себе: «Я видел сны и женщин во сне, и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло» («Мой первый гусь»).

Грусть, рожденная беспокойной, тревожной жизнью, кажется, ненадолго завладела сердцем писателя. В памяти он постоянно возвращается на одесскую окраину с ее пряным бытом, слышит голоса налетчиков и воров (на Молдаванке их насчитывалось около двух тысяч) и пишет наконец знаменитые «одесские» рассказы. Удивительно, но молодежь 60-х болела Бабелем так же, как их родители в 20-е. Запрещенный к печати после 1939 года и воскресший сначала на страницах «Люди. Годы. Жизнь» И. Эренбурга, а затем собственной книгой, увидевшей свет благодаря Хрущеву, Бабель неустанно цитировался в компании Высоцкого, Абдулова и Кохановского: «Мы оба смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони», «Но что пользы, если на носу у вас по-прежнему очки, а в душе осень?», «…отец мой был доверчивый к людям, он обижал их восторгами первой любви, люди не прощали ему этого и обманывали», «В серых раскрытых глазах ее окаменело распутство».

Рассказ «Король», где глава одесских налетчиков Беня Крик — ловкий, находчивый, остроумный, артистичный — написан Бабелем так сочно и с таким блеском, что героике блатного мира надолго обеспечен читательский успех. По мнению К. Паустовского, этот цикл рассказов «бил в лицо свежестью, подобно воде, насыщенной углекислотой».

К 1931 году И. Бабель являлся автором трех книг прозы и двух пьес. До ареста в 39-м он работает в Переделкино, пишет строже и проще. Из его жизни понемногу исчезает открытая восторженность и романтические надежды, связанные с коммунистическим будущим. Он не спешит публиковаться.

В последнем разговоре с Багрицким они мечтали вернуться домой, в Одессу, сочинять там истории, стариться… «Мы видели себя лукавыми, жирными стариками, греющимися на одесском солнце, у моря — на бульваре, и провожающими женщин долгим взглядом…». Желание это так и осталось неосуществленным. Обвиненный в связях с французской и австрийской разведслужбами, Исаак Бабель в 1940 году был расстрелян.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

14.07.1994

Они в ссылку шли с томиком Ленина

«Московская сага» — последний роман-эпопея, вышедший из-под пера Василия Аксенова пару лет назад. Повествование в трех томах охватывает период с 20-х по 50-е годы XX века. Три поколения семьи Градовых переживают все события, которыми было заполнено это страшное время. Глава семейства, видный врач-профессор Борис Градов, столкнувшись лицом к лицу с историей «болезни» и гибелью Фрунзе, задолго до начала массовых репрессий ясно осознает чудовищность советской тирании и роль Сталина, «мастера ошеломляющих финалов».

Однако кроме кремлевского доктора, по убеждению автора, и остальные герои (за исключением разве что Цецилии Роземблюм, невестки старшего Градова) в равной степени понимали суть происходящего и не раболепствовали. «Московскую сагу» Аксенова, в этом году отметившего свое шестидесятилетие, нередко можно увидеть в метро в руках его давних или совсем юных поклонников. Чего, увы, не скажешь о книгах многих товарищей по цеху. Ваше здоровье, Василий Павлович!

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

29.09.1994

Медовый месяц во Франкфурте

Чуден Франкфурт в начале октября, когда выставочный комплекс, расположенный в центре города, гостеприимно распахивает двери участникам книжной ярмарки номер один, в 46-й раз собравшей издателей, книготорговцев и литературных агентов со всего мира. Особенно чуден Франкфурт для тех, кому дорого процветание собственной фирмы, а значит, постепенно творческая и личная судьба сливается воедино: так, один из директоров преуспевающего «ВАГРИУСа», Глеб Успенский, недавно женился на американке, редакторе крупного издательства. Счастливое событие в частной жизни двух профессионалов наверняка приобрело бы большее звучание, если бы центральной темой на выставке стала Россия или США. Однако в этом году ни то, ни другое государство не профинансировало — по разным причинам — специальную программу. Ее реализовало правительство Бразилии, предложившее вниманию почтенной публики разнообразные достижения в культурной сфере своей страны.

Любому человеку, даже если он далек от книжного бизнеса, следует побывать в этом поражающем утонченным вкусом немецких дизайнеров многоэтажном здании. В октябрьские дни в одном из залов комплекса свое искусство демонстрировали кондитеры. Купив билет за пять марок, лакомки вполне могли насладиться в прямом и в переносном смысле феерическим зрелищем — столы ломились от гигантского количества тортов, пирожных и булочек. Тем временем 8,5 тысячи участников подготовили и привезли с собой новинки, рекламные каталоги, издательские программы с целью заинтересовать зарубежных коллег. 52 российские фирмы узнали, что печатать книжки в Финляндии, Сингапуре и Мальте вдвое дешевле, чем у себя в России. Выпущенная «Согласием» книга Л. Сараскиной об Аполлинарии Сусловой, где впервые опубликованы сорок писем самой героини и писем к ней Розанова и Достоевского, обошлась издательству в 12 тысяч рублей с каждого экземпляра, не считая затрат на бумагу. В то время как на Западе типографские расходы не превышают 2,5 доллара. При этом печатники любезно предоставляют свои складские помещения, чтобы издатель мог забирать тираж когда угодно. Мало того, типография может разослать необходимое количество экземпляров покупателям, в каком бы конце света они ни проживали. Все эти услуги издатель не оплачивает. «Чудеса», — говорили русские, узнав, что существует book rate — льготный налог при пересылке книг, независимо от того, к какой категории они принадлежат — коммерческой или справочной литературе. «Это у вас чудеса», — справедливо возражали западные издатели. Например, Эндрю Нюренберг, сотрудник пока единственного зарубежного литагентства в России, ужасался: «Письма доходят за три недели, отправить факс — нужно звонить часами, об электронной почте никто из российских издателей понятия не имеет. Открыть валютный счет — почти неразрешимая проблема. Снять деньги с собственного счета можно, только предупредив служащих банка за сутки». И уж венцом дискриминации считают иностранцы стоимость аренды в центре Москвы. Она достигает примерно 8 тысяч долларов за квадратный метр. Тогда как в Нью-Йорке они бы заплатили в десять раз меньше.

Причины многочисленных стрессов, переживаемых зарубежными коллегами в России-матушке, бурно обсуждались в центре «Восток-Запад». В этом году его хозяйка — красивая, элегантная Сабина Кальдонск полностью отказалась от традиционного распорядка. Прежде в этом центре писатели и философы читали лекции. На этот раз презентация журнала «Соло» и вечер питерского поэта, известного диссидента Виктора Кривулина собирали полные залы. Главный редактор «Соло» Александр Михайлов, печатающий в основном дебюты авторов из провинции, представил публике Зуфара Гареева и Михаила Шульмана. Немец по происхождению, живущий в России, Шульман свои тексты читал по-русски и в переводе. С повестью Гареева «Мультипроза» собравшихся познакомил переводчик. Удивительно, что иностранная публика — журналисты ведущих газет, профессора, издатели, просто любители словесности — адекватно воспринимала парадоксы советской жизни, описанные Гареевым. Стоявшие, сидевшие в проходах хохотали, а после выступления живо интересовались творчеством Гареева, Шульмана, Кривулина. Стипендиат премии Тепфера, впервые оказавшийся за границей, сорокалетний Гареев с до сих пор не снятым обвинением в распространении порнографии у себя на родине, вернулся домой в превосходном настроении. «Выяснилось, что кроме следователя я еще кому-то нужен», — сказал он.

Устроители ярмарки помимо коммерческих успешно достигают и культурно-просветительских целей. Скажем, каждый стенд, представляющий продукцию того или иного издательства, обходится его хозяину в две тысячи долларов. Эта цена может увеличиваться, если фирма занимает большой зал. Однако неприбыльным предприятиям, чьи издательские программы могут вызвать значительный интерес, организаторы ярмарки готовы предложить бесплатный или частично оплачиваемый стенд. В этом году льготами воспользовались 120 участников, среди них восемь из России. Например, издательства «Глас», «Медиум» и «Глагол», ориентированные на выпуск русской современной литературы. Спонсором издательств «Текст», прославившегося на ярмарке своим изумительным каталогом, «Северо-Запад» и Московского университета выступило Министерство иностранных дел Германии. Забавно, что подмеченная классиком национальная любовь к подворовыванию находит выражение не только в нередком манкировании авторских прав зарубежных или российских писателей, но и в элементарной непорядочности. Так, АСКИ — российская Ассоциация книгоиздателей — ежегодно имеет возможность выставлять свою продукцию бесплатно. Как выяснилось в нынешнем году, они додумались продавать места на своем стенде соотечественникам.

На всякой ярмарке особое внимание приковано к покупателю. Многие наши издатели в том числе «ВАГРИУС», запомнившийся шумной распродажей книги Л. Васильевой «Кремлевские жены» на Франкфуртской ярмарке-93, вели переговоры с зарубежными коллегами, желая приобрести авторские права. Кто и что купил является коммерческой тайной. Зато свой образ жизни российские бизнесмены не собирались скрывать. Сотрудники почти всех крупных фирм жили в роскошных гостиницах, где номер стоил не менее 200 марок в сутки. Прибавьте сюда питание от 30 марок и выше, билет в оба конца за 250 долларов — сумма получается немалая. И все это на фоне непрекращающихся разговоров о гибели книжного дела в России.

Организаторы самой престижной в мире книжной ярмарки — Ассоциация немецких книгоиздателей и администрация выставочного комплекса — поразительно ответственно подходят к своей работе, которая не прекращается ни на минуту. Недавно приехавшие домой книгоиздатели уже получили шкеты, в которых немцы просят поделиться впечатлениями и предложениями, и сообщают, какие документы нужно прислать не позднее 15 марта следующего года, чтобы принять участие в работе Франкфуртской ярмарки-95.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

18.11.1994

Приближается век к закату

Четыре года назад Сергей Ниточкин задумал антологию русской поэзии конца XX века. Тогда печатать книги своих друзей из-за сравнительной дешевизны он считал почти детской забавой. Однако и теперь Сергей Александрович умудряется не снижать однажды заявленный высокий уровень издательской и полиграфической культуры. Подтверждение этому — семь книг известных русских поэтов, представленных публике на презентации 9 января в ЦДЛ. Евгений Рейн, ведущий вечера, рассказал о том, что единственная опечатка в книге Геннадия Айги «Свечи во мгле и несколько песенок» стала причиной уничтожения всего тиража и публикации нового. Многие считают, что деяния издательства «Раритет» освещает марка фирмы, придуманная Александром Харитоновым, увы, уже ушедшим от нас. Нарисованные карандашом пять деревьев под одной кроной, в которую автор поместил трех ангелов и семь птичек — семь святых духов, — читатель встречает в каждой из семи книг, вошедших в поэтическую серию «Раритет 537». Трехзначное число, обогащенное религиозным смыслом, стало постоянным тиражом любой книжки Ниточкина. Добавлю, что все экземпляры пронумерованы: № 1–12 фирма «Парагон» ручным способом переплетает в коже. В них содержатся оригинальные рисунки художника книги. № 13–37 продаются в коробках с автографами поэта и художника. Остальные же можно приобрести в Доме книги на Арбате или в магазине «Остоженка».

Сергей Александрович не преувеличивает, полагая, что каждое издание ожидает судьба раритета не столько из-за стихов, к примеру, Сапгира, сколько из-за оформления Льва Кропивницкого. Графика 60-х годов, никогда не печатавшаяся ранее, и живописные работы Александра Васильевича, пронизанные богоискательством, сообщили вполне земной поэзии Рейна в книге «Нежносмо…» неожиданную духовную высоту. Игорь Иртеньев, показывая публике свою книгу «Империя добра», исполненную Андреем Бильжо в традициях имперского стиля (переплет красного цвета с золотым тиснением) с непременными для соц-арта Белкой и Стрелкой, девушкой с веслом и собакой Павлова, напомнил, что время-то, господа, «было сучье», и лично он по годам совдепа нисколько не тоскует. Стало быть, теперь знаменитый поэт-иронист свое искусство с соц-артом никак не связывает.

Остроумный Сапгир, умеющий в своем творчестве прикинуться и авангардистом, и поклонником классической традиции, детским и заумным поэтом, заметил, что в его книжке «Пушкин, Буфарев и другие» собраны многие персонажи русской литературы. Александр Сергеевич выглядит приличнее остальных, а дальше Кропивницкий, не без подсказки автора, представил отечественную поэзию в совершенно дебильных лицах. Наверно, совсем дурно думали о собратьях по перу Артем Горюхин, друг Ивана Петровича Белкина, Генрих Буфарев, пишущий неологизмами, и другие персонажи Сапгира.

Сильное искусство — не идеалистично, а высокоцинично, — вот так фраппировал литературных дам ведущий вечера, переходя к следующему имениннику — Игорю Холину. Писавший «99-процентным спиртом и дегтем» из книги «Воинрид» предложил эмоциональный фрагмент о вступлении господина N в Союз писателей.

Новая книжка Иосифа Бродского «Вертуми», увидевшая свет за час до презентации, продававшаяся, впрочем, как и все остальные, в фойе ЦДЛ по 50 тысяч рублей, была охарактеризована другом нобелевского лауреата как «самый большой и самый безумный шаг вперед». В этом издании, по словам художника Вадима Кулакова, не могут не взволновать архитектоничность, конструктивность и нетривиальная, но всегда в конце концов ясная композиция стихотворения.

Почтенную компанию заключает Александр Еременко, который «президиуму» предпочел апартаменты буфета. Между тем «Горизонтальная страна», вобравшая почти все его произведения, вряд ли смутит верных поклонников высокой ценой. Я видела успех «короля поэтов» в 80-е годы в разных аудиториях и уверена, что библиофилы будущего по достоинству оценят талант поэта и вкус издателя.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

19.01.1995

Ищем истину в строчках чужих

В Третьяковке на Крымском валу представлены работы, выдвинутые на Госпремию РФ.

Говорят, что каждый писатель мысленно готовит речь по поводу вручения ему Нобелевской премии. Однако высшая зарубежная награда — удел избранных. В России же подлинное признание соотечественников, особенно в годы официоза и цензуры, не отождествлялось с орденами и денежным поощрением. Комиссия при президенте РФ по Госпремии в области литературы и искусства ежегодно, начиная с 1991-го, прибавляет к списку награжденных по одному лауреату от каждой секции. Может быть, и в нынешнем обладателями главной премии страны, к примеру, в области литературы, станут четыре, а то и пять авторов: среди соискателей оказались очень достойные люди. Скажем, Лидия Чуковская и ее «Записки об Анне Ахматовой». Эту книгу, в 70-х ходившую в самиздате, впервые издали в Париже. В России была полностью опубликована в журнале «Нева» в 1989–1993 годах. Мемуары были удостоены премии Свободы Французской академией наук, а на родине в 1989-м отмечены премией А. Д. Сахарова за гражданское мужество писателя. Евгений Рейн, Юрий Левитанский, Александр Кушнер — этих крупных поэтов объединяет высокая культура русского традиционного стиха, стремление к созданию психологической картины мира, неординарность мышления. Нельзя не отметить труд Михаила Гаспарова «Авсоний. Стихотворения», увидевший свет в серии «Литературные памятники» в издательстве «Книга» в 1993-м. Впервые собраны и переведены на русский язык все произведения замечательного поэта Римской империи эпохи упадка. «Кануны» и «Год великого перелома» — дилогия Василия Белова посвящены драматической судьбе колхозного движения, причем первая часть в урезанном виде была опубликована еще в 1972-м и пополнилась недостающими главами лишь в 1980-м. Вторая часть увидела свет в «Роман-газете» четыре года назад.

Раздел «Кино» открывает Людмила Гурченко, в этом году отмечающая свое шестидесятилетие. Критики считают удачными ее работы в трагикомедии Э. Рязанова «Вокзал для двоих» (1982), в картине В. Меньшова «Любовь и голуби» (1984), в фильме В. Трегубовича «Прохиндиада, или Бег на месте» (1984). Режиссер-новатор, для которого условность — единственный путь к решению эстетической задачи, петербуржец Сергей Овчаров запомнился фильмами «Небывальщина» (1983), «Оно» (1989), «Барабаниада» (1993). Рисунки к мультфильму «Корова», созданному по мотивам рассказа А. Платонова (1989), и «Сон смешного человека», своеобразно интерпретирующий известное произведение Достоевского, освежают впечатление от увиденных ранее картин. Их автор, режиссер Александр Петров, также выдвинут на соискание Госпремии России.

Среди претендентов в номинации «Театр» оказались два нашумевших спектакля — В. Фокина «Номер в гостинице № 19» и П. Фоменко «Без вины виноватые». Как в одном, так и в другом случае мы имеем дело с первоклассным исполнительским искусством. Импровизацию и неожиданные профессиональные приемы демонстрирует в своем творчестве В. Венгер, артист Иркутского театра драмы имени Охлопкова, сыгравший уже более 200 ролей. Его Подколесин в спектакле «Женитьба» был хорошо принят и зрителями, и критиками.

Список соискателей продолжает Борис Покровский. В числе лучших называют его спектакли «Жизнь с идиотом» Шнитке, «Сначала музыка, потом слово» Сальери, «Шелковая лестница» Россини.

В разделе «Музыка и телевидение» автор и ведущий передачи «Музыка в эфире» Святослав Бэлза, Владимир Спиваков. Номинаторы выделяют совместную работу композитора Г. Свиридова и дирижера В. Чернушенко «Песнопения и молитвы». А. Пугачева, получившая звание «народная артистка СССР» последней, возможно, станет обладательницей первой премии страны за цикл концертов «Рождественские встречи».

Увы, номинация «Изобразительное искусство» бедна и непривлекательна, как в былые советские времена. Есть лишь два имени, достойных высокой сценки, — В. Левенталь, оформивший в ГАБТе спектакли «Млада» Римского-Корсакова, «Князь Игорь» Бородина, «Орлеанская дева» Чайковского, и Н. Нестерова, один из лидеров русской неформальной школы, получившая известность как автор оригинальных интерпретаций евангельских сюжетов в живописи.

Не уступают по качеству в разделе «Литература» номинации «Дизайн» и «Архитектура». Замечу, что первая существует недавно, и в этом году С. Акопов заметно лидирует среди соперников. Он — автор фирменного стиля Большого театра, Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко (эмблема, афиши, бланки, конверты, буклеты). Послужной список одного из ста лучших дизайнеров России пополнился разработками фирменного стиля АО «Мосэкспо» и АО «Росгосстрах». Любопытна коллекция холодного оружия, выполненная в технике златоустовской гравюры на стали. Ее авторы — мастера из Златоуста В. Зимин, Р. Исмагилов, С. Чернов и другие изготовляют ножи, кинжалы, кортики в единственном экземпляре.

Похоже, архитекторы из Санкт-Петербурга (Ю. Земцов, Н. Поповская и др.) довольны результатом — гостиница «Невский Палас» получила специальную премию муниципалитета Парижа в 1993 году. Пятизвездочный отель рассчитан на 592 места и размешается в двух прилегающих друг к другу зданиях, выходящих фасадами на Невский проспект и на Стремянную улицу. Их коллеги и земляки в 1992-м реконструировали «Гранд Отель Европа». За счет перепланировки они создали двухэтажные номера. Недавно эта гостиница, единственная в России, была принята в престижную организацию «Ведущие отели мира», объединяющую 295 пятизвездочных отелей экстра-класса.

Только счастливчики могут знать, что значит жить в многофункциональном комплексе Парк Плейс, завершающем перспективу новой части Ленинского проспекта при движении от проспекта Гагарина к МКАД. Архитекторы (Я. Белопольский, Л. Вавакин, Н. Лютомский и др.) задумали соединить жилой фонд (333 квартиры) и помещения для общественной и коммерческой деятельности, спортблок и гараж на 350 автомашин.

Имена лауреатов Государственной премии России 1995 года будут объявлены в конце мая.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

17.04.1995

Аксенову скучать не приходится

Помимо сочинительства популярней писатель занят преподавательской работой в университете штата Вирджиния (США). Он читает лекции по русскому авангарду XX века и обучает студентов технике романа. «Упругость жанра» — так называется этот курс, повлиявший не только на молодых американских литераторов, но и на самого Аксенова. Теперь он с улыбкой говорит о «Коллегах», «Звездном билете» и «Пора, мой друг, пора», называя произведения, с которыми он шумно дебютировал «жалкими пробами пера запоздалого юноши». На вечере, состоявшемся 25 мая в Музее Маяковского, Василий Павлович сказал, что его нынешний приезд в Россию связан с выходом собрания сочинений в издательстве «Дом Юность». Правда, роман-эпопея «Московская сага», который, кстати сказать, в отличие от российских критиков, в США и во Франции был встречен, по словам автора, восторженно, оказался не включенным в пятитомник. Прозаик, не перестающий экспериментировать с формой, в последнее время явно симпатизирует жанру саги — некой семейной истории, протекающей во времени. И, в частности сейчас, работает над романом, выдержанным в постмодернистской манере. Кроме того, писатель закончил книгу рассказов и предложил публике отрывки из «аксеновской дюжины» — возможно, так и будет именоваться следующий сборник. Пожалуй, впервые Аксенов прямо в прозе сочетает рифму и внутренний ритм свободного повествования, что, помимо точных и остроумных метафор, усиливает то там, то здесь комический эффект. Путешествие в Иерусалим, в котором добродушный автор проявляет понятное любопытство туриста, прокомментировано так, что его легкости и умению в «прозе жизни» видеть сплошь смешное можно позавидовать. Следующий дивертисмент навеян знакомством с неким Черноусенко, советским профессором физики, обитающим теперь в Мексике. Автор и сам не скрывает удивления от встречи с бывшим шестидесятником («формула крови которого внеземного происхождения») в столь далекой стране, куда эмигрировать, если вспомнить историю, можно только по политическим мотивам, подобно Троцкому. Фрагмент «Тост за шампанское», разумеется, за французское, которое сподвигнуло писателя на своего рода эпиталаму, воспевает лучшие качества нации, придумавшей замечательный рецепт. Легкомысленности, пренебрежения к неприятностям, общей бодрости не хватает русским, от избытка серьезности все больше налегающим на водку. Менять не только девочек, но и горячительные напитки — этот игривый совет был продолжен вполне игривыми репликами в зале. Собирается ли Аксенов писать роман на английском языке? Такой роман, оказывается, уже написан. Однако англоязычный мир единодушно отказался его печатать. «Желток яйца» сначала перевели на французский и издали соответственно во Франции, а затем уже в русском варианте его напечатал журнал «Знамя». И еще. В России скоро увидит свет «Пятерка теннисиста» — сборник из пяти пьес Т. Уильямса в переводе Василия Аксенова.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

01.06.1995

Помнит выстрел курок

Точность этой фразы гарантирована вполне понятными обстоятельствами. Для приговоренного к высшей мере день исполнения решения суда становится последним. А стрелки-добровольцы, скажем, в некоторых американских штатах (чаще всего эту роль берут на себя родственники жертвы преступления), нажимающие на курок по сигналу, услышанному в наушниках, попросту никого не видят перед собой, поскольку находятся в закрытых боксах. Однако у профессионалов, как ясно дает понять Павел Когоут, автор романа-бестселлера «Паданка» (издательство «Текст»), подобный способ лишения жизни ценится невысоко. Куда более сложным, требующим особых навыков, по мнению исполнителей приговора, является повешение. Изучению этой процедуры семь студентов профессионального училища палачей исключительной квалификации (ПУПИК) посвятили больше времени, чем иным дисциплинам. Причем седьмым человеком, пришедшим на курс, стала шестнадцатилетняя Лизинка Тахеци — первая в мире женшина-палач.

Относя собственное сочинение к жанру фантастических романов, Когоут в кратком предисловии оговаривается, мал, вымышленными являются герои и места действий, тогда как исторический материал, конкретные детали абсолютно подлинны. Уточнение представляется излишним, ведь читатель, открыв недавно поступивший в продажу роман, вряд ли поспешит отложить его в сторону.

Причина, подчиняющая нашу волю авторской, кроется не только в явно беспроигрышном выборе — не героя! — героини с ее жестокой профессией, не только в композиционно точном использовании сведений, ранее встречавшихся в средневековых трактатах и специальных документах, но никогда в литературе (например, на выпускном экзамене почти все демонстрируют отменное знание истории палаческой профессии). Когоут предлагает читателю увидеть мир, совершенно ему неизвестный. Казалось бы, зачем Когоуту, шестидесятисемилетнему чешскому драматургу, автору трех десятков пьес и инсценировок, одна из которых — «Пат или игра королей» — идет на сцене московского театра им. Ермоловой, а также написавшему книги «Из дневника революционера», «Проделки святой Клары», «Час любви и танца», активному диссиденту 70–80-х годов, прославившемуся романом «Палачка», опубликованным на родине лишь в 1990 году, спустя двенадцать лет после его сочинения и издания за рубежом, зачем обращаться к пресловутым темным сторонам жизни, да и те исчезают после удачно завязанной петли Шимсы — «шимки», — названной так в честь ее создателя, доцента училища? В романе нет злободневности, жалоб на социальные условия, нет сочувствия к приговоренным к высшей мере, что, согласитесь, странно для диссидента со стажем. Более того, Когоут не скрывает своего убеждения: наказание за чудовищные преступления должно быть адекватным. И потому кровавая профессия была, есть и будет. Что доказывают Уголовные кодексы 118 государств, сохраняющие «вышку» в виде исключительной меры наказания.

Читатель и впрямь становится очевидцем, слава Богу, не соучастником производственного процесса. Когоут, работая в общем-то в традиционной манере, меняет хронологию событий, концентрируя внимание на психологической подоплеке в поведении героев. Автора в большей степени занимает повседневная жизнь Шимсы, его начальника, профессора казневедения Елка, Лизинки Тахеци и ее родителей. Так, провалившись на вступительных экзаменах в классическую гимназию, и последовав совету председателя комиссии, она оказывается в компании палачей. Возмущенный неженским и бесчеловечным будущим дочери, ее отец, доктор филологии, кричит Шимсе и Влку: «Палачи! Каты!» В ответ находчивый шеф Лизинки не растерялся и процитировал из «Трех мушкетеров»: «Палач может убивать и не быть при этом убийцей. Он — последний судья». Лизинка не отягощена интеллигентскими комплексами. Она не рефлексирует по поводу будущей профессии, равно как оказывается вполне готовой к первому в своей жизни интимному контакту с мужчиной прямо в часовне, где проводятся Акции.

Вторая часть романа написана яснее. Возможно, просветление (писателя ли, переводчиков ли?) связано с темой неразделимости Эроса и Танатоса — любви и смерти. Кстати, одна из формул, открывающих поток эротических сцен, звучит именно так: «Насильственная смерть — это секс несмелых». Но, если неутомимого Шимсу возбуждали все женщины подряд, то для профессора Влка неожиданное чувство к девушке означает возвращение к жизни в прямом смысле слова. Бесплодие своей жены Маркеты он воспринимал как расплату за свою профессию.

Павел Когоут далек от едких оценок и не склонен ко всякого рода философствованию. Сам стиль повествования бесхитростен, но композиция изобилует модернистскими приемами. Подобное «пограничное» построение романа, безусловно, связано с пребыванием героев в пограничном мире, лишенном теперь и для русского читателя грифа «совершенно секретно».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

11.05.1995

Маленький путч большого Букера

Какой русский не любит заглядывать в будущее! И чем выше предмет спора, тем смелее пророчества. Однако решение жюри Букера-95 заставило зал ахнуть. Все известные прогнозы, да и мой, признаться, также, рухнули в ту минуту, когда на пресс-конференции, состоявшейся 27 сентября в Доме ученых, глава жюри Станислав Рассадин огласил список финалистов. Мало того, что все пять судей отдали предпочтение только одному шестидесятнику — Георгию Владимову, вместо обещанной шестерки финалистов публике назвали три имени. Помимо Владимова с романом «Генерал и его армия» в Short List вошли «Казенная сказка» Олега Павлова и «Одиссея» Евгения Федорова. На вопрос «Неужели из 42 произведений, выдвинутых на соискание самой престижной литературной премии в России, достойными оказались лишь три романа?» С. Рассадин ответил, что романы Владимова, Павлова и Федорова замечательные, и эта точка зрения объединила всех судей: Н. Горбаневскую, А. Дравича, Ф. Искандера, А. Чудакова. Обсуждалось еще семь произведений, которые, кстати сказать, так и остались неизвестны почтенному собранию — председатель и члены жюри отказались назвать их авторов, — но в конце концов коллеги сошлись на трех вещах. Тем более что в правилах Букеровской премии записано: Short List составляют не менее трех и не более шести произведений. Я напомнила Станиславу Борисовичу, что писателям важна моральная поддержка и отступать от традиции не вполне логично. Кроме того, в списке претендентов на Букера, в отличие от прошлогоднего, можно найти немало интересных работ. С. Рассадин согласился и тут же добавил: «Мы решили поднять планку. Как ни парадоксально звучит, но члены жюри хотели быть справедливыми по отношению к Владимову, Павлову и Федорову. Их вещи в самом деле лучше других». Глава жюри и его коллеги не скрывают своей высокой оценки романа Владимова. А. Чудаков публично назвал его великим произведением. В свою очередь, маститые критики дают руку на отсечение — так они уверены в победе Владимова. Между тем история русской Букеровской премии помнит похожие случаи, когда первенство предрекали, скажем, Л. Петрушевской или О. Ермакову, а лауреатами стали М. Харитонов и В. Маканин. Если члены жюри Букера-95 во главе с «традиционалистом» Рассадиным решились на один революционный шаг, то вполне резонно ожидать следующего. Тем более что их восторженные мнения о романах О. Павлова и Е. Федорова уже не секрет. Своим публикациям в «Новом мире» эти два прозаика обязаны Алле Марченко. Она же и выдвинула их, замечу, только двух, а не трех авторов, как разрешено номинаторам. Когда-то Алле Максимовне понравилась «Караульная элегия» Павлова, затем в «Согласии» она напечатала его «Записки из-под сапога». А в «Новый мир» пришла работать с условием, что журнал опубликует «Казенную сказку». В последнем романе 24-летний писатель создал запоминающийся характер главного героя — капитана Хабарова, подробно описывает захолустье и психологическое состояние человека в неудобном мире.

По мнению С. Рассадина, «Одиссея» Е. Федорова — «идеальное произведение постмодернизма». Сам автор после войны был репрессирован и в литературе скорее отталкивается от мрачного Шаламова, утверждавшего, что лагерный срок есть опыт отрицательный. Вместе с тем Федоров пишете о страшной жизни смело, свободно, весело. Читателя увлекают его игра, ирония, которая не становится пошлой или неуместной. «Для меня это принципиально новая проза», — подытожил С. Рассадин.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

05.10.1995

Есть слово «должен»

«Меня вдохновляет сознание того, что я должен сделать», — сказал Мстислав Ростропович на пресс-конференции 11 октября, посвященной двум благотворительным концертам.

21 октября в Большом зале Московской консерватории представление откроется симфонической фантазией «Франческа да Римини» и торжественной увертюрой «1812 год» Петра Чайковского в исполнении Государственного симфонического оркестра «Молодая Россия» и духового оркестра Большого театра России. В двух других вещах Ростропович явится публике в качестве музыканта. Он сыграет виолончельный концерт Йозефа Гайдна До мажор и виолончельный концерт Дмитрия Шостаковича Ми бемоль мажор.

Та же программа прозвучит 22 октября перед полуторатысячной аудиторией строителей храма Христа Спасителя, восстановление которого всегда приветствовал Мстислав Леопольдович.

Концерт под открытым небом не в лучшую, замечу, погоду стал, наверное, традицией великого артиста. Мы помним его выступления у рухнувшей Берлинской стены и на Красной площади.

Мысль о проведении второго концерта подсказали Ростроповичу сами рабочие, разочарованные тем, что не смогут попасть в Большой зал консерватории.

Организаторы благотворительной акции — Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II, мэр Москвы Юрий Лужков, министр культуры РФ Евгений Сидоров, народная артистка СССР Галина Вишневская, Общественный наблюдательный совет по воссозданию храма Христа Спасителя, Российское государственное театральное агентство, генеральный спонсор «Ипокомбанк» — сочли правильным дать концерт строителям бесплатно, а вот за места в партере Большого зала консерватории новые русские заплатят от 1 тысячи долларов и выше. Билеты на балкон будут стоить от 3 до 30 тысяч рублей. Все полученные средства пойдут на завершение строительства храма Христа Спасителя.

Сам Ростропович признался, что ему будет теплее на душе от собственного вклада в божеское дело. Он всегда помнит о миллионах жертв коммунистического режима, в том числе о своих учителях в музыке — Прокофьеве и Шостаковиче, немало пострадавших в годы советской власти. Журналистов интересовало его отношение к участию в росписи внутреннего убранства храма художников Глазунова и Церетели.

Напомню, что концепцией внутреннего убранства занимается специальная комиссия, возглавляемая митрополитом Коломенским Ювеналием.

Все памятники известны, описаны, и, разумеется, они займут свое место в храме. Конечно, мастера будут стараться, хотя сейчас дать гарантию, что мы увидим адекватные шедевры, никто не может. М. Ростропович лишь добавил, что первую скрипку в деле восстановления храма Христа Спасителя должна играть не художническая индивидуальность, а техническое мастерство. По поводу ситуации в Большом театре Ростропович высказал некоторые сожаления. Они касаются главным образом нынешнего репертуара, основу которого составила зарубежная классика, и утвержденного, кстати сказать, еще прежним руководством. «Не идут этапные произведения отечественной музыкальной культуры, а только они, как мне кажется, помогут творчески обогатить Государственный Академический Большой театр».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

19.10.1995

Пьецух остался автором

Прозаик и переводчик Александр Эбаноидзе без малого четыре месяца возглавляет журнал «Дружба народов». Опубликованный в «ДН» в 1976-м его роман «Брак по-имеретински» принес писателю широкую известность. Три зарубежные кинокомпании экранизировали это произведение.

Позже в «ДН» были напечатаны другие вещи — «…Где отчий дом» и «Вверх и вниз».

Недавно увидела свет новая книга А. Эбаноидзе «Расскажи мне о Грузии», которую сам автор назвал «терапевтической акцией для Грузии и ознакомительной для России». В настоящее время Александр Луарсабович заканчивает роман с предварительным названием «Тбилисский триптих».

Надо сказать, что это уже второй случай в современной литературной практике, когда заместитель главного редактора становится главным, и отношения бывшего шефа с бывшим подчиненным, равно как и с остальными членами коллектива, остаются вполне приличными. Так происходила ротация в «Знамени», нечто похожее наблюдалось летом в журнале «Дружба народов». Если во времена Пьецуха журнал выходил нерегулярно, то Эбаноидзе за короткий срок умудрился опубликовать недостающие номера и вписаться в график. Самое забавное при этом, что читатель не утратил интереса к любимому журналу. Тираж первого полугодия составил 23,5 тысячи, тираж второго — 17 тысяч экземпляров. Как и в прежние годы, журнал финансируют институт «Открытое общество» (Фонд Сороса) и Госкомпечать. В минувшую пятницу А. Эбаноидзе вернулся из Петербурга, где работал в комиссии по науке и культуре межпарламентской ассамблеи. Главный редактор «ДН» надеется, что правительственный орган под председательством Шумейко проявит заинтересованность в издании журнала, восстанавливающего культурно-информационное поле бывших республик-стран Содружества. Насколько важна эта проблематика, можно судить по десятой книжке «ДН», которая увидит свет на этой неделе. В номере читатель познакомится с острой статьей Коваленко «Сосед с камнем за пазухой». В 11-м номере Д. Затонский продолжит полемику о судьбе русских, живущих за пределами России.

В 10-м номере редакция заканчивает публиковать мемуары эмигрировавшей в Югославию в 20-е годы Ирины Куниной. В них писательница рассказывает о М. Зощенко и неизвестном эпизоде, связанном с О. Мандельштамом. Борис Кузин вспоминает научную жизнь нашей страны в 20–30-е годы. Стихи Александра Белякова станут открытием для ценителей поэзии.

Петр Алешковский представлен романом «Владимир Чигринцев», начало которого можно найти в 9-м номере «ДН», где также напечатаны повесть В. Пьецуха «Рука» и исследование И. Эбаноидзе «Я сделал из судьбы роман». Последняя работа описывает жизнь Томаса Манна в Германии накануне революции 1918 года. Более полное выступление ученого на эту тему публикует «Новый мир» в 1-м номере 1996 года.

Планы, составленные редакцией «ДН» в начале 1995 года, можно сказать, реализованы. В скором будущем увидят свет роман О. Чиладзе «Авелум», роман «Разбойники» Р. Чеишвили, известного как автора сценария замечательной картины «Голубые горы», рассказы И. Оганова, А. Гребнева и недавно вернувшегося из Южной Кореи А. Кима. А в первом номере «ДН» за 1996 год читайте документальную повесть Светланы Алексиевич «Чернобыльская молитва».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

26.10.1995

Нас спасет чувство достоинства

С этим высказыванием Станислава Рассадина трудно не согласиться. Ведь на языке словесности оно означает «отсутствие скидки, высоту критерия». Несмотря на нелестные отзывы в прессе, уважаемое жюри Букеровской премии-95 присудило главный приз (12,5 тысячи долларов) Георгию Владимову за роман «Генерал и его армия». Спешу заметить, что немало критиков неодобрительно высказались и о «Казенной сказке» Олега Павлова. Однако о победе 25-летнего писателя речь даже не заходила. Весь год за кулисами только и были разговоры о безусловном букерате 1995 года — Владимове. И первый, кто предсказал легкость в работе жюри нынешнего года, был глава Букера-94 Лев Аннинский. «По-видимому, Владимов написал великий роман», — осторожно похвалил лауреата на торжественной церемонии в Центральном Доме архитектора председатель жюри-95 С. Рассадин, подчеркнув, что премия на этот раз присуждается не за былые заслуги, в частности, не за повесть «Верный Руслан», а именно за роман «Генерал и его армия», в высокой оценке которого сошлись все пять судей. Многим было ясно, что «Одиссее» 66-летнего Евгения Федорова не улыбнется Фортуна, зато сам писатель, четыре года назад дебютировавший повестью «Жареный петух» в журнале «Нева», не скрывал удовлетворения фактом участия в Short List.

В ответной речи Г. Владимов довольно подробно остановился на совпадении в датах. В ночь с 4 на 5 декабря 1941 года в жизни двух генералов — Кобрисова и Гудериана — произошли большие перемены. Гудериан, оказавшись в Ясной Поляне, первый из немецких военачальников подписал первый приказ об отступлении. «Русская литература предоставила врагу дом и стол, чтобы тот расписался в своем поражении». А спустя 54 года, 4 декабря роман об этих людях объявлен лучшим среди 44 произведений, выдвинутых на Русскую Букеровскую премию-95. Между тем особую честь сделали лауреату его слова «о романе молодого конкурента (Олега Павлова. — Н.С.), который оказался не хуже премированного».

Малый Букер достался журналу «Родник» (Таллин) и журналу «Идиот», выходящему в Витебске тиражом 30 экземпляров.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

14.12.1995

Портрет жены художника

К прозе поэтов относятся с подозрением. Колкость коллег общеизвестна: каждый должен заниматься своим делом. Однако бережность, целомудрие в обращении с русской речью у поэтов замечены чаще, нежели у прозаиков. Тому, безусловно, способствует сама стиховая культура, которая строится на энергии формы, краткости смысловых фигур, легком дыхании. Этими качествами, как ни странно, отмечен роман Ильи Фаликова «Белое на белом» («Октябрь», № 8,1995 г.). Автор десяти поэтических сборников обратился к прозе в начале 90-х, когда слова «я вышел из рублевого пространства» могли повторить многие литераторы. Невозможность вписаться в новые реалии, утрата собственного места в литературном процессе подвигают писателей к мемуаристике, нередко экспрессивной и увлекательной. Не исключено, что небрежный критик запишет случай Фаликова в графу «беллетризированная автобиография», тем более что в произведении встречаются вполне конкретные и известные люди. Спешу возразить: мы в самом деле читаем роман, в котором правда и вымысел покорно растворились в слове автора — в слове художественном, слове вдохновенном. Главный герой — художник Костя Гуликос вроде бы и не оставляет в нашей памяти детали своего внешнего портрета, зато наделенный волей, душевной отвагой, цельностью, талантом наконец, он мужественно примиряется со смертью и уходом товарищей, переживает неустроенность (причина которой в том, что «мой идеал, а может, и удел — уединение») и в конце концов побеждает. Так видится мне, хотя автор всячески затушевывает героя фигурой сверхважной не только в его личной жизни, но и в вечном мироустройстве. Это Надя, восхищающая Костю уступчивостью и умением легко сходиться с людьми. Образ женщины, любящей, сохраняющей, несмотря ни на что, нежность к мужчине и очарование теплого семейного очага, никогда не оказывается на периферии размышлений главного героя. Более того, еще в начале нам рассказывают о картине, на которой изображена женщина, «альбиноска в белом балахоне на фоне белой стены». Как известно, белый цвет — основной в спектре, и работа в его поле развивает цветовое чутье. Найти и сберечь этот хрупкий символ чистоты и утешения — вот сверхзадача Фаликова. Поэтому в романе разворачиваются диспуты об искусстве «без высокой температуры и четких обозначений». Главной оказывается весьма прозрачная метафора: в любовных отношениях ответственность мужчины, замешенная главным образом на благодарности женщине, с годами возрастает. Впрочем, история частной жизни хранит сюжеты и пострашней. Так, программа Ярика, друга Кости — «…красавица должна работать только в области красоты», — обернулась для Тани, бывшей стюардессы, заточением в четырех стенах с последующим ее самоубийством. Лаконизм трагической сцены впечатляет так же, как, надо сказать, и эпизод появления Юльки. Ярик явно пытался обрести двойника Нади, но, увы, и здесь разрыв был предопределен.

Гуликос, «портовый выкормыш», остался верен канону художественной судьбы. В творчестве он миновал потери нравственного порядка. Все состоялось. Но в очерченном круге два победителя — Костя и Надя.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

1995

Пятый Букер

Настоящей сенсацией стало вручение Большого Букера 63-летнему Андрею Сергееву, — торжественная церемония состоялась 16 декабря в Москве в Центральном доме архитектора. Вызывает удивление и восхищение не столько высокая оценка «интересного текста», как охарактеризовала это произведение глава жюри-96 И. Прохорова, сколько выбор автора-лауреата, что говорит о беспристрастности судей пятого Букера. Обладатель приза в 12,5 тысячи долларов игнорировал всяческую публичность раньше, намеренно избегает светской жизни и теперь. Писательским братаниям и саморекламе он предпочитал любимую работу переводчика. Именно благодаря Андрею Сергееву советская публика узнала творчество известнейших англоязычных и американских поэтов, таких, как Фрост, Эллиот, Робертсон и других. Всю жизнь писал хорошие стихи и хорошую прозу. Однако собственные поэтические сборники никогда не выходили, а рассказы и литературные портреты увидели свет в последние четыре года в журналах «Новый мир», «Знамя», «Новое литературное обозрение». Скоро роман «Альбом для марок», опубликованный в прошлом году в журнале «Дружба народов», увидит свет в издательстве «НЛО», и, видимо, в ближайшем будущем мы познакомимся с только что законченными воспоминаниями А. Сергеева об Иосифе Бродском.

Похоже, мемуарная литература в чести у самых разных судей. Во всяком случае за пять лет существования Русской Букеровской премии мы знаем два романа в этом жанре, которым отдали предпочтение члены жюри соответственно в 1994 и в 1996 годах, — «Упраздненный театр» Б. Окуджавы и «Альбом для марок» А. Сергеева. Булат Шалвович вспоминал детство и репрессированных родителей, Андрей Яковлевич представил разрозненные фрагменты столичной жизни, начиная с 1930-х и заканчивая 90-ми годами XX века. Он не описывает тиранов, романтиков или героев андеграунда. Перед нами мещанская среда, но именно обыватели образуют фундамент любого общества. «Коммунисты не извели наш народ потому, что его большинство составили латентные антисоветчики. Они с успехом играли две роли — стукачей и кухонных диссидентов», — примерно так прокомментировал «Альбом для марок» член жюри-96 Евгений Попов.

Об этих людях Сергеев пишет с юмором и легкой грустью, ни в одном эпизоде не позволяя себе резкости или мрачности.

Русская Букеровская премия учреждена по образцу премии Букера в Англии с более чем 20-летним стажем. Все, как в Англии, за исключением членов жюри — на Западе в их числе можно увидеть политического деятеля, питающего слабость к словесности. В наше международное жюри, возглавляемое критиком или издателем, входят западные слависты, русские писатели и литературоведы. Эта форма не вызывает претензий. Претензии все прежние годы вызывал вердикт уважаемой команды. Пожалуй, лишь известие о присуждении Букера М. Харитонову за роман «Линии судьбы, или Сундучок Милашевича» в 1992 году соответствовало условиям Букера: награждается текст независимо от прежних заслуг писателя.

Недовольство и кривотолки по поводу решения судей — вещь абсолютно нормальная. Букеру присущи нерв и своя эстетика: выдвинутые романы открыто обсуждаются в прессе, писатели дают интервью, о торжественной церемонии сообщают все СМИ. А уж для светских хроникеров — это просто находка. Такое количество известных литераторов, писателей-эмигрантов, иностранцев, собравшихся в одно время и в одном месте, они встречают лишь на Букере. Словом, в эффектно задуманный сценарий сознательно введены артистические элементы, которые подогревают общественный интерес и стимулируют творчество писателей. Эти качества кардинально отличают Русскую Букеровскую премию от всех прочих литературных наград и премий в современной отечественной культуре вообще.

Итак, на жюри-96 Букеровский комитет возлагал большие надежды. Выдвижение в председатели жюри издателя журнала «Новое литературное обозрение» Ирины Прохоровой, не обладающей громким именем в писательском мире, у живых классиков сразу вызвало подозрение, в воздухе запахло скандалом. Еще сказывается инерция прошлых лет — любая новость от Букера возбуждает сильные эмоции — ревность, восторг или злобу. Все думали — ну, вот, пришли молодые и шестидесятников побоку. Между тем эта судейская команда оказалась куда умнее, предъявив публике одновременно компетентность, беспристрастность и политическую благонадежность. Долгожданный слом произошел, и даже юбилейный ужин, на котором, помимо Большого Букера, вручали Малый за лучший дебют (6 тысяч долларов получил поэт Сергей Гандлевский и его роман «Трепанация черепа», опубликованный в «Знамени»), протекал в куда более умиротворенной и игривой атмосфере, чем раньше. Как сказала Галина Вишневская: «Первые бывают в спорте, в искусстве бывает артист». К этому успеху Русский Букер шел пять лет.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

21.12.1996

«Букер» в клетке

Старый подпольщик советской литературы, морской офицер Анатолий Азольский стал лауреатом русского «Букера-97» за роман «Клетка» и обладателем 12 500 долларов.

Пережив пятилетку в России, многочисленные обвинения в свой адрес, «Букер» тем не менее является одной из самых престижных литературных наград.

В этом году судьи сошлись в едином мнении. Произведение 67-летнего писателя, чей путь в литературу начался более тридцати лет назад и в советские времена напоминал погребение при жизни, названо лучшим. Правда, пришлось услышать знакомый вздох — опять «Букера» дали за прежние заслуги и страдания.

Справедливости ради следовало бы развести биографию и литературу.

Действительно, роман А. Азольского «Степан Сергеевич» в 1967-м был горячо одобрен редколлегией «Нового мира», анонсирован и даже набран, но, увы, цензура не пропустила в печать. Дважды предпринимались попытки восстановить публикацию, и все с тем же печальным результатом. Лишь через 20 лет проза Азольского увидела свет в первом журнале страны.

Публикация «Клетки» в «Новом мире» в минувшем году сразу обратила на себя внимание. Не темой, а словесным изяществом. По сути это детектив, герои которого выбирают работу в подполье, а не жизнь в советской клетке.

О генетике, «продажной девке империализма», и судьбе ученых-генетиков, пытавшихся продолжать свою работу, писали много. Автор романа также не избегает трагических страниц — доносов, лагерей, гибели безвинных людей. Их голоса слышны в тексте, как слышен и виден большой город с вечно спешащими пассажирами, скандалами в магазинах, на которых и попалась Елена Суркова. Дама яркая и артистичная, хорошо подрабатывающая кражами и ни о чем не жалеющая, после умелого шантажа становится общей любовницей двух братьев — Ивана и Клима.

На читателя обрушиваются необыкновенные приключения с погонями, фальшивыми документами, далеко не праведными делами. Часто герои уходят от преследования КГБ и угрозы смерти. Одержимый идеей самосохранения, Иван спасает себя и брата, в годы войны работавшего у немцев в лаборатории генетики. Однако цели они не достигают — научное открытие будет принадлежать не нашему соотечественнику, а английским коллегам, «слепившим наконец-то модель двухспиральной молекулы ДНК».

Можно захлебнуться от знания автором мельчайших деталей. Можно удивиться способности писателя сочинить роман без единого диалога, который тем не менее читается на одном дыхании. Что еще нужно для романа-победителя?

Малый «Букер» (4000 фунтов стерлингов), который в этом году вручали за лучшее философское или критическое эссе, получили М. Гаспаров за книгу «Избранные статьи» и А. Гольдштейн за книгу «Расставание с нарциссом».

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

28.11.1997

Книги «про это» выходят, подозрения остаются. Страсти по Маяковскому не улягутся никогда

Пришвин называл Лилю Брик ведьмой. Семья самого поэта считала ее женщиной роковой, погубившей жизнь сыну и брату. Мы же, читая новую книгу литературоведа Бенедикта Сарнова «Люблю», имеем удивительную возможность выслушать самого поэта и его возлюбленных, друзей и недругов — всех, кто знал и общался с Владимиром Маяковским. Идея предоставить трибуну современникам переплетается с другой — стихами Маяковского, его письмами к Лиле Брик, отрывками прозы Пушкина и Булгакова.

О ключевом моменте его жизни — сочинении поэмы «Про это» Лиля Юрьевна рассказывает так, что начисто забывается образ горлопана, променявшего дар тончайшего лирика на безудержный, одиозный пафос, противоречащий хрупкой поэтической природе. Маяковскому еще очень долго будут вменять в вину «Стихи о советском паспорте», поэму «Хорошо!», «Возьмем винтовки новые!» и пр. Но, когда сердце не выдерживало одиночества, когда уходила любимая женщина, когда искренняя, почти сумасшедшая вера в новую жизнь разбивалась о кровавую и голодную правду советского быта, тогда писалось:

Ночью хочется звон свой

спрятать в мягкое,

в женское.

Быть может, в минуты полного отчаяния, осознания настоящего тупика и банкротства родилось «а сердце рвется к выстрелу, а горло бредит бритвою…». Мало того, он панически боялся старости, много раз говорил о самоубийстве, даже стрелялся, но вышла осечка. Он был слишком заметен внешне, он подавлял окружающих своей энергетикой, а влюбившись, обрушивал на женщину всю страсть. Это понимала Лиля, это восхищало Татьяну Яковлеву. «Человек был совершенно необычайного остроумия, обаяния и колоссального сексапила», — вспоминает Яковлева.

В книге много места уделяется весьма деликатной и до конца непроясненной истории в жизни Маяковского. Деликатная — потому что он нарушил клятву, данную Лиле, и несколько стихотворений под влиянием, разумеется, сильного чувства посвятил другой женщине — Яковлевой. Лиля Брик хотела остаться в его поэзии музой единственной, никем не заслоненной. Верна ли версия — причастна или нет Брик к отказу Маяковского вторично выехать в Париж, — теперь судить очень трудно.

Подозрения эти возбуждает частенько бывавший в доме Бриков заместитель Ягоды — Агранов. Когда-то он имел прямое отношение «к делу Гумилева». А Лиля ревновала Маяковского к Татьяне, могла воспользоваться дружбой и «не пустить». Роман Якобсон вспоминал, что поэт сломался именно в год встречи с Яковлевой, в 1928-м. До финальной развязки оставалось два года.

Искусственно созданный в советские годы культ Маяковского многих раздражает и мешает разобраться в его поэзии. По точному выражению Пастернака, его насаждали, как картошку при Екатерине. К счастью, новинка, вышедшая в издательстве «Книжная палата», не навязывает концепций и субъективных комментариев. Много хороших стихов, настоящей боли, неожиданных признаний.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

26.02.1998

ГАЛЕРЕЯ. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Винни-Пух в сенате США

Борис Диодоров — художник, влюбленный в детскую книгу. Он — автор незабываемых иллюстраций к «Винни-Пуху», к сказкам Андерсена и Линдгрен, Аксакова и Бажова.

— Борис Аркадьевич, вы представитель не модного сегодня классического направления в искусстве. У кого вы учились?

— В 1954 году я поступил в Московский художественный институт им. Сурикова, на факультет живописи. И после третьего курса попал в мастерскую Михаила Ивановича Курилко. В сталинское время он работал главным художником Большого театра. Меня Курилко, ученик Репина, поразил неслыханной тогда возможностью пробовать себя не только в соцреализме. Мир театральных декораций, создаваемых, в частности, к пьесам зарубежных драматургов, позволял работать в манере стилизации, что-то додумывать самому. Иными словами, я был счастлив оказаться рядом с мастером, творящим в сфере истинно духовной. В самом деле, пафос лобового отображения жизни мне никогда не был близок.

— Вам удалось реализовать свою морально-этическую концепцию в живописи?

— С Левой Нусбергом, Мишей Дороховым, Эриком Булатовым мы действительно пытались нащупать свой путь в живописи. Эрудиция, «железная» логика Нусберга помогли ему сформулировать нечто близкое к научному подходу. Помимо этого, в 60-е годы начинал развиваться кинетизм. Использование в экспозиции картин специального света и музыки, конечно, раздвигало границы воздействия искусства для тех, кто искал в нем гармонию. Но я-то жил все время с литературой. И мое духовное становление происходило гораздо сложнее. В 71-м я познакомился с Кариной Филиповой. Собственно, с этого времени и начался тот Диодоров, с которым вы разговариваете сегодня.

— Кто из писателей оказал на вас наибольшее влияние?

— Мне близок Толстой. Библейские заповеди и есть та нравственная модель, которую великий писатель осмысливал всю жизнь. Я спрашивал у священника, почему Толстого отлучили от церкви. А потому, говорит, что хотел больше, чем Господь Бог, понимать. Но позвольте, думаю я, Закон Божий в XIX веке могли преподавать и формально. Заслуга Толстого, на мой взгляд, в том и состоит, что он гениально передал через художественный образ божье веление — повиниться, не отвечать злом на зло, «семижды семь» простить любого за все его прегрешения. По счастью, эти крупицы настоящего золота проникли в мою душу. К примеру, придумывая рисунки к «Аленькому цветочку», я видел, что Аксаков будто купается в пряности жизни, и для него категория божественной любви не к красоте, как многие полагают, а к доброте, — истинная святыня.

— Знаменитые иллюстрации к «Винни-Пуху» — ваша первая работа в издательстве?

— Я только сейчас понимаю, что мой путь книжного художника был предопределен. Теперь чаще, чем раньше, я вспоминаю деда, привившего мне в детстве ВКУС К сытинским изданиям с обязательными для книжной культуры прошлого века металлическими накладками и цветными иллюстрациями, проложенными папиросной бумагой. Я восхищался работами Дени, Митрохина, Коношевича и… учился переплетному делу.

Впервые мы придумали Винни-Пуха с Геной Калиновским. А в 1967-м сказку А. Милна с нашими рисунками издали в США. Только в 1972 году я нарисовал того Винни-Пуха, который и получил широкую известность. Но это не первая самостоятельная работа.

Первой была «Волшебная шубейка» Ференца Мора. Получив заказ Детгиза, сразу занялся офортами. Я всегда стремился говорить с автором на одном языке. Скажем, «Волшебная шубейка» у меня ассоциировалась с венгерским лубком, с народной раскрашенной гравюрой. Мне хотелось заложить любовь селянина к травинке, к колдунам, к таинствам, которые происходят то в темном углу, то в вещице, принесенной с базара. Когда, просрочив все сроки, принес рисунки в Детгиз, начальству понравилось. Вот только тогда, в 72-м году, я получил право проиллюстрировать любимого «Винни-Пуха».

— А есть ли в мире другие иллюстраторы сказки А. Милна?

— Кроме Шепарда, больше никто не рисовал. Поэтому я до сих пор получаю предложения из Франции, Испании, Японии и Финляндии. Эта сказка на русском языке недавно с успехом разошлась в Нью-Йорке и в Вашингтоне. Знаете, оригиналы приходится к каждому заказу восстанавливать. А на это уходит время. Слава Богу, что в сенате США, в зале Ротондо, где проходит сейчас моя выставка, нельзя покупать. Но после завершения ее судьбой займутся галереи Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. А вот «Снежную королеву» придется рисовать заново, так как оригиналы купил музей Андерсена после экспозиции в Копенгагене.

— Ваши сожаления связаны с тем, что время, потраченное на многократное повторение рисунков, пользующихся такой популярностью, могло быть отдано новым работам?

— Конечно. Поверьте, я рисую с удовольствием. Но меня уже ждет «Русалочка» в парижском издательстве «Байяр пресс». Я давно мечтаю проиллюстрировать том лучших сказок Андерсена. Надеюсь, осенью приступить к проекту. Я уже говорил о своей привязанности к Толстому. В частности, когда-то делал рисунки к «Детству. Отрочеству. Юности». Сейчас меня занимают его «Народные рассказы». Кроме этого я придумал оформление «Войны и мира». Предполагаю, что все иллюстрации войдут в отдельный, пятый том эпопеи. Правда, такая работа потребует не менее пяти лет жизни, свободной от заказов. Сегодня художник, увы, не может себе этого позволить.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

21.04.1994

Непотопляемый Глезер

После разгона известной «бульдозерной» выставки 15 сентября 1974 года один из ее организаторов Александр Глезер под давлением ГБ был вынужден уехать на Запад. О нем всегда говорили, но разное. Сомневающихся в благородных порывах писателя, издателя, публициста и коллекционера неофициального русского искусства предостаточно. Однако судьба не жаловала его в конце 60-х и в 70-х.

— В своей книге «Человек с двойным дном» вы рассказали о том, как партийная номенклатура и ГБ боролись с устроителями выставок авангардистов — вами и вашими друзьями-художниками.

— Я всегда ненавидел советскую власть. Запрещая все живое, в частности инакомыслие, без чего искусство вообще не может развиваться, коммунисты вынудили многих деятелей культуры уехать на Запад. Я помню, как после «провокационных» выставок в московском клубе «Дружба» и Измайлове со мной расторгли договоры в издательствах, начались травля в прессе, шантаж следователей ГБ, на который я не пошел. И в 1975-м меня попросту выгнали из страны. Уже через год я создал Музей современного русского искусства в Монжероне, под Парижем, а в 80-м — аналогичный Музей в Джерси-Сити под Нью-Йорком.

— Когда началась перестройка, почти никто из деятелей культуры из эмиграции в Россию не вернулся. Почему вернулись вы?

— После прихода Горбачева я надеялся на кардинальные перемены в России. Хотя признаюсь, поначалу разделял скепсис эмигрантов и западных интеллектуалов. Поворотным моментом стала встреча с Таней Толстой в сентябре 88-го в Нью-Йорке. Она подтолкнула меня к идее создания Международной ассоциации интеллигенции в поддержку перестройки и гласности. Помнится, Толстая тогда сетовала, что «левые» и «правые» так раскачивают лодку, что она может перевернуться.

— Но и русская диаспора непрерывно атаковала Горбачева.

— Мало того, в газете «Новое русское слово» Сахарова назвали «лакеем, целующим туфли своего господина». Когда здесь стали печатать «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, эмигрантская пресса хранила полное молчание. Все объясняется просто. «Русская мысль» издается в Париже на деньги американцев. После начала демократизации в СССР дотации резко уменьшились. Уволенными оказались несколько журналистов. «Новое русское слово» — частная газета, существующая на деньги рекламодателей. В этом случае сработала ментальность эмиграции: «как правильно ты сделал, что „свалил“ из Советского Союза». Поэтому любая информация о России могла быть только негативного характера. К примеру, в 1989 году, во время моего первого приезда, в Москве прошел вечер альманаха «Стрелец», который я издавал на Западе. В Доме медика собрались 16 авторов, присылавших мне свои рукописи. «Русская мысль» спокойно написала, что в первых рядах сидели гэбисты и партийные работники.

— Кто же были эти авторы?

— Юрий Мамлеев, Сергей Юрьенен, Владимир Максимов, Георгий Владимов. Эмигрантскую прессу страшно раздражала «другая литература» — термин, вошедший в писательский мир с легкой руки Андрея Битова. Она действительно эстетически непривычна. И в Советском Союзе никому в голову не приходило печатать в 70-е и в 80-е годы Виктора Ерофеева, Евгения Попова, Зуфара Гареева, Валерию Нарбикову. Однажды Алексей Парщиков прислал письмо, в котором признался, что отовсюду, куда бы он ни послал свои стихи, приходят отказы. «Последняя надежда на вас». Я его и опубликовал. Не примите за всеядность, но мне важна в первую очередь талантливо написанная вещь, а не направление, к которому произведение можно отнести.

— Вы вернулись на родину в 1991-м. И сразу начали бурную деятельность.

— Всю свою жизнь, и в России, и на Западе, я занимался созданием музеев нового русского искусства и издательским делом. И то и другое мне дорого и, надеюсь, необходимо людям. Когда ко мне обращаются из Хабаровска или Риги с просьбой привезти выставку работ Немухина, Рабина, Зверева, Шемякина, о которых, разумеется, многие слышали, но их картины-то не видели, я с удовольствием откликаюсь. Постепенно в этих городах открываются центры современной русской культуры. Во Владивостокский центр, к примеру, если при нем будет создан музей нового русского искусства, я безвозмездно передам 100 работ художников, уже получивших мировое признание. Единственное условие, которое я выдвигаю, — это мое содиректорство. Чтобы избежать продажи или, скажем, складирования картин в запасниках. Пусть все желающие приходят и смотрят. Потом не забывайте, что, несмотря на строжайший запрет, с 1956-го по 1986-й годы было вывезено более 300 тысяч картин русских живописцев. А после аукциона Сотбиса, прошедшего в Москве в 88-м, на Запад пошел, просто хлынул поток работ российских художников. И я вижу свою задачу в возвращении хотя бы части картин наших соотечественников на родину.

Знаю, что немало картин осело в частных коллекциях. Их хозяева умерли, а детям, бывает, искусство неинтересно. Тогда я приобретаю эти работы и везу их домой, в Россию.

— Центры русского современного искусства, открытые в Риге, Нижнем Новгороде, Хабаровске и Владивостоке, включают в себя помимо музея галерею, литературный архив, книжный салон «Восток-Запад». На ваш взгляд, российская провинция имеет представление о текущей литературе? И что представляют собой местные книжные рынки?

— Увы, никакого представления о современной литературе в глубинке нет. До этих городов не доходят умные книги, которые в Москве и Санкт-Петербурге еще можно приобрести. Чтобы как-то утолить духовный голод, я собираюсь привозить новинки своего издательства «Третья волна» и туда. Мы издаем четыре серии. В «Новой русской прозе» вышли «Избранное, или Карманный апокалипсис» Виктора Ерофеева, «Избранное, или Шепот шума» В. Нарбиковой и «Избранное, или Вольный стрелок» С. Юрьенена. Причем последний роман впервые вышел в свет по-французски, и его восторженно приняли в Париже. В серии «Новая русская поэзия» изданы тома сочинений И. Бродского, Г. Сапгира и Е. Рейна. Опубликованы монографии в «Библиотеке новой русской живописи» — об О. Рабине, О. Целкове, В. Немухине, Д. Краснопевцеве, А. Харитонове, М. Шемякине. И, конечно, издаем «Библиотеку воспоминаний», в которой выйдут в этом году мемуары Льва Озерова о Пастернаке, Ахматовой и Заболоцком, О. Рабина «Три жизни». Наконец, увидят свет воспоминания Н. Заболоцкого «История моего ареста и владивостокский лагерь». По-прежнему выходит альманах «Стрелец». Затеваем с Шемякиным альманах «Феникс», целиком посвященный современной русской живописи.

— Издательские проекты стоят колоссальных денег. К тому же вы покупаете картины, перевозите их из одной страны в другую. Вы — богатый человек?

— О каком богатстве вы говорите? Куда бы я ни приехал — во Францию, в Америку или в Россию, я везде снимаю квартиры. Последние 20 лет у меня не было собственного дома. Вместе с ЦДХ я создал галерею «Крымский вал». Оттуда я получаю какие-то деньги. Коммерческие выставки в моих центрах приносят некоторый доход. Затем я выступаю на радиостанции «Свобода», и гонорары оседают на счету в Мюнхене. Ну и, конечно, прибыль от книжного бизнеса. Другое дело, что оборот денег длителен и эта прибыль из-за инфляции обесценивается. Понимаете, если есть проект, который я считаю нужным реализовать, я берусь за дело. Как сказал Наполеон, «главное — ввязаться в бой, а там — посмотрим».

— Любимый афоризм Высоцкого.

— Вот пример. В прошлом году, будучи в Нижнем Новгороде, поделился с губернатором Борисом Немцовым идеей создания Центра современного искусства. «Чем можем помочь?» — спрашивает. «Нужно помещение». — «А Манеж в Кремле вас устроит?» — «Естественно, устраивает». — «Только реставрация обойдется вам в 1,5 миллиарда рублей». Соглашаюсь. Но таких денег у меня, разумеется, нет. Однако вечером того же дня я встречался с президентом Нижегородской ярмарки Бесарабом. (Столетие первой Всероссийской промышленно-художественной выставки будем отмечать в 1996 году. Я разработал культурную программу этого действа.) После довольно короткого разговора с ним выяснил, что оргкомитет ярмарки, которая стала соучредителем центра, готов выделить нужную сумму.

— Собственной квартиры у вас нет. Больших денег тоже. Свою коллекцию картин вы завещаете центрам современного искусства. Объясните, ради чего вся эта кипучая деятельность?

— Как ни банально звучит, не все в жизни измеряется деньгами. Признаюсь, я почти физически ощущаю собственную миссию — пропагандировать современную живопись и литературу. Однажды Владимир Максимов назвал меня «идиотом-идеалистом». Может быть, он прав. Только еще не было случая, когда деловые люди, финансирующие мои «безумные» идеи, не увлекались вслед за мной проектом и не становились потом моими друзьями.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

09.06.1994

Раб, сбежавший от хозяина

Олег Целков в России. Один из лидеров русского неофициального искусства, отметивший в этом году шестидесятилетие, приехал на свою первую персональную выставку. Его картины, написанные до эмиграции, не камуфлировали советскую реальность. Наоборот, соединившие экспрессионизм и реализм они выразили агрессивную природу социума. Автор не позволял себе мириться с любым подавлением индивидуальности, так характерным для тоталитарного общества. В галерее «Дом Нащокина», организовавшей экспозицию самого значительного, по мнению Иосифа Бродского, русского художника послевоенной эпохи, состоялась наша встреча.

— Олег Николаевич, напомните, пожалуйста, обстоятельства вашего отъезда за границу.

— В 1977 году несколько художников, среди которых был и я, вместе со своими работами решили на некоторое время поехать во Францию. Некто Зотов в ОВИРе не отказал нам, что называется, с порога, а, напротив, благосклонно разрешил собирать необходимые документы. Однако мне и моей жене в получении загранпаспортов было отказано. «Вам просили передать, что вы никогда не поедете за рубеж погостить. Если надумаете уехать насовсем, то со стороны властей не будет никаких препятствий». «Но у меня здесь останутся близкие родственники», — возразила жена. «Не волнуйтесь, — заверил большой чин, — уедете все: и мама, и тетя, и дочка».

— Во Франции, у вас был план действий?

— Как и полагается художнику, я человек легкомысленный, и никакого заранее обдуманного плана у меня, конечно же, не было. Я благодарен Георгию Костаки, нашему известному коллекционеру, который оплатил доставку моих картин.

Поначалу работы покупались крайне редко. Чтобы свести концы с концами, приходилось занимать и перезанимать в долг, который я, к счастью, всегда ухитрялся возвращать. В частности, никогда не забуду доброго жеста Миши Шемякина, отвалившего мне круглую сумму. Он-то вполне мог предполагать, что я так и не выберусь из тяжкого, замкнутого круга.

— Что же помогло в эмиграции встать на ноги?

— Случай. Еще в Москве я познакомился с коллекционером из Англии. Попутно скажу, что за моими работами, в отличие от Оскара Рабина, никакой очереди не стояло. Они чем-то отпугивали иностранцев, да и среди соотечественников особенного рвения не замечал. Когда накапливался солидный долг Евтушенко, моему главному кредитору, я говорил: «Женя, не возьмешь ли картины?» Поэт соглашался. Готовясь к отъезду за границу, я посоветовал англичанину приобрести работы там, во Франции. Забавно, что, приезжая в Париж, мы, художники, назначаем совершенно астрономические цены, не понимая, что, во-первых, рынок диктует свою стоимость, а во-вторых, торговля всегда начинается с самой низкой цены, которая потом может довольно быстро расти. Мы же рассуждаем примерно так: «Если какой-то Шемякин стоит столько-то, то я уж никак не хуже». Короче, англичанину я назначил шемякинский тариф. На мою удачу, он купил три работы, и я стал обладателем немалого гонорара.

— На Западе вы работаете с определенной галереей?

— Нет. Ко мне приходят потенциальные покупатели, которым я сообщаю, что свои картины я продаю по таким-то ценам. Если галерейщика устраивают мои условия, мы организовываем выставку. Однако мой приезд в Россию, можно сказать, первый спустя семнадцать лет (я прилетал в 1991-м на похороны мамы и пробыл один день), никак не связан с коммерческими целями. Я давно хотел показать российской публике работы последних лет.

— В изобразительное искусство вы привнесли образ человека унифицированного, не затронутого духовными ценностями, существующего при любых социальных условиях. Вы не считаете, что мощное наступление масскультуры во всем мире в конечном счете приведет к утрате признаков одушевленности?

— В тяжелые для государства времена соединение художника и народной массы вполне возможно, и высокая культура может быть понята большинством. При нормальном, спокойном течении жизни люда решают свои частные проблемы, однако искусство при этом не умирает. Несмотря на то что на Западе в самом деле засилье поп-арта, государство вкладывают в развитие культуры уйму денег.

— Вы пытались определить свое место в искусстве? Насколько важно для вас мнение критиков?

— И места в искусстве я не знаю, и критику слушать не желаю.

— В чем кроется причина такого высокомерия?

— «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Никакого высокомерия в покое нет. Я работаю в мировой культуре, накопленной веками, если туда попаду. Думаю, что попаду.

— Какое влияние оказали на вас классики русского авангарда — Малевич, Филонов, Тышлер?

— Припоминаю рассказ друга, которого в 1941 году посадили как сына врага народа, а выпустили соответственно через десять лет. Очутившись на воле, он восторгался обилием окружавших его женщин. Они все ему казались Венерой-женой. А пиджаки?! А ботинки?! А проснуться, когда захочется?! Все замечательно! Мы много с ним говорили о свободе и несвободе. Так вот, большинству людей свобода не нужна. Им достаточно жениться, плодиться и получать зарплату. Для этой программы социализм гениально подходит. Однако общество, строящее светлое будущее, исключает личность.

Стремясь задавить индивидуальное начало, нас и в художественной школе учили рисовать по несуществующим законам социалистического реализма. Отличить друг от друга работы учеников не представлялось возможным. Один делал мазок в два миллиметра, другой — в три, но никто не рисовал в десять. И для меня русский авангард стал художественным открытием.

— Вас устраивает западное общество?

— Признаться, я безумно счастлив, что живу за границей. Представьте, вам достается счастье работы. Все остальное у вас под рукой: хлеб внизу, мясо вот здесь, краски и холсты вы можете заказать по телефону, не выходя из дома. Когда я впервые пришел в магазин, мне предложили невообразимое количество образцов холста — от тончайших до грубейших, от льняных до полотняных и джутовых, грунтованных к тому же всеми способами. Я спросил — какая самая широкая ширина у вас имеется? Продавец ответил — три метра, но в длину можете взять хоть тридцать. Подрамник можете сделать 3×30? — Пожалуйста. И вы мне его натянете и привезете домой? — Да. Укажите адрес.

— Вы знаете, что такое ностальгия?

— Лишь одно воспоминание мне приносило истинную радость. Когда я, мальчишка, ходил с отцом на охоту, и мы стояли в лесу, на тяге, предвкушая удачу. О чем я должен сожалеть? О том, что на родине мои картины никогда не выставлялись, их никто не покупал? Моя взрослая жизнь до отъезда во Францию была очень похожа на лазарет. Все остались туберкулезить, а я выздоровел. И мне не хотелось думать о больных всех мастей.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

18.11.1994

Железной страны золотая пора

Так кратко и обнадеживающе назвал годы оттепели поэт Евгений Блажеевский. Либеральная атмосфера социализма «с человеческим лицом» безусловно способствовала появлению художников, не желавших иметь ничего общего с лживым официозом. Эти люди образовали культуру андеграунда. О своих друзьях, о том времени и дне сегодняшнем размышляет Лариса Пятницкая, художник-реставратор, непременная участница, как сказали бы теперь, тусовочной жизни нонконформистов.

— В те годы жаждущие познать истинную, не аккредитованную государством культуру приходили чаще в Историческую библиотеку, поскольку ее фонд был более доступен, нежели в Ленинке. Мы читали находившуюся тогда под запретом литературу: труды Ницше, Шопенгауэра, Вейненгера, боготворили Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса, интересовались различными направлениями буддизма, изучали Бердяева и Шестова, Розанова и Константина Леонтьева. Забавно, что узнавали мы друг друга не только в курилках библиотек, Третьяковки и Музея имени Пушкина, но и в метро. Мы могли просто подойти к человеку и спросить: «Как дела? Как тебя зовут?» И тут же его приглашали, скажем, на чтения или выставку, которые в те годы проходили в основном на квартирах. В наших компаниях не существовало разделения на писателей и художников, бардов и музыкантов, молодых и старых. К слову, мне в начале 60-х было 19 лет, бродячему философу Льву Петровичу Барашкову или Алику Вольпину-Есенину, если не ошибаюсь, под 40. Помню Петра Якира, понятно, тоже немолодого. К нам вливались яркие, талантливые люди, каждый со своим «я», темпераментом, скрытыми эмоциями, которые мы выплескивали друг на друга.

— В 60-е годы появились люди, заявившие о своем противостоянии режиму: антисоветчики и диссиденты. Художники, похоже, политику игнорировали?

— Вы правильно разделяете эти два понятия. Антисоветчик — ни в коем случае не борец, не революционер, а человек, идущий один на один против ненавистного ему объекта. Диссидентство — целая культура, если хотите, образ жизни людей, борющихся с ортодоксальной политикой государства. Вы упомянули разные среды, с которыми мы, художники, почти не соприкасались. Хотя я знала и тех и других. Так вот, в наш круг входили люди, стремившиеся всерьез познакомиться с русской и европейской культурой, создавали собственное духовное поле, что само по себе органами КГБ воспринималось как антисоветская деятельность.

— Где протекала жизнь московского андеграунда?

— Мы общались в салонах. Их держали милые дамы из прошлого. К примеру, у мадам Фриде, до революции служившей гувернанткой в одном родовитом семействе, собирались писатели. В салоне Александры Вениаминовны Грановской встречались художники, поскольку ее родная сестра Раиса Вениаминовна была женой Фалька; приходили также литераторы, реже политические деятели. Например, Володю Буковского светская богадельня раздражала. Стоит сказать, что мадам Грановская, которую в конце 30-х годов угораздило вернуться из эмиграции в Москву, в первый же день попала под трамвай. И вот так, без ножки, она держала салон, где рассказывала нам о личных качествах Блока, часто цепляла Зинаиду Гиппиус и Лилю Брик. У Александры Вениаминовны запомнился Андрюша Амальрик, к которому и тогда все относились с почтением.

По творческому, интеллектуальному импульсу самым мощным стал салон Южинский, названный так из-за своего места расположения. Юрий Витальевич Мамлеев жил в те годы в Южинском переулке, в доме № 3. Его мама — дворянка, рано потерявшая мужа, передала сыну изящество, я бы даже сказала, рафинированность русского интеллигента. По сути своей Мамлеев, а его я знаю с 1962 года, глубочайшая личность, устремленная в бесконечность, к космическим знаниям. Отмечу, что у Юрия Витальевича собиралась избранная публика. Они окрестили себя «Лигой сексуальных мистиков». Ведь компания состояла преимущественно из мужчин. Немногие женщины решались на жизнь впроголодь, без постоянного заработка, и к тому же небезопасную. В этот круг входили Сапгир, Холин, Леня Губанов, основатель СМОГа, которого я считаю поэтом гениальным. Ленечка многое предвидел, и теперь его пророчества сбываются. Надеюсь, к 1996 году, к пятидесятилетию Губанова, выпустят том его сочинений, и широкая публика узнает поэта-пророка. Помимо смогистов, в поэзии андеграунда были изумисты и акмеисты. Изумистов возглавлял Вадик Делоне. Удивительно красивого юношу, выходца из аристократической семьи, еще школьником привел к нам Губанов. Дед Вадика был академик Делоне, батюшка — профессор Делоне. Вот откуда взялись физики и лирики, якобы противостоявшие друг другу, если судить по стихам Слуцкого. На самом же деле Ландау, Леонтович, отец и сын Капица поддерживали нас материально. На Южинском бывал Этери Казанец, профессор психиатрии. Его помощь нам, художникам, была огромной, поскольку большевики могли в любую минуту посадить за тунеядство. Мы же официально нигде не числились, не состояли в творческих союзах. Казанец выписывал справки, и некоторым давали инвалидные группы и пенсии. Я не прибегала к его услугам, потому что регулярно выходила замуж. И таким образом избавлялась от необходимости объясняться с режимом.

— «Я регулярно выходила замуж». Что означает эта фраза?

— Мой первый муж — Армен Акопович Бугаян, художник и поэт, с которым я познакомилась на Южинском. Очень светлый, интересный человек, чьи художественные идеи позаимствовал Михаил Шемякин. Второй муж стремился к личному обогащению, в частности, помогал Илье Глазунову коллекционировать русскую старину. Но самым цельным был третий брак — с художником Владимиром Павловичем Пятницким, с которым мы поженились в 1974 году, а спустя четыре года он трагически погиб.

— Как вы зарабатывали на жизнь?

— Я участвовала в реставрации церквей. Начиная от промывки стен и заканчивая реставрацией икон, бригада из художников, архитекторов, золотильщиков восстанавливала храмы в Подольске, Савино, Одессе, Харькове, Троице-Сергиеву лавру. По тем временам аккордная работа в течение полугода оценивалась в 10–12 тысяч рублей на брата.

— В салоне мадам Строевой вы бывали?

— Незадолго до смерти Сталина отца Леночки Строевой, заслуженного большевика, арестовали, и больше она его не видела. До гибели папы Лена закончила филфак МГУ и была вполне законопослушным человеком. Однако после случившегося она, как говорится, сдвинулась. В конце 50-х, когда на площади Маяковского собирались поэты, философы, крикуны, ораторы и прочие себя показать и других посмотреть, Лена обращалась к народу: «Вы — нелепые совки. Вы — рабы. Вас обманывают. Колбаса дорожает с каждым днем, а вы ходите на работу». Она была натуральная антисоветчица, но привлекала людей тонких, интеллигентных своей искренностью, возможно, надломленностью, а не политическими взглядами. В огромную квартиру на Брестской, где Лена проживала вместе с мужем Юрой Титовым, замечательным художником, приходили Юло Соостер, Володя Мороз, Лемпорт, Леша Быстренин, Эрик Неизвестный и Сидур. Эти люди, родившиеся в 20-е, впитавшие дух XIX века, которым мы, молодые художники, очень интересовались, явились в творчестве нашими воспитателями. Васька-фонарщик, как мы его звали, а на самом деле сильнейший педагог Василий Яковлевич Ситников, открывавший нам основы мирового искусства, их произведения относил к направлению «не те». Потом появился термин «нонконформизм», ну а позже — «андеграунд». В салоне мадам Строевой собиралось соцветие талантов: продюсер и коллекционер Игорь Маркевич, писатель Александр Солженицын, композитор Андрей Волконский.

— Ваши пути пересекались с Дмитрием Плавинским?

— Конечно. Плавинский, Зверев, Харитонов дружили друг с другом, хотя группа их единомышленников была намного шире.

— А Никифоров?

— Он появился намного позже. В 60-е годы к ним присоединились Дима Краснопевцев, Борис Петрович Свешников, братья Штенберги, Илья Кабаков, Янкилевский. Плавинский очень сблизился с Володей Пятницким. Временами Зверев жил в моем доме. Мне было одинаково дороги и эта группа художников, чья энергия вливалась в меня и вдохновляла, и мамлеевские мистики. До сих пор постоянно общаюсь с Юрием Витальевичем, вместе обсуждаем его прозу.

— В конце 60-х понятие «андеграунд» расширилось: к вам присоединилась лианозовская школа. Художники Оскар Рабин, Евгений и Валентина Кропивницкие, поэт Олег Григорьев. После разгрома «бульдозерной» выставки в сентябре 1974 года ваше положение ухудшилось?

— В 60-е годы накапливалась духовная энергия, которая в 70-е годы не могла не взорвать заидеологизированную жизнь совдепа. К середине 70-х КГБ свирепствовал: у многих из нас шли обыски, я сидела в Бутырках. Тогда следователь мне объявил три варианта: или эмиграция, или заткнуться, или мы тебя раздавим. Когда в 1977 году я родила сына, по ночам мне бросали в окно камни. В итоге меня вынудили поменять квартиру. Травля была будь здоров, и для некоторых она закончилась гибелью. Надю Эльскую, активистку «бульдозерной» выставки, и Лешу Паустовского убили, в Питере подожгли Женю Рахина, в 78-м отравили моего Пятницкого. С другой стороны, как говорят в народе, мы многих гэбэшников «попортили». Они перешли на нашу сторону.

— Как вы переживали преследования?

— Я всегда считала, что единственный способ «их» приручить, немного смягчить ненависть — это открыть двери. Мы — творческие люди, мы ничего не делаем противозаконного. Кроме того, я старалась всех объединить, держать художников вместе. И до рождения Юры, моего сына, такая практика удавалась. По мере ужесточения нападок властей на художников многие мои друзья решились эмигрировать, в частности, в Израиль, откуда мне пришло четыре вызова.

— Почему вы остались в России?

— Смысл моей жизни заключается в создании благоприятной атмосферы для творческого роста человека. В России мне всегда было кому помогать и в 60-е годы, и теперь. Я знаю точно, что никогда не впишусь в схему западного общества: сиди тихо, зарабатывай, не высовывайся. Работать только ради благополучия? Материальный капитал меня не интересует. А духовную идею, на мой взгляд, можно обрести лишь на родине.

— Иными словами, западное общество не является для вас идеалом. Какой же вам видится современная Россия? Многие шестидесятники с ужасом говорят о тех, кто олицетворяет нынешнюю власть. Кстати, это правда, что живущий в Англии Владимир Буковский пришел в наше посольство и вернул паспорт гражданина России?

— Буковский — бескомпромиссный человек и этим неудобен для всех. С приходом к власти Горбачева он хотел помочь России. Но вскоре убедился, что мы развязали руки ворам. Если раньше коммуняки чего-то боялись, то в последние годы они грабят беззастенчиво.

Мне кажется, что человек истинно российский не может жить без веры в высшее. Там, где нет Бога, нет света, нет стремления к «недостижимому совершенству», — нет и России. Скажем, избиение небольшого чеченского народа — есть не что иное, как страсть разгулявшихся бесов опорочить Россию, вызвать у всего мира ненависть, отвращение к великой стране. Список злодеяний, совершенных и в советское время, и сегодня, увы, пополняется. В отличие от Новодворской, готовой всех обругать, я уповаю на религиозное сознание. Толпой нельзя обратиться к Богу, в конце концов и апостолов было только двенадцать. Как сказано в Евангелии, много званых, мало избранных.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

27.07.1995

Она идет по жизни смеясь

Ее семья никогда не знала барства и спокойного времяпрепровождения. Судите сами. Ее прадед — знаменитый психиатр Сербский, а дед — Константин Алексеевич Кузнецов, трижды доктор наук. Моя собеседница Лидия Александровна Масалкова — художник-модельер, доктор исторических наук, член учредительного фонда «Женщины мира в политике и бизнесе». Открытая и улыбчивая, она является одним из узнаваемых лиц зарождающегося московского гламура.

— Обычно для женщин мода — это то, с помощью чего можно хорошо выглядеть. Для вас мода — это предмет научного исследования.

— Действительно, я защитила диссертацию «Функционирование и развитие моды как социально-психологического явления», где попыталась раздвинуть рамки понимания сути моды. Именно с модой связаны многие казусы человеческого поведения. Например, у Греты Гарбо не было верхних коренных зубов, и впалые щеки придавали ее имиджу загадочность и пикантность. Представьте, на Западе выстраивались очереди к дантистам: так много женщин добровольно избавлялись от зубов ради повторения внешнего эффекта великой Гарбо. Или американская кинозвезда довоенной поры Вероника Лейк, челка которой закрывала один глаз полностью. И что же вы думаете? Многие дамы делали такую же прическу и оказывались… под колесами автомашин. Когда Вероника Лейк увидела обезображенный труп женщины, она изменила стрижку. В фильме «Это случилось однажды ночью» Кларк Гейбл раздевался, и публика видела, что под сорочкой он не носил трикотажного белья. После премьеры многие мужчины отказались от маек, что привело к застою в трикотажной промышленности в США.

Старая истина: умение хорошо одеваться — это такое же искусство, как игра на фортепиано. У кого-то от природы хорошо развитый вкус, а иной даме надо подсказать. Так, в начале 80-х в нашей стране бытовало мнение, будто авангардная мода адресована 18-летним, умеренное направление — 35–40-летним. А консерватизм в выборе костюма обычно приписывался людям пожилым. Я считаю, что можно быть лидером моды в 45, а консерватором — в 20. Все дело в вашем отношении к моде. Однако в жизни возникают ситуации, когда жесткий выбор может поставить человека в двусмысленное положение. Скажем, женщина-юрист с солидным профессиональным стажем не решается выбрать платье на первую встречу с шефом. Если оденется роскошно — он заподозрит ее в требовании высокой оплаты. Если остановится на типовом костюме — посредственность вкуса («серая мышка») может вызвать раздражение. Короче говоря, сила первого впечатления для мужчины крайне важна и в большинстве случаев оказывается решающей.

— «Деловая женщина» — в нашей действительности явление новое. Новый социально-психологический тип. Причем непременно в английском костюме.

— Я бы заменила слово «деловая» на слово «современная». И имидж современной женщины не следует сводить лишь к одежде. Если в даме не будет обаяния, эрудиции, интеллекта, чувства юмора, общей культуры наконец, ее карьера вряд ли будет успешной. Ведь только наша женщина, услышав комплимент, начинает оправдываться: ой, да я сегодня не выспалась. Француженка, нисколько не смутившись, ответит: да, мон ами, я всегда хороша. Кстати, в преодолении собственных комплексов мне самой очень помогли популярные нынче в Москве американские тренинги «Лайф спринг». Возможно, для кого-то деловая женщина ассоциируется с дамой, занимающей высокий пост. В моем представлении она элегантна, уверена в себе, обладает глубокими профессиональными знаниями.

— Этому можно научить?

— Этому можно научиться. Ваш имидж — это прежде всего ясное понимание ситуации и того, чего вы хотите добиться. Меняется среда — должен измениться имидж. Если вас окружают люди творческих профессий, то можете допустить фривольные нотки в костюме. Тогда как моя племянница, служащая американской фирмы, строго придерживается корректности в одежде. Естественно, специфика профессиональной среды накладывает на человека своеобразный отпечаток. Но от этого ни вы, ни она не стали деловой женщиной в большей или меньшей степени. Решающий момент в выборе костюма в целом — чувство комфорта. Если вы остановились на туфлях черного цвета, а в платье доминирует красноватая гамма, то совсем не обязательно выбирать сумку под цвет туфель. Возьмите на этот раз красную. Этот шаг можно считать разрушением стереотипа, но, по сути, он продиктован чувством собственного стиля, которое для современной женщины должно быть более важным, чем мнение окружающих.

— На своих тренингах вы помогаете преодолевать нерешительность и вырабатывать уверенность в себе. Насколько я понимаю, у вас не традиционный подход?

— Тренинги, на которых мы исследуем неоднозначные и альтернативные ситуации, проходят целую неделю, ежедневно с 10 утра до 6 вечера. Следующую неделю я работаю уже с другой группой. Поэтому написать один сценарий на все случаи жизни невозможно. Занятие начинается с того, что мы все садимся в кружок. И каждый волен выбрать себе новое имя, новую биографию. Кто-то в жизни сдержан, не смеет проявляться, а в нашем случае ведет себя раскованно. А дальше на занятиях человек участвует в процессе резкого роста коммуникабельности, которая впоследствии проявится в умении вести дела легко, непринужденно и быстро. Если хотите, мы помогаем родиться заново вашей творческой личности, часто загнанной внутрь вами же сознательно.

— Будем считать, что мы раскрепощены и хорошо выглядим. Но деловые женщины не всегда бывают милыми и удачливыми. Иногда требуется проявить принципиальность или постоять за себя. В таких ситуациях мы вряд ли выглядим привлекательно.

— Как говорится, приходится быть сильной, а хочется быть слабой. С другой стороны, излишняя мягкость может привести к тому, что тебе попросту на шею сядут. Я думаю, что некоторая дистанцированность в деловых отношениях не помешает. Хотя, представьте, в пору преподавательской работы я не решалась поставить студентам «незачет». Все же я склонна прощать и ближним, и малознакомым людям.

— Почему-то принято считать, что деловая женщина и нормальная семья — вещи несовместные. Как говорится, либо-либо.

— В одной из анкет, которые мы с мужем заполняли перед поездкой в США, он написал в графе «особые приметы»: моя жена Лидуся. Игорь — социолог, кандидат наук. Сейчас заканчивает докторскую. Нашему сыну 14 лет. Конечно, идеальной выглядит золотая середина, когда женщине удается и карьера, и семья, и ведение хозяйства. Признаюсь, мне лично предпочтение противопоказано, хотя некоторые мои подруги почти не готовят, посвящая все время работе. Некоторые мужья терпят таких жен, кто-то расстается. К счастью, мне пока все удается: и уход за четырехкомнатной квартирой, и воспитание сына, и бизнес, и помощь мужу. К примеру, скоро приедут его знакомые — ученые из Франции. А уж для них я всегда готовлю голубцы с айвой, пельмени, закуски на 15–20 позиций, салаты, кулебяки с мясом, пироги с клюквой, яблоками. Неплохой стряпне я научилась у мамы, которая готовила так вкусно, что сравнения с ее кулинарным искусством не выдерживает ни один зарубежный ресторан.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

27.07.1995

Антикварный рынок: легальный и «черный». Где выгоднее работать?

Алексей Гарин — наш единственный соотечественник, официально аккредитованный в аукционных домах «Christie’s» и «Sotheby’s», обладающий правом участия в торгах из своего кабинета по телефону. Кроме того, он возглавляет аукционный дом «Альфа-Арт», результаты деятельности которого публикуются в «Mayer» и «Annuel Des Arts». Артдилеры всего мира ориентируются прежде всего на эти два справочника. За пять лет существования аукционный дом «Альфа-Арт» с входящей в него галереей «Альфа-Арт» провел 28 аукционов. Последний состоялся 23 марта в Москве, в Центральном доме художника.

— Постоянная экспозиция галереи «Альфа-Арт» насчитывает примерно 500 произведений русской и зарубежной живописи, начиная с работ голландских мастеров XVII века. Сколько картин было предложено на последнем аукционе?

— 80 картин, из них продано 54 на общую сумму 552 530 долларов.

— Какова формула успеха?

— Чтобы сформировать и провести аукцион, нужно подготовить предаукционную выставку, выпустить каталог, выдерживающий сравнение с зарубежными изданиями такого рода. Признаться, в истории нашего аукционного дома были и победы, и поражения. Все зависело от политической и экономической ситуаций, от того, какой сложился рынок в данный момент, насколько удачно был собран аукцион.

— Как формируется механизм ценообразования? Вы соотноситесь с ценой, существующей на мировом антикварном рынке, или исходите в основном из ценовой политики нашей страны?

— Не координировать свои действия с ценами на русское искусство в мире было бы неправильно. Русские аукционы «Christie’s» и «Sotheby’s» оказывают сильное влияние на наш отечественный рынок. Однако слепо следовать тому, что происходит на «Sotheby’s» и «Christie’s», было бы еще большей ошибкой, чем игнорировать их результаты. Наш рынок другой. Во многих случаях цены на русские произведения искусства выше на Западе. Но на какие-то вещи здесь и там цены совпадают, а какие-то у нас стоят дороже. Хотя сразу оговорюсь, что подобные случаи редки.

— Например?

— На аукционе 23 марта работа Саврасова «Взморье. Закат» 1856 года при прогнозе 25–30 тысяч долларов была продана за 40 тысяч. Такая цена в Лондоне вряд ли была бы предложена. Или, скажем, работа Репина «Старик-бурлак». Предварительный прогноз — 2–2,5 тысячи, а продали за 4700 долларов. Дальше. Картина Горбатова «Осенний пейзаж». Предварительный прогноз — 3,5–4 тысячи долларов. 5,5 тысячи — продажа в зале. Большая живописная работа Григорьева «Бегство» предварительно оценивалась в 40–50 тысяч долларов. Была продана за 58 тысяч. Предположительная цена «Богоматери с младенцем» Васнецова 15–20 тысяч долларов, а конечная — 28 тысяч долларов.

— На ваших аукционах присутствуют иностранцы?

— Ни в галерее, ни на аукционах иностранцы ничего не покупают. Приходят, ахают, восторгаются, спрашивают, можем ли мы помочь в получении разрешения на вывоз и получают категорический отказ. Поскольку имеем принципиальную позицию: мы не способствуем вывозу произведений искусства из России. Во-первых, мы в самом деле заботимся об имидже фирмы, который никоим образом не должен быть связан с попытками вывоза из страны. Во-вторых, иностранцы не могут конкурировать с размахом наших соотечественников, которые покупают намного решительнее, торгуются на аукционах. «Наши» менее скупы по своей натуре.

— Можете ли вы сказать, что с такого-то года произведение искусства является антиквариатом?

— Нигде не записано, что с такого-то года произведение искусства является антиквариатом. Вещь должна обладать высоким художественным уровнем, и тогда, созданная, предположим, в 30-е годы XX века, она приобретает антикварное коллекционное значение. А может быть бытовой поделкой и не иметь антикварного значения, и тогда ей место в маленьком магазинчике на Арбате.

— В Министерстве культуры мне сообщили, что любое произведение искусства по истечении 50 лет со дня исполнения обладает исторической ценностью. Другое дело, насколько высока его художественная ценность.

— Они абсолютно правы. Однако прав и я, ответив на ваш вопрос. По закону не подлежат вывозу предметы, созданные до 1945 года. Произведения искусства, созданные после 1945 года, могут рассматриваться специальной комиссией Минкульта, и их владельцы, возможно, получат разрешение. Но вы понимаете, что таможенная инструкция искусствоведу не указ. На ее основании специалист не станет записывать одни вещи в антиквариат, другие — в менее престижную графу.

— Помимо живописных работ, вы предлагаете покупателям очень широкий диапазон материалов и по ценам, и по направлениям коллекционирования. Это фарфор и художественное стекло, бронза и старинные ювелирные изделия. Вы твердо заявляете, что в вашей галерее подделок нет?

— Я бы мог надуть щеки и сказать: да, у нас стопроцентная гарантия. Только вот стопроцентной гарантии нигде в мире нет. Другое дело, что она у нас неизмеримо выше, чем в зарубежных аукционных домах. Два очаровательных джентльмена в русском отделе «Sotheby’s» и один — в «Christie’s» получивших прекрасное образование, но не являющихся искусствоведами, не имея ни сравнительного материала, ни рентгенограмм, ни возможности провести анализ грунта и красочного слоя картины, самостоятельно решают, что считать подлинным произведением Шишкина и Айвазовского, а что нет. Но консервативные западные покупатели доверяют прежде всего имени фирмы. Скажем, «Sotheby’s» существует уже 250 лет, и подделок, полагают они, быть не может. Однако процент ошибок там достаточно велик, и об этом знают все специалисты. Потому что на Западе не существует института музейной экспертизы. Имея большие дотации от государства и меценатов, музеи не заинтересованы в сотрудничестве с коммерческими структурами. К счастью, становление «Альфа-Арт» совпало с тем периодом, когда государство наше просто не способно содержать музеи. А меценатство не настолько развито, чтобы они могли рассчитывать на серьезную поддержку. Поэтому музеям оказалось выгодным заключать долгосрочные договоры с нашим Аукционным домом. И на базе этого сотрудничества мы получили возможность давать покупателям почти стопроцентную гарантию. Я говорю «почти», потому что у искусствоведов могут быть какие-то ошибки. Чтобы сделать ошибку маловероятной, при необходимости мы пользуемся дорогостоящими исследованиями, которые проводят опытные сотрудники Третьяковской галереи. Следующий шаг — реставрация. Некоторые работы в ней нуждаются. Возможно, потребуется новая рама или паспарту. Получив максимально законченный вид и музейный сертификат, картина может быть предложена на аукцион или выставлена на продажу в галерее.

— Известно, что в советское время работал «черный» рынок. Существует ли он теперь?

— Да. И будет существовать всегда. Есть много факторов, которые этому способствуют. Например, непродуманная налоговая политика, боязнь рэкета, торговля крадеными произведениями искусства. Последняя всегда будет осуществляться через «черный» рынок. И он постоянно подпитывается новыми поступлениями, потому что в этой области преступность полностью победить нельзя. Но свести ее к минимуму можно.

Одна из задач «Альфа-Арт» и в настоящем, и в будущем заключается в создании легального антикварного рынка. Мы работаем в таких условиях, что, чем больше легальный рынок, тем больше объем наших оборотов, тем выше наша прибыль. Однако серьезное препятствие для его развития — это совершенно безумный налог с продажи имущества для частных лиц. По закону из полученной суммы 5000 минимальных зарплат — необлагаемая налогом база, а 35 процентов от оставшейся части должно пойти в государственный бюджет. Как же так? Человек обладает, может быть, одной картиной, которую берегли в нескольких поколениях, и я понять не могу, почему, продавая семейную реликвию, он должен отсыпать третью часть в «закрома родины». Конечно, он пойдет договариваться Бог знает с кем. И ему повезет, если при этом только отнимут картину, а его, бывшего владельца, не пришибут. Вы же видели — в нашем прайс-листе цены на картины колеблются от полутора тысяч до 50 тысяч долларов. Не стоит удивляться, что к этой сфере испытывают интерес мошенники, желающие получить картину за бесценок или за просто так. В галерею «Альфа-Арт» приходили немало людей, которые признавались: «Я бы с удовольствием продал через вас такую-то вещь, но ведь вы сообщите в налоговую инспекцию». Мы говорим: «Да, конечно. Мы обязаны сделать это по закону». — «Ну тогда я пошел». Кому выгодно такое налогообложение? Только бандитам. Потому что государство в итоге денег не получает, граждане теряют свое имущество или подвергают опасности собственную жизнь, а мы не имеем достаточное количество клиентов, следовательно, не можем развиваться в большое предприятие. Примечательно, что все — и мы, и Минкультуры, и музеи — на одной стороне баррикад. Наши коллеги из госструктур понимают, что, если мы станем богаче, мы тут же начнем оказывать спонсорскую помощь. Будем пополнять коллекции провинциальных музеев.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

13.04.1996

Искусство нужно там, где за него больше платят

Михаил Каменский — один из основателей аукционного дома «Альфа-Арт». В 1993 году вместе с единомышленниками, создал ассоциацию «Четыре искусства». Сегодня — это аукционно-экспертный отдел, галерея и издательство.

— Михаил Александрович, сколько аукционных домов работает на антикварном рынке в России?

— «Альфа-Арт» и «Четыре искусства» — это две периодически обгоняющие друг друга компании, называющие себя аукционными домами, в последнее время уделяют больше внимания собственно галерейной жизни, нежели аукционной деятельности. Известно, что российское законодательство по вопросам художественного рынка толком не разработано, поэтому никаких ограничений, регламентаций и запретов на совмещение двух видов деятельности, как на Западе, нет. О направлениях «Альфа-Арт» ваша газета уже писала. Ассоциация «Четыре искусства» специализируется на русском изобразительном искусстве XVIII, XIX и первой трети XX веков. Аукционный дом «Гелос» работает с декоративно-прикладным искусством, иконами и мебелью. Правда, в последнее время они пытаются заняться живописью как русской, так и зарубежной. Но особых результатов пока не видно. Во многом из-за того, что специалистов, которые знали бы художественный рынок, представляли спрос и были способны оформить свою работу цивилизованным образом, в России всего несколько. Скажем, «Четыре искусства» вышли на рынок, имея в своих рядах группу экспертов, которая основала «Альфа-Арт» и сделала возможным его выход в лидеры. Существует еще фирма «Магнум», которую мы знаем по воспоминаниям двухлетней давности. Они также называют себя аукционным домом, но давно себя в этом качестве не проявляют. Кроме того, аукционы проводятся арбатскими фирмами. В частности, недавно в Доме дружбы фирма «Купина» предлагала оригинальные иконы XIX века.

— Как вы оцениваете результаты этого аукциона?

— С моей точки зрения, аукцион прошел не слишком удачно. Это связано прежде всего со спросом на иконном рынке. Впрочем, я не являюсь специалистом по иконам. Сознательно не принимаю предложений и призываю своих партнеров по бизнесу не работать с объектами, одновременно являющимися сакральными предметами и подлежащими, по моему убеждению, перепродаже. С другой стороны, многие иконы — это и произведения искусства, то есть полноценный художественный товар. Нужно ли упоминать и о постоянно возникающих криминальных аспектах этого направления: ограбления храмов, подделка, контрабанда.

— Говорят, что аукцион сегодня стал имиджевым предприятием и проводится достаточно редко. «Альфа-Арт» и «Четыре искусства» все больше занимаются галерейными делами. Почему?

— Из трех заметных аукционных домов лишь «Гелос» в первом полугодии 1996-го проводит дилерские аукционы регулярно. Мы же предпочитаем заниматься галерейной деятельностью потому, что наши клиенты, впав в состояние политической напряженности и инфляционного ожидания, предпочитают хранить живые деньги в зарубежных банках. Это, во-первых. Во-вторых, российские бизнесмены, скорее, вкладывали бы деньги в отечественное искусство, если бы оно, это искусство, могло свободно путешествовать по миру. Так уж устроена экономика, что если в одной стране наступает период спада, то в другой наблюдается экономический рост. Таким образом, частные и корпоративные коллекции продаются и перепродаются, искусство свободно перемещается из одной страны в другую, следовательно, художественный рынок не угасает. Так как Россия исключена из мирового художественного рынка старого искусства по причине того, что нельзя вывозить легально почти ничего (не всегда, кстати, оправданная мера), возник своего рода затор. Интерес к художественным ценностям существует по-прежнему, но рискованность вложений слишком велика. Граждане других государств, убегая, скажем, от прелестей политической реставрации и экономических неурядиц, личные собрания могут забрать с собой. А у нас такой вывоз незаконен.

— Напомню, что в России в начале 90-х темпы ценообразования на отечественное искусство значительно опережали рост цен на русское искусство в западных странах. Тогда мы заговорили о возрождении страсти собирательства, о моде на все русское.

— Это правда. Однако причину кратковременной вспышки нужно искать не в потребности духовной и не в потребности психологической — иметь хорошее и дорогое искусство у себя дома или в офисах. Дело в том, что методы накопления денежных средств тогда, в конце 80-х начале 90-х, были очень просты. И группа людей, которая смогла легко обогатиться, также легко с ними расставалась. Скорость ценообразования на отдельные имена и эпохи в искусстве в самом деле привела к тому, что в Россию стали ввозить картины отечественных мастеров, предварительно купив их на зарубежных аукционах и в галереях. Потому что здесь можно было дороже продать, купив значительно дешевле на Западе. Этот период прошел или, если угодно, затормозился. В настоящее время аукционная деятельность, которая является мощной рекламой (привлекающая большое количество зрителей), не выгодна. Люди стали опасаться. Даже ведение торгов по телефону не очень приживается в России, потому что связь никуда не годится. К этой новации в зале завсегдатаи аукционов относятся иронично, порой подозрительно.

— Сведущие люди утверждают, что аукционы — это умело срежиссированные спектакли. На чем основано такое мнение?

— Во время предаукционной выставки к ее организаторам обращаются клиенты, желающие приобрести ту или иную работу за конкретную сумму, но так, чтобы их никто не видел. И в ряде случаев эти предложения принимаются. Во время аукциона нам показывают эту картину, и она начинает разыгрываться между псевдопокупателями, так называемыми «утками». При том, что большой процент коллекции покупается в живой конкуренции, самые привлекательные и самые дорогие работы, как правило, приобретаются до аукциона. Исходя из этого «Четыре искусства» предпочли галерейные формы работы. Не нужно тратиться на всю рекламу, на проведение дорогостоящего аукциона. Можно просто устраивать тихие выставки в самой галерее, где работа с покупателями проходит вне аукционного торга вне эмоционально насыщенной, напряженной атмосферы.

— Почему цена проданной вещи, объявленная в СМИ, нередко не соответствует той, на которой, собственно, и закончился аукционный торг?

— А откуда вы об этом знаете? На самом деле, очень часто для пущей солидности организаторы идут на такие рекламные трюки. Это стимулирует рынок и до поры до времени завораживает покупателя. Через какое-то время возникает чувство разочарования. Что касается продавцов, то их разочарование понятно. Ведь, сдавая на комиссию, предположим, рисунок Фалька, продавец просил 5 тысяч долларов. А эксперт галереи говорит: «Мы назначим 2,5 тысячи». Продавец вспоминает, что были случаи, когда работа такого ранга на аукционе уходила по удвоенной цене. Эксперт, зная традиции и негласные правила российских аукционов, стоит на своем. В самом деле, зачастую стартовая цена соответствует конечной, а пресса рапортует о рекордах. Должен сказать, что кажущаяся недобросовестность направлена на формирование нормального художественного рынка. Постепенно образуется фундамент, который в ближайшем будущем не позволит занижать цены на русское искусство. Пока же на западном художественном рынке оно в отличие от искусства развитых стран стоит мало. Скажем, французский художник ранга Кустодиева или Петрова-Водкина оценивается на Западе в сотни тысяч, даже миллионы долларов. А у нас — в десятки тысяч долларов.

— Правда ли, что на русских «Sotheby’s» и «Christie’s» наши соотечественники стали самыми активными и по сути главными покупателями?

— Да. Многие из тех, кто пять лет назад своими покупками определял темп и напряженность аукционного дела в Москве, сейчас живут на Западе. Покупая на этих аукционах замечательные вещи, они создают вокруг себя свой русский мир — микросреду, в которой и живут. Эту коллекцию можно вывезти, как я уже говорил, в любую страну, в том числе и в Россию. Зарегистрировать картины на таможне и развесить на стенах московской квартиры. А через пять лет, когда владельцы захотят уехать из России, не дожидаясь следующих президентских выборов, они вывезут эти картины за рубеж и украсят ими стены «запасных аэродромов». Что, наверное, не может не огорчать Министерство культуры и спецслужбы, которые бдят и не дают культурным ценностям распыляться. По моему мнению, искусство нужно там, и лучше оно сохранится там, где за него больше платят. Поэтому к тому времени, когда Россия станет богатой страной не по природным ресурсам, а по покупательской способности, сокровища, вывезенные контрабандой, вернутся на родину. Так происходит во всех странах. Скажем, наиболее удачные покупки японского искусства на «Sotheby’s» делаются сегодня, как правило, японцами и увозятся в Японию. Пройдет время, художественные ценности вернутся, и аукционы в России будут играть культурно-политическую и общественную роль, а не только коммерческую.

— Вы являетесь экспертом коммерческих структур?

— Наши двери открыты для всех. Осенью прошлого года, в пору банковского кризиса, ко мне обратились предприниматели, желающие продать картины и рассчитаться с кредиторами. Если помните, наличных денег тогда не хватало, и пошла мода на взаимозачеты. Я предложил коммерсантам взаимозачеты картинами, предварительно оценив их стоимость. С одной стороны, я предложил им неплохой рецепт избежать пули. С другой, как выяснили финансисты, автомашины, оргтехника и мебель по своей капиталоемкости уступают в ликвидности хорошему искусству.

— Поговорим о «черном рынке». Можно ли его свести «на нет»?

— «Черный рынок» формируют в основном люди, которые хотят покупать и продавать художественные ценности, не платя налоги. В самом деле, налоговую политику нашей страны трудно назвать разумной. Государство, предлагая нынешние правила игры, больше теряет, чем приобретает. Поэтому я поддерживаю инициативу деловых кругов об облегчении налоговой системы, обращенную к Президенту и опубликованную недавно в «Коммерсант-дейли». Если примут поправки, вероятно, желающих подвергать себя риску поубавится. Одновременно на «черном рынке» работают люди, которые не хотят засвечивать свои вещи. Их поведение не носит криминального характера. Скажем, дилеру приносят вещи на определенных условиях. Например, спорное имущество, на которое претендуют несколько человек или несколько организаций. Следующей причиной ухода от публичности может быть развод. Хозяин коллекции, которую он собрал до женитьбы, не хочет отдавать или делиться с бывшей супругой именно картинами. В этом случае эксперт знает, что картина или картины не краденые, и он ничем не рискует. Эксперт определяет стоимость работ, а вырученную от продажи сумму людям разделить проще, нежели коллекцию. Со всеми клиентами мы составляем договор, который, слава Богу, не накладывает на нас, комиссионеров, в таких щекотливых случаях никаких обязательств, кроме одного — строгой конфиденциальности. Говоря коротко, «черный рынок» и криминальный (торговля крадеными вещами, подделками) — это разные понятия. Борьба с криминальными явлениями есть обязанность правоохранительных органов, а порядочные дилеры в контакты с ворами не вступают. Что же касается «черного рынка», то он был, есть и будет. Участвуют в нем нормальные люди, и бороться с ним бессмысленно. «Черный рынок» будет жить. До тех пор, пока легальные, открытые продажи не станут выгодны и безопасны.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

08.05.1996

Политический риск как составная часть искусства

Ходят слухи, что дела у «Московской палитры» пошатнулись. Роскошный зал, в котором за два года ведущая столичная галерея устроила более 30 выставок, теперь ей содержать не под силу. Между тем проекты не только задумываются, но и готовы осуществиться. Наш собеседник — генеральный директор «Московской палитры» Никита Андриевич.

— Существует путаница по поводу даты открытия «Московской палитры» и «М’АРСа». Никита Юрьевич, внесите, пожалуйста, ясность, кто же первый в России создал негосударственную галерею?

— Мы зарегистрированы 23 мая 1988 года, а свою первую выставку — выставку прикладного искусства — устроили в Музее стекла 16 января 1989 года. «МАР’С» же начал свою деятельность в 1988-м.

— На каких принципах строится работа вашей галереи?

— Мы называем себя галереей, однако представляем собой совершенно иное образование. Мы собираем собственную коллекцию современного искусства XX века. Она объединяет художников, которые по разным причинам, чаще по идеологическим, не попадали в крупные музейные собрания, вовремя не вышли к широкой публике. Например, многие работы Аксельрода и Британишского, Ведерникова и Зевина. Картины московского мастера Зусмана и питерского Зисмана, Перуцкого, Пакулина, Зданевича. Это прекрасные мастера и прекрасное искусство. Но такое собрание тем не менее не является музейной коллекцией в полном смысле этого слова, так как не имеет серьезной научной основы. Для чего мы собираем эту коллекцию? Мой друг и соратник Марк Янкелевич (к сожалению, его уже нет с нами) тяготел к живописи и графике 20–30-х годов XX века. А я занимался современным искусством. Собирательство работ малоизвестных художников расширяет поле исследования профессионалов, занимающихся советским периодом в российском искусстве. Скажем, у нас есть Перуцкий. Есть Зевин, чьи избранные работы хранятся в Третьяковке. Обладание уникальными произведениями позволяет нам сотрудничать с музеями. Они включают картины в свои выставки, что создает нам соответствующее реноме и повышает авторитет. В настоящее время наш фонд насчитывает около пяти тысяч произведений живописи, графики (кстати сказать, у нас есть желание несколько переориентировать направление нашей деятельности в пользу графики). О коллекционной его части я уже рассказал. А вторая — это выставочный фонд, из которого и формируются в основном наши выставки, где продаются экспонируемые произведения.

Мы не работаем с определенным кругом художников. Наверное, несколько сот человек уже выставлялись и хотят выставляться в нашей галерее. В том числе наши соотечественники, живущие сейчас за рубежом, — Ян Раухвергер (Израиль) и Анатолий Ракузин (Франция). Поскольку законодательства в области российского арт-рынка практически не существует, они могут с успехом экспонироваться и в других галереях.

— Есть ли отличия галереи от коммерческого предприятия по продаже картин?

— Конечно. Например, салоны являются ярким примером коммерческих организаций, которые некоммерческих целей перед собой не ставят. Вполне может быть, что салон выставляет работы серьезного профессионального уровня и свой вклад в культуру вносит. Однако его основная цель — все-таки продажа, извлечение из искусства прибыли. У нас другая ситуация. Несмотря на то, что юридически мы называемся товариществом с ограниченной ответственностью, стало быть, значимся коммерческой структурой, все заработанные деньги вкладываем в некоммерческие проекты. Что никогда не позволит себе западная галерея.

— Что вы называете некоммерческим проектом?

— Вот один из многих: сейчас мы готовим проект «Уроки труда». Шесть художников, в их числе Гашунин, Константинов, Катя Ковалева, представляют, по сути, экспериментальное искусство, которое сегодня сложно продаваемо.

— И выставка «Топтание-переступание…» (Владимир Яковлев и вокруг него), в которой участвовали работы культовой фигуры московского андеграунда Володи Яковлева, тоже не носила коммерческого характера?

— Нет. Потому что мы ее делали в основном из работ коллекционных и фотографий. Они уже являются чьей-то собственностью, и нам их предоставили на время экспозиции. Другой пример. Выставки произведений Зевина и Быховского. Часть работ находится у нас, часть — в Третьяковке, часть — взяли у наследников. Так что практически это были музейного уровня выставки. Есть замечательный художник Володя Башлыков. На наш взгляд, один из лучших графиков в России. Его картины продаются. Между тем выставку из его работ, которую мы организовали год назад, коммерческой назвать никак нельзя.

— Ну хоть какая-то акция принесла вам высокий коммерческий результат?

— Пожалуй, выставка сериографий Виктора Вазарелли (Франция), работы которого почти полностью были приобретены банками и крупными коммерческими фирмами (в их числе Промстройбанк, банк «Аспект» и др.).

— В течение двух лет вы содержали прекрасный выставочный зал на Поварской. Кроме того, за 8 лет существования организовали за рубежом более 50 выставок. На какие средства?

— Нам повезло! Вначале, когда на Западе серьезно интересовались русским искусством, мы устраивали групповые выставки из работ наших художников, ранее практически неизвестных в России, — Филатова, Филиппова, Звездочетова, Овчинникова и многих других. В 1989-м совместно с польскими художниками показывали в Польше, потом в Голландии произведения художников «Детского сада», «Чемпионов мира», художников Фурменного переулка. Зарубежные выставки до 1992 года принесли тот капитал, благодаря которому и началось формирование коллекции. Ведь до 1988 года я не был собирателем. В советское время заведовал отделам выставок и комплектованием музейных коллекций Дирекции выставок Союза художников СССР, потом стал экспертом Министерства культуры по зарубежным выставкам. Что же касается зала на Поварской, то он появился благодаря тому, что в 1993 году фирма «Маркой» приобрела у нас коллекцию современного искусства. Получив за нее несколько десятков тысяч долларов, мы сумели перестроить и отремонтировать помещение, а потом почти в течение двух лет платить за его содержание. Если бы не постоянно возрастающая цена за аренду, то этой суммы хватило бы как минимум еще на два года.

К нам поступают заказы, исполнение которых дает нам оборотные средства. Скажем, Инкомбанк открыл отделение на Неглинной. Мы подобрали коллекцию для нового офиса. Представительство шведской фирмы для оформления своих интерьеров приобрело у нас большое количество произведений искусства. К сожалению, вырученные суммы, как правило, никогда не покрывают расходов.

— Считаете ли вы, что галерейному делу в России требуется государственная поддержка?

— Государственная поддержка учреждениям культуры должна состоять в льготном налогообложении. Например, НДС. Мне могут возразить: «Вы же берете НДС с покупателя!». Но, если из-за НДС я увеличиваю стоимость работы на 20 процентов, то картину гораздо труднее продать. А кроме НДС, еще десяток самых различных налогов, которые берутся даже не с прибыли, а с оборота. Например, налог за пользование автодорогами, фонд занятости, пенсионный фонд и т. д. У галерей должна быть возможность не только арендовать, но и выкупать помещения по сниженной цене. Что же касается Министерства культуры, то нашей галерее всегда оказывалась посильная помощь. Например, вот за эту квартиру-офис, в которой мы сейчас с вами находимся, я плачу минимальную сумму благодаря содействию Минкультуры и Москомимущества.

— Арт-рынок в России находится в стадии формирования. Какие проблемы бросаются в глаза профессионалу?

— Есть продавцы — галереи. Есть покупатели — коммерческие структуры и частные лица. Но нужны посредники. Тот самый институт дилеров (пока он в зачаточном состоянии), который обладает информацией: в чьем владении находятся те или иные произведения искусства. Художественные ярмарки «АРТ-МИФ» и в этом году «АРТ-МОСКВА» способствуют становлению этого важного механизма. Ярмарки — это своего рода маркетинг, ведь каждый дилер интересуется каким-то одним направлением в искусстве и знает спрос на него. Добавлю, что не менее важным элементом арт-рынка может стать Артотека, существующая на Западе уже более 30 лет. Выставка Артотеки, открывшаяся недавно в ЦДХ, собрала большое число произведений искусства, которые галереями и отдельными художниками могут передаваться в лизинг. Иными словами, оформляя интерьер, заказчик берет их на время, платит, разумеется, за аренду, но не является их собственником. Развешанные на стенах офиса, эти картины становятся объектом возможной покупки. Одной галерее заниматься этим направлением трудно, а централизованно, через Артотеку, весьма удобно.

— Можно ли сказать, что какие-то стили в изобразительном искусстве сегодня особенно пользуются спросом?

— Трудно ответить на этот вопрос. Каждая страна имеет свои вкусы и интересы. Например, фигуративное искусство в Германии практически не продается. Предлагать же, наоборот, в Ливане концептуальное искусство — бессмысленно. Его там не покупают. Чтобы рассчитывать на прибыль, нужно изучать маркетинг в каждой стране, в каждом регионе, где галерея собирается работать. И, кстати сказать, ситуация на мировом рынке сейчас спокойная, нормальная. Картины наших соотечественников покупают так же, как и работы французов, немцев или американцев.

— Есть ли художники, которых вы открыли, за творчеством которых следите и помогаете им?

— Мы открыли достаточно много художников, имена которых пока еще широко неизвестны. Среди них — Нина Веденеева и Костя Соколов. Увы, они умерли. Помогали мы и Кириллу Шестакову, после смерти которого осталось всего 13 работ. И вот сейчас я со своими коллегами оказался перед сложной задачей. Мы не в состоянии содержать галерею, где все эти работы просто лежат. Нам нужны деньги, нужен оборот. Но, с другой стороны, мы не хотим распродавать целостные коллекции поштучно.

Я хочу объяснить потенциальному покупателю, что, продавая ему картины, являющиеся наследием, я вступаю с ним в партнерские отношения. Наша галерея будет продолжать работать с этими произведениями, устраивать выставки в России и за рубежом, выпускать каталоги и т. д. Другими словами, выставляя по всему миру творческое наследие художников, мы и поднимем цены на эти работы.

— Почему простаивает зал в ЦДХ, подготовленный архитектором Евгением Ассом для монтажа выставки из произведений Марка Шагала?

— …и на это впустую уходят огромные деньги. Задержка с выставкой Шагала связана с тем, что галерея Наварра не выпускает картины до тех пор, пока мы не застрахуем работы классика от всех рисков, включая политический. Случай беспрецедентный. От такого риска не страхует ни одна западная компания. Наши компаньоны говорят: вот придут к власти коммунисты и не вернут нам Шагала. Представьте себе наше положение договор составлен в соответствии с международными нормами, зал готов к работе, каталог напечатан. Требование галереи заставило нас обратиться в Ллойд — старейшую британскую страховую компанию, которая, возможно, возьмет на себя страховку и этого риска, и риска от невыполнения контрактных обязательств.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

06.06.1996

Скандалы ожидаются не только в политике

История галереи «Каталог» весьма нетипична, об этом рассказывает ее директор Михаил Каменский.

— В газетных отчетах о ярмарке «Арт-Москва», состоявшейся летом прошлого года в ЦДХ, вас называли галереей старого искусства «Каталог». Что означает такое уточнение?

— Мы варьируем свое название в зависимости от контекста. Если мы участвуем в смешанных выставочных проектах, то в духе концептуализма называем себя галереей мертвых художников «Каталог». Если речь идет об академических программах, то считаемся «галереей бывшего современного искусства». Хотя в имени заложен основной смысл — мы занимаемся искусством старым — всем XIX веком и первой половиной XX века. Просмотрев отечественные и зарубежные каталоги, можно убедиться в том, что они включают работы художников, начиная примерно с 50-х годов XIX века. Искусство первой половины хранится в основном в музеях, и у коллекционеров осталось работ крайне мало. С 1993 года наши выставочные проекты несли большой культурологический заряд и одновременно были обращены лицом к художественному рынку.

— Тогда вы были единственной галереей, которая серьезно занималась изобразительным искусством 20–30-х годов нашего столетия, отнюдь не соцреалистического направления. Например, вы раскручивали «группу 13».

— Коль речь зашла о событиях четырехлетней давности, стоит напомнить о нашем удачном выступлении на последнем «АРТ-МИФе» в Манеже в 1993-м. Среди полотен, которые представлял «Каталог», были настоящие шедевры. В частности, великолепный «Синий натюрморт» Давида Штеренберга и «Карнавал» Бориса Григорьева. Большие, яркие, знаковые работы Судейкина, Лентулова, Поленова, Серебряковой, Бенуа, Кончаловского привлекли огромное внимание всех — от бандитов до руководителей банков и государства. Сочетание высокого качества и высоких цен сделали нас объектами невероятных слухов. Все ходили вокруг этих работ, однако ничего не покупали. Денег мы не заработали, но зато заработали репутацию и получили предложение о сотрудничестве. Так возникла ассоциация «Четыре искусства».

— Внесите ясность в обстоятельства ее рождения.

— На том же «АРТ-МИФе» фирма «Маркон», являвшаяся в 1993-м лидером в торговле мясными продуктами на столичном рынке, предложила нашему коллективу организовать аукционный дом. Что мы и сделали. За полтора года мы устроили четыре аукциона с конечным результатом почти в 100 процентов продажи по каждой коллекции. Это уникальное достижение в истории нашего арт-рынка.

— Вы брали работы у частных лиц?

— Это был не единственный путь. Инвесторы финансировали покупки работ Бенуа, Билибина, Богаевского, Федора Бруни, Дубовского, Жуковского, Машкова, Митрохина и многих других, которые я осуществлял за рубежом. Все эти картины, впервые показанные в России, составили примерно 80 процентов от заявленного на наших аукционах.

— Чем же отличалась ваша работа от работы антикваров?

— Суть в том, что в основе каждой нашей акции лежала искусствоведческая идея. Любая коллекция представляла собой определенный период, художественный срез эпохи. Мы выставляли для продаж не только коммерчески выгодных мирискусников, но и картины тех мастеров, которые развивались параллельно с соцреализмом. Ни Дейнеку, ни Самохвалова, ни Петрова-Водкина, ни Александра Герасимова нельзя отнести к соцреализму. Их выдающийся талант не вмещался в рамки конкретного художественного метода. Мы начинали популяризовать на арт-рынке художников 20–30-х годов. Ведь дело не в навязших в зубах образах и лозунгах агитпропа сталинской эпохи, а в ощущении времени, красках, музыке, наконец, мощи, которые явственно проступают с картин этих мастеров. Я утверждаю, что именно это чувство времени и среды вот-вот вступит в моду. Наш новый политический дизайн будет черпаться в произведениях советского авангарда. Дефицит коллективизма, единства страны восполнит социальная реклама. Понимание этого появилось не сегодня, а тогда, когда «Маркон» только начинал с нами сотрудничать. Благодаря четкой концепции развитие «Четырех искусств» и шло так успешно. Но, как мы помним, грянул кризис неплатежей, «Маркон» обанкротился, и ассоциация впала в анабиоз.

— Как вы расстались?

— Очень корректно, без расписок и долговых обязательств. Мы полностью вернули все, что было инвестировано. Закупленные для коллекции произведения были связаны друг с другом и идейно-смысловыми нитями.

Картины раскупались за долги не вразнобой, а как бы слоями, периодами. В ассоциации «Четыре искусства» не было работ, рассчитанных на внезапно разбогатевшего мещанина. Аукционы и тематические выставки адресовались квалифицированному, образованному российскому буржуа.

— И вы таких знаете?

— Да. Они разбираются в искусстве неважно, но являются людьми с хорошо развитым интеллектом. Эстетические потребности не ограничены Шишкиным и Саврасовым. Многие ищут свое, отличное от шаблона. Так, например, стали покупать нехрестоматийные, нетипичные работы Бориса Григорьева, Петрова-Водкина. Есть и другая группа — люди без базового гуманитарного образования, но обладающие фантастической интуицией. Такие бизнесмены на удивление точно отличают плохое от хорошего, дешевое от дорогого, завышенную цену от справедливой. С ними я поддерживаю личные и деловые отношения, которые помогают мне в нынешней работе «Каталога».

— Известно, что рынок актуального искусства практически встал. Любая покупка произведения современного искусства становится для его автора настоящим счастьем. Что же происходит с искусством старым, которое выставляете вы? Его покупают?

— Сейчас число богатых людей уменьшается. Они не уезжают, а разоряются. Те, кто сохраняет прежние позиции, делает покупки, грамотно играя на ситуации, и продолжают покупать, но по более низким ценам. Клиентские связи, которыми обладает всякий галерист в период президентской кампании, и полгода после не работали. А сегодня они снова оживают. Только за последние две недели ко мне обратились несколько работодателей, заинтересованных в консалтинговых услугах.

— Другими словами, «Каталог» — не только галерея, но и консалтинговое агентство?

— В нынешних экономических условиях, когда государство не финансирует культуру даже на элементарном уровне, спонсоров что-то не видно, многие начатые государством музейные проекты приостановлены. Например, создание музея изобразительного искусства в Сургуте оказалось под угрозой срыва (а ведь мы начали формировать коллекцию для этого города, приобретали работы Коровина, Серова, Лансере, Бенуа, Крымова). Местная администрация выделила деньги на строительство здания, и вдруг все встало, как в Сургуте, так и в других городах. Короче, мы пришли к выводу, что представляем собой ценность не только и не столько как продавцы искусства, которые берут картины, исследуют, сертифицируют, оформляют их и в должном виде выставляют. Нам интереснее работать в качестве консультантов. Набравшись уникального опыта по составлению коллекции старого искусства на отечественном рынке, зная все его подводные камни и течения, эксперты галереи осознали свою уникальность. Потому как многие торгуют вещами, а мы — знаниями. Антиквары в эту нишу не стремятся, они даже посмеиваются надо мной, говорят: «Ты же специалист, ты — профессионал, почему занимаешься ерундой?» А я считаю, что это направление — перспективное. И объясню, почему. Когда начнется серия скандалов по экспертизам, по некачественным коллекциям и клиенты начнут прозревать, по всей стране прокатится волна скандалов, как правило, открытых. В отделы экспертизы госмузеев хлынет поток жалобщиков. В этот момент мы должны быть готовы проявить себя… в конфиденциальной сфере. Будет много желающих не вмешивать в свои проблемы государство. Но еще больше будет таких, которые побоятся делиться своими горестями с госорганизациями. По разным причинам. Например, чтобы не выставлять себя на публичное осмеяние. Некоторые бизнесмены начнут искать частного консультанта-профессионала и обязательно придут к нам. А пока за свои советы я денег не беру и правильно делаю. Таким образом, постепенно складывается своя клиентура.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

10.04.1997

Большие пирамиды

Можно сказать, что задача, стоявшая перед Маратом Гельманом и его галереей в 1990 году, выполнена. Интерес к творчеству открытых им художников — Валерия Кошлякова, Савадова и Сенченко, Александра Бренера и Олега Кулика — в обществе стабилен. Их знают, о них спорят. 7 лет работы на арт-рынке показали, что в галерее могут задумываться и осуществляться проекты, оказывающие влияние на художественный и социальный контекст.

— Каковы задачи вашей галереи в 1997 году?

— Галерея заняла в современном искусстве такие позиции, что ее нынешний успех зависит от благополучного развития современного искусства в России. Помимо организации выставок, мы намерены реализовать несколько проектов, которые выходят за рамки нашей галереи. Один из них. под условным названием «Золушка», превратит Москву в столицу репрезентации современного искусства, создающегося главным образом в азиатском регионе. Напомню, что художественный мир до середины 80-х годов напоминал пирамиду, вершиной которой являлся Нью-Йорк. Именно в Нью-Йорке работали эксперты, определявшие лучших среди китайских, немецких или, скажем, русских художников. Однако пять лет назад картина художественной жизни начала меняться. Дело в том, что философия, на протяжении многих лет являвшаяся энергетическим источником для искусства, перестала быть таковой. Она перестала давать во внешний мир новые идеи, уделяя основное внимание текстам и фигурам их создателей. По своей природе искусство — это реальная художественная практика и в отличие от философии не может замереть в ожидании лучших времен. Особенностью нынешней ситуации стало то, что современное искусство в большинстве государств все больше отталкивается от значимых социальных проблем и пытается влиять на них.

— Два-три года назад во многих странах наблюдался подъем регионального искусства. Почти в каждой из них складывалась собственная иерархия художественных ценностей. Что это дало?

— Выяснилось, что не каждая страна в состоянии выстроить культурный контекст. Он целиком зависит от духовной энергетики нации, наличия творческих сил. Сейчас мы снова наблюдаем сбор культурных достижений в большие пирамиды. Но уже не в одну, а в три: Нью-Йорк, Берлин, Москва. У названных городов есть свой символ, утвердившийся статус. Это очень важно. Скажем, в результате объединения двух Германий Берлин признается главными европейскими городами столицей современного искусства. Тогда как еще пять лет назад Кельн, собиравший арт-ярмарки, никогда не признавался таковой. Арт-форум, состоявшийся в Берлине осенью прошлого года, это успешно доказал. Туда съехались все известные галерейщики из Англии и Франции, чего раньше в Кельне не наблюдалось. Наравне с Нью-Йорком и Берлином Москву также можно считать мощной геополитической ценностью. Это, во-первых. Во-вторых, многие граждане азиатских стран говорят на русском языке. Я убедился в этом, когда читал лекции в Алма-Ате в 1996 году. После занятий вьетнамцы, китайцы или казахи подходили ко мне, и мы свободно общались. Короче говоря, моя задача заключается в том, чтобы, сидя, например, в Ханое, художник знал: показать свои работы в Москве означало бы для него презентацию его достижений в Нью-Йорке или Берлине. Потому что в Москве работают эксперты современного искусства, которых признают во всем мире. Я только что вернулся из США, где договаривался о большой выставке азиатских художников в Нью-Йорке. Это будет грандиозная программа. Полтора года я собираюсь ездить по странам СНГ и другим государствам, демонстрировать современное искусство, привлекая тем самым других художников делать карьеру в международном масштабе через Москву.

— Это ценное начинание хотя бы потому, что в Москве будет показываться не только русское, но и зарубежное актуальное искусство. А входит ли в ваши планы работа с художниками из российской глубинки?

— Опасно, если, занимаясь с зарубежными художниками, я исключу нашу провинцию. Мне, конечно, нужна информация, причем из городов символических — Екатеринбурга, Новосибирска, Нижнего Новгорода, Ростова, собирающего художественные силы из Ставропольского и Краснодарского краев. Мне не очень нравится, когда в московской художественной жизни доминируют столичные художники. Некоренные составляют лишь малый процент. Наш проект в том и заключается, чтобы и в азиатских странах, и в русской провинции найти десять — двадцать мощных художников, представить их должным образом в Москве. Здесь важно не только продекларировать стремление, здесь важна поддержка государства и частного капитала. Россия не Германия, которая на международные культурные проекты выделяет значительную часть бюджетных средств. Если выдвижение художника из Караганды или Улан-Батора в Москву станет публичным, разрекламированным событием в интернациональном культурном контексте, то коллеги на его примере смогут уговорить свои министерства культуры или банки профинансировать собственные планы.

— Кто финансирует столь широкомасштабный проект?

— Фонд Сороса, фонд «Азия», наша галерея и Министерство культуры РФ.

— Вы один из немногих галеристов, которые и словом, и делом помогают своим художникам. Между тем тяжелое экономическое положение в нашей стране, «своеобразные» вкусы «новых русских», не сформировавшаяся традиция покупать современное искусство — все эти неблагоприятные факторы замедляют становление отечественного арт-рынка. Как вы думаете, можно ли исправить ситуацию?

— Несмотря на все сложности, денег в изобразительное искусство вкладывается много. Но тех денег, которые идут современному искусству, мало. С чем это связано? Возьмем для примера любую эпоху, любую страну, и мы увидим, что в самый благоприятный период работают примерно 50 художников, которые позднее точно войдут в историю. А у нас только членов творческого союза — 50 тысяч. Когда я впервые увидел толстенный том-справочник членов Союза художников, то понял, что отсматриваю лишь небольшую часть работ. Следовательно, шанс попасть в анналы истории именно той картине, которую я приобретаю, увы, слишком низкий. Теперь поговорим о спонсоре, финансирующем некий проект. Попадают ли его деньги тем, кто потом станет олицетворять национальное достояние? Как он может спокойно вкладывать деньги, не зная точно, какова настоящая ценность работ художника N? Я просмотрел все договора, которые заключал ЦДХ с авторами выставок, и выяснил, что лишь 4 процента имен нам знакомы. Значит, деньги, которые пошли на остальные 96 проектов, попросту вылетели в трубу. Но ведь спонсоров убеждали, им говорили, мы — молодые таланты, помогите нам, поддержите. И бизнесмены думают, что поддерживают будущую знаменитость. Поэтому следующий наш проект «Организация рынка современного искусства» включает в себя две части. Первая — внедрение в общественное сознание национального списка. Я попросил экспертов назвать 10 лучших художников из уже работающих и делающих в искусстве первые шаги. Поначалу разброс был 70 процентов. Потом я предложил назвать 30 лучших художников. Разброс был чуть больше 10 процентов. Когда я предложил определить 100 — разброса не было. Таким образом, когда мы говорим, что в будущем останется 50 имен, то инвестор в состоянии оценить свой риск. Для непрофессионала нет другого критерия, как просто знать этот список. Вторая часть проекта — создание фонда ликвидности. Идея заключается в том, что если на рынке появляются работы этих 100 художников по цене вдвое дешевле, то фонд их выкупает. Для коллекционера важно, чтобы за приобретенными им картинами стояла бы некая машина, которая поддерживает не вообще 50 тысяч художников, а конкретные имена. И в какой-то момент на вторичном рынке их работы можно будет перепродать. Спрашивается, а как быть молодым, никому не известным художникам? Для этого и работают галеристы. Это их задача разыскать такого способного, самому отсматривать коллективные выставки, организовывать экспозиции молодым дарованиям с последующей оценкой их работы в прессе.

— Марат, охарактеризуйте хотя бы в двух словах своих художников.

— Я начинал свою деятельность с большой выставки украинского искусства. Тогда, в 1991-м, считалось, что кроме московского концептуализма других направлений нет. И вдруг впервые показанный в Москве украинский трансавангард был так хорошо принят. Критика особенно выделила Савадова и Сенченко, вспомнив их по работе «Печать Клеопатры», показанной ими на 15-й молодежной выставке. Валера Кошляков — художник-романтик из Ростова. Человек с удивительным пластическим даром, который высоко ценим как искусствоведами, так и профессиональной средой. Что, согласитесь, большая редкость. У Олега Кулика великолепные скульптуры. У Димы Гутова, который представлял нашу страну на последней Венецианской биеннале, хороши объекты из прозрачных материалов. Многие узнали его после выставки «Конверсия», когда он показывал композицию «Огромные воланчики» Гиа Ригвава — тонкий, точный художник. На Европейском арт-форуме в Берлине он демонстрировал видеоинсталляцию. Над останками Берлинской стены мы разместили два больших экрана. На одном сигналы азбуки Морзе передавали «Россия все еще опасна», на другом — «Россия все еще любима». Энергичная Елена Китаева из Белоруссии. Она работает как дизайнер. В то же время ее проекты, например, «Новая колода», просто замечательны. Весь фокус современной художественной ситуации состоит в том, что нельзя поделиться системой критериев так же быстро, как раньше. Для нынешней художественной практики важнее не академические понятия — перспектива, цвет или композиция, а проблематика, знание истории искусства. Если уже написано 10 миллионов пейзажей, то у автора, решившегося работать в старом жанре, должны быть веские основания написать еще один. Современное искусство находится в сложном положении еще и потому, что любой художественный жест обязан гармонично вписаться в культурное пространство.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

15.05.1997

Жизнь становится хуже, а люди — талантливее

В Манеже под патронажем ОРТ 24 июня открылась выставка произведений Сергея Соловьева и Леонида Перцева. Это первая культуртрегерская акция Общественного российского телевидения, объединившая двух деятелей кино в новом качестве — известнейшего режиссера и авторитетного в узких кругах художника-постановщика 17 картин. По признанию гендиректора телекомпании ОРТ Сергея Благоволина, выбор не был случайным. Если Сергей Александрович Соловьев не нуждается в излишнем представлении, то о живописи Леонида Леонидовича Перцева знали лишь люди близкие. Для 58-летнего художника кино, выпускника мастерской М. Шпинеля во ВГИКе, это первая персональная выставка.

Вернисаж собрал весь столичный бомонд — от Виталия Игнатенко до Марка Рудинштейна и Ренаты Литвиновой. Достойно, с оттенком светской холодности держались телевизионные знаменитости — Ю. Николаев, Ю. Гусман и недавно пересевший в кресло первого заместителя гендиректора телекомпании ОРТ С. Медведев. Несмотря на то, что большинство из собравшихся знакомы много лет, открывшаяся экспозиция оценивалась всеми как настоящий подарок судьбы. Никто не ожидал высочайшего профессионализма в искусстве фотографии, которой с детства занимается С. Соловьев и которую он никогда не намеревался где-либо применять. В нескольких боксах развешены десятки большей частью широкоформатных постановочных фотографий, выполненных в цвете. Мы видим знакомые лица — Т. Друбич и Л. Филатова, братьев Соломиных в дамском окружении и С. Намина. Наряду с мгновенной зарисовкой характера, какую мы наблюдаем в портретах Лены из Токио, другие девушки (также обозначенные автором по имени) словно лишены личностных качеств. Похоже, они и впрямь неважны, поскольку в эстетике прекрасного, в которой пребывают избранные героини, и зрителю хочется обманываться отсутствием времени и житейской конкретики.

Двух участников этого широкомасштабного проекта связывает давняя дружба, однако совместная работа случилась однажды — в студенческие времена. В киносборник «Семейное счастье», ставший дипломом С. Соловьева, вошли три новеллы Чехова. Две из них — «Предложение» и «От нечего делать» выпускали Соловьев и Перцев. Помимо эскизов к упомянутым короткометражкам, на выставке представлены эскизы (выполненные маслом на холсте) к картинам «Романс о влюбленных» А. Кончаловского, «Баллада о комиссаре» А. Сурина, «Жизнь и смерть Фердинанда Люса» А. Бобровского и др. Большинство из 50 произведений Перцева составляет живопись — пейзажи и абстрактные работы. Если первым присущи камерность и строгость реалистической школы, то в последних отчетливо проявляется ревностное отношение автора к цветовым переходам и мерцанию тона. Выпускник МЦХШ в 1957 году поступал в Суриковский институт, но помешало безудержное веселье I Международного молодежного фестиваля. Через год он был зачислен студентом художественно-постановочного факультета ВГИКа.

Мы решили познакомиться с Леонидом Перцевым поближе и задали ему несколько вопросов.

— Леонид Леонидович, ваша экспозиция точно фиксирует обратное движение, которое вы осуществили в искусстве, — от кино к живописи. Судя по оценкам экспертов, и то, и другое направления требовали большого труда и сосредоточенности. Если учесть, что вы работали в кино, во всяком случае до 1992 года без перерыва, иногда взахлест, как удавалось совмещать?

— Это в самом деле абсолютно разные вещи. И к живописи, и к работе в кино я сохраняю торжественное отношение. Кино, в сущности, вид прикладного искусства. И при определенных условиях можно вообще не рисовать эскизов. Можно что-то набросать режиссеру, попросту договориться, где и что будет стоять, и уверяю вас, таких художников не только в кино, но и в театре достаточно. Однако объяснениям на пальцах я предпочитал создание эскизов. Во избежание неясностей и недоразумений с режиссером. Как на бумаге сделано, так и будет в картине. Разумеется, я не занимаюсь раскадровкой. Художник в кино придумывает декорации, если надо снимать в павильоне или строить их на натуре. А вообще-то твой почерк остается в выборе фактур, обстановке комнаты. Ты ведь набираешь совершенно реальные предметы за исключением откровенно декоративных вещей, которые необходимо создать заново.

— Принципиальность и ответственность — это черты вашего характера?

— Для меня явилось важным общение с Андреем Тарковским, с которым я познакомился в 1964 году на картине «Андрей Рублев». Я делал весь реквизит и к декорациям никакого отношения не имел. Для того чтобы заказать мечи, сабли, челноки долбленые, нужно ясно представлять, что требуется, и объяснить мастерам. Помню, как сам из дерева вытесывал топором идолов и плел венки, которые девушки пускали по воде в ночь Ивана Купалы. Так вот, я увидел, как Тарковский относится к своей работе, как настаивает и добивается того, чего хочет. И это мне запало на всю жизнь. Многие режиссеры, с которыми мне пришлось работать, могут подтвердить, что в своих требованиях я готов идти до последнего, до упора.

— Чем объясняется тот факт, что вы не являетесь членом Союза кинематографистов? Даже в отделе творческих кадров «Мосфильма» в библиотеке Киноцентра о художнике-постановщике Леониде Перцеве нет сведений.

— Это семейная история. Отец моей жены, Анатолий Иванович Зверев, был взят в плен под Донцом и отправлен в немецким лагерь. А после войны оказался в США и стал там крупным ученым в области электросвязи. В 1973 году Алина захотела повидаться с отцом и подала документы в ОВИР. Ее упорно не выпускали из Союза. Возмущенный унижением, я заявил чиновникам-гэбистам в ОВИРе, что сам собираюсь покинуть страну. Хотя поначалу никто из нас и не думал эмигрировать. Как говорится, нашла коса на камень. В итоге в 1975-м меня вынудили уйти со студии «Мосфильм». К счастью, я продолжал работать и принимал участие в таких картинах, как «Возвращение Насреддина» по замечательному сценарию Т. Зульфикарова, «Сукины дети» Л. Филатова и «Железный занавес» С. Кулиша, с которым раньше мы делали «Комитет 19-ти».

— Вы хорошо знали диссидентскую среду?

— Признаться, я не обладаю общественным темпераментом. Меня больше волнуют свои профессиональные дела. Но тут мне стало интересно. И мы познакомились с товарищами по несчастью, с теми, кто подавал документы на воссоединение семьи. Надо сказать, что нам пытались помочь, правда, помощь таких же, как и мы — невыездных, оказалась безрезультатной. Иногда я перевозил антисоветскую литературу для отца Дмитрия Дудко; он «Посев» сразу отбрасывал в сторону, а религиозные книги оставлял у себя. Был знаком с Андреем Амальриком. Самые светлые воспоминания сохранил о физике, академике Орлове. Помню Владимира Альбрехта, который читал нам лекции о поведении на допросах. Он — математик, и логически построил систему ответов, исключающую передачу существенной информации. Некоторые диссиденты называют его стукачом, а он просто обладал невероятно оригинальным способом мышления. Между прочим, КГБ его все-таки засадил, в 1986-м он вышел на свободу и вскоре уехал в США.

Именно Альбрехт привел к нам Бориса Григорьевича Меньшагина, просидевшего 25 лет в одиночке сначала в Лефортове, потом во Владимирской тюрьме. Во время войны немцы назначили его бургомистром Смоленска. Чрезвычайно интересный человек с хрустальной памятью, помнил имена, числа, мелкие подробности. Мы тогда впервые услышали правду о Катыни. Оказавшись вместе с фашистами в Праге, он решил вернуться на родину. Был, разумеется, сразу арестован. И все равно не согласился лжесвидетельствовать на Нюрнбергском процессе в эпизоде расстрела польских офицеров.

— Вернемся к главному поводу разговора. Почему же все-таки именно вам предложили выставиться в Манеже?

— Телефонный звонок из ОРТ явился для меня полной неожиданностью. Я опешил, потому что догадываюсь, сколько стоит организация такого художественного проекта. Меня спросили, вы хотите выставку или выставку-продажу? Я ответил — только выставку.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

03.07.1997

Ирина Ефимович: Элитарность гарантирует имя, но не деньги

Если галеристу не приносит доход его дело, то зачем, спрашивается, нужна такая галерея? Для души, едко заметит кто-то, подозревая владельца как минимум в профессиональном снобизме. Начисто лишенная предпринимательской энергии и восторженной всеядности, Ирина Ефимович упрямо занимается «чистым» искусством. И правильно. Мало кто интересуется покупками работ с тех выставок, которые она устраивает. Зато ее галерея «Сегодня» всегда попадает в газетные отчеты светских хроникеров. Творческая элита, предпочитающая общество видных банкиров и коммерсантов, в галерею «Сегодня» приходит, чтобы увидеть никем не ангажированное искусство.

— Вы двадцать пять лет занимались выставочной деятельностью в МОСХе. А личную известность приобрели как один из организаторов первого русского аукциона «Сотби», который состоялся в 1988 году в Москве в Хаммеровском центре. Почему это начинание не получило продолжение?

— Коммерческий директор Лондонского отделения аукционного дома «Сотби» Питер Баткин, эксперт Симон де Пюри, Павел Хорошилов, я и Елена Анихеенко, живущая теперь в Париже, подготовили потрясающую коллекцию. После 1922 года, когда Луначарский представил в Берлине творчество Кандинского, Малевича, Поповой и других реформаторов живописи, на Западе почти ничего не знали о русском современном изобразительном искусстве. В конце 30-х в СССР приверженцы авангардных направлений прямо или косвенно преследовались, и лишь в 50–60-е годы XX века художники продолжили попытки создания беспредметного мира, визуального искусства, которые были предприняты их предшественниками во времена «великой утопии». Так называемые шестидесятники формировали новый пластический язык, когда символы значили больше, чем прямое, «понятное» изображение. Наших зарубежных партнеров мы возили по мастерским художников и в знаменитый запасник на Полянке. Тогда в западных музеях современного искусства хранились произведения всех стран мира, кроме нашей. Между тем любой профессионал, работающий на арт-рынке, заботится о том, чтобы культурные ценности могли свободно перемещаться по миру, часть из них — продаваться, а значит, российское искусство приобретало бы цену, которой у него не было весь советский период. Так и случилось во время первого русского аукциона «Сотби». Не только картины Родченко, Удальцовой, Древина были проданы в десятки раз выше по сравнению с ценой первоначальной, но и работы Плавинского, Кабакова, Капустянских, Немухина и целого ряда теперь известнейших мастеров ушли за баснословные деньги. Это был настоящий прорыв, повлиявший на покупательскую способность западных коллекционеров и обычных любителей живописи. После такого успеха мы подготовили следующую коллекцию, однако высокая комиссия в результате долгих обсуждений отказала нам в проведении второго русского аукциона. Нас поддержали большинство членов этой комиссии, но голоса ныне покойного директора Третьяковской галереи Ю. Королева и директора Пушкинского музея И. Антоновой оказались решающими. Они твердо стояли на том, чтобы русское искусство оставалось на Родине и не вывозилось за рубеж.

— В 1990 году вы создаете государственную галерею «Сегодня». Через пару лет она становится частной. Художественные принципы менялись в зависимости от статуса галереи?

— Моя программа не меняется. Просто я могла по-разному ее реализовывать. Я давно сделала выбор в пользу авангарда, и вот уже галерею «Сегодня» называют галереей классического авангарда. Это потому, что я приглашаю художников, сформировавшихся в нефигуративном направлении и в работе с обыкновенными предметами. Причем все выставки я делаю вместе со своими авторами, предлагая показать публике наиболее сильную сторону их творчества. Или экспозиционно добиться таких эффектов, которые даже сам художник не мог в себе обнаружить прежде. Скажем, Борис Михайлов — неплохой живописец, но его картины — это повторение того, что уже было в мировом изобразительном искусстве. Еще в 80-е годы я увидела его объекты, соединившие керамику, дерево и живопись. Он вдруг создал обособленный от жизни, от самого себя мир, внешне напоминающий «пошлый» быт. Минимальными средствами он достиг очищающего эффекта. Не сочтите за преувеличение, но работа Михайлова в пластических видах искусства мне очень напоминает работу Моранди в живописи. Валя Апухтина занималась деревянной скульптурой, которую сама же и расписывала. К выставке в нашей галерее я заказала ей серию «белых работ» — линии на бумаге — и посоветовала вылепить четыре яйца из папье-маше. Вместо четвертого получился круг, и в результате смешения белых линий и объемов экспозиция поразила невероятно чистой формой. Другой скульптор, с которым я познакомилась недавно, — Володя Говорков. Мы выставляли его произведения из гофры — упаковочного материала, подсвеченные изнутри. Эти работы, заполнившие пространство, решали проблему объема и света.

— Видимо, мы заговорили уже об искусстве дизайна?

— Сверхзадача дизайна — создание максимального комфорта и изящества среды, в которой обитает человек. Явление же искусства не задумывается в связи с чем-то. Оно, обладая собственной энергетикой, существует всегда автономно. Поэтому не в каждом помещении может находиться картина Шемякина или, скажем, Целкова. Хотя на ваш вопрос нечасто дашь точный ответ. Иногда границы «высокого» искусства и дизайна в самом деле могут быть прозрачны.

— Если галерея называется «Сегодня», то каковы временные рамки, очерчивающие понятие «современное изобразительное искусство»?

— Русский авангард начала XX века коренным образом изменил художественную ситуацию во всем мире. Живопись перестала быть «говорящей» и «иллюстрирующей». Художники, отказавшись от излишней вербализации, занялись формотворчеством. Поэтому в понятие «современное искусство» входит работа художников-авангардистов всего нынешнего столетия. К сожалению, в СССР естественное развитие творческого процесса было насильственно прервано. Нынешняя художественная практика в России соответствует европейской в 40–60-е годы XX века.

— Стало быть, упреки в том, что русское актуальное искусство целиком скалькировано с западного, неправомерны? Это мы дали миру авангардные направления?

— Скорее всего, эти процессы зарождались параллельно. На Западе за 70 лет окрепла и утвердилась индустрия продвижения художника. У нас арт-рынок еще только в стадии формирования. Нам предстоит интенсифицировать весь путь — устраивать регулярные выставки и аукционы, создавать институт дилеров, налаживать клиентские связи и контакты с музеями. Да и сама работа западного галериста ничего общего с нашей не имеет. Разве я могу содержать художника, оплачивать расходы, связанные с организацией выставок, публикацией каталога, с участием галереи в различных ярмарках, в том числе международных, когда сама не получаю зарплату? Ведь никаких доходов галерейное дело в России не приносит. Когда мы находились в Доме актера на Арбате, нас содержала туристическая фирма, теперь нам помогают В. Шкулев и его рекламно-издательская группа рекламно-издательская группа «Сегодня». Слава Богу, что в декабре прошлого года нас пригласила В. Горностаева, возглавляющая Московский союз музыкантов, в свое помещение. В течение двух лет у галереи не было собственного угла. За это время мы смогли устроить всего четыре выставки в столичном ЦДХ и в Манеже, на которых почти ничего не продали. И самое печальное, я растеряла потенциальных покупателей, которые захаживали к нам на Арбат.

— Кто из художников, которых вы выставляете, успешно продает свои работы?

— Александр Константинов. В Австрии прошла его выставка «Параллельные линии», после которой число поклонников увеличилось. Бориса Михайлова поддерживают частные коллекционеры в Германии. Константин Победин был вынужден пойти работать в модный журнал, но, слава Богу, ушел оттуда. Занятость была такой, что на штучное искусство времени не оставалось. Гонорары Маши Элькониной, для которой я бы создала музей, и Игоря Вулоха, к несчастью, редки.

— Для того чтобы круг любителей авангарда расширялся, публике нужно прививать вкус и стремление к знаниям. Подавляющему большинству людей ближе понятное искусство.

— Несмотря на то, что меня, как галериста, интересует беспредметное искусство, на Арт-салоне, который проходил в начале апреля в Манеже, вместе с председателем Ассоциации московских галерей Стеллой Базазьянц (на стенде ассоциации. — Н. С.) мы представили пять художников, работающих в направлении «гиперреализм», — С. Файбисовича, С. Шерстюка, С. Гиту, О. Гречину и А. Волкова. Сейчас интерес к модному еще пять лет назад течению иссяк, но мы решили-таки напомнить о настоящих мастерах. И публика это оценила.

— Может быть, в целях финансовой поддержки стоит пригласить в галерею «Сегодня» Сергея Шерстюка? Он считается преуспевающим и модным художником.

— Я не могу отступить от своего направления, которое отличает галерею «Сегодня» от всякой другой. Однако если задумать новую форму работы, назвать ее, допустим, «Гость галереи» и пригласить Шерстюка, но не с американизированными красивыми картинами, которые принесли ему славу, а с натюрмортами, причем размеры последних — полтора на полтора метра, то об оригинальной идее, наверное, будут говорить громко.

— Вы являетесь членом экспертного совета Ассоциации московских галерей. В нашей столице работают более 50 институций подобного рода, а в вашей общественной организации значится не более десяти. Так мало галеристов нуждается даже в моральной поддержке коллег?

— Наши ряды покинули галереи Марата Гельмана, «Айдан», «Дар», видимо, потому, что сами крепко стоят на ногах, и платить 600 долларов каждый месяц в качестве взносов не считают нужным. А в 1991 году, создавая ассоциацию по типу профсоюза, мы пригласили галереи, исповедующие различные эстетические принципы. И благодаря пышной вывеске провели в Третьяковке выставку. Одной галерее вряд ли предоставили бы возможность показать своих художников в крупнейшем государственном музее, а ассоциации разрешили.

— Ирина, некоторые современные писатели не избежали соблазна попробовать себя в изобразительном искусстве. А. Вознесенский, Г. Сапгир, последний пример — В. Войнович и его «наивные» работы. Ваш муж, известный прозаик Вячеслав Пьецух, не намерен заняться чем-то в том же духе?

— При моей жизни такого поворота, надеюсь, не будет. Но, к счастью, он и не испытывает к этому особого рвения. После каждого гонорара Пьецух покупает детские конструкторы и с их помощью моделирует самолеты, яхты, парусники. Так что ниша игры у него заполнена. Если же говорить серьезно, то я не видела в одном лице большого писателя и большого художника. Когда профессионал высокого класса предъявляет работу в «соседнем» жанре, и мы, считаясь с его именем, вынуждены говорить комплименты, такая публичность для автора, с моей точки зрения, унизительна.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

10.07.1997

Борис Жутовский: Профессионалы устраивают свои дела, не надеясь на Союз художников

Начиная со скандальной выставки в Манеже, Бориса Жутовского еще долго поносили в советской печати. «Человек с двойным дном» все время рисовал не то и выставлялся за границей. Эти грехи художник не собирался замаливать, но и на рожон старался не лезть. Он лез в прямом смысле в горы — покорил все имеющиеся на территории бывшего СССР семитысячники. Для Жутовского поклонение природе сродни занятиям историей и ремеслом. Потери самых близких людей не притупили бескорыстного интереса к чужому таланту. О чем свидетельствует серия «Последние люди империи». Это портреты известных артистов, писателей, художников и просто современников. Он любит их, он радуется тому, что живет с ними в одно время. В прошлом году у 65-летнего Жутовского прошло восемь выставок.

— Вы написали боле 2000 картин. Как вы к ним относитесь?

— Как старуха, дорожу нажитым. Только в последнее время стал расставаться, и то с нелегким сердцем. Понимаете, у нашего поколения художников не было привычки жить так, как давно принято во всем мире. Мы не то что продавать не могли, мы подолгу не выставлялись, друг другу разве что показать могли.

— А в квартирных выставках, проходивших в 70-е годы, вы принимали участие?

— Участие в подпольных выставках гарантировало, мягко говоря, неприятности. Нам уже дали по морде на выставке в Манеже в памятном 1962-м. Когда наши работы попадали за рубеж и оказывались в коллективных выставках, то здесь о нас немедленно писали пакостные статьи, чиновники Минкультуры закатывали скандалы. А мы — Эрнст Неизвестный, Юра Соболев, Юло Соостер, Володя Янкилевский и я главным образом ставили надгробия, оформляли книги. Не скрою, мы дорожили этой работой, не хотелось ее терять из-за очередной политической дури. Я, например, проиллюстрировал около двух тысяч книг, и для меня в профессии книжного графика существовали серьезные амбиции. Могу назвать некоторые свои издания — Маяковский, Шагинян, Уайлдер, Кальвино.

— А сегодня профессиональная среда может задавить талантливого художника, как это легко удавалось во времена официоза?

— Зависть и неприятие таланта у художников в широком смысле распространены. Поэтому, когда мне что-то не нравится в искусстве, я говорю — это не мой художник. А на банальный вопрос по поводу Глазунова отвечаю — посмотрите, как он руки рисует. Он же их прячет. Потому что это трудно. А Шилов их рисует, пользуясь фотографией. Так что пусть зрители сами судят о нас, современных художниках.

Каждый профессионал устраивает свои дела, ни на минуту не надеясь на Союз художников. У меня украли членский билет, и я его не восстанавливаю пять лет. Не нужен он, как не нужна мне и многим коллективная форма существования — творческий союз. И механики подавления одаренного человека я теперь не вижу. Если автор хочет показать свои работы, он договаривается с галереей. В прошлом году у меня прошло восемь выставок — в ЦДХ, в Третьяковке, две — в Германии и самая потрясающая — в Ирбите.

— В 1990 году, когда в ЦДХ проходила ваша первая персональная выставка, ежедневно выстраивались очереди.

— Выставку в Ирбите в августе 1997-го я не могу сравнить ни с чем. У крошечного городка, расположенного в 250 километрах от Екатеринбурга, очаровательная история. Там когда-то на протяжении трехсот лет проходила Ирбитская ярмарка. Местные люди работали две недели в году, а остальное время жили на вырученные от торговли деньги. Теперь в этом затухающем городе завелся человек, неистово влюбленный в искусство.

— Это, конечно, губернатор?

— Это директор Музея изобразительного искусства Карпов Валерий Андреевич. С помощью Минкульта Ирбитский музей получил статус федерального. Карпов шесть лет копил деньги на проведение моей выставки. Издал каталог, выпустил плакаты. Люди, приехавшие за две тысячи километров, в день вернисажа слушали концерт классической музыки. В этом музее пристально занимаются наследием — там хранятся Рембрандт, Тьеполо, Ван Дейк. Карпов умудрился «раздеть» три или четыре завода и купил-таки серию «Капричос» Гойи у коллекционера. А для того, чтобы приобрести серию литографий Виталия Воловича к «Тристану и Изольде», директор два года читал лекции по искусству на разных предприятиях, чтобы рассчитаться с автором. Вот такой «малый».

— Музеи по разным причинам крайне редко вспоминают о работах, хранящихся в запасниках. Стало быть, если не станешь известным при жизни, на будущее уповать просто глупо?

— Самая большая коллекция моих работ находится теперь в Ирбитском музее, немного — в Пушкинском, на Западе — в Музее Людвига и в Модерн Арт Музее. Но с недавнего времени я начал распродавать картины, и в какие руки они попадут, мне, признаться, уже малоинтересно. Я перестал быть требовательными. Почему? Если я завтра умру, кто будет заниматься всем этим хозяйством? Дочь погибла осенью прошлого года…

— Есть ли тема, преследующая вас, или поводом к работе служит настроение?

— Западный художник попадает в жестко отлаженную систему. Галерея-пресса-музей. Если художника начинают за что-то покупать, то галерейщик, с ним ты связан договором, требует от тебя картины в том стиле, который при его помощи был заявлен публике. Моя судьба складывалась и складывается иначе. Я действительно делаю что хочу. Я люблю работать с лаками, которые варю, потом добавляю в них порошковые краски. А когда, положим, золото вливается в застывающий лак, то возникает форма совершенно произвольная, Этим процессом — процессом рождения рельефа — руководить невозможно. Может, кто-то и упрекнет меня за игру в искусство, но моя игра — вариации на тему искусства, и она, к счастью, бесконечна.

В моей программной работе «50», разделенной на 75 квадратов, есть все, что я умею делать. Есть графика, живопись, папье-маше, ассмабляж, даже портрет Игоря Губермана я сделал в виде книги под решеткой. Поэт отсидел 5 лет в тюрьме за свои стихи.

Люблю рисовать портреты, их 280 на сегодняшний день. Сказывается, видимо, увлечение историей, дружба с Натаном Эйдельманом.

И, наконец, природа, которая ошеломляет меня самостоятельной красотой. Я ведь очень серьезный бродяга, люблю залезть в горы или пройтись на байдарке по верховью Западной Двины. Север всегда полноводнее юга, там разливы вкуснее, он очень красиво просыпается весной. А возвращаешься в Москву здоровый, заросший, загорелый.

— Бороду сразу сбривали?

— Я не могу ходить с бородой. Меня медведь подрал в этом месте, теперь борода растет клочьями. Очень кушать хотелось, и мы застрелили зверя, а он, раненый, мне лапой и врезал.

— Вас не обошла мода 60-х — альпинизм, рюкзаки и песни под гитару у ночного костра?

— Не забывайте, что тогда были закрыты границы и развлечений было совсем немного. Так что поход с друзьями в горы или, скажем, желание спуститься по Оби до низовьев и разыскать канал, построенный при Петре I, воспринималось как отдушина. Можно вдоволь потрепаться, попеть и, между прочим, испытать физическое напряжение. Не так просто покорить «горушку». Я сам мастер спорта по альпинизму, взял многие сложные вершины страны. Скажем, Ушбу, Хан-Тенгри, излазил Арктику, побывал в Каракумах.

Я бродяжничаю с конца 40-х и даже после страшной аварии, в которой 20 лет назад погибла моя жена, а я чудом выжил, все равно продолжаю ходить в походы. Этой весной тоже собираюсь.

— Вы так страстно говорите о простых человеческих радостях, что впору спросить: а как же богемная жизнь? Вы не придумывали себе имидж супермена, который имеет право на все и которому все за артистизм простится?

— Такое понимание жизни художника мне отвратительно. Этим суперменам никто, кроме самого себя, неинтересен. Я знаю человека, которому с детства внушали, что он-то и есть король Матиуш. Он живет с этой установкой и, когда в глазах окружающих вдруг не видит ответного восхищения, скучнеет в момент. Или он, или никто. Это бывает, когда художник ставит на беспрерывный успех, успех во всем. Неслучившимся удачам в творчестве такие люди легко находят оправдание — жена, дети, погода, большевики. Путь удовольствий и самолюбования, как пропасть бездонная, не может насытить.

— Вы упомянули большевиков, которые в вашей судьбе, как оказалось позднее, сыграли не худшую роль. Вы наверняка помните, что сказала Ахматова по поводу ареста Бродского. «Какую судьбу они (большевики. — Н.С.) делают нашему рыжему». Согласитесь, после скандала на выставке в Манеже вы сразу стали известным.

— Но я ведь мог оказаться пустобрехом.

— А вы хотите сказать, что они не очень-то понимали, с кем имеют дело? В Ленинграде в одно время жили Сергей Довлатов, Андрей Битов и Валерий Попов, а засадили-то Иосифа Бродского.

— Это наивные рассуждения. Кто подвернулся, тому и по морде. Кто высунулся, тому и влетело. Коммунисты расправились с Зиновьевым, а потом отрубили головы простым партийцам. Сталин отважно низверг своего предшественника, и аппарат, поначалу напуганный заведенной мясорубкой, потом вполне адаптировался. Они и после смерти великого кормчего жили ожиданием новой крови. Тем более что повод был подходящий. Пришел новый император и начал крошить направо и налево, отчего куча народа лишалась достатка, уверенности, постов и карьеры. Заговор-то против Хрущева начинался аккурат в 1962-м. Мне сам Никита Сергеевич рассказывал, как Ильичев из членов ЦК метил в кресло члена Политбюро. Вместе с Ильичевым многие аппаратчики были сыты его пониманием сельского хозяйства. И, чтобы опорочить по полной программе, они умело закрутили дело с культурой.

Я присутствовал на всех встречах Хрущева с интеллигенцией и наблюдал этот паноптикум страха, лизоблюдства, лжи и сведения счетов. Как только один из «девятки» МОСХа Андронов начал говорить про белютинцев (а я учился у Элия Михайловича Белютина), мол, они — г…, Ильичев сразу возразил: вы получили за свое, они — за свое. «Девятка», стремившаяся сместить прежнее, чудовищное руководство МОСХа, сводила счеты с нами, хотя в Манеже громили и их, и нас. Писательница Ванда Василевская с трибуны донесла, что Вася Аксенов печатается в Польше.

А из Андрея Вознесенского делали удобрение. Он стоял на трибуне отчетливого зеленого цвета и говорил: «Я не представляю себе жизни без коммунизма». Правильно говорил, это было условие игры. А когда я ему сегодня напоминаю об этом, он отмахивается. Ему стыдно.

— Вам не приходилось говорить подобное?

— Не в такой степени, но пришлось. Мы с моим другом и писателем Даниилом Даниным сочинили два варианта выступления — в зависимости от развития ситуации. Я сказал примерно следующее (у меня сохранились все записи той поры): перечеркивать свое творчество в один день — вряд ли искреннее дело. Без ошибок и заблуждений не может быть прожита жизнь художника. Но я надеюсь, мы сможем доказать, что нужны народу.

Так вот, возвращаясь к вопросу об известности, замешенной на скандале, добавлю, что ее нужно подтверждать работой, чем всегда была красна наша интеллигенция.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

23.01.1998

Набоков в никербокерах. Как видят писателя скульпторы Александр и Филипп Рукавишниковы

Из московского аэропорта «Шереметьево» в Женеву был отправлен груз культурного назначения. Это бронзовая скульптура Владимира Набокова, которую в канун его 100-летия установят рядом с «Палас-отелем» в Монтрё, где писатель жил последние пятнадцать лет. Авторы памятника — наши соотечественники, представители известной династии скульпторов Александр и Филипп Рукавишниковы.

— Александр, я застала памятник в момент упаковки. Опишите в двух словах, как он выглядит?

— На небольшом постаменте из гранита стоит фигура высотой 1 метр 55 сантиметров. Бронзу мы тонировали азотно-кислым серебром, поэтому она обладает несколько сероватым оттенком. Размер скульптуры, говоря профессиональным языком, исчисляется в полторы натуры. Для улицы это очень удачные габариты, поскольку смотрится как реальный человек. Муниципальные власти предполагают поставить скульптуру спиной к отелю, так что наш Набоков будет смотреть на озеро.

— Особенности мемориальной скульптуры в пластических моментах, которые выражают личность героя. Скажем, градоначальник в руке держит нечто вроде жезла. Полководец уверенно сидит в седле. Когда вы думали о Набокове, что приходило на ум?

— Будучи великим стилистом и, с моей точки зрения, формалистом в литературе, Набоков не принимал авангарда. Он любил реалистическое искусство. В работе над пластическим решением надо учитывать пристрастия героя, который, по точному выражению Берберовой, оправдал существование целого поколения русской эмиграции… Набоков — большой русский писатель, вернувший нам в эпоху советского новояза дар слова. Значит, нужны не атрибутика, не надоевшие по книжным иллюстрациям бабочки да сачки, нужен образ творческого человека. Поэтому он словно раскачивается на стуле: передние ножки стула немного приподняты. Мы выбрали ненарочитый элемент одежды: верхняя часть фигуры облачена в английский спортивный костюм, а нижняя — в никербокеры и альпийские ботинки. Хотя сыну прозаика. Дмитрию Набокову, наше решение не очень нравится. Он говорит, что отец в преклонном возрасте не мог ходить в таких брюках, надевал их лишь в молодости. Между прочим, мы пробовали обычные классические брюки, но тогда образ творческого человека моментально сбивается, получается скучный бухгалтер.

— Вы принадлежите к тому поколению художников, которые пришли к Набокову, получив сильный заряд чеховской и бунинской прозы. Или вы увлеклись прозой Набокова, минуя общепринятые авторитеты?

— Мой любимый писатель Иван Бунин. Очень почитаю Достоевского и даже памятник ему сделал.

— Вы могли бы охарактеризовать Бунина, как это в свое время сделал Владимир Набоков: «Его болезненно занимали текучесть времени, старость, смерть»?

— Бунин — первый представитель русской интеллигенции в правильном понимании этого слова. С полным отсутствием налета слащавости. Он мог ругаться матом, часто был жесток, не терпел ханжество и глупость. Спокойно высказывал свое мнение, как правило, идущее вразрез не только с общепринятыми оценками, но и с оценками в своей богемной среде. И в то же время обладал удивительной душой, которую остро чувствуешь в его произведениях.

— Какое произведение Набокова вы прочитали первым?

— «Лолиту», было мне лет 25. Я читал все его романы на русском языке, а Филипп многое читал и на английском. Сын восхищен Набоковым еще с отрочества, когда мама дала ему почитать «Подвиг».

— Выходит, он вас заразил идеей памятника. А как будет выглядеть свидетельство авторства?

— На постаменте так и написано — Рукавишниковы А. и Ф. Два года назад сын приступил к диплому и задумал своего рода портрет русского писателя. Так что памятник Набокову не является ничьим социальным заказом, никакого гонорара нам не обещали, мы вкладывали свои деньги. Это наша первая совместная работа с сыном. Мы не очень похожи, но тут, видимо, увлеклись. Филипп — представитель четвертого поколения скульпторов Рукавишниковых. Скажем, дед Митрофан Сергеевич учился профессии в Римском университете. Отец заканчивал Суриковский институт. Я тоже не миновал этот вуз, занимался в мастерской Льва Кербеля.

— Филипп, во многих произведениях Набокова живет герой, чья исключительность состоит в памяти о подлинной жизни, о потерянном рае. Как вы думаете, сам писатель умел преодолевать агрессию и пошлость окружающей действительности или он жил только прошлым?

— Утраченный рай, утраченное детство, утраченная страна — эти идеи действительно сильны в его творчестве. Однако подобная аллегория носит отнюдь не хронологический характер. Писатель обращен к настоящему времени (которое не менее ценно, чем прошлое), к поэту, который, по его словам, есть совершенный вид человека. Художник, поэт обладает памятью, зоркостью, умением отодвинуть то, что мертвит, и увидеть черты прекрасного в реальном мире.

Пресловутая элитарность (в ней Набокова обвиняли Адамович, Георгий Иванов и другие) в итоге оказалась парадоксальным тезисом, который сам автор успешно доказал собственным примером. Тезис таков: искусство, будучи самоценным, отдает людям не некую субстанцию, которую некуда приткнуть и которой нет места в пошлой жизни. Оно дает саму жизнь. Поэтому, изучая лучшие образцы культуры, мы испытываем восхищение и душевный подъем.

— Александр, вернемся к профессиональным тонкостям. Приступая к проекту, вы должны учитывать существующий архитектурный ансамбль, в который памятник должен вписаться. Например, кто решил, что памятник Достоевскому уместнее возле Ленинки?

— В Москве достаточно цивилизованно принимаются решения. Я это знаю по конкурсу, объявленному правительством столицы на лучший памятник Достоевскому. С архитектором Посохиным мы договорились так: независимо друг от друга придумать несколько вариантов. И на первом месте в наших списках был как раз перекресток Моховой и Нового Арбата.

— Выбор не самый удачный. Большая композиция находится в окружении архитектурной эклектики. Перекресток, поток автомобилей, плохое освещение, близкое соседство ампира и конструктивизма.

— Москва вся такая. Я не очень боюсь эклектики и считаю, что выигрышно выглядит, к примеру, античная статуя в окружении современных построек… Или среди архитектурной старины где-нибудь в Чикаго вдруг обнаруживаешь скульптуру Колдера.

— Мой список из достойных памятников в Москве включает монумент Юрию Долгорукому, памятники Ленину на Октябрьской площади, Крылову на Патриарших прудах и Маяковскому на площади его имени…

— Вы назвали хорошие работы. Но у меня другие пристрастия в нашем городе — «сидящий» Гоголь скульптора Андреева, памятник Островскому у Малого театра, Тимирязеву у Никитских ворот. Это очень сильные работы.

— На Западе уже давно отказались от мощных и дорогостоящих нагромождений, которые давят на горожан излишней литературностью, мнимым величием. Почему бы Москве не отказаться от архаики в пользу абстрактной, динамичной скульптуры?

— Понимаете, на Запале утрачено эмоциональное начало, назовите это литературностью, но оно несет информацию зрителю. Есть ли исключения? Разумеется. Скажем, памятник Жанне д’Арк в Париже или «Король и королева» великого Генри Мура. Многие его скульптуры на границе полу витализма-полуфигуратизма, но впечатление оказывают зачастую не менее сильное, чем реалистическая вещь. С моей точки зрения, портретная скульптура — дело слишком деликатное. Если я не ошибаюсь, в Дюссельдорфе стоит памятник Гете. Громадная голова распилена на куски, и они разложены на газоне. Этот пример увековечивания мне не представляется идеальным. С оглядкой на классиков я делал Набокова и Достоевского. Если бы они сами посмотрели, что сказали бы? Впрочем, в вашем вопросе заявлена тема, которая часто всплывает в профессиональных кругах. Например, в Москве работает очень талантливый архитектор Александр Скокан. Он спроектировал удивительной красоты здание и интерьеры банка недалеко от станции метро «Парк культуры». Если есть примеры новейшей архитектуры, значит, и скульптура не должна отставать.

НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА

1998

Счастливчик Сатель

«Любовь, как убийца, выскочила из-за угла», — писал Булгаков в «Мастере и Маргарите». Для московского художника Александра Сателя встреча с Ольгой Галановой предопределила полный и окончательный переворот в судьбе. Он изменил круг друзей, привычки и… отказался от художественного осмысления темы пьянства и всего с ним связанного.

В 1966 году Сатель закончил ВГИК по специальности художник кино. Поставил один фильм и ушел в мультипликацию. Но и здесь его раздражали коллективное производство, вечная зависимость от других людей. Сын художника Георгия Сателя, лауреата Сталинской премии, видного представителя соцреализма, он пережил огромное влияние Марка Шагала. Как и великий художник, много писал жену: «Я пытаюсь поделиться счастьем через свои работы».

Действительно, на выставке его работ, открывшейся 13 мая в галерее АСТИ, представлены в основном портреты жены художника. Выполненные в «гобеленовой» технике, разработанной самим Сателем («Лала Городская», «Лала Цветочная», «Лала Морская») и в авангардной манере («Я встретил ее на углу»), они воспевают женскую красоту без ненужной красивости. Сателю подвластна любая манера изображения. Истинный ценитель обязательно увидит его мастерство в картинах, относящихся и к авангарду, и к барочно-романтическому реализму.

«Атака русских кирасир 1812 года» сразу напомнила мне «Бородинскую панораму». Как выяснилось, одним из авторов этого панно был А. Сатель.

Я спросила, рисовал ли он портреты маленького Володи Ульянова и после встречи с любимой женщиной.

— Представьте, дорогая, и до, и после. В 70-е годы комбинат живописного искусства обеспечивал художникам вполне достойное существование. Я только выполнял заказы, а приходя домой, рисовал то, что теперь висит на стенах АСТИ.

«Окружая женщину такой любовью, она рискует потерять голову, а вы, в свою очередь, чувство к ней», — заметила я. «Я прощаю ей все слабости и капризы. Счастье нужно заработать и служить ему», — ответил герой не моего романа.

В Москве начала свою работу галерея «Дом Нащокина». Открывшаяся выставка последних работ Михаила Шемякина, знаменитого русского художника, ныне живущего в США, привлекла внимание ценителей современной живописи. «Дом Нащокина», благодаря финансовой поддержке банка «Империал», в скором будущем представит произведения Олега Целкова и Эрнста Неизвестного.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

26.05.1994

Цвет небесный, синий цвет…

Никакой опасности исчезновения старинного русского промысла — гжели нет и в помине. Об остановке производства не может быть и речи. Гжель переживает третью молодость.

655 лет назад в Духовной грамоте Иван Калита завещал своему сыну немало земель, в том числе и «Гжелю». В песчаных, болотистых, неплодородных почвах у села Гжель обнаружили огромные залежи глины — белой, красной, зеленой. С XVII столетия гончарное занятие становится промыслом.

Однако прародительница гжели — майолика, завезенная в XVIII веке русскими купцами из Италии. Яркая, многоцветная, покрытая глазурью майоликовая посуда выгодно отличалась от невзрачной и грубоватой гончарной и считалась предметом роскоши. По указу Петра I производство майолики было поставлено в России на широкую ногу. Афанасий Гребенщиков, один из первых отечественных фабрикантов, в Москве близ Таганских ворот открыл собственный завод. За глиной и мастерами ездил сам, благо дорога от Таганки прямая и недолгая. К 70-м годам XVIII века Гжель осталась единственным центром в Центральной России, где производили майолику.

Кстати, объединение «Гжель» выпускает майолику до сих пор. В музее мы видели камин — «раскрашенную терракоту» — стоимостью 7 млн. рублей. Но настоящий бум на посуду, свидетельствует история, начался с разгадывания тайны фарфора.

Технология изготовления фарфоровой (шликерной) массы в общем-то типовая, но на каждом заводе (не только, замечу, в России, но и за рубежом) в рецепт включают что-то свое. В отличие от Германской королевской мануфактуры, на которую никого не пустят и человеку постороннему ничего не расскажут, в объединении «Гжель» нам подробно объяснили, каким образом получаются всемирно известные матрешки, серии сказочных героев, ну и, конечно же, посуда. Так вот — шликерную массу образуют часовъярская глина, привозимая в Гжель с Украины, каолин, пигматит, доломит, кварцевый песок, но секреты, конечно, есть: температура, при которой окись кобальта превращается в закись. Иными словами, черная краска становится синей, а глазурь — блестящей, прозрачной пленкой, что и создает эффект красивой вещи.

Ассортимент «Гжели» формировался медленно. После НЭПа вообще стало не до искусства. Кто-то решил, что рабочему классу нужна посуда прямого назначения — чашки, тарелки, ну, может быть, еще и вазы. Во всяком случае, местный музей хранит небогатый выбор и невыразительную роспись на изделиях первых послереволюционных десятилетий. Лишь в 1943 году НИИ художественной промышленности разработал программу возрождения промысла и в Гжель приехала Н. И. Бессарабова, которая, взяв за основу синий кобальт, создала новые образцы форм и росписей изделий.

Следуют ли ее канонам сегодня? «Не всегда, — отвечает Галина Ивановна Селиверстова, заведующая учебно-производственным культурным центром объединения „Гжель“. — Хотя верным признаком нашего стиля считается „больше белого, меньше синего“, дети в рисунке прежде всего стремятся к самовыражению».

УПКЦ фирмы «Гжель» — это завод в миниатюре: все операции дети от 11 до 18 лет осуществляют сами.

В сущности, ассортимент, пользующийся высоким спросом дома и за рубежом, придуман самими детьми. Блинница, менажница, салатницы «Трилистник» и «Апельсин», подставка для яиц, рыба-суповник, плошечки, подставная тарелка, набор для фруктов «Клубничка» и многое другое выполнено профессионально. За это здесь и получили разрешение ставить на своих изделиях торговый знак объединения и писать фамилию автора росписи. Все как у взрослых. Товарооборот УПКЦ в прошлом году составил 20 миллионов рублей. Полноправное участие детей в производственном процессе — дело, понятно, не самое простое. Ведь рядом печи. Впрочем, редко случавшиеся аварии обходились, слава Богу, без жертв, но риск все-таки существует.

Классическое направление «Гжели» — это растительный орнамент, городские сцены, сказочные мотивы. При создании новой формы рисунок неминуемо усложняется. Становится более насыщенным, как у Сережи Чечулина, или более возвышенным, летящим, как у Тани Роговой. Изделия, которые выпускают 150 сотрудников центра, производятся небольшими партиями. Это не серийное производство, как в большинстве цехов объединения. Когда идет тиражирование изделия, отступление от эскиза художника не допускается.

Генеральный директор «Гжели» В. Логинов и Г. Селиверстова, обдумывая будущее своего объединения, нашли, пожалуй, самое верное решение. Дети, осваивая традиции, деликатно обновляют манеру письма и расширяют ассортимент. В музее мы видели лампу (500 тыс. руб.), печку и камин (10 млн. руб.), часы, люстры, бра, настольный календарь, набор для ванной комнаты — все это можно заказать на фирме.

Недавно Лондонская академия ремесел пригласила фирму «Гжель» в свой союз и выдала сертификат качества, который обрели изделия знаменитых художников Неклюева, Гаранина, Царегородцева, Подгорной и других.

Подлинная гжель высоко ценится и дорого продается. К сожалению, рынок и в России, и за границей заполнен подделками. Селиверстова утверждает, что настоящую гжель можно приобрести в Москве в магазине в Лиховом переулке, в Манеже и в «Русском сувенире». Все, что продается на улице, у магазинов, на лотках, в палатках, — откровенная подделка. Галина Ивановна, оценивая изделие, обращает внимание на манеру письма — должны присутствовать четкость линий, точность, а не размытость рисунка, яркий блеск глазури, цвет кобальта — насыщенный синий. В подделках этих качеств обнаружить нельзя, поскольку обжигают изделия не в газовых, а в электропечах. Руководство фирмы решило изменить и свою печать. В скором будущем ее будут ставить не на готовую вещь, а вдавливать на этапе застывания шликерной массы в гипсовой форме, что возможно лишь на объединении «Гжель».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

25.08.1994

Ангелы Малевича

Творчество Гончаровой и Ларионова, Малевича и Лисицкого, Шагала и Экстер, Поповой и Селлецкого — всего 75 имен, ставших гордостью национальной культуры, представлено публике в Музее личных коллекций. 340 театральных работ крупнейших мастеров, творивших на сломе эпох, долгое время собирал и привез в Москву князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский.

История его жизни вполне могла бы сподвигнуть на создание увлекательнейшего приключенческого романа. Судите сами, чемпион по плаванию Болгарии. В юности бредил геологией. После второй мировой войны был незаконно репрессирован. Друзья спасли его, и в 1953-м вместе с мамой, Ириной Вырубовой, он эмигрирует во Францию. Окончил Институт бизнеса в Нью-Йорке. В 1962 году Лобанов-Ростовский женился на француженке Нине Жорж-Пико, работавшей в ту пору редактором журнала «Ридерс дайджест», и в течение тридцати лет вместе с ней пополнял коллекцию русской театральной живописи, состоящую теперь из тысячи рисунков, плакатов 148 художников. Ныне Никита Дмитриевич — директор Ассоциации театральных музеев в Лондоне, член совета Метрополитен-музея в Нью-Йорке, консультант фирмы «Де Бирс» (алмазы) и аукционного дома «Сотби». Его имя внесено в биографический справочник «Кто есть кто в мире». Несмотря на то что потомок Рюриковичей чувствует себя в России «чужаком» и называет Болгарию родиной в прямом смысле слова, именно нас Никита Дмитриевич спешит познакомить с реликвиями, которые разметала по всему свету национальная драма 1917 года. Скажем, первый эскиз Сергея Челищева, увы, почти забытого русского художника, Лобанов-Ростовский приобрел за 100 долларов в Афинах, в кафе «Петроград», куда с супругой зашел передохнуть. Задолго до собирателя, в 1907 году, в Греции побывал Бакст, влюбленный в ее древнюю культуру. Друг Дягилева, ведущий художник всех «Русских сезонов» в Париже, Лев Самойлович создает в это время полное неги и безмятежного счастья панно «Элизиум», которое, кстати сказать, раньше задумывалось автором как занавес для театра им. Комиссаржевской в Санкт-Петербурге. На выставке можно увидеть эскиз костюма Синей Султанши, написанный Бакстом к самой известной постановке балета «Шехеразада» Римского-Корсакова. Антреприза Дягилева имела громкий успех во многом благодаря уникальному видению и изысканнейшему вкусу Бакста.

С изобретением электричества в 1880 году (с этой даты начинается рассказ в каталоге Лобановых-Ростовских «Художники русского театра. 1880–1930-е годы») театр полностью обновляет формы сценического действия, меняет эстетику, формирует качественно иное понимание актерской задачи. Например, Наталья Гончарова, прошедшая эволюцию от неопримитивистки до передвижницы второго призыва, связывавшая в своей живописи культурные корни России и Востока, приобщилась к евангельским сюжетам и на театральном поприще. На экспозиции публика впервые смогла познакомиться с ее эскизами костюмов Христа, св. Павла, апостолов и других действующих лиц балета на духовную музыку «Литургия», который Дягилев собирался ставить в 1915-м, но затем отказался.

Имя Бориса Михайловича Кустодиева в нашей памяти связано прежде всего с картинами народного быта, с пышными празднествами, образами купечества и мещанства. Однако Кустодиев знаменит и как автор декораций к театральным постановкам. В частности, Лобанов-Ростовский выставил один из эскизов художника ко второму акту «Блохи» Н. Лескова. Красиво оформленный спектакль, поставленный А. Диким и В. Готовцевым на сцене МХАТа-II в 1925-м, шел неизменно с аншлагом. Другой приверженец неорусского стиля — Дмитрий Селлецкий, вдохновленный мотивами отечественной истории, детально восстановил обряд русской свадьбы для театра «Летучая мышь», существовавшего в Париже в 20-е годы XX века.

Александра Экстер, пережившая увлечения французским кубизмом и русским футуризмом, к 1915 году почувствовала необходимость в работе с новой формой. Живопись сковывала ее, а театральная сцена, казалось, давала возможность трансформировать пространство для достижения большего художественного эффекта. С этого времени и началась совместная работа Экстер и Таирова, пригласившего художницу в Камерный театр. Спустя год, выпустив премьеру — спектакль «Фамира Кифаред» по пьесе И. Анненского, за Экстер навсегда утвердилась слава театрального реформатора. Похвала относится прежде всего к костюмам, поразившим публику «архитектурностью» и цветоконтрастом. Кроме этого Лобанов-Ростовский счел нужным показать эскиз костюма Аэлиты для одноименного фильма Я. Протазанова (1924).

Анна Ахматова говорила, что она знала только двух художников, понимавших поэзию. Это Модильяни и Тышлер. Ученику Экстер Александру Григорьевичу Тышлеру посчастливилось оформлять спектакли «Ричард III», «Король Лир», «Отелло» и другие драмы В. Шекспира. Забавно, что страсти, бушевавшие в начале века вокруг полного освобождения живописи от влияния «литературщины», на примере лучших работ театральных художников успокаивались сами собой. Тышлер никогда не был бесстрастным иллюстратором. Навеянным великой поэзией сюжетам на сцене сообщался вполне самостоятельный художественный ряд, волновавший зрительское воображение не меньше, чем игра актера-трагика.

Поклонники левого искусства могут получить исчерпывающую информацию о работах любимых художников в области сценографии из книги, которую недавно выпустило издательство «Искусство» тиражом 2000 экземпляров. Энциклопедия «Художники русского театра. 1880–1930-е годы» явилась результатом поисков разнообразных материалов на протяжении двух десятилетий. Ее авторы — Джон Боулт, профессор Лос-Анджелесского университета, и чета Лобановых-Ростовских — помимо статей включили 140 цветных и 1150 черно-белых иллюстраций работ Казимира Малевича, Любови Поповой, Владимира Татлина и многих других художников.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

24.11.1994

Он верит не книгам, а камням

Дмитрий Плавинский, приехав в Москву на открытие своей первой персональной выставки в России, был удивлен большим стечением публики. Ничего подобного в жизни легендарного представителя художественного андеграунда 60-х XX века прежде не происходило. Равно как и в галерее «Дом Нащокина», в прошлом году демонстрировавшей работы Шемякина и Целкова.

Третьего февраля приглашенный на вернисаж бомонд не без труда перемещался по ее трем небольшим залам. Запрещенный советским официозом, получивший широкую известность в узких кругах как участник выставок в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ, в НИИ им. Курчатова и на квартирах друзей-художников, 31 декабря 1989 года Плавинский уехал в США по приглашению частной галереи, которая вскоре прогорела, однако мэтру посчастливилось найти работу в другой. Насколько успешно идут дела Плавинского за границей, можно судить по готовящейся выставке его работ в модной среди русских галерее «Мимиферст» (США) и по картинам, которые, помимо частных коллекционеров, приобрели Метрополитен-музей, Музей Людвинга, Циммерли-музей и др. Справедливости ради следует заметить, что и собрания Третьяковской галереи, Русского музея, Музея изобразительных искусств им. Пушкина в последние годы пополнялись работами Дмитрия Плавинского. Между тем персональная экспозиция в «Доме Нащокина» знакомит публику с офортами 60–70-х гг., созданными в России, и с живописью 90-х, законченной в Америке. Паола Волкова, искусствовед, директор фонда Андрея Тарковского, считает Плавинского художником гениальным, который всю жизнь преследует одну цель, «одну высокую болезнь». В 50-х мастер много работает с цветом, но в самом начале 60-х перейдя на карандаш, затем всерьез увлекшись техникой офорта, он продолжал нащупывать каждую неровность в бумажном листе, кислотой постигать шероховатости мира целого в частностях природы («Бегущая во тьме», «Саламандры»), драматическую ломку этого целого («Забытая, разрушенная церковь», «Старый сарай»). Предчувствие приближающегося апокалипсиса не мешает создать работу, на мой взгляд, главную в творчестве Дмитрия Плавинского — офорт «Старуха», который немногие видели в НИИ им. Курчатова восемнадцать лет назад. По признанию автора, его героиня имела вполне реальный прототип. Одинокая, полувыжившая из ума женщина обитала в одном из арбатских переулков по соседству с художником, а когда она спалила свой дом, то Плавинский запомнил ее сидящей среди пепелища и пристально всматривающуюся в некую точку. С почти распавшимся сознанием, но живая старуха, по Плавинскому, есть символ вечного течения Времени. А связка ключей, которая появилась в последнем варианте офорта, в сочетании, с казалось бы, безнадежной акватинтой усилили мрачное величие Истории. Путешествиям во времени мастер многим обязан, поскольку редким «ключникам» позволено творить в этой структуре слева направо и справа налево, играючи превращать горизонталь в вертикаль. Однажды разозлившись, Плавинский «столовым ножом» переписал заново когда-то очень контрастную, грубую по яркости картину «Скалы в Японском море» (1957–1989). Тогда же, в 89-м, он пишет маслом «Рождение знака» и «Восточные рукописи с бабочками». Возможно, из-за огромной трудоемкости художник теперь отказывается от офортов, позволяющих автору максимально сократить расстояние между собой и его творением, высказаться сначала предметно, а затем философски. По мнению Волковой, в Америке Плавинский нашел необыкновенно эффектный стиль. Даже в стремлении затушевать цвет, убрать все лишнее, используя другие мотивы и образы, скажем, доисторическую рыбу или черепаху с золотым панцирем, он, как великий алхимик Средневековья, навсегда оставшись в прошлом, напоминает о нем, пребывая уже в будущем.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

09.02.1995

К штыку приравняли… фарфор

Коллекция советского фарфора, инициатором которой явился Александр Семенович Менакер (позднее и его жена Мария Владимировна Миронова не устояла перед соблазном собирать памятники, запечатлевшие непростую эпоху), сложилась за три предвоенных года.

Рассматривая агитационный фарфор, подаренный знаменитыми советскими артистами Всероссийскому музею декоративно-прикладного и народного искусства, меньше всего думаешь о малодушии отечественных мастеров, покорно смирившихся с уродливыми принципами соцреализма. К тому же, если вспомнить, что с 1918 по 1923 годы художественным руководителем Государственного фарфорового завода являлся Сергей Чехонин, становится ясно, почему «мирискусников» Г. Нарбута и А. Щекотихину-Потоцкую, поклонников классической школы В. Тиморева и Р. Вильде, «левых» В. Лебедева и В. Белкина, привлекала фарфоровая скульптура малых форм. Многие художники той поры были очарованы деликатной манерой росписи Сергея Васильевича. Минимализм художественных средств, к чему всегда стремился виртуоз, в сочетании с развитой сюжетной основой, радует зрителей итогом — вполне завершенными образами, представленными в различных жанровых композициях. И уходит на второй план агитпроп первого послереволюционного десятилетия, запечатленный, скажем, на краю блюда: «Царствию рабочих и крестьян не будет конца», на ребре тарелки: «Мы превратим весь мир в цветущий сад» или трогательное замечание на другой: «Не то важно, что есть, а то, с кем есть». Помимо идеологической приправы, официоз настаивал на поучении и как всегда достигал обратного эффекта. Например, скульптурная группа «Пьяница» и миниатюра «Алкоголик» у русского человека скорее вызовут улыбку и сочувствие, нежели праведный гнев.

Наибольшую художественную ценность, по мнению ученых, представляет коллекция изделий Ленинградского фарфорового завода (бывший Императорский). В 20–30-х годах художники Н. Данько, В. Кузнецов, Д. Иванов не без иронии вглядывались в новые лица новой эпохи и… появлялись пепельница в виде сидящей крестьянки, фигура работницы, выступающей с речью, и уморительная миниатюра «Бюрократ с портфелем». Впрочем, любопытны и другие работы старых мастеров, к примеру, «Портрет Зинаиды Райх» в роли Маргариты Готье в спектакле «Дама с камелиями».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

16.02.1995

Дай помечтать

Иные крепостью считают собственный дом. Московский художник Вячеслав Остапенко нашел укрытие в иллюзиях, грезах, мечтах, в которых ему легче живется, хорошо работается. Разговорившись, признался мне, что рано утром, находясь еще в полусонном состоянии, спешит карандашом «дописать» увиденный сон. Причем кошмары его не посещают. В памяти остается приятный, красивый сюжет, выполненный в цвете. Чаще темперой он наполняет свои графические картины, что, кстати, на Западе уже классифицируют как живопись. Однако сам мастер спокойно называет себя графиком, работающим в направлении «неадекватный реализм с ярко выраженной эскапической тенденцией». Иногда поводом к созданию образа служит вполне реальное происшествие, которое затем додумывается, обрастает творческой фантазией автора и выливается в картины, где эмоционально и ярко соединяются живопись и графика, по сути, классика и новации, законченная мысль и бегство от нее же.

Поверхностное знакомство с творчеством В. Остапенко, графика-фантаста, может сбить с толку. Кажется, если художник оформлял книги Селенджера, Саган, Грина, он близок к разгадке кода, заложенного в слове. Между тем выпускнику МАрхИ, путешествующему последние 10 лет по Свердловску, Ленинграду и Перми, встреча с поэтами-метафористами Парщиковым и Кальпиди подарила не только новое, но и единственное понимание литературы, а стало быть, укрепила его как художника. До сих пор своим лучшим графикосопровождением, так он называет художественный комментарий книги, считает «Пласты» Виталия Кальпиди. Факт проникновения поэзии в изобразительное искусство, свершившийся, можно сказать, на наших глазах, мне кажется глубоко символичным и обнадеживающим. Тем самым являя нытикам внешне незаметное и вместе с тем неоспоримое доказательство полнокровной жизни современной культуры.

На мой деликатный вопрос о прототипах его героинь, Вячеслав ответил: «Подобно муравью, я создаю себе богиню». Тонкие, чувственные женщины явились лучшими метафорами к темам «Знак», «Сплетня», «Луна-женщина», «Признание». Причем в последней работе человек с шестом подгоняет неторопливую Музу, однако разноцветие ее наряда все-таки зароняет в душу сомнение: «Возможно ли настоящее признание? Возможно ли художнику быть по-настоящему понятым сейчас, сегодня?». Сам автор, не без удовлетворения оценивая свою первую персональную выставку, организованную галереей АСТИ, менее скептичен. Похоже, 38-летний Вячеслав Остапенко приближается к созданию мира, в котором ему просто и уютно. Воплотившись в динамичный и ясный сюжет, его фантазия скорее удивляет, чем раздражает высокой нотой романтизма. Чудо, если в него верить, сбывается. И становится обыкновенным.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

02.03.1995

Жизни спутанные нити

На рубеже веков разговоры о закате отечественной культуры возникают не на пустом месте. В конце XVIII, XIX веков и нынешнего столетия явственно ощущались усталость, повторы. Художников больше занимают интерпретации достижений прошлого. Все словно застыли в ожидании нового Гоголя, меланхолично поглядывая по сторонам. «Ничего удивительного, — прервал мои размышления Александр Ласкин, автор книги „Неизвестные Дягилевы, или Конец цитаты“, презентация которой прошла в рамках кинофестиваля „Серебряный век русской поэзии“. — Вспомните, в конце XIX века родились Цветаева и Ахматова, Пастернак и Мандельштам, Филонов и Татлин, Серебрякова и Тышлер, другие деятели литературы, театра, изобразительного искусства, составившие понятие „Серебряный век“. Не исключено, что начало следующего столетия свидетели назовут расцветом в русской культуре». Устоять перед соблазном прогнозировать будущее с оптимизмом можно, если вспомнить, что, скажем, Борис Пастернак видел в доме Толстого, Рильке, Рахманинова, Коровина, Ключевского. По ним, спустя годы, он оценивал свой путь. Но так ли уж щедра нынешняя культурная среда? Или «большое видится на расстоянье»?

Отнюдь не новая мысль о том, что «распалась связь времен», не покидала меня во время фестиваля неигрового кино, проходившего в Санкт-Петербурге с 24 по 28 февраля. Его организаторы — кинодепартамент, комитет мэрии по культуре и международная ассоциация творческой интеллигенции «Мир культуры» — не случайно избрали объектами зрительского внимания великих поэтов России. Серебряному веку, пришедшему на смену золотому (пушкинскому), по насыщенности творческого импульса не было равных в нашей литературе. 18 документальных фильмов, среди которых «Анна Ахматова. Листки из дневника» В. Катаняна, «Африканская охота» И. Алимпиева, получившего вторую премию жюри фестиваля (председатель Л. Кухолева, редактор «Леннаучфильма»), «Петербургская Кассандра» Д. Хмельницкой, «Мело, мело по всей земле» 3.Фоминой, «Соучастник судьбы. М. Волошин» М. Клигман, «Ариадна» Л. Шахт так или иначе касались места событий — самого Петербурга, в котором протекала жизнь Блока, Мережковских, Гумилева и по которому извечно скучали московские литераторы.

Скажем, в доме на Невском, 72 проходили занятия «Звучащие раковины». И. Напельбаум и И. Одоевцева (последнюю Гумилев называл «моя ученица») с восторгом слушали мэтра. Известно, что Н. Гумилев обожал охоту на слонов, и фотографии запечатлели его путешествия, в частности в Абиссинию. Примечательно, что авторы «Африканской охоты», подводя зрителя к трагическому финалу поэта, создали параллель между «забавой» Гумилева и временем, которое также жестоко расправилось с ним. Кстати, время показано и документально, например, солдаты 1914 года сбрасывают убитых товарищей в братские могилы, и метафорически — особенно врезаются в память кадры поедания удавом кролика. Создатели ленты не только не сократили натурные съемки, но и сдобрили изображение естественным звуковым рядом.

О Марине Цветаевой мне удалось посмотреть два фильма. Возможно, в программу были включены и другие работы о ней. Из-за демонстрации сеансов в разных кинотеатрах («Баррикада», «Свет», «Максим», «Колизей») приблизительно в одно и то же время посмотреть все картины фестиваля было невозможно. Ленту Е. Долматовской «В переулок сходи Трехпрудный», посвященную непродуманной реконструкции центра Москвы, из-за прямолинейного и плоского взгляда автора (Е. Долматовская — сценарист и режиссер картины) удачной назвать не берусь. Напротив, фильм Л. Цуцульковского «Настанет свой черед» среди увиденного мне показался лучшим. Жюри, однако, рассудило иначе — «Гран-при» достался Семену Арановичу за ленту «Личное дело Анны Ахматовой». Вполне понятна трудность работы с материалом, который теперь уже доступен всем. Тем четче обозначился успех Цуцульковского, когда малый зал Киноцентра после просмотра взорвался аплодисментами.

Уехавшая за мужем в Берлин, затем в Прагу и в Париж, Цветаева тщетно соединяла «жизни спутанные нити». Помнится, Берберова, посетившая Россию в 1988 году, касаясь в разговоре Марины Цветаевой, сказала, что не знала в своей долгой жизни более несчастливо складывающейся судьбы. В мире предательств она умела не предавать, но одиночная вера сменилась решением «вернуть творцу билет». Путешествуя за героиней по городам, которые Марина Ивановна всегда покидала с сожалением (особенно Прагу, где увековечен каменный рыцарь, свое сходство с ним обнаружила сама Цветаева), авторам фильма достало и такта, и выразительных средств (замечательная музыка Э. Артемьева), чтобы избежать надрыва и пережимов.

Серебряный век — это еще и эпоха театра. О маскарадном духе того времени писала Ахматова, открывая «Поэму без героя» петербургской повестью 1913 года. Личность Сергея Дягилева, первого театрального менеджера в России, сегодня вызывает горячий интерес. И потому Т. Ливанова, обладательница третьей премии кинофестиваля за картину «Несравненный Дягилев», решила подробно рассказать о человеке, сумевшем объединить необъединимое. Триумф «Русских сезонов», заметил В. Кривулин на презентации книги А. Ласкина «Неизвестные Дягилевы, или Конец цитаты», объясняется тем, что «тогда на балетных сценах мировых столиц впервые был налажен хрупкий, но удивительно изящный мостик между русской усадебной культурой прошлого века и эстетикой европейского модерна. Может быть, единственный раз за всю свою историю русская культура не без успеха попыталась сыграть планетарную цивилизаторскую роль».

К смешанным чувствам гордости за наше прошлое и горечи за редкие проблески щедрой одаренности в настоящем прибавлялось хорошее впечатление от выставки «На рубеже веков», устроенной Русской галереей, московским спонсором фестиваля. Примечательно, что экспозиция была представлена в основном коллекциями столичных искусствоведов, к примеру, ювелирными украшениями из серебра фирмы «Сирин», имеющей печать Фаберже. Галерея «Лужники» знакомила петербуржцев с картинами С. Попова — «русского Босха», Н. Пашуковой, И. Макеева. Москвичка О. Иркли демонстрировала изумительной красоты подвески, гривны, браслеты из натуральной кожи с вкраплениями яшмы, пегматита, чароита и пейзажного агата. Фирма «ДиАС» работает с неповторимым уральским малахитом, который сегодня почти исчез из продажи. В основном малахит вывозится из Африки. Стенд украшали вполне соответствующие течению «декаданс» перстни с бирюзой, нефритом и родонитом, коралловые бусы от молочного оттенка до ярко-красного, подсвечник из змеевика, камея из агата, сардоникса, оправленная в лазурите.

Санкт-Петербург-Москва

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

09.03.1995

Лучшая провокация Черкашиных

Еще в конце 70-х годов Игорь Макаревич, Алексей Шульгин, Вадим Фишкин, используя разнообразные приемы, пытались создать новый художественный контекст. Их сковывало понимание фотографии как самостоятельного вида искусства. Стремясь расширить классическое направление с точно выстроенной композицией и угадываемой перспективой, эта группа фотомастеров, поиски которых поддержал позднее Валерий Черкашин, в кадре соединяла документ и вымысел. В частности, слияние истории и фантазии обретает отчетливость при помощи акварели и буквиц из газет, наносимых на фотографию, что, по мнению авторов — Валерия и Натальи Черкашиных, говорит о прожитом времени куда больше, чем каждый элемент в отдельности. «Потому как многослойный визуальный символ включает у зрителя его внутренний ритм, сильные впечатления, воображение», — объясняет Н. Черкашина, замечая при этом, что участие супругов в творческом процессе жестко не поделено. Каждый из них работает с камерой, рисует, создает хрупкие бумажные модели, которые и представляла чета Черкашиных 2 марта в галерее «Рама арт». По мнению искусствоведов, последняя из 25 экспозиций, увиденных москвичами в течение 4–5 последних лет, — целостная, хорошо продуманная, дающая удовлетворение сердцу и рассудку. Тема нынешней выставки — зарубежные путешествия. Впервые выехав в США и Великобританию в прошлом году, они убедились на собственном опыте, что туризм легко меняет сознание, как интерес к жизни возбуждается все новыми эмоциями. Именно чувства и подталкивали к спонтанным перформансам. Так, Тихий океан принял дар художников. А поднявшись на «Сирстауэр» в Чикаго, самое высокое здание в Америке, они оставили работу в башенке, поскольку все выходы были закрыты, и просто бросить ее в открытое окно, как задумывалось, чтобы спустя несколько минут какой-то прохожий поднял картину и улыбнулся нечаянной находке, не было возможности.

Следует отметить, что забавные на первый взгляд работы Черкашиных, к примеру, «Купание картины из коллекции музея Метрополитен Черкашина в Темзе у здания парламента», «Купание произведения искусства из музея Метрополитен Черкашина в фонтане на Трафальгарской площади», «По дороге к „Свободе“», спирали из газет, выполненные в цвете, есть не что иное, как эстетически осознанная реальность. Абсолютно новая художественная форма, которую удалось разработать Черкашиным, не только расширяет наши представления о художественном потоке, но и провоцирует его на непредсказуемые последствия. Что давно ожидается культурной средой.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

16.03.1995

Глоток воздуха, или То, что предшествует творению

Если судить по бьеннале, прошедшему недавно в Венеции, видеоискусство явно лидирует в области изобразительной культуры. Почти все участники использовали видео в большей или меньшей степени. Кроме того, в австрийском павильоне работало 50 мониторов, представлявших старые работы художников независимо от выбранной ими техники. На минувшей неделе в Москве состоялись две выставки, убеждающие нас в том, что пересечения и совпадения в мировом культурном пространстве дают о себе знать, несмотря на границы и недостаток информации. Например, галерея «Рама-Арт» знакомила с видеофильмом Константина Гадаева и 19 фотоработами Анны Чижовой. Напомню, что А. Чижова более известна как дизайнер. На ее счету несколько архитектурных объектов: Шереметьевский и Бронзовый залы ресторана «Седьмое небо», галерея «Риджина» на Мясницкой улице, несколько крупных магазинов. Совсем недавно она выиграла конкурс на право оформления витрин ночного клуба «Карусель». Между тем природное любопытство привело художницу к фотографии, к работе над которой она приступает после того, как красоту повседневной жизни на видео запечатлеет Бадаев. Необычный вернисаж почтила своим вниманием художественная и литературная богема. Среди публики были замечены Дмитрий Александрович Пригов, Тимур Кибиров. Обладатель Пушкинской премии отметил, что всякие попытки доказать незавершенность художественного процесса замечательны. Тем более, когда они так красиво развенчивают миф, образовавший основу постмодернизма. Люди продолжают создавать искусство, добавил Тимур, и «такая художественная идеология мне чрезвычайно близка».

Вернисаж «Художник-Телевизор-Художник» убедил, что право открытия, конечно же, остается за автором фильма К. Бадаевым. Не выходя из дома, режиссер, широко известный как создатель многих программ и видеофильмов, посвященных артбизнесу, снимал наиболее выразительные фрагменты собственной среды обитания. После чего Анна Чижова каждый стоп-кадр снимала на черно-белую пленку, а дальше с помощью компьютера или ксерокса картинка приобретала сочетание черного с зеленым. Повторить однажды выявленный эффект невозможно. «Я ловлю момент и фиксирую то, что мне больше нравится, — поясняет Анна. — Могу увеличить с помощью ксерокса некую точку, и ее размытость наполнит эпизод новым смыслом. Или, скажем, я работаю с цветным негативом, хранящим изображение вазы с фруктами». Иными словами, мы имеем дело с новыми технологиями в искусстве, когда волей художника копировальные средства вмешиваются в один творческий процесс, на наших глазах создавая следующий.

По ходу замечу, что есть выставки, которые публика активно не принимает. Я говорю о тех работах, в которых мысль, если так можно выразиться, превалирует над изображением. И тому есть объяснение: в русском искусстве 70–80-х годов XX века главным оставался текст. Сейчас яркий визуальный контекст или качественно сделанный объект без дополнительной знаковой системы объясняет зрителю, с чем он сталкивается, наблюдая картину или модель. В частности, выставка «Нами думает ангел», организованная Французским культурным центром в Москве и Центром современного искусства, тому подтверждение. Известные французские художники — Эрик Морен, Пьерик Сорен, Мари Поншле, Юбер Дюпра и Клер Руденко-Бертэн, задумываясь над загадками природы, вызывают наши зрительные, слуховые, даже обонятельные реакции, чтобы всем вместе понять природу искусства. На фотографиях Эрика Морена, самого молодого участника выставки — ему 30 лет, как бы остановлены животные, каменоломни под Марселем, движение травы. Они чаще всего иносказательны, наполнены мистической идеей. Юберу Дюпра удается управлять живыми организмами. Благодаря ему ручейники живут в разных средах, к примеру, в ванночках с родниковой водой и… с золотом, в другом случае — с жемчугом. Постепенно кокон сооружается из чистого золота или того же жемчуга. На выставке художник поразил собравшихся ручейниками в золотых чехлах. Видеорежиссер Пьерик Сорен, напротив, обращен в себя. С помощью камеры он фиксирует все нюансы бытового поведения человека, превращающегося в безупречно работающий автомат. Мари Поншле сочетает в своем творчестве обряд, философию, бесхитростные природные материалы. Привезенная в Москву инсталляция символизирует возвращение ею некогда украденного с Красной площади булыжника. В отличие от некоторых россиян художница более оптимистично оценивает будущее нашей страны, утверждая столь экстравагантным способом идею возрождающейся России.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

29.06.1995

Последний страх исчез

Даже если бы судьбу знали заранее, Юлия Гукова вряд ли согласилась заниматься дизайном или, скажем, модой. Она и теперь не связывает свою профессиональную жизнь с оформительством. Хотя как талантливый книжный график проиллюстрировала более 20 книг. Помимо влияния школы Николая Попова, основанной на учении Фаворского, она ощутила сильную зависимость от текста, формата, возможностей полиграфии, чего не было и в помине в живописи тканями. Любопытно, что ее дипломной работой стало оформление миниатюрного сборника пьес Шекспира «Сон в летнюю ночь», который увидел свет в издательстве «Книга» в 1985 году. А на выставке «8 шагов этоффизма», открывшейся 14 апреля (в день рождения художницы) в галерее АСТИ, броское панно «Певчая птица Макбета» на удивление самостоятельно. Выполненное в черно-серебристой гамме, оно представляет собой два портрета — мужской и женский, один из которых украшает сладкоголосое создание, концентрирующее зрительское внимание. Однако разгадка не так стремительна, ведь мы имеем дело не с коллажем, не с декоративным искусством, а с направлением, которое могла открыть только женщина. И она — первая из живописцев, кто начал работать с тканью свободно, без оглядки и страха. Само название стиля «этоффизм» (от французского etoffe) означает ткань, материя и одновременно нечто сугубо материальное, первоосновное. Технология кажется несложной — Гукова нашивает крупные детали на отдельные ткани и с помощью швейной машинки их соединяет. Кстати, единственная ассоциация, приходящая на ум, связана с техникой витража, когда черная линия собирает в единое целое бесформенные цветные стекла. Замечу, тридцатичетырехлетняя художница занята четким построением сюжета и композиции, особенно точными в «Находке своей пирамиды».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

04.05.1995

Тихий благовест души

Имя Бориса Родина почти неизвестно широкой публике. Как и многие из поколения шестидесятников, Родин никогда не стремился обрести зрителей. Много рисовал, и его наследие состоит не только из работ реалистического толка, но и картин авангардного направления. Первую персональную выставку недавно ушедшего от нас мастера представила 15 июня галерея АСТИ. Два небольших зала галереи были забиты до отказа — так много людей пришло почтить память этого человека, всю жизнь проработавшего учителем рисования в средней школе, предъявлявшего высокие требования прежде всего к собственному творчеству.

Можно сказать, что Борис Георгиевич оставался верен пейзажу. Кажутся простыми незатейливыми его картины, запечатлевшие летнюю зелень подмосковных лесов, залитый водой старый торфяник, воспетые не одним поэтом плывущие облака… Тонкость линий и едва ощутимая глухота цветовых решений в натюрмортах подчеркивают изящество, вкус художника, торжественность момента вдохновения.

Родин нисколько не стремится спорить с цивилизацией. Однако его творчество сегодня как никогда актуально. Величественный и непостижимый мир природы, с которой бездумно и безответственно боролся человек по сути весь XX век, погибает и возрождается снова независимо от наших действий. И все же у нынешнего столетия есть обнадеживающие итоги. Среди них — новое, для многих неизведанное чувство сопричастности с окружающим миром. Природа в картинах Родина живет свободно, неслышно и поражает зрителей не столько детской откровенностью, сколько тихим благовестом души Творца, бескорыстно раздающего красоту, тепло и покой.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

29.06.1995

Аристократ духа

Этого русского художника-пейзажиста лучше знают во Франции, Швейцарии, Финляндии. Следующая экспозиция его работ откроется в Ницце в сентябре. Впрочем, картины Эдуарда Студенникова находили эмоциональный отклик и у деятелей отечественной культуры.

Его живопись вошла в частные коллекции М. Ростроповича, А. Вознесенского, М. Эсамбаева, Д. Шафрана. Однако широкому зрителю творчество пятидесятилетнего мастера стало доступным лишь недавно.

Этот художник не ищет красивой натуры. Он выходит в поле, ставит этюдник и пишет картину, скажем, «Цветущий люпин». Пластика мазка, меняющегося при переходе от одного растения к другому, подчеркивает ежеминутные перемены состояния самой природы. Дуновение ветерка или внезапно выглянувшее солнце придает лиловым цветкам разнообразные оттенки. Потому и кисть его ложится то тоньше, изящнее, то, наоборот, сочнее, экспрессивнее. Многоголосье художественных приемов, к которым прибегает Студенников, позволяет говорить о новом направлении в живописи — авангардном пейзаже. История русского пейзажа как жанра возносит нас к именам, творчество которых угадывается в картинах юбиляра, — Левитан, Саврасов, особенно Коровин с его страстным стремлением к убедительному колористическому решению, сообщающему картине объемность формы и счастье бытия. К примеру, «Зимние грезы» Студенникова отчетливо рифмуются с одной из работ Константина Алексеевича. Правда, Коровин запечатлел летний закат. Так вот, невольно сравнивая эти две вещи, нельзя не заметить следующий шаг, совершаемый Э. Студенниковым, — вдохновенный и удачный контраст — яркое красное пятно в верхней части этюда с фиолетовым отливом обыкновенного снега, обильно покрывшего поверхность земли.

Иными словами, композиция в картинах не бывает перенасыщена. Многоцветие, естество времени года, даже времени суток помогают автору сохранять световоздушное единство. Студенников отказывается от сочинительства и в других пейзажах, к примеру «Зеленое золото мая». Полнокровная красота лесного массива и живая игра солнечного света рождают у зрителей психофизический эффект — предчувствие наступающего тепла, которое, увы, в русской природе долгим не бывает. Дыхание «Августовского поля» освежает. Многослойные, полихромные цветовые гармонии радуют глаз. Эти работы, с моей точки зрения, свидетельствуют о глубокой связи Студенникова с первоосновой отечественной изобразительной культуры, вобравшей в себя подлинную религиозность, святость к дарам Всевышнего, приятие мира. «Дорога к храму» — картина центральная и в данной экспозиции, и в творчестве Эдуарда Студенникова. Она символизирует нелегкий путь русского человека, его души, тоскующей по мудрому утешению. По мнению художника, внутренний диалог с Богом охранит от тяжких обид, мелкой суетливости, придаст бодрости, наполнит душу радостью от колдовского голоса окружающей нас природы.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

27.07.1995

Золотые карнавалы

11 скульптур Михаила Шемякина: вариант памятника Петру I, знаменитую статую Кибелы — богини плодородия, 8 скульптур из серии «Карнавалы Санкт-Петербурга», фигуры «Трансформации после Тьеполо» и 18 бронзовых барельефов презентовала 14 сентября галерея «Дом Нащокина». Большое стечение публики не смутило самого автора, намедни приехавшего в Москву открыть первый в России вернисаж своих скульптур. Михаил Михайлович был спокоен, любезен, отвечая на самые разные вопросы. В год 15-летия смерти Высоцкого журналисты интересовались его мнением по поводу третьего памятника Владимиру Семеновичу. «Мне все нравится», — сказал художник. Не собирается ли сам Шемякин сделать скульптуру в память о друге? «Нет, мой памятник Высоцкому — это выпуск альбома из семи пластинок». Напомню, что поклонникам барда была подарена книга «Владимир Высоцкий в записях Михаила Шемякина», увидевшая свет, как и альбом, в 1988 году.

По неистощимости фантазии, работоспособности, умению привлекать в творчестве разнообразные материалы Михаила Шемякина можно сравнить с Пикассо и Дали. Еще полтора года назад в том же «Доме Нащокина» мы видели его холсты «Метафизический бюст I», «Метафизический бюст II», в которых яркость образа обнажала червоточину жизни конкретной личности, восходя к обобщающей ноте несовершенства бытия. Обратившись к бронзе, мастер раздвигает художественное пространство. Позже он открывает, по его словам, самое интересное — деревянную раскрашенную скульптуру и придает фигурам внутренний динамизм. Примерно так родилась серия «Карнавалы Санкт-Петербурга», каждый герой которой несет в себе черты божественного. Глядя на фигуры, выполненные из золота, белого золота и серебра, нефрита, драгоценных камней, невольно проникаешься вечной темой Маскарада, бередившего душу Лермонтова, Блока, Дягилева. «Чем вызвано обращение к новым материалам — золоту и серебру?» — спросила я Шемякина. «Запад завален подделками Фаберже. Мы с художниками Эрнстом Неизвестным, Олегом Целковым, Игорем Тюльпановым, Юрием Купером решили вдохнуть новую жизнь в ювелирное дело». «Миша скромничает, — включается в разговор Игорь Метелицын, вице-президент и совладелец компаний „Шемякин-дизайн“ и галереи „Русский мир“ в США. — По его инициативе были приглашены все эти известные люди, с радостью подхватившие отличную идею». На каждом изделии ставится пять видов клейма, продолжил Метелицын: подпись, скажем, Михаила Шемякина и номер серии, печать компании, клеймо мастера и проба материала. К примеру, «Петрушка» сделан из золота 750-й пробы, серебра 925-й пробы, в основании его использован ляпис-лазурь, который сам по себе очень дорог. Иными словами, степень зашиты достаточно велика, а насладиться этими изящными изумительной красоты, источающими дороговизну фигурками можно не только в Москве, в «Доме Нащокина», но и в Эрмитаже, где 18 октября откроется вернисаж Шемякина. В Манеже в тот же день начнет работу ретроспективная выставка художника, на которой будут представлены скульптуры и холсты больших размеров.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

21.08.1995

Лучший город Земли

Да, правы те, кто убежден, что историю Москвы по книгам не выучить. С годами она становится частью жизни, для творческого человека тем более. На открывшейся в субботу, 2 сентября, в Музее истории Москвы выставке «Московская палитра» Олег Савостюк, президент Союза художников Москвы, сказал мне, что, работая в прошлом году в Париже и запечатлев столицу Франции в 70 картинах, он задумал написать цикл акварелей о Москве, в которой родился, жил в годы войны, видел варварское уничтожение памятников архитектуры и счастлив, что в последние годы явственно ощущается перемена к лучшему. «В скором времени мы будем писать Храм Христа Спасителя с натуры», — с улыбкой добавил Олег Михайлович.

Между тем Вадим Спиренков, главный художник галереи «Три дома», которая совместно с ассоциацией «Новый Свет» организовала эту выставку, подвел меня к картине О. Гроссе «Арка», где, увы, ушедший от нас мастер оставил живущим фрагмент Гостиного двора. Сегодня это здание реконструируется, правда, таким образом, что левая часть арки, по словам Спиренкова, уже снесена. История по-прежнему ничему не учит?

Вернисаж проводится в рамках культурной программы, приуроченной к празднованию 850-летия Москвы, и представленные работы датированы розными годами. Скажем, «Вид на Кремль» Ю. Разумовской относится к середине XX века, а «Тимирязевский пруд» закончен Н. Чернышевым в 1939-м. Преданность В. Калинина Замоскворечью весело подхватывает З. Чернакова в триптихе «Зима в Замоскворечье», не кажущаяся автору мрачным временем года. По ходу отмечу ее «Игру в гляделки». Эпизод обыденности известен многим: бесформенная тетя развешивает во дворе белье в окружении соседей, непринужденно промывающих косточки общим знакомым. Но сколько доброго юмора и сочувствия к человеческим слабостям вложило в картину художница!

Виктория Духина прямо говорит, что все основные события ее жизни обильно поливались дождем. «Слепой дождь» и «Ночной дождь» выставлялись в Осеннем сезоне и в Салоне Независимых в Париже. «Московскую палитру» украсил ее забавный коллаж — прямоугольный холст расположен вертикально, а на нем закреплены цветные, раскрашенные в тон поверхности, туфли самой художницы. «Не жалко?» — спрашиваю Викторию. — «Я с радостью продолжаю традиции русского авангарда. Вспомните, насколько свободны в собственном творчестве были Любовь Попова и Варвара Степанова, расписывая ткани и мебель». Добавлю, что Духина является членом Ассоциации русских художников в Париже, презентация которой состоялась в тот же день в 12 часов. Эдуард Дробицкий, президент Союза художников и графиков России, сообщил, что в скором будущем, по-видимому, в Старом Английском дворе состоится первый аукцион произведений художников, живущих, как говорится, на два дома. И думаю, что роботы Виктории Духиной ждет большой коммерческий успех.

И еще об одном ярком впечатлении. Две акварели Михаила Ромадина — «Вид из мэрии на американское посольство» и «Троицкая башня Кремля», в которых художник весьма оригинально работает с пространством, предпочитая сочные колористические решения. Похоже, для него вообще не существует понятия «недозволенной высоты». Он смел и насмешлив, порою дерзок, что выражается в приверженности к четкости и законченности линий. Вместе с тем не утаить художнику его нежность и благодарность лучшему городу Земли.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

14.09.1995

Истина должна быть пережита, но не приподнята

Эта мысль Германа Гессе, высказанная им в своем знаменитом романе «Игра в бисер», представляется очень точной, когда имеешь дело с оригинальным произведением искусства. Оригинальность творчества Владимира Прядихина, персональную выставку которого на днях презентовала галерея АСТИ, угадывается прежде всего в умении автора адекватно выразить свое состояние по отношению к описываемому объекту.

«Нельзя становиться рабом приема, — убежден художник. — Овладев определенной техникой, потом имеет смысл уйти, скажем, в графику или в пейзаж». Из тринадцати картин, представленных в экспозиции, лишь одну — «Улицы в Кириллове» — можно отнести к работам реалистического направления. Остальные двенадцать побуждают к философским медитациям и фантазиям на темы вышеупомянутого романа. (Замечу, что выставка так и называется — «Игра в бисер».) Однако не стоит искать среди них прямых иллюстраций. «Усталый ангел», шокирующий зрителя «лобовым» красным цветом, «Седьмой этаж», запечатлевший сразу три человеческих глаза, каждый из которых выражает свою версию происходящего, «Выстрел», напоминающий запоздалый кубизм, подобен человеческим отношениям, тем, что таят в себе вечную недосказанность и тягу к возвратам, — они все вместе, как в знакомой игре в бисер, представляют собой попытку соединить несоединимое. Можно было сказать, что Прядихин тяготеет еще и к постмодернизму, если бы не три работы, обращающие на себя внимание интересной колористической гаммой и самостоятельным сюжетом. Я говорю о «Канцелярии», но мой взгляд, лучшей картине в данной коллекции, и «Перчатке Клеопатры». Во всяком случае предпринятая автором попытка осмыслить современность в этих двух работах находит продолжение в наших конкретных переживаниях. Нам не надо обращаться к ушедшему и уже подзабытому опыту. Достаточно вспомнить отлетающий нынешний день и с видимым спокойствием проститься с его утратой.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

05.10.1995

Двойной альбом

Его умение работать с цветом, создавать в художественном пространстве героев, излучающих свет и приятие мира, находит мгновенную благодарность зрителей.

Графика Андрея Костина, открывшаяся нашему взору 6 октября в галерее «М’АРС», свидетельствует об иных качествах мастера. Совершенно очевидно, что искусство живописи само по себе несравнимо богаче, оно как бы накрывает зрителя сверху, воздействуя скорее эмоционально. Суть графики заключается в ее деликатном и вместе с тем ограниченном способе высказывания. Рука легко коснулась белоснежного листа, наклон карандаша произволен и почти легкомыслен.

Можно даже не вслушиваться в приглушенный голос автора за кадром. Художник отмахивается от нас, на ходу роняя, мол, все эти графические произведения — не более чем настроение, состояние, не претендующее на осмысление. Одна из картин, названная без всяких привязок «23 августа», это подтверждает. Между тем «Графический кабинет» заполнен историческими и литературными сюжетами.

В прошлом Андрей Костин много времени уделял иллюстрациям произведений великих русских писателей Пушкина, Толстого, а также зарубежных «романтиков» — Стерна, Гофмана. Эротические мотивы в работах «Нимфа» и «Амазонка» звучат скорее пародийно.

На мой вопрос, не является ли господин Костин мужским шовинистом, маэстро ответил отрицательно.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

12.10.1995

В поисках соли

Есть люди, место которых в объективе. Другой категории лучше находиться за кадром, тем более если они видят необычный план и умеют вовремя нажать спуск. Речь идет об одном из немногих высокооплачиваемых в США фотохудожнике, чехе по происхождению Яне Саудеке. На минувшей неделе он гостил в Москве и в Чешском культурном центре презентовал последнюю коллекцию. Имидж рокера со стажем, эксцентричность поведения, юмор слегка на грани фола — весь его внешний набор в самом деле остается «за кадром», когда принимаешься всерьез рассматривать картины Яна Саудека. Это не преувеличение. Ренуаровская полнота и красота жизни вдохновляют мастера, получившего мировую известность, работая с дешевой камерой и простым увеличителем. Постановочный принцип, возможно, и сообщает сверхтеатральность его работам, но и нисколько, на мой взгляд, не разрушает гармонию любви и элементарной вежливости друг к другу. Именно в этом принципе видит смысл своего творчества Я. Саудек, пластически превращая сексуальное желание в главную страсть человека. Его техника раскрашивания фотоматериала виртуозна и говорит о сближении жанров, в данном случае — фотографии и живописи, которые особенно ценятся в зарубежной культуре на протяжении последних лет двадцати. Что подтверждает стремительная раскупаемость каталогов Саудека в США, в то время как на родине к нему относятся прохладно. С отечественным журналом «Золотой векъ» ситуация прямо противоположная. За четыре года редакция во главе с поэтом В. Салимоном выпустила в свет семь номеров, каждый из которых отмечается щедро, бурно, шумно. Изысканный литературный журнал, адресован интеллектуальной публике, готовой ко всякого рода экспериментам и провокациям в искусстве.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

02.11.1995

Память о «растревоженном небе»

Владимиру Яковлеву, чье шестидесятилетие отмечалось в прошлом году, не удалось пересечь границы андеграунда. Он — единственный среди коллег, относящихся к художественному подполью 60-х и 70-х годов, кто остался в рамках прежнего существования.

Почти ослепший, страдающий душевным недугом, Яковлев — давний обитатель одного из подмосковных интернатов. Безумие нашего мира, волею судеб сконцентрированное в этом человеке, выразилось не в поисках формы, а, как ни странно, в утверждении этической концепции. Оказалось, что, переживая страшный и холодный кошмар сумасшедшего дома с непременным теперь уже из-за смерти родителей отстранением от здоровой среды, Яковлев ежедневно продвигается по направлению к раю. Его герои — это, как правило, яркие цветы на темном фоне, завораживающие таинством красок. Правда, первый беглый взгляд поначалу отметит их аляповатость. Однако, всмотревшись, понемногу убеждаешься в собственной медитации. Зритель явственно ощущает необыкновенную теплоту, приятие окружающего мира, облагораживающим светом наполняется сама комната, в которой размещена живопись Яковлева. Спокойствие, чистота и мудрость возрождаются в душе. Душа преображается…

Художник Кирилл Мамонов и фотограф Александр Забрин провели немало времени с Владимиром Яковлевым. Понятно, что их переход в «ад на земле» был менее радикален. Между тем в галерее «Московская палитра», организовавшей экспозицию из последних работ этих трех мастеров «Топтание-переступание», Мамонов и Забрин небесстрастно иллюстрируют жизнь товарища. Графические картины Мамонова «Ничего не вижу, ничего не вижу», «Дяденька, миленький, дай закурить», «Портрет Володи Яковлева» и кадры Забрина, более известного как мастера «джаз-фото», детерминируя боль и мрак параллельной жизни, приближают нас к пониманию важности общечеловеческих ценностей, которые едины для всех живущих и которым пока в нашей стране не суждено торжествовать. Быть может; кто-то с грустью прощается с эпохой постмодернизма в отечественной культуре, а Яковлев, Мамонов и Забрин, неоднократно выставлявшие работы российской и зарубежной публике, никогда не отождествляли творчество с игрой. Искренняя нежность и подлинное сочувствие к ближним, по-разному понимающим свой земной путь, сами собой предопределили высоту духовной задачи: память о «растревоженном небе» стала их вечной спутницей.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

1995

Все просто, если есть алмазодобывающий заводик

С 31 мая по 6 июня в Центральном доме художника работала Московская художественная ярмарка АРТ-МОСКВА. Возникшие в 60-е годы в Европе, как краткосрочный показ на больших выставочных площадях от нескольких десятков до нескольких сот галерей, ярмарки направлены на развитие художественного рынка. В России подобная практика существует с 1990 года. АРТ-МИФ проводился вплоть до 1993 года. И вот, наконец, АО «Экспо-парк», специализирующийся на проектировании и строительстве выставок и эксклюзивных выставочных стендов, приступил к осуществлению программы АРТ-МОСКВА. В нее входят три крупномасштабных проекта: нынешняя московская ярмарка, ярмарка галерей России (ЦДХ, 19–24 ноября 1996 г.) и международная художественная ярмарка (ЦДХ или «Экспо-центр», май-июнь 1997 г.)

Многие галеристы, с которыми я встретилась в день открытия, отмечали культуру организации. В соответствии с зарубежным опытом посетителей знакомили с тремя разделами: собственно галереями — их насчитывалось 46, «Арт-сервисом», объединившим пять ведущих фирм, и «Информационными стендами», представлявшими 16 средств массовой информации. Жесткий отбор произведений на основе опубликованных экспертных материалов — рейтинги, досье галерей, участие в международных проектах — выпал на долю Ассоциации искусствоведов и критиков и Ассоциации московских галерей. В итоге 700 авторов показали российскому зрителю более 1000 картин.

Любая ярмарка — весьма доходный бизнес. Окажется ли она прибыльной на этот раз, покажут результаты.

Арт-рынок в России развивается медленно во многом из-за отсутствия института дилеров. Отчасти эту роль взял на себя «Экспо-парк». Придумав программу «Досье», фирма провела маркетинг. В так называемый спонсорский пакет заложили 10 фотографий тех работ, которые хочет продать галерея, а их, повторяю, было 46, и подборку прессы о ее деятельности. Представителям коммерческих структур, ранее работавшим с АО «Экспо-парк», предложили выбрать для покупки понравившиеся работы. До начала ярмарки они зарезервировали 21 картину. На программу «Досье» и другие типографские цели было затрачено 25 тысяч долларов. Примерно в такую же сумму оценивается рекламная кампания московской ярмарки-96. Стоимость квадратного метра экспозиционной площади, включая освещение и охрану, уступает западному стандарту — в среднем 140 долларов. На московской ярмарке каждая галерея платила 115 долларов. Разница в ценах на произведения искусства в России и на Западе чаще всего сохраняется. Скажем, галерея «Риджина» продавала «Инсталляции с люстрами» Ивана Чуйкова за 4 тысячи долларов. 56-летний мастер, ныне живущий в Германии, сам зарабатывает на такого класса работах до 16 тысяч. Но мирится с финансовыми потерями ради сохранения имени и творчества на родине.

Есть галереи, скажем, «Сарт», которым в повседневной жизни помогают спонсоры. Между тем для них любой посетитель — потенциальный клиент (которых, кстати говоря, на ярмарке становится в четыре раза больше, чем на престижной выставке), как и для «XL-галереи», рассчитывающей только на собственные силы. Директор «XL-галереи» Е. Селина и дизайнер С. Хрипун надеются покрыть расходы через программу «Досье» и нестандартные интересы публики. Они предложили 206 работ графики и шелкографии. Через три дня после открытия поменяли экспозицию на фотографическую.

Следующий стенд привлек мое внимание картиной, выполненной в необычной технике. Автор Константин Кошколда с самого начала взял иронический тон, заявив, что делать такие работы очень просто. «Берется один слой краски, потом жесткой кисточкой размазывается, чтобы топорщилось. Все высыхает. Потом поверх него накладываю контрастный цвет. Снова высыхает. После этого стираю бритвочкой». Направление, в котором работает мой собеседник, называется «фантастический реализм». Стоимость работ К. Кошколды и других художников, объединившихся в галерею «Геоид», колеблется от 1 до 3 тысяч долларов. «В галерейном мире меня считают белой вороной, ведь я не живу с продажи картин. У меня свой маленький алмазодобывающий заводик в Архангельской области. Не волнуйтесь, имею лицензию на разведку и разработку алмазов. Вообще я пишу с 1976 года, а в 1991-м решил открыть еще и галерею. Покупаю работы своих друзей, чтобы им было не так скучно и грустно жить. Что же касается нынешней ярмарки, а я принимал участие во всех АРТ-МИФах, и картины моей галереи раскупались всегда полностью, то, полагаю, что и в этом году 12 работ, которые я представил, приобретут посетители. Во всяком случае генералы уже хотят купить половину коллекции».

Некоторые галереи рассчитывают на рекламу (завершив работу, «Экспо-парк» выпустит каталог), на возникший вдруг интерес у какого-то покупателя, когда он тут же выложит 4–5 тысяч долларов за живописную работу. Но зачем нужно участие в ярмарке такой крупной и богатой галерее, как «М’АРС»? Известно, что у нее есть своя клиентура в России и за рубежом. «Нельзя замыкаться на себе, нельзя вариться в собственном соку, — говорит генеральный директор „М’АРСа“ Н. Косолапова. — Пусть и другие галереи учатся на нашем примере, как нужно делать качественные экспозиции. Фирма „Экспо-парк“ создала нормальную среду, качественные интерьеры, в которых картины художников производят должное впечатление. К сожалению, начиная с декабрьских выборов в Госдуму прошлого года, поток покупателей снизился и в нашей галерее тоже. Иностранцы, российские предприниматели не торопятся сейчас вкладывать деньги в эту область бизнеса. Политическая нестабильность ослабляет механизм продвижения искусства. Вот почему важна эта ярмарка в нынешних условиях».

На каждую ярмарку «М’АРС» представляет 30–40 работ. Их авторы — С. Шерстюк, А. Костин. К. Худяков, Э. Гороховский, Н. Нестерова, М. Шемякин. Я заметила в беседе, что у работ Н. Нестеровой существует цена на мировом рынке — 16–20 тысяч долларов. Как она согласуется с ценой в России? «Мы продаем ее так же», — ответила Н. Косолапова.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

15.06.1996

Компания из благородных

Проведенные в сентябре-октябре три выставки в галерее АСТИ позволяют ввести творчество экспонируемых художников в круг основоположника бельгийского сюрреализма Рене Магритта (1898–1967).

В картинах Павла Никифорова (1941–1993), Алексея Ильина, Татьяны и Сергея Костриковых явственно прослеживается духовная связь с человеком, о существовании которого первый ничего не знал, второй услышал только в 1990 году, а супруги Костриковы, дебютировав как примитивисты, в последнее время обратились, собственно, к абстракции и развивают идеи предшественников, ставшие для молодого поколения русских художников хорошо пройденным материалом. Известно, что «железный занавес» насильственно разорвал мировое культурное пространство, разделив всех деятелей искусства на чистых и нечистых. Творчество мэтров сюрреализма Дали, Миро, Кирико, Магритта не допускалось одиозными идеологами в советскую клетку, из-за чего работа многих художников в нашей стране свелась к чистому опыту. Это совсем не означает их вторичность по отношению к отцам сюрреализма. Однако обращение к подсознанию у мастеров по обе стороны Европы породило множество перекличек. Их меньше всего у Никифорова, на пару со Зверевым, считающихся лидерами российского андеграунда 70–80-х годов. Образы птиц и их прорисовка (у Никифорова — «Птица в клетке», у Магритта — «Спутники страха» и «Естественная грация») подталкивают просвещенного зрителя к обобщающему мотиву. Послушаем их объяснения. Павел Никифоров: я рисую не то, что вижу, а то, что знаю. Рене Магритт: я не художник, я — человек, который думает. Никифоров никогда полно не разрабатывал тему, как это делал Магритт. Он оперировал знаками, главным из которых считал крест, приводящий колебания мира в некое равновесие. Использование левкаса, на котором в Древней Руси писали иконы, придает его работам свойства вечного: ободряющей надежды («Окно Земли») и непрестанного борения внешнего мира с душой человеческой («Социальная модель человека»). Магритт концентрировал мысль в символах, и тогда возникали образы погибшей души («Вкус слез») и житейской надломленности («Объяснение»).

Если послание, зашифрованное Никифоровым, и впредь будет томить критиков загадками, то тридцатишестилетний Алексей Ильин высказывается слышнее и отчетливее.

Яркость авторского монолога позволяет нам без преувеличения ставить творчество Ильина в один ряд с произведениями Рене Магритта. Живопись нашего соотечественника притягивает сюжетностью, мистический характер которой глубок и всеобъемлющ. Еще в начале пути Ильина отличало «подозрительное» отношение к предметам обихода. Простым вещам он придавал сакральный смысл. («Натюрморт с темными сосудами», «Плотницкий инструмент»). Тогда, в 1982-м устрашал нас зловещим женским образом в «Маргарите». Недавно снова напомнил о хрупкости земной материи, разрушающейся под влиянием неумеренных поклонников цивилизации. («Промзона», «Академгородок»). Непреодоленный страх, причины которого страстно обсуждали корифеи мировой науки и искусства, у Ильина становится навязчивым образом. Тогда как Магритт, видимо, осознав одну из причин страха — чувство богооставленности, приступает к теме безысходности. Его герой в одиночестве переживает это состояние. («Тоска по родине»). При этом Магритт не спешит придавать своей философии супертрагический характер. Еще одна объединяющая их черта — диплопия (в переводе с греческого это слово означает буквально двойной глаз). Двойные портреты «Кукольник» и «Переселение душ» Ильина, «Колдун» и «Коллективное изобретение» Магритта напоминают о полуреальных-полувымышленных формах бытия, которые в свою очередь усиливают внутреннее беспокойство, недоверие к жизни. Где нужно искать ее основательность? В самом себе — отвечают на этот вопрос авторы, создавшие удивительно схожие сюжеты («Свет» Ильина и «Принцип удовольствия» Магритта). У Ильина герой в ворот пальто прячет лицо, изливающее свет божий. Магритт изобразил человека в цивильном костюме, сохранив еле заметный абрис головы и идущие от нее мощные световые потоки. Разница чувствуется лишь в подходе художников к сути индивидуализма. Ильину требуется социокультурная опора. Магритт убежден в собственной самодостаточности.

Наша современность погружается в мировые ценности и понятия, шокирующие многослойностью. Как «Телефон» Ильина обрастает множественными символами — от тяжкого предчувствия до шага к самоубийству, — так и «Камень» четы Костриковых, в первом варианте олицетворяющий домашний очаг, в окончательном — фиксирующий единство времени, места и действия человека. Авторы картин «Человек» и «Всадник», сосредоточиваются на знаках, характеризующих избранный исторический отрезок. Они усиливают звучание мысли жирными, почти скульптурными мазками. Кисть Магритта, наоборот, достаточно сдержанна, цвет точен и краток, особенно в работе «Запретное». Герой смотрится в зеркало и видит отражение собственной спины. Подобный сюжет мы обнаруживаем у Костриковых в картине «Курица». И здесь используется прием диплопии, увиденный нами у Ильина. Обладающие двойным зрением, эти художники создают другую, в том числе, виртуальную реальность. Многовариантность самой жизни, а главное, множественность картин, рождающихся в авторском подсознании, связывают все эти явления в единое целое. Мир материальный и мир творческий неделимы. На это указывал Рене Магритт, идеи которого обрели настолько высокую энергетическую выразительность, что в отсутствии автора в прямом и в переносном смысле оказали сильнейшее духовное влияние. Западный сюрреализм 20–50-х годов и русский сюрреализм 70–90-х годов, сведенное в залах галереи АСТИ, не жестко зафиксировали, но уточнили заметное место наших соотечественников в мировом искусстве. Концепция принята и будет осваиваться дальше.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

14.12.1996

Питерский Зверев

4 декабря Игорю Майорову исполнилось бы 50 лет. Жизнь художника, ставшего культовой фигурой ленинградского андеграунда 70–80-х годов, прервалась в 1991-м. Его непредсказуемая, стихийная натура проявлялась во всем: он крепко пил, страдал запоями, азартно работал. Случалось, что за сутки рисовал более сотни акварелей. После второй тюрьмы потерял квартиру и жил где придется, у тех, кто примет. Высокий, крупный, синеглазый бородач, напоминавший былинного героя, сочинял стихи и не роптал на судьбу. Не верил в свою раннюю смерть. Близкому другу и художнику Роберту Габитову советовал беречь себя и не волноваться за него. «У меня род долгожителей, — объяснял Майоров. — Прабабушка прожила 114 лет, бабушка — 104 года, и я сам худо-бедно проживу лет 80».

Что ожидало бы десятилетнего мальчика, рисунки которого отличали индивидуальное видение, чуть размытая линия в духе Тулуз-Лотрека и нарочито наложенный цвет, передающий страсть героя и напряжение композиции в целом? Премии, слава, деньги? Увы, Игорю Майорову была уготована совсем иная судьба. Впрочем, он стал обладателем премии, одной-единственной в жизни. В 1957-м в рамках Международного молодежного фестиваля его работы отправили в Индию, где они завоевали Гран-при в конкурсе детских рисунков. Вскоре он зачисляется в знаменитую в Питере Центральную художественную школу им. Иогансона при Академии художеств, в которой проучился четыре года. Легко поступил в Художественное училище им. Серова, где его педагогом стала М. Г. Гимме-Блок, племянница Александра Блока. В семнадцатилетнем юноше она высоко оценила талант живописца, его мягкий характер, дружила с ним. Марина Гимме-Блок писала Игорю и в тюрьму, в которую он угодил, взяв на себя «вину» младшего брата, любимца семьи. Мать так и сказала: «Игорь, если посадят Сережу, я не переживу». Пятнадцатилетний Сережа всего-навсего «надругался» над портретом Ленина. В 1965-м это грозило неусыпным контролем со стороны КГБ и трехлетним сроком за решеткой. Но, как говорится, нет худа без добра. В тюрьме он познакомился с Володей Артемьевым, сидевшим по 206-й за драку с милиционером. Они вместе занялись чеканкой и после освобождения продолжили это ремесло. Выйдя из тюрьмы в 1968-м, Майоров убедился, что система запретов и слежки для бывшего зэка сохраняется, правда, на воле она имеет иные свойства. Например, он был вынужден зарабатывать на жизнь портретами вождей и чеканными панно в революционном духе, сдавая работу под чужим именем. В противном случае срабатывала прошлая политическая неблагонадежность. Спасаясь от обвинений в тунеядстве, как и многие представители неофициального искусства (ни о каком членстве в творческом союзе не могло быть и речи), он работал то сторожем, то вахтером. И продолжал писать акварели. Легко прощался с рисунками, дарил тем, кто оказывался рядом в компании, никогда и не задумывался адекватно оценить профессиональную и материальную стороны творчества. Да и кто мог в те годы предположить, что спустя два-три десятилетия его наследие будет исчисляться в огромных суммах. Скажем, когда бывшая жена Игоря весной с.г. пыталась вывезти в Дюссельдорф незадекларированные 262 рисунка, то таможенный контроль дезавуировал их, оценив художественные ценности в сотни миллионов рублей. Кстати, из-за того, что бывшая супруга не предъявила спецразрешение, которое в таких случаях выдает Минкультуры РФ, изъятые произведения до сих пор находятся в сейфах таможенной службы Пулковского аэропорта.

1981 год принес новые неприятности. В Тихвине, небольшом городке Ленинградской области, защищая пожилую женщину, Майоров в потасовке убивает местного преступного авторитета. Коль скоро жена прокурора доводилась сестрой матерому уголовнику, то дело состряпали быстро. За превышение самообороны Игоря осудили на восемь лет, а бедную, ни в чем не повинную старушку — на пять лет. Роберт Габитов спасал друга, как мог. Обращался в различные инстанции, в том числе и к председателю Комитета советских женщин В. Терешковой, с которой познакомился в Звездном городке в 1977-м. Тогда же и подарил ей картины Майорова. Ходатайства, подписанные Терешковой, помогли. Верховный суд СССР отменил решение Верховного суда РСФСР и освободил невиновных. Я спрашивала у Габитова: «По законам уголовного мира Майорова ждала месть. Почему сокамерники его не убили?». Роберт ответил: «Поразительно, что Игоря любили все — и подследственные, и люди, сидевшие за разные преступления, и охранники. Сам начальник СИЗО его пивом угощал — так ему нравились чеканки Майорова».

Начиная с 1983 года, он приобретает известность как потрясающий имитатор стилей Михаила Шемякина, Евгения Михнова-Войтенко и Анатолия Зверева. Тут следует сказать, что и в Москве предостаточно искусных подделок «под Зверева», что создает немалые трудности в организации его выставки. Однако «питерский Зверев» хоть и оставлял на работах подобие автографа настоящего Зверева, с которым дружил, в профессиональном мире никогда не скрывал занятия, принесшего другим имитаторам огромный доход. Он достигал в мистификации такого уровня подлинности, что и сегодня многие искусствоведы теряются в определении художника. Не буду называть московского коллекционера, бравшего у Майорова «подделку», но известно, что продавал он (в 1989 году!) по пять тысяч рублей за одну картину, а Игорю доставалось 10–15 рублей. Теперь «версии» находятся в личных собраниях как в России, так и за рубежом, и говорят, что наследие мистификатора Майорова составило десятки листов «Шемякина», сотни — «Михнова-Войтенко», почти три тысячи «Зверева». Все, повторяю, успешно продавалось и в те годы, однако, Майоров воплощал полную безалаберность, редкую неприспособленность к жизни, абсолютное равнодушие к ценам на имитации и на собственные оригинальные картины. Похоже, ему были нужны три вещи — свобода творчества, счастье дружеского круга и приветливое отношение. Негде жить, и брат, из-за которого беды начали свой отсчет, пускает переночевать за пять рублей? Мать не ценит талант старшего сына, не облегчает ему жизнь хотя бы своей любовью, более того, всячески оберегает собственный семейный покой? Ну так что ж, Бог им судья. Впрочем, и у Игоря не всегда выдерживали нервы. Скажем, в 1985 году в Ленинграде, благодаря М. Гимме-Блок, готовились первая выставка Игоря Майорова и последующее его вступление в Союз художников. После очередной ссоры с матерью он продал картины кому попало почти задаром, по рублю. Друзья опешили: уже тогда каждая его работа оценивалась в 150–200 рублей. Не смог, не сумел себя сдержать даже во имя собственного благополучия.

Всю жизнь его окружала слава маргинала. На большее он не рассчитывал и манны небесной не ждал. Обидно сознавать, что до коммерческого успеха и признания на Западе он не дожил всего год. В Гамбурге в 1992-м каждую его работу оценивали в 2,5 тысячи марок. С тех пор его картины осели повсюду — у коллекционеров Финляндии, Англии, Франции. В 1995 году, только в день открытия выставки Игоря Майорова, в Вене было продано 800 его рисунков. А что же на Родине? Знают ли, помнят ли художника, любившего рисовать маленького человека с его маленькими радостями, с его наивной верой в лучшее? Увы, он по-прежнему любим лишь узким кругом. Картины Игоря Майорова украшают дома М. Ростроповича, М. Плисецкой, Б. Окуджавы, Б. Ахмадулиной.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

21.12.1996

Хокку, написанные пером

Инга Каллагова — театральный художник. Приобрела известность как оформитель спектаклей Романа Виктюка «Полонез Огинского» и «Я не знаю тебя больше, милый». С 1989 года в московском театре «Малая драматическая труппа» с режиссером Александром Титовым выпустила девять спектаклей, среди которых «Двойник» Ф. Достоевского, «Вий» Н. Гоголя, «Приключения Чонкина» В. Войновича. Она — непременная участница коллективных выставок в залах на Кузнецком мосту, на Малой Грузинской и в Манеже. Однако первая персональная выставка Инги Каллаговой открылась недавно в стенах галереи АСТИ.

Как это часто бывает с людьми, наделенными даром артистизма, она любит преподносить неожиданные сюрпризы. Скажем, вряд ли кто из театральных друзей Инги, да, впрочем, и среди журналистов, предполагал увидеть в галерее великолепную черно-белую и цветную графику, несколько работ, выполненных маслом. Вспоминаются ее великие предшественники, проделавшие обратный путь. Замечательные Лев Бакст, Наталья Гончарова или Александра Экстер занялись работой в театре после долгих и плодотворных занятий живописью. Цветная графика, увиденная зрителями, — не что иное, как эскизы к спектаклям Виктюка. К каждому своему спектаклю она готовит сотни листов — не «почеркушки», а законченные произведения. Всматриваясь в них, режиссер решает задачи сверхоформительские. Каллагова зачастую вынуждает постановщика менять уже сложившуюся модель пространства или корректировать характер героя. Так было в «Философии в будуаре», так случилось и на репетициях спектакля А. Титова «Сон в летнюю ночь». Черно-белая графика — это не работы на заказ, в них нет привязок к какой-либо литературной идее или сюжету в целом. Каллагова безоглядна, раскрепощена, свободна настолько, что линии, в которых угадывается любовная истома, утонченны, лаконичны и эстетичны. Не случайно черно-белая серия вызывает ассоциации с японской культурной традицией, в частности с поэзией, являющей на самом деле не рассказ, а живописное полотно. Листы Каллаговой сродни хокку, написанным пером. В ее мастерской достойное место занимают изображения обнаженной натуры, выполненные маслом. Тем, кому нравятся традиционные портреты, утопающие в сочных цветовых решениях, эти работы придутся по душе. Поклонники же элегантного и экспрессивного стиля в изобразительном искусстве, безусловно, высоко оценят гармоничность ее графических рисунков.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

1996

Товаров больше, чем денег. Те, кто посетил I Международную арт-ярмарку в Москве, испытали культурный шок

Великолепные книги немецкого издательства «Ташин» на английком языке, посвященные творчеству Боттичелли, Микеланджело, Босха, импрессионистов, ушли мгновенно по 100 тысяч за экземпляр. Альбомы англо-американского производства — «Скандинавский стиль», «Романтический стиль», «Английская деревня», «Новый стиль» (модерн) раскупали также охотно. Понравилась продукция нью-йоркского издательства «Herct books» — «Дом с белым» и испанского «Idea books», например, шеститомник по антикварной мебели за 360 тысяч рублей. Литература на итальянском в сравнении с англоязычной раскупается медленнее, но рано или поздно попадает в руки профессионалу. Есть супердорогие издания фонда Маркаттера (ассоциация бельгийских банков), выпускающего специальные монографии. Их можно купить в Москве по цене от 800 тысяч до миллиона с лишним рублей. Сами понимаете, что продавцы демонстрируют такие книги в перчатках. Между тем на московской арт-ярмарке чаще приобретали альбомы, посвященные корпоративным коллекциям. Скажем, двухтомник, рассказывающий о частном собрании Тиссен, альбомы о музее Прадо, Вашингтонской национальной галерее. Можно только удивляться, как в ситуации финансовой нестабильности, устойчиво возрастает потребительский интерес к красочным книгам по искусству и элитарным специализированным изданиям. С другой стороны, «Экспо-парк» задумывая проект с нынешней ярмаркой, явно взял за основу ее берлинский аналог.

Примерно с 1992–1993 годов в России современное искусство стало обслуживать новый класс, его политические, эстетические и бытовые потребности. Результатами такого сотрудничества явились не только имиджмейкерство, проведение аукционов, оформление офисов, составление корпоративных коллекций, но и общая тяга людей, не только относящихся к классу российских буржуа, — к комфорту, моде, западному стандарту жизни. Никаких конкретных цифр по покупкам, которые осуществляли на ярмарке богатые люди, организаторы не оглашают, однако, комментируя итоги, утверждают, что посетителей пришло гораздо больше, чем летом прошлого года, когда работала первая ярмарка АРТ-МОСКВА. Причем, по словам торговцев литературой и галеристов, это, как правило, молодые люди с достаточно развитым эстетическим вкусом. Кто же они? Журналисты и искусствоведы, студенты и банковские служащие, крупные предприниматели в сопровождении охраны и обыкновенные спекулянты. Замечу, что из обихода городской речи 90-х годов последнее словечко не выпало. Напротив, на втором антикварном салоне упорно циркулировали слухи, мол, ассоциация антикваров Санкт-Петербурга продала предметы старины столичным перекупщикам, а те успели даже поиграть на разнице в ценах московских и санкт-петербургских, и неплохо нарастили собственный денежный капитал. В беседе со мной директор магазина «Старые годы», а всего в ассоциацию вошли четыре магазина северной столицы, заявил, что ему выгодно торговать в Москве по своим ценам — «скорее оборачиваются средства и складывается своя клиентура, большая часть которой, это коллекционеры». Что же покупают любители антиквариата и по каким ценам? Шкаф-горка из красного дерева эпохи Александра I оценивался в 1,5 тысячи долларов, в то время как комод стиля рококо второй половины XIX века предлагался на стенде магазина «Сказка» аж за 4 тысячи долларов. Эксперт магазина Олег Н. сознательно поставил явно завышенную цену, чтобы поторговаться, а может быть, положился на авось — вдруг жирный клиент выложит кругленькую сумму. Питерцы выставили реставрационное искусство в надежде его продать, и их надежды в основном оправдались. Продавцы прямо говорят об успешной торговле, хотя 7 марта раритетный предмет — бюро из тополя 1810 года (9,5 тысячи долларов) было еще не продано. Однако не лишне повторить, что привезенные из Санкт-Петербурга вещи — дворцовый вариант вазы из фарфора и бронзы, живопись XIX в., ювелирные украшения начала XX века заслуживают если не покупки, то хотя бы пристального знакомства с качественно отреставрированной стариной.

Еще об одном направлении на отечественном арт-рынке стоит рассказать подробнее. Я имею в виду производство и коллекционирование отечественных кукол, которыми занимаются сегодня четыре фирмы — «Александра», «Русские фарфоровые куклы», Музей уникальных кукол и Елена Языкова со своей мастерской в «Розе Азора». Русский кукольный дом несколько лет назад объединил все эти коллективы и художников-индивидуалистов, стремясь возродить популярное до революции направление в прикладном искусстве России. Напомню, что приказ Луначарского, признавший создание кукол буржуазным течением, прекратил деятельность знаменитой до середины 20-х годов фирмы «Журавлев и Кочетков». Лишь в конце 80-х снова заговорили об этом виде искусства. На московской арт-ярмарке свои произведения представляли Музей уникальных кукол и Светлана Воскресенская на стенде магазина «Сказка». По мнению художницы, это не дань моде, а попытка восстановить прерванный художественный процесс, в котором русские мастера будут еще играть первую скрипку в мире. Ее уверенность подтверждает творчество Александры Кукиновой, куклы которой имеют международный сертификат и соответствуют мировым стандартам.

Можно ли применить к творчеству художников-кукольников выражение «мировой стандарт»? Оказывается, можно. Если учесть, что одни куклы делаются полностью из фарфора, для других — используется фарфор лишь в изготовлении головы, рук и ног. Но в любом случае готовой форме предшествует тройной обжиг в печи при t 1000°. Из внешних аксессуаров кукле требуется еще 32 компонента. Дорогостоящие материалы, общая затратность влияет на окончательную цену. К примеру, куклы Кукиновой за рубежом продавались по 15 тысяч долларов за экземпляр. У нас в России Нина Свиридова продавала свои изделия по 6 тысяч долларов. (Для сравнения антикварная кукла без единой трещины немецкой фирмы «Кеснер», которой более 100 лет, стоит 3 тысячи долларов). А еще три-четыре года назад авторские произведения в России оценивались в 200–300 долларов. За время работы на отечественном арт-рынке наши художники изучили и дореволюционное производство, и достижения мировой практики, поэтому улучшилось качество работы, используемых материалов, вышивки и пр. элементов, что сказывается на нынешней цене. Пока это подарки для очень обеспеченных людей, но художники настойчиво развивают свое дело, которое во всем мире приносит немалые доходы. И у нас в России потихоньку начинает оформляться круг коллекционеров авторских кукол.

Далеко не все пришедшие в антикварный салон, поднимались на третий этаж, чтобы познакомиться с работой современных галерей. О продажах галеристы избегали говорить, ссылаясь на то, что «есть некоторые предварительные договоренности». Ну а те посетители, которые все-таки решились осмотреть экспозицию, увидели довольно ясно выраженную концепцию — галерейных стендов мало, но вся их работа четко вписывается в международный художественный контекст. Это подтвердили экспозиции Марата Гельмана, Айдан-гапереи, «XL». Самой классической была названа экспозиция галереи «Кино». Ее спонсором выступила российско-британская телекоммуникационная компания «Comstar», которой, кстати, очень понравился проект Франциско Инфантэ под названием «Артефакты». Серии фотографий с объектами, с камнями перемежаются крошечными кадрами, запечатлевшими рабочие моменты творчества 54-летнего известного мастера. Именно эти 38 маленьких фотографий хотело бы приобрести Министерство культуры РФ для дальнейшей передачи в один из провинциальных музеев. Если будут деньги для закупки художественных произведений.

В целом сама идея привить в России новый тип арт-форума — холодноватое, спокойное течение ярмарочного времени, большие пространства, в которых несколько отстраненно демонстрируют свои работы известные современные художники, отсутствие громких скандальных акций, — тем самым подтвердить свое соответствие западным проектам, понятна и можно сказать почти удалась. «Почти», потому что явно не хватало зарубежных гостей. Две немецкие галереи для международной ярмарки — это очень мало. А появление на российской сцене одного-двух западных арт-дилеров прошло, в общем, незамеченным. И последнее. Рекламную кампанию устроители провели более или менее грамотно, но для стимуляции рынка актуального искусства одной рекламы недостаточно. Нужны серьезные инвестиции. Арт-рынок в России ждет их.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

22.03.1997

Тихий остров

Игорь Ребров умудряется жить не оборачиваясь. Его не смущают трудности сегодняшней жизни, он не считает нужным всерьез говорить об обстоятельствах, якобы мешающих творчеству. Кажется, что 36-летнему художнику, наделенному талантом живописца и замечательным чувством юмора, легко дается работа. Похоже, эти качества и привлекают зрителей в галерею, не раз выставлявшую картины Реброва. Данная персональная экспозиция любопытна прежде всего, сверхточным сочетанием цветовых оттенков, позволяющим расширить световоздушное пространство картины. Высокую эмоциональность придают работам Реброва странные герои — чудаковатые старички и женщины с печальными глазами. Но вдруг в их живущий по своим законам мир врываются обстоятельства и детали окружающей действительности, которая сама по себе абсурдна, а в сочетании с придуманными персонажами становится символом неменяющейся российской специфики. В самом деле, Бог с ними, с этими проблемами, главное наше достояние — это люди, не расстающиеся с долготерпением и мягкостью к близким. Удивительно, как художник сумел создать «лирическую» атмосферу в собственной семье, ставшую для его друзей островом отдохновения. И как благодарна публика за общение с мастером, способным извлечь из нашего сюра негромкую радость бытия.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

10.04.1997

Клетка отправляется искать птицу

Лабиринт, который решил представить публике Олег (Алексей) Сафронов, поражает даже не многообразием ответвлений, а своей бесконечностью. Художник и сегодня, когда выставка продолжает работу, пишет новые картины, выходящие за рамки моего знания о его творчестве. Его художественные направления не похожи друг на друга, мало того, он умудрился перейти порог нескольких классических школ — импрессионизма, сюрреализма, неоэкспрессионизма, — и обогатить профессиональные качества старых мастеров как будто бы новой колористикой и, что не менее важно, собственной философией.

Поэтому его дебют в галерее АСТИ является по сути экспериментом, впервые проходящим в Москве, а может быть, и в России. Выставка носит мультимодульный характер, то есть в течение пяти недель каждые десять дней экспозиция будет меняться полностью. И тогда зрители увидят его потрясающие серии «Маски», «Возрождение», «Карнавал», «Лесные люди», а также работы, относящиеся к ассоциативному, призматическому, космическому и орнаментальному направлениям. 80 картин, написанных 42-летним художником только за последние два года, — итог колоссальный, а погружение в художественные и философские высказывания этого автора порой обескураживают. В чем тут дело? Прежде всего в его огромном даре живописца. Так сильно чувствовать цвет, избегать излишеств, почти жестко контролировать подсознательную работу, особенно в ассоциативной серии, может лишь большой талант. Сафронов добавляет, что когда картина ему является во сне, то на следующий день он записывает ее в один сеанс. Взять приступом, точно схватить увиденное, а если не успеваешь, то влезать в другой раз уже невозможно. Так родилась серия «Космическое путешествие в границах одного сна», которая стала в некотором смысле профессиональным тренингом. Сафронову удается проследить, как развиваются контрастные соотношения, поразившие нас когда-то у Дали. Эта мысль приходит при рассматривании «Молитвы», «Между небом и землей рождается огонь» и «Гармонии возвышенного». Причем вторая картина обжигает и цветовым эффектом, и физическим ‘излучением тепла. Магнетизму цвета Сафронова учили знающие люди из Московской текстильной академии; в том числе Алекесандр Дубинчик, который много работал с Грабарем и сам был замечательным пейзажистом. Стоит сказать, что «Молитва» и «Гармония возвышенного» в корне отличаются от всевозможных трактовок Священного Писания. Автор в этих картинах и не собирается иллюстрировать более или менее известные библейские сюжеты. Его завораживают трансформация веры, экстатические состояния религиозного человека, когда общение с Богом становится минутами просветления и святости. И, как знать, быть может, в России XXI века в храмах новой архитектуры церковь отойдет от канона и допустит в свои стены нетрадиционное оформление, как, скажем, уже сейчас один из германских храмов украшает распятие Барлаха.

Призматическая серия, выполненная в более острой форме и голубовато-коричневой гамме, включила в себя триптих «У истока реки Иордан», картины «Поединок», «Кречет» и «Граница сна». Образное решение эффекта третьего глаза, который дает только призма, позволяет автору закрепить убеждение в безостановочном движении жизни, в ее извечном сопротивлении мраку и смерти. Поэтому смысловым центром этого направления можно считать картину «Кречет». Мощные, высоко парящие птицы спускаются камнем, чтобы схватить добычу, а потом снова устремляются в небо. Обращаясь к силе и достоинству этих созданий, Сафронов говорит, что есть Бог в эпоху «смерти Бога» и что религиозная основа жизни рано или поздно открывается любому человеку.

Арт-менеджеры называют Сафронова подлинным диверсификационистом (от латинского diversificatio, что означает изменение, разнообразие). Немного цепляет пышность термина, однако в его точности убеждаешься, когда имеешь дело с «золотой» серией (сюда входят «Маски» (День, Вечер, Ночь), «Коралловая принцесса», «Черная мадонна», «Гость») и орнаментальным циклом «Возрождение». Обилие золота в женских портретах роднит творчество Сафронова и Климта. Причем и творивший в начале XX века австрийский мастер, и творящий в конце XX века русский художник используют роскошь ярких красок наряду с мозаичными нитями, рисунок которых удивляет мельчайшей нюансировкой. Разумеется, такой прием выражает особое почтение Женщине, возвышенной у художников до образа святой. Картина «Гадалка» стала визитной карточкой Олега Алексея Сафронова. Ею открываются каталог и альбом, в последний войдет до 200 репродукций. Похоже, что «Гадалка» является настоящим посланием автора: смена рисунков и цвета в орнаментах, их многочисленные переходы, а также непонятные.

Разумеется, такой прием выражает особое почтение Женщине, возвышенной у художников до образа святой. Картина «Гадалка» стала визитной карточкой Олега Алексея Сафронова. Ею открываются каталог и альбом, в последний войдет до 200 репродукций. Похоже, что «Гадалка» является настоящим посланием автора: смена рисунков и цвета в орнаментах, их многочисленные переходы, а также непонятные непосвященному буквицы наводят на мысль о кабалистических знаках. Много тайн оставляет этот художник, даже двойное имя продолжает мистифицировать зрителя, не оставляя его в покое, не давая забыть магнетическую силу его замечательной живописи.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

10.04.1997

Мы еще увидим Мириам в Интернете

Прошлым летом в Москве начала свою работу галерея «Кино». Руководство Киноцентра, окружив себя арендаторами из неблизких культуре областей бизнеса, решило, что уж выставочный зал должен сохранить свой первоначальный статус. О котором, конечно, было позабыто, когда на его площади размещались казино и дискотека «Арлекино». Нельзя сказать, что кураторы галереи Елена Юренева и Полина Лобачевская совсем отказались от ритуальных танцев и прочих игровых элементов, сопутствующих современным художественным проектам. Напротив, обдумывая новый замысел, они, люди, искушенные в арт-бизнесе (Юренева и Лобачевская организовывали первые ярмарки АРТ-МИФ), наполняют пространство галереи предметами и произведениями искусства, свидетельствующими о разных эпохах и культурах.

Объединяет их некая художественная идея, сохраняющая кажущееся постоянство. Современная западная практика охотно соединяет несовместимое не только во времени, но и в конкретных материалах. Так родился первый проект «Три линии», объединивший работы известных живописцев и графиков, — В. Наседкина, Т. Боданиной и А. Пономарева. В частности, в день открытия галереи и дебютной выставки зрители увидели новое направление в творчестве Наседкина — «металлическую графику». Одна из его композиций представляла собой стальной лист с включением в неге гравировальной доски. Когда-то она была основой тиражных произведений, теперь явилась частью новой большой работы. Многократное использование в разных художественных произведениях основных частей-материалов, а также тонко обработанные латунь, бронза и алюминий в других листах художника характерны для евростиля, который пользуется на Западе огромным успехом. В России подобными работами интересуются фирмы, специализирующиеся на новых технологиях. Первый проект, представивший еще инсталляции Пономарева и живопись Боданиной (произведения всех трех художников находятся в коллекции Инкомбанка), убедил публику в том, что «Кино» и впредь будет интересоваться нефигуративным актуальным искусством. Однако планируя следующий проект «Лето», кураторы задумали театрально-постановочные эффекты, к которым склонна душа в любимое время года. Цветы, ощущения, краски, запахи — всей этой роскоши нашлось место в зале. Тут была и компактная экспозиция из работ знаменитых шестидесятников Зверева и Яковлева, Плавинского и Краснопевцева, коллекцию из шифоновых платьев показывала Катя Филиппова, а представители «Люкс Дюмонд» не только привлекали гостей косметикой ведущих западных фирм, но и спонсировали часть проекта. Замечу, что «Кино» умеет работать с инвесторами, приглашая их к партнерству. Например, в проекте Ф. Инфантэ (художник много работает на Западе и впервые за последние пять лет показал фотосерию артефактов в галерее «Кино») кураторы предложили спонсору — компании «Comstar» организовать галерею виртуального искусства. Поскольку творчество Франциско Инфантэ очень технично, а работа самой фирмы связана с телекоммуникациями, материализованная идея произвела настоящий фурор. В зале включили четыре компьютера, и операторы при многочисленных свидетелях ввели работы Франциско в Интернет. В 1996 году подобной чести не удостоился ни один художник-соотечественник.

Нынешняя выставка в галерее «Кино» называется незамысловато — «Восточные мотивы». Мотивы, по мнению устроителей, — это отблески художественных потоков, питавших Восток, разночтения, неожиданные идеи, к которым побуждает сама история народов и их культур. Ну а то, что в Москве в последнее время появилось немало адептов, в частности, тибетской культуры, — факт, как говорится, не первой свежести. Видимо, поэтому центральным событием в день открытия проекта стал перфоманс, устроенный художниками-музыкантами А. Тегиным и С. Пономаревым. В сопровождении тибетских барабанов они исполняли оригинальные песнопения, а рядом, по периметру черного квадрата, горели свечи. В центре очерченного места медленно раскачивался металлический сосуд с речным песком. Когда Тегин придал ему первоначальное движение, он стал чертить, согласно поверьям, линии судьбы. Подобная обрядовость может и не быть близка нам, большей частью православным, но целостной композиции зала этот художественно-ритуальный элемент придал особую торжественность. Приглашенные гости из посольств Японии и Китая, художники и критики, артисты и обычные посетители (вход бесплатный, и перед началом сеанса выставку может осмотреть каждый) увидели довольно пеструю, но в то же время четко выстроенную картину. Сплетения русской и восточной культурных ветвей были поданы различным образом. Например, выставлены китайские свитки, костюмы китайской придворной дамы XIX века и детали ее туалета — кошелечки, сумочки к поясу; фаянсовые вазы XVIII века и коробочки, настенное кашпо и шелковое панно — восточный календарь, который вывешивался в храмах. Все эти вещи взяты из частных московских коллекций. Раздел живописи составили известная картина В. Шухаева «Ремесленники», «Спешат на рынок» М. Аветова, «Восхождение Корана» Д. Плавинского, хрестоматийные работы П. Кузнецова «Гадалка» и «Портрет мальчика». Из молодых современных художников, выступающих в разных техниках, запоминаются созерцательностью и своеобразной ритмикой рисунки Михаила Черепанова — «Пейзаж», «Открытие», «Прогулка»; «Прогулка»; Катя Козлова, которая использует настоящую японскую бумагу, наклеивает на нее в качестве аппликации японские иероглифы XIX века, а поверх всего пишет натюрморты и пейзажи (ее полотна были раскуплены в день открытия); и, конечно же, Шавкат Абдусалямов, много работавший в кино, единомышленник А. Тарковского, абсолютно сознательно избегающий всякой публичности. Тем не менее кураторы галереи уговорили его выставить несколько картин, которые визуально ближе всего к мультипликационным рисункам. Их связывает одна героиня — Мириам. Яичной темперой восточный человек создает нечто вроде новых апокрифов — мир завораживающий и философичный. Хочется верить, что жизнеописание мудрой женщины — «По случаю Рождества в гости к Мириам», «Обитель Мириам», «Мириам прощается» — будет продолжено.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

15.05.1997

В светлое завтра без Буратино

Один из лидеров московского концептуализма Игорь Макаревич на днях презентовал третью часть своего проекта, посвященного жизни Буратино.

Первая часть, задуманная совместно с женой — художницей Ириной Елагиной, показывалась в Русском музее в 1994 году. Затем большая инсталляция переехала в Москву, чуть позже в Германию. В начале пути, как и положено, сказочный персонаж Коллоди и А. Толстого у Макаревича выступает в роли дерзновенного провозвестника новой жизни. Иллюзии и мечты, надежды и планы на будущее вскоре сменяются разочарованиями и уходом в себя. Поэтому на второй выставке «Лигномания», состоявшейся в «XL» в прошлом году, мы видели уже не революционера и авангардиста, а сломленного, стареющего человека, пережившего крах очередной мечты человечества о светлом завтра и ушедшего в темную область различных перверсий, в том числе сексуального характера. Тема Пиноккио, прямо скажем, слишком связана с русской историей, изобилующей примерами захлебнувшихся революций. Однако выраженный с помощью серии постановочных фотографий (в ней Макаревич детально запечатлел все стадии ухода из жизни любимого героя) тезис о неотвратимости нравственной и физической расплаты устрашает и одновременно придает масштаб личности реформатора. Оценивая третью часть проекта — «Homo Lignum», — только ленивый не упрекнет художника во вдруг возникшей у него склонности к некрофилии. Между тем про «этот сюрреализм» как раз все понятно. Начатую писателями-классиками историю Макаревич мистифицирует на ходу, точно используя социальные и художественные аллюзии. Искусство, по словам мастера, это узаконенная сфера обмана, и только здесь главенствует право автора на различные толкования и финалы, включая обстоятельства гибели героя. Причем «этим умершее доказывает, что жило, а без смерти доказательство не очевидно». Стоит добавить, что подобную мысль разделяют Дмитрий Александрович Пригов и Владимир Сорокин, придавая сентенции статус нового направления в московском концептуализме.

Сам художник, предоставляя зрителю возможность рассматривать фотографии без дополнительных комментариев (на выставке отсутствуют названия работ), все-таки надеется найти выход даже из этого конца. Сейчас можно только гадать, каким станет новый поворот в «жизни после жизни» Буратино. Между тем, зная, как мастер владеет различными техниками — от живописи и инсталляций до литографий и офортов, — подробно прорабатывает задуманное и ставит точку, лишь убедившись в художественной целостности вещи, мы вправе предположить уникальное сочетание полета фантазии, стройности сюжета и его творческого воплощения.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

22.05.1997

Вторая судьба

Борис Тальберг из тех людей, кому суждено родиться дважды. В профессиональных кругах его знали, прежде всего, как художника-монументалиста.

Мозаичные панно Тальберта украшают здания в Олимпийской деревне, за что он был удостоен Государственной премии СССР; холл в Хаммеровском центре, различные архитектурные объекты, входящие в правительственный санаторий в Форосе. Кроме того, в 70-е годы он являлся секретарем двух союзов — СССР и РСФСР, а в 1978-м добавилась еще одна нагрузка — Тальберта избрали председателем МОСХа, и художник выполнял общественные обязанности вплоть до кончины в 1984-м. В день его рождения — 13 мая — пришедшие в галерею «Интерколор», где разместилась экспозиция живописных полотен Бориса Александровича, вспоминали организаторский талант Тальберта, его умение окружить себя товарищами-единомышленниками, редкую в художнике страсть к новым дарованиям. Друзья говорили, что ему без эмоциональных перехлестов удавалось в беседах с партийцами из горкома или ЦК сохранить свою эстетическую позицию. Он был с теми, кто организовывал для нонконформистов горком графиков на Малой Грузинской, 28. Многие отмечали, как не хватает сегодня человека, способного объединить людей творческих словом и делом. Вместе с тем его собственная жизнь была не такой уж безоблачной. Да, его уважали как прекрасного монументалиста, однако только за четыре года до смерти он пережил настоящий взлет, подлинное упоение, работая в новом жанре. Радикальным образом изменились его личные обстоятельства, ему посчастливилось наконец освободиться от постоянной мысли о заработке. Он сконцентрировался творчески и духовно, как будто целый комплекс нерастраченных чувств, эмоций, философских прозрений теснился в душе художника и вырвался в одночасье наружу. Ему, наделенному немалым общественным темпераментом, теперь хватало действительности такой, какой она окружает нас каждый день. Он отошел от вещей преходящих, вдруг осознав краткость пребывания на бренной земле, а может быть, предчувствуя свой скорый финал. В живописи Тальберг не стремился к сложной аллегоричности, сознательно избегал цветовых нагромождений. Все максимально просто, без излишеств, почти скупо. К такой точности и ясности художник приходит, как правило, через годы работы. А Тальберг сразу вошел в живопись состоявшимся мастером.

Его стиль близок к документальной эстетике с обязательным включением пластической метафоры, которая не поэтизирует избранную тему, а, напротив, почти бессердечно разрывает мечты и реалии. Это остро чувствуется во «Влюбленных» и «Столкновении». Но особенно потрясает идея противостояния личности и обстоятельств в картине «Долгий путь», герой которой так и не вырвался из житейского ада.

Тальберг успел проститься с близкими. Когда художник рисовал «Дорогу», он видел их лица. Две женщины шли ему навстречу. Он мечтал соединить всех, кого любил. Не смог. Остались боль и вечная память.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

10.07.1997

Зеркало для хмыря

«Московская палитра», о бедственном положении которой «Культура» уже писала (№ 19, 22 мая с.г.), сдаваться не собирается. Совместно с Ассоциацией московских галерей в помещении галереи Международного университета Никита Андриевич организовал первую персональную выставку живописных полотен Андрея Кеменова.

Коллективный проект, объединивший главным образом усилия двух директоров — Н. Андриевича и С. Аджубей (галерея Международного университета), завершился экспозицией музейного уровня. Интерес любителей, профессионалов и представителей отечественного бизнеса, проявленный к картинам в день открытия выставки, свидетельствует о правильно разработанной стратегии на нашем арт-рынке. С. Аджубей не скрывает, что учится у известнейшего в галерейном деле суперпрофессионала Андриевича. Никите Юрьевичу важно регулярно демонстрировать произведения лучших российских художников, поскольку моральный капитал довольно скоро получает и материальное выражение.

53-летний Андрей Кеменов рисует всю жизнь. Не окончив Архитектурный институт, он ушел во флот и дослужился до капитана I ранга. Кеменова коробит, когда его занятие живописью называют хобби. Ради того, чтобы заниматься «чистым» искусством, он приобрел вторую профессию и считает такое положение дел вполне нормальным. Кеменов любит природу, поэтому огромную часть его коллекции составляют пейзажи. На выставке им отведен небольшой зал, но даже по этим пяти картинам угадывается «штучное» умение воссоздавать сумеречную пору российской глубинки, когда пологие склоны, едва виднеющийся лес и замечательная Волга погружены в серовато-темную гамму. Мастерскую игру полутонов прерывают серии работ, созданные в последние годы и рассказывающие о нашем времени без заискивания и лести. В центре повествования Кеменова оказывается типаж, уже фигурировавший в песенном фольклоре Высоцкого и рассказах Шукшина. Но никогда прежде в отечественной живописи ни один художник не описывал его — хмыря, жлоба, люмпена, без которого нельзя представить жизнь московского дворика в 50–60-е годы, быт коммуналок, пьяную брань соседей. Эти люди олицетворяют низовую жизнь и в то же время приходят на помощь, когда ломается сантехника или требуется физическая сила. Забавно, что типаж, несмотря на появление «нового русского», никуда не делся. Он и сегодня шокирует нас простецким видом и хамоватыми манерами. Зарабатывая на чужих бытовых проблемах и, замечу, немалые деньги, он также посматривает на нас свысока: «Ну куда вы, интеллигенция, без меня?» А интеллигенция все чаще помалкивает, оказавшись по сути у разбитого корыта. Ясное дело, что когда-то оно заполнится, но, видимо, нескоро и уже для других. Поэтому «Гайдаровская инсталляция» и «Колесо истории» населены персонажами, вкусившими в последнее время свободы «по полной» и вызывающими у некоторых брезгливую гримасу. Автор ничего не прибавляет к окружающему нас абсурду — полуголые разухабистые девки и сексшопы, пятизвездочные отели и режущая глаза реклама знаменитых зарубежных фирм, попрошайки и запахи поджаривающихся шашлыков. Кто-то с поистине артистическим успехом продолжает игру «на понижение». И останавливаясь в подземном переходе («Жизнь андеграунда») с музыкальным инструментом или с протянутой рукой (на собственное восстановление или восстановление храма — не столь важно), прекрасно вписывается в новую формацию с непременным участием каждого в каком-нибудь виде бизнеса. Выставленную напоказ борьбу, нередко замешенную на кликушестве, простой люд ведет отчаянно и не без самодовольства. Это в самом деле обиженная часть народа, и в то же время таким мужикам и бабам палец в рот не клади — откусят, не раздумывая, да еще обхохочутся над стушевавшимся человеком. Нерв российской современности схвачен точно, показан порой безжалостно, но что удивительно — граница между «верхами» и «низами», принципами бытования там и тут не больно велика. «Это Россия, — говорит Кеменов. — Здесь не стоит особенно доверять результатам безумной житейской гонки». Художник по-своему любит несуразных, легко простившихся не только с амбициями, но и с внешними признаками цивилизованного поведения людей. Они не признают культуру как некий договор между членами общества. Оставаясь в рамках закона, они противопоставили себя истеблишменту. Об этом написана «пивная» серия, в которой мастер прибегает к излюбленному приему — одному или нескольким световым пятнам. Скажем, в картине «Трамвайная остановка I» яркий лунный свет озаряет ночной город, необыкновенно красиво лежащий снег — только в природе художник видит гармонию и душевное успокоение. В работах, запечатлевших завсегдатаев пивной, несколько мощных световых сгустков обнажает характер простого человека. Не слишком удачно складывается собственная жизнь, но соберутся они вместе за кружкой холодного пивка — и на душе становится немного легче.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

07.08.1997

Не делай себе больно. Олег Кулик снова в Москве, вооружен кистью, а потому не опасеню

«Крови не будет», — заверила меня сотрудница галереи Марата Гельмана, хотя название перфоманса обещало, как минимум, членовредительство — «Кулик Кулику глаз выклюет».

На большом экране воспроизводится видеозапись с участием художника, который буквально оглушен нескончаемым музыкальным потоком из радиоэфира. Настоящий Олег Кулик надевает маску, в трубку вставляет кисть и с помощью своеобразного держателя на этом же экране рисует автопортрет. Тем временем видеогерой пытается сопротивляться будто бы в самом деле причиняемой ему боли, но автор не обращает внимания на стоны и просьбы. Ни мощный звуковой фон, ставший для персонажа одним из признаков ненавистной масскультуры, ни действия самого художника не были им прекращены вплоть до завершения рисунка. Разумеется, это метафора. Но она обнажает забытую за политизацией и погружением человечества в царство масс-медиа проблему тела, которую в том числе и видеокультура забыла напрочь.

Живые физические реакции превратились в игру пороков, а свобода и естество движений во всем телевизионном мире упорно подменяются красивой картинкой. В ней искусственно все, начиная с самой технологии виртуальной реальности, профессионального макияжа, и заканчивая приверженностью режиссеров исключительно к суперутонченным фигурам фотомоделей. Если перевести список несоответствий придуманной жизни и реальной на язык повседневности, то конфликт здорового типа существования и вынужденного легко вскроется. Достаточно упомянуть самые разные наполнители, коими богаты продукты зарубежного производства, вовсю раскупаемые нашими согражданами на городских рынках. А у тела, как и у окружающей природы есть традиционные параметры, которые надо не разрушать очередными правилами, регламентациями, запретами или, наоборот, излишествами. С ними надо просто считаться, проявляя к собственному организму мудрость и любовь.

Если сравнивать эту акцию О. Кулика с его предыдущими выступлениями на сцене московского концептуализма, то последнюю отличают прежде всего элементы шоу, которые автор вводит сознательно. За внешней театральностью интеллектуальные и эстетические провокации, конечно же, угадываются, однако социальная проблематика, связанная, в частности, с борьбой художника за экологию, приобрела теперь более деликатный характер.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

1997

Птичку жалко. А людей?

В галерее Марата Гельмана 16 января открылась выставка «Птица Кораз». Автор проекта — 32-летний Канат Ибрагимов, окончивший в Алма-Ате художественный институт и арт-колледж, создавший полуполитическую-полухудожественную команду, которая разъезжает по городу на роликах и на стенах жилых зданий оставляет граффити.

Современный художник — это человек контекста. Если вчера он радовался многообещающим переменам в стране, то сегодня он заявляет, что казахстанское общество — это общество клановое. Если большинство художников работают с этнографическим материалом и довольствуются мэйнстримом (усредненное искусство, вне авангардных стилей), то Ибрагимову претит беззубость в творчестве. Ему важнее яркий жест, эффект сиюминутности, основанный на сознательном желании расшевелить общество, не дать заледенеть, закостенеть массовому сознанию в бесчисленных стереотипах. В Алма-Ате его считают революционером, и он упрямо настаивает на своей пассионарности. При этом за последние 15 лет проявил себя и как хороший живописец, и как график. В частности, на вернисаже нам представили портрет президента Н. Назарбаева. «Куда же азиату без своего „башка“?» — смеется Канат и тут же поворачивается к противоположной стене, на которой висит российский флаг. Его основой служит не холст или бумага, а настоящий войлок, который когда-то использовали по прямому назначению предки Каната, а в искусстве — сам Бойс.

Однако центром притяжения собравшихся стала сцена убиения живого и симпатичного петуха: он спокойно стоял возле сожженной двери и никого не боялся. Всего дверей было три. На двух — уже висели распятые тушки домашних птиц. Бедняга и не подозревал о своем будущем, а между тем участь его давно была решена, Ибрагимов вместе с ассистенткой подошли к столику, на который заранее положили электронож. Сначала гость из солнечного Казахстана свернул петуху голову, затем разрезал пополам и с помощью гвоздей прикрепил к дверям. Публика этой галереи, пройдя «школу мужества» О. Кулика и А. Бренера, не утратила чувствительности. При этом она давно согласилась с Куликом, утверждавшим, что «красивой может быть только индустрия развлечений. Реальность некрасива». Его симпатии к жесткому, брутальному искусству Канат вполне разделяет, поскольку оно крепко связано с нестабильностью в обществе и, следовательно, с возможностью для художника прямого высказывания. Это, во-первых. Во-вторых, акции предшествует легенда, которая выглядит в общем-то правдоподобно. Чингисхан, завоевывая русские города, проделывал точно такие же манипуляции, правда, в отсутствии достижений из области бытовой техники. Древний ритуал означал принесение жертвы богу Сульдэ и утверждение на конкретной территории своей власти. В-третьих, исторический источник добавляет, что рисунок нынешнего герба Российского государства отчасти напоминает этот символ победы. Канат явно следует группе венских акционистов, проповедующих шокирующие способы работы в искусстве, и открыто применяет уже хрестоматийные знаки западных знаменитостей (сожженные двери — это Бойс, ровно разрезанный петух — это Дэмьен Херст). Он, прекрасно понимая, что постсоветское общество перекормлено насилием, приносит и в искусство его элементы. Ибрагимов фиксирует текущий момент с бессмысленными войнами, террором и их жертвами и высказывается против безмолвного общества, почти всегда соглашающегося с политическими решениями своих правителей.

«Эта акция в Алма-Ате не имела бы успеха, потому что публика не готова „считывать“ культурные слои. Московская искусствоведческая школа после Бренера, Кулика, Новикова, не говоря уже о Бойсе или Уорхолле, воспринимает происходящее адекватно и приветствует творческий импульс художника», — комментирует Марат Гельман.

Гельман познакомился с Ибрагимовым в сентябре прошлого года, когда ездил в Алма-Ату выступать с лекциями перед галеристами. Канат привлек внимание Марата настоящей образованностью и четким пониманием процессов, происходящих в западном художественном мире. Он оценил умение маневрировать и количество проработанной Ибрагимовым информации, но что не менее важно для дальнейшего роста художника — это сохранение собственной аутентичности. Вот почему агрессивной форме потребовался мифологический исток.

Совместная работа Гельмана и Ибрагимова началась в ноябре 1996-го, и с тех пор проблемы художника взял на себя известный галерист. Это далеко не первый случай поддержки художника в жизни Гельмана. Так было, когда он привез из Одессы Мартынчиков и в течение полутора лет финансировал их пребывание в Москве. Вскоре из Киева в российскую столицу переберутся Арсен Савадов и Георгий Сенченко. Канат Ибрагимов, вероятно, будет жить на два дома — в Алма-Ате и в Москве, как, скажем, происходит с Куликом, живущим теперь в Германии и в России.

— Что послужило причиной к поиску новых имен в 1990-м и в 1996 годах? — спросила я у Марата.

— К 1990 году на Запад уехало много талантливых художников. А главная наша цеховая проблема остается неизменной во все времена — нужны одаренные люди. Именно это заставляет меня ездить в Киев, Одессу, теперь — в Алма-Ату. Моя задача как галериста заключается в том, чтобы Москва, подобно Нью-Йорку или Берлину, превратилась в центр репрезентации современного искусства. Нью-Йорк приглашал и оплачивал жизнь лучших художников различных национальностей. Москве, чтобы не стать мировой провинцией, нужно, чтобы через нее делались карьеры художников. Карьера Каната, думаю, явит такой прецедент. Он поедет в Германию. Но перед этим в Москве предложил совершенно новый проект, отличный от прежних. Значит, и в Германии он продемонстрирует что-то новое. На его удачном примере лучшие художники с окраин будут стремиться в столицу.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

1997

Последний из «Бубнового валета»

Высшая награда для художника — это вдохновение, побуждающее его к «неслыханным переменам» в творчестве.

Путь Моисея Фейгина, последнего представителя «Бубнового валета», стал, по сути, своеобразной легендой, вместившей в себя все драмы и новаторские искания XX века. Поклонник Пикассо, М. Фейгин учился во Вхутемасе у Александра Осмеркина и Ильи Машкова. Вместе с Лентуловым и Фальком, в молодости тяготевшими к беспредметной живописи, много работал над формой. Он не перестает работать и сегодня. Так, на открывшейся в Доме художника своей второй персональной выставке, М. Фейгин представил полотна, созданные с 1947 г. по нынешний день. Картина «Нет повести печальнее на свете…» была завершена в начале марта. О завидной творческой целеустремленности, огромной внутренней силе, о диапазоне художественных возможностей говорит настоящая экспозиция. Кажется, что в живописи М. Фейгин владеет всеми стилями и направлениями. Скажем, во времена официоза он пишет портреты детей и сцены из рабочей жизни. Тогда же, в 1947-м, чудом уцелев от сталинских репрессий, М. Фейгин создает «Голгофу». Особо стоит отметить цикл автопортретов, запечатлевших взлеты и падения человека, чье творчество сознательно замалчивалось в годы советской власти. Между тем в последнее время Фейгин обратился к символам начала века — актерам, музыкантам, шутам — всем героям маскарадного действа, в котором за маской и схемой, стройной мелодией и призывным танцем прячется много обманчивого. В самом деле, Арлекины — существа двойственные. Это одновременно насмешники и воплощение демонических сил природы. Кому, как не 93-летнему Фейгину, знать, что зло умеет спокойно проникать в добро, что романтические порывы, скорее, воплотятся в искусстве, нежели в нашей действительности. Однако философские размышления художника не имеют ничего общего с обыкновенным разочарованием. Работы «Дон Кихот и солнце», «Театральная афиша», «Возвращение» убеждают нас в извечном конфликте человека и окружающей его жизни, в извечной борьбе художника за право быть услышанным и понятым.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

1997

Время как прокурор и защитник. Два декабря в Манеже с разницей в 35 лет

Лучшей рекламы, чем гневная отповедь главы государства, придумать невозможно. «Про тебя проорали на весь мир, а ты как художник этой шумихе не очень-то соответствовал», — говорит Борис Жутовский, вспоминая печально известную выставку в Манеже, которую 35 лет назад, 1 декабря 1962 года, посетил Хрущев.

В Центральном выставочном зале Никита Сергеевич дал волю эмоциям. Подогреваемый репликами из свиты, Хрущев легко сыпал оскорблениями — «пидарасы, жопа, говно». И все это в адрес художников-абстракционистов. «Выслать за границу!» — требовал Хрущев. «Что вы, Никита Сергеевич, — возражали друзья-партийцы, — только арест и лесоповал».

На самом деле Хрущеву не понравилось почти все. Поскольку выставка была приурочена к 30-летию МОСХа, то в шарлатанстве оказались замечены не одни молодые — Неизвестный, Россаль, Янкилевский, но и старые мастера — Татлин, Фальк, Штеренберг. Сейчас можно лишь догадываться о причинах разгрома. Кто-то подозревает Л. Ильичева, пытавшегося на волне этого дела переместиться со стула зав. отделом ЦК в кресло члена Политбюро. Другие обвиняют тогдашнее одиозное руководство МОСХа, которое сводило счеты с группой художников, третьи — прямо указывают на Э. Неизвестного, чье поведение выглядело провокационным. Он обратился прямо к Хрущеву и предложил посмотреть его работы. Оторопев от подобной дерзости, Никита Сергеевич все-таки пошел за ним. Реакция на скульптуры уже не удивляла — Хрущев все кричал про то, что ему бронзы на ракеты не хватает. Шелепин решил выступить с патроном в дуэте. Тогда Неизвестный психанул: «Ты на меня не ори. Это дело моей жизни. Давай пистолет, и сейчас здесь, на твоих глазах, застрелюсь». Разумеется, репрессии не заставили себя долго ждать. Э. Белютин долго не выставлялся, Б. Жутовский в течение нескольких лет спасался книжной графикой, подписывая свои работы чужой фамилией, имя Б. Бергера старательно вымарывалось из текущей художественной жизни, что привело в конечном счете к его эмиграции. Уехал за границу и Э. Неизвестный.

Большой Манеж до конца 80-х прочно сохранял имидж «советского учреждения культуры». Поэтому, когда там устраивали выставки И. Глазунова, то битая режимом интеллигенция недвусмысленно ухмылялась: мол, у начальства — он свой.

В последнее время огромное пространство Манежа используется под ярмарки и различные рекламные акции. 5 декабря откроется художественная ярмарка «Арт-Манеж». Правда, в прошлом году она носила откровенно коммерческий характер. В этом году, помимо 64 галерей из Москвы, Санкт-Петербурга, Уфы и Тольятти, мы увидим частные коллекции Е. Нутовича, В. Дудакова, М. Кашуро и А. Еремина, впервые выходящего на публику. Еще один раздел ярмарки посвящен некоммерческим проектам, торговать которыми крайне трудно.

Насколько удачной станет попытка соединить в Манеже салонное и радикальное искусство, гадать не будем. Во всяком случае, члены экспертного совета пошли на рискованный шаг. К счастью, их риск «застрахован» новым временем и какой-никакой, но демократией. Гонений и поношения больше не будет. И тем не менее: научимся ли мы понимать искусство, как говорил Эрнст Неизвестный, противостоящее не режиму, а универсальной человеческой трагедии?

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

1997

III Международная арт-ярмарка показала, что художественный рынок в России есть

Ежегодный проект «Экспо-парка» — «АРТ-Москва» в 1998-м выглядел очень достойно. Жесткий отбор, проведенный экспертным советом, объяснялся знанием сильных сторон мирового арт-рынка. 23 российские и зарубежные галереи участвовали в московском форуме. Еще одна деталь, но уже в адрес публики: вместо малиновых пиджаков и бритых затылков все чаще встречались красивые, раскрепощенные молодые люди до 35 лет с явным желанием разобраться, что же это такое актуальная художественная практика в России и за рубежом.

Шик и шок

Некоторые западные коллеги, преследуя коммерческие цели и зная, что для русских лучшая зарубежная живопись — это импрессионисты, Дали или Пикассо, их же и предлагали. Галерея «Урс-Миль» из Швейцарии выставила картины «Сахарница» О. Ренуара за 120 тысяч долларов и его же «Аллею в парке» — за 180 тысяч. Рисунок карандашом П. Пикассо «Женщина в ванной комнате» стоил 70 тысяч.

Самую высокую планку задала авторитетная в Германии галерея Ф. Дилля — картина М. Шагала «Любовники на красном петухе» выставлялась за 240 тысяч долларов. Они торговали по вполне европейским показателям, поскольку организаторами были гарантированы богатые клиенты.

Подпорки старой классикой не всегда выглядели органично, вместе с тем переход к современным авторам был сделан корректно. Старейший мастер 75-летний фотограф Хельмут Ньютон, чьи работы по всему миру представляет немецкая галерея Рудольфа Кикена, — настоящее открытие для неофитов. Для знатоков — счастливая встреча с классиком эротической фотографии.

Не исключено, что кто-то из оставшихся в прискорбном меньшинстве пуритан запишет свободу авторского жеста в элементы жесткого порно, и снова спорщики запутаются в том, что можно показывать, а что — нет. Большая же часть зрителей наведывалась в этот бокс не раз, и предложений купить работы Х. Ньютона (от 2,5 до 20 тысяч долларов) галеристы получили достаточно. Наша галерея «Ковчег», возвращающая в современный контекст малоизвестных широкому кругу художников советского периода, предложила работы — короля монотипий Ростислава Барто и графику Вениамина Эйгеса, в которой пластическая культура первой половины XX века выражена максимально.

Проблематика современного искусства, прямо скажем, далека от особенностей скульптурной или живописной техники. В нем не работают академические понятия — цвет, перспектива, качество мазка. Здесь важно обнажить социальный нерв или заявить самые разные потребности некой социальной группы через новые материалы, новые технологии, авангардное или шоковое решение. Лара Винчи, галерея которой входит в десятку лучших во Франции, привезла стенды знаменитого художника Бена, специально придуманные для московского форума. В них пространство поделено на предполагаемое решение и его последствие: «Если вы… мы…» Подобные ребусы — хороший тренинг для политиканов.

Галерея «М’АРС» подготовила едва ли не самую стильную экспозицию ярмарки — фрагмент выставки «Мир чувственных вещей», которая в полном виде демонстрировалась в Пушкинском музее осенью 1997 года. Ключевые понятия и действия в жизни любого человека «увидели» Э. Гороховский, И. Макаревич, Д. А. Пригов и Е. Елагина, а описал их три века назад чешский гуманист Ян Амос Коменский.

Видеоинсталляция Г. Леденцовой «Сны Веры Павловны. Ускользание А», установленная ТВ-галереей, настраивает на медитацию. Преобладание на экранах белого тона прямо указывает на неизбежный переход из царства земного в царство небесное. Что происходит с душой здесь и там? В семейном кругу души мечутся в поисках понимания, там — в поисках успокоения. Что, по мнению автора, одно и то же. В этом любопытном проекте заинтересовано наше Министерство культуры. Если, конечно, найдет четыре тысячи долларов для его покупки.

Стенд Марата Гельмана, оттолкнувший некоторых зрителей чрезмерной брутальностью, на самом деле вскрывает все ту же проблему — поиск самоидентификации. В столице нетрудно симулировать благополучие русского человека по западному образцу. А в глубинке? В фотосерии A. Савадов — в качестве моделей в балетных пачках выступили настоящие шахтеры из Кузбасса — заявляет: «Новая эстетика в условиях полураспада жизни не может появиться даже в виде приличной имитации». На фоне новой экономики процесс затухания старой в стране проходит крайне болезненно. Чуть ли не половина населения озабочена физическим выживанием, а не выработкой собственного стиля. И это вызывает опасения.

Россия, как и весь мир, вступает в XXI век. Какой она будет? она будет выглядеть со всеми своими загадками неуклюжей провинциалкой, или все-таки страна использует шанс стать частью мирового культурного процесса?

Наши художники, убежден Гельман, возглавивший комитет «по встрече третьего тысячелетия» (в него вошли ученые С. Капица и С. Караганов, писатель B. Сорокин и генпродюсер ОРТ К. Эрнст), в состоянии нарисовать образ будущего и обрести свой голос в мировом искусстве.

Позиция художника становится все более заметной. Поначалу она фраппирует общественность. Однако шок в искусстве нередко становится прогнозом в жизни. Не считаться с этим политики и новая, просвещенная, буржуазия уже не могут.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

13.03.1998

Из подполья — в Третьяковку. Запоздалые чествования «лианозовской» группы

Кагэбэшники их знали в лицо. Запомнить несколько человек, основавших «лианозовскую» группу, особого труда не составляло. В нее входили поэты Генрих Сапгир, Игорь Холин, Всеволод Некрасов, художники Евгений и Лев Кропивницкие, Николай Вечтомов, Владимир Немухин, Оскар Рабин, Лидия Мастеркова и коллекционер Александр Глезер. Усилиями последнего организованы юбилейные вечера в ЦДЛ и выставка, открывшаяся 10 марта в Третьяковской галерее «лианозовская группа: истоки и судьбы».

Путь, пройденный ими за 40 лет, заставляет еще раз повторить известную мысль о том, что только тоталитарный режим с его недремлющими карательными органами умел делать в один миг рекламу, имя и судьбу всем тем, кто всего лишь не вписывался в официальные рамки советского искусства.

Но поэтов и художников, собиравшихся в подмосковном Лианозове, в бараке, в котором жили О. Рабин и его жена В. Кропивницкая, объединяла не только самобытность. В отличие от других течений, существовавших в отечественном андеграунде, скажем, шемякинского «Петербурга» или группы Сретенских бульваров, они вели себя бескомпромиссно и последовательно, за что и получили от КГБ кличку «проклятые». Нонконформисты хотели, чтобы их стихи были услышаны, а картины — увидены публикой. Пусть не пускают в государственные залы, зато можно открыть двери дома Рабина для всех. Сюда приезжали коллеги, поклонники, зеваки, здесь бывали Рихтер, Костаки, Эренбург. Остров «тайной» свободы притягивал вольными дискуссиями.

Сегодня Генрих Сапгир, чьи стихи изучают нынешние первоклассники, вспоминает, как поразили его, четырнадцатилетнего подростка, стихи, картины и музыка Евгения Кропивницкого. Тогда, 8 50-х, никто не слышал про поэзию обэриутов, а Евгений Леонидович с удовольствием просвещал молодого поэта. Кропивницкий писал про «звериное лицо» человека и в то же время хотел очаровываться тем хорошим, что есть в жизни.

Однако хорошего было немного. И в картинах Рабина, этого «Солженицына в живописи», как называли художника иностранцы, на переднем плане появлялись символы идеологии, убивавшие ростки человечности. Знаменитый «Натюрморт с рыбой и газетой „Правда“» стал хрестоматийной работой, без которой нельзя представить культуру отечественного андеграунда. Рабину присуще точное понимание добра и зла, которое он высказывал с невероятной силой здесь и которое оказалось трудно сформулировать в эмиграции.

20 лет назад его, единственного из «лианозовцев», как лидера группы и организатора «бульдозерной» выставки в 1974-м, лишили советского гражданства. Все эти годы он считает для себя потерянными. Ведь он работал с контекстом советского времени, перенасыщенным злом. Видимо, постоянное внутреннее напряжение, дискомфорт, слежка и придавали картинам ту страсть к свободе, которую высоко оценили в Лондоне в 1965 году. Работы Рабина, нелегально вывезенные из СССР, приветствовали даже деятели коммунистической партии Англии. Понятно, что и этот поступок не мог быть одобрен властями.

Любопытна работа «Виза», созданная в 1993-м, когда Рабин получил документы для поездки на Родину, на персональную выставку в Русском музее. Иностранец не по своей воле, он остро переживает вынужденное отчуждение.

Лидию Мастеркову эмиграция привела к мягкости и некоторому успокоению в творчестве. Начинала она как абстракционист, решала формальные задачи соотношения плоскости и цвета. В середине 60-х она приходит к коллажам, включает в картины куски старинных тканей. Такое искусство тоже не устраивало ревнителей режима.

Вечтомова просто не понимали. Это теперь его называют «отцом русского сюрреализма», а тогда его космические пейзажи, в которых сливались в единый смысловой поток времени, земной путь человека и его последующие воплощения, выглядели из ряда вон выходящими. Только те счастливчики, успевшие посмотреть современное зарубежное искусство на выставке, проходившей в рамках I Международного фестиваля студентов в Москве в 1957 году, могли соотнести западный опыт и его, Вечтомова. Находясь в полной изоляции, художник точно нащупал новые тенденции.

Почти 120 работ из коллекций А. Глезера, В. Дудакова и Е. Нутовича представлены сегодня в залах Третьяковки на Крымском валу. На Руси в таких случаях умеют утешить — лучше поздно, чем никогда. Однако в юбилейные настроения упрямо вмешивается невеселая нота. И связана она не с художниками, чье творчество получило признание сначала на Западе: картины «лианозовцев» вошли в собрания Модерн Арт в Нью-Йорке, Стеделийк музеум в Амстердаме, ряда государственных коллекций Франции. Современная культурная ситуация снова записала в аутсайдеры поэтов «лианозовской» школы (кроме Сапгира). В этом перекосе, похоже, никто не виноват. Между тем профессиональная этика требует ясности. В пору гласности на первый план вышли литераторы с ярко выраженной иронической интонацией. Они продолжают занимать лидирующие позиции, не указывая при этом на творческие истоки. На самом деле эту культурную борозду «вспахали» обэриуты Хармс и Введенский, засеяли шестидесятники Сапгир, Холин, Ян Сатуновский, а Всеволод Некрасов придумал русский концептуализм. Дмитрий Александрович Пригов и Лев Рубинштейн — его достойные продолжатели.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

1998

ТЕАТР. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Простой романтик не стал загнанной лошадью

«Не надо ничего терпеть, кроме страсти, — вот единственная философия». В этом признании Генри Честерфилада, респектабельного и саркастичного буржуа, проступает много горечи. Но, переборов чувство, главный герой помогает устроить жизнь своей возлюбленной по ее желанию. Жажда денег и свобода, доверчивость и подлый обман, юность и старость — все переплелось в спектакле Николая Пинигина «Загнанная лошадь», поставленном по пьесе Ф. Саган. Не будет преувеличением назвать эту премьеру бенефисом 80-летнего Владимира Зельдина, чьим природным аристократизмом и благородством отмечены многие роли, сыгранные в театре и кино.

— Забавно, что даже в киносказке И. Пырьева «Свинарка и пастух» (1941) вы как-то особо подчеркивали достоинство, душевную красоту своего персонажа — Мусаида Гатуева. А кого-то еще пробовали на роль пастуха?

— Когда я получал диплом, Евсей Осипович Ланской мне сказал: «Володя, у тебя редкое амплуа — ты лирический любовник». Видимо, Пырьева привлекла моя романтическая природа. А конкурентов в самом деле было немало, и среди них такие красавцы-горцы… Помню, на пробах снимали последний эпизод, когда герой приезжает в деревню к Глаше, а ее, уже готовую пойти под венец с другим, оплакивают подруги. Потом эти кадры Иван Александрович показывал актрисам: «Ну как, девки, нравится вам актер?» Вот они и решили мою судьбу.

— Ладынина, наверное, все решила?

— Не берусь утверждать точно, но я всегда был очарован ее умом и скромностью.

— А где вас увидели ассистенты Пырьева?

— Кажется, в «Комедии ошибок» Шекспира. После окончания Театрального училища Театра имени МОСПС (ныне Моссовета) в 1935 году я оказался в Театре транспорта, который возглавлял выдающийся актер и режиссер Николай Васильевич Петров. У нас была небольшая труппа, в основном гастролировавшая по стране. Во время войны мы составляли актерские бригады и выступали на фронте.

Поначалу я и не думал переходить в другой театр. Но прослышав про трудности Владимира Семеновича Канцеля, репетировавшего в 1945-м в театре Советской Армии «Учителя танцев» и недовольного исполнителем роли Альдемаро, мой коллега Рафаил Ракитин и Александр Евгеньев, заведующий репертуарной частью Театра транспорта, зная мою музыкальность и подвижность, посоветовали Канцелю посмотреть меня.

— Владимир Михайлович, вы помните тот день, когда проснулись знаменитым?

— Знаете, что мы репетировали «Учителя танцев» в гримуборных, можно сказать, на задворках? Лирическая испанская комедия о любви не совсем вписывалась в генеральную линию театра. Главный режиссер ЦАТСА Алексей Дмитриевич Попов отбирал к постановкам пьесы, главным образом связанные с военной тематикой. Поэтому в 40-х годах публика видела «Сталинградцы», «Незабываемый 19-й», «Южный узел». А «Давным-давно» и «Укрощение строптивой» считались периферией репертуара. После премьеры «Учителя танцев», состоявшейся 16 января 1946 года, я ощутил больше внимания к себе. Запомнил Ахматову, которую привела вот в эту гримуборную, где мы с вами сейчас разговариваем, Нина Ольшевская. Признаться, «головокружения от успехов» я не почувствовал. Стремился сохранить высокий исполнительский уровень и в других работах… Замечу, жил я в то время в гримуборной наверху, за малой сценой.

— Как же так? Вы приехали в Москву в 1925 году и после войны остались без угла?

— В 14 лет я потерял отца, мама умерла спустя три года. Мы с сестрой занимали половину комнаты в коммунальной квартире на Красноказарменной. Потом пригрел театр. Впрочем, бытовые трудности я переносил легко, поскольку работать с Поповым и Канцелем было для меня огромным счастьем.

— Последний раз вы выступили в роли Альдемаро в день своего шестидесятилетия. Более 1000 раз вы выходили на сцену, ни на йоту не корректируя режиссуру Канцеля. Вы без обиды уступили место Чеханкову?

— Все-таки с возрастом трудно справляться с высоким темпом. А спектакль, в котором так много жизни и азарта, по-моему, не должен сходить с афиши. Федор Яковлевич, можно сказать, изучил мою работу. Своей целеустремленностью, блестящей актерской техникой заставил поверить всех, что он — лучшая из возможных замен. И я, в 1975-м в точности сохраняя редакцию Канцеля, целиком омолодил спектакль.

— Вас называют синтетическим актером. В самом деле, пластика, голос, выразительная внешность, не говоря уже о таланте, позволили вам воплотить разные, противоречивые характеры. 52 роли вы сыграли за 40 лет работы на сцене театра теперь уже Российской армии. Публика постарше припоминает «Мечты Кинолы» Бальзака (1954), где помимо вас были заняты Людмила Касаткина и Андрей Попов. В 1950-м вы получили Сталинскую премию за роль адмирала Синявина в спектакле «Флаг адмирала». В 1958-м в театральных кругах много говорили о «Средстве Макропулоса» Чапека, где вы замечательно сыграли Альберта Грегара. А что общего у вас с бароном Мюнхгаузеном?

— Напомню, что Гриша Горин как драматург дебютировал в нашем театре пьесой «Забыть Герострата». В 1977-м он вместе с режиссером Ростиславом Горяевым задумал «Комическую фантазию о жизни, любви и смерти знаменитого барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена». Вдумайтесь, фантазии моего персонажа — не просто попытка приукрасить жизнь. Ведь каждый из нас мечтает о лучшем, старается окружить себя миром, в котором ему легче дышится. При этом Мюнхгаузены не застревают в перипетиях жизни и не задевают других.

Не желая никому зла, сочувствуя ближнему, они твердо знают, что, уходя в мир иной, ничего с собой не заберешь. И если бы я был крутым бизнесменом, я многим бы помог конкретно.

— Добро выражается не только с помощью материальных средств. Кстати, насколько для вас важны приметы внешнего благополучия?

— Мой отец был дирижером, и в Твери, где я провел детство, он организовал музыкальную школу. Жили скромно, но окружали меня дети из интеллигентных семей, для которых духовные ценности оказывались важнее прочих. Мы весело проводили время: справляли Пасху, Рождество, вместе делали горки, каток, а в футбол играли тряпичным мячом. После смерти родителей я знал, что единственную булку нужно разделить пополам с сестрой. Дожив до 80 лет, не имею дачи, живу с женой в двухкомнатной квартире, в 28 квадратных метрах.

— Вы — легенда Театра российской армии, народный артист СССР, лауреат Государственной премии живете в малогабаритной квартире?

— Как председатель жилищной комиссии я считал не вправе урывать что-то для себя. Хотя все актеры в нашем театре получили приличные квартиры.

— Вы бываете в жизни и мягким, и резким. Что вынуждает вас к крайним проявлениям?

— Желание справедливости. Как шахматист я стараюсь просчитать все точки зрения и понять, во имя театра или личных интересов борется человек. У нас сегодня много сложных проблем. И одна из них — отсутствие главного режиссера.

— Неужели нет желающих возглавить ваш коллектив?

— Труппа очень разборчива. Должен сказать, что коллеги сделали немало для того, чтобы Леонид Ефимович Хейфец остался. И дежурили у его дома, и обращались в Минобороны с просьбой оставить его художественным руководителем. Но Хейфец решил уйти.

С фигурой нового главного я многое связываю. Мне кажется, что это должен быть молодой человек с собственной художественной программой, рассчитанной не на год-два, а на несколько лет вперед, с ясным пониманием как ее осуществить. Я думал о Николае Пинигине в этом качестве, наблюдая его на репетициях «Загнанной лошади». Он интеллигентный человек тридцати семи лет, в то же время мощная личность, способная проявить жесткость и настойчивость.

— Меня поразили лаконизм и эмоциональность сцены, в которой ваш герой Генри Честерфильд объясняется с Кароли, по сути, одновременно прощаясь с ней и даруя возможность уйти с любимым.

— Здесь можно было придумать внешние эффекты. А Николай Николаевич решил построить разговор аскетично, пряча страдания уже немолодого героя внутрь.

— 10 февраля вам исполнилось 80 лет. Наша газета присоединяется к поздравлениям и добрым пожеланиям. Разделяю восхищение многих: вы находитесь в прекрасной форме, сохранили искренний интерес к жизни, к людям. Мне кажется, точным ответ одного американца преклонных лет на вопрос: «Что помогает вам оставаться жизнерадостным?» — «Чувство ответственности». А что бы сказали вы?

— Приученный с детства к дисциплине я счастлив работой. Жесткий график — утром репетиции, а вечером я играю спектакль — не срывался никогда. И радуюсь, когда вижу, с каким азартом репетируют, а потом выходят к зрителям мои молодые коллеги. В «Загнанной лошади» я стою рядом с великолепными Алисой Богарт, Артемом Каменским, Сережей Данилевичем, Олей Толстецкой. В сцене, которую вы похвалили, мой герой впервые в жизни переживает любовную драму, иначе бы он не сказал: «В моей жизни не было безумства — одно смирение». Я на самом деле влюблен в Алису Богарт-Кароли. Спектакль заканчивается, и мое чувство к ней улетучивается. Но я всегда замечу другую очаровательную женщину и влюблюсь в нее, пусть ненадолго. Нет, я не сумасшедший, влюбленность — мое нормальное состояние. Именно ему я обязан своей жизненной силой.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

16.02.1995

Поколение аутсайдеров, или Не все на продажу

Москвич Петр Кротенко поставил 14 спектаклей в разных театрах страны. Среди них — «Время ночь», созданный по одноименной повести Л. Петрушевской, на сцене Дзержинского театра (Нижегородская область) и завоевавший «Гран-при» на фестивале моноспектаклей в Перми в июне 1995 г. 37-летний режиссер убедился на собственном опыте, какое неприятие у нынешних директоров театров вызывает сама идея — постановка современной интеллектуальной пьесы.

— С 17 по 26 июня в Любимовке, в бывшем имении Станиславского, прошел пятый фестиваль-семинар современной драматургии. Организованный Международной конфедерацией театральных союзов и Минкультуры России, а по сути, несколькими людьми — М. Рощиным, А. Казанцевым, В. Гуркиным, А. Юриковым, И. Громовой, этот фестиваль ежегодно открывает новые имена. В частности, Ольгу Михайлову, Елену Гремину, Михаила Угарова, Алексея Слаповского — драматургов очень разных и очень талантливых. Поскольку все они приближаются к сорокалетнему рубежу, а кто-то его уже перешагнул, имеет смысл начать беседу с того, что же их, помимо возраста, объединяет?

— В силу особенного видения мира эти авторы тяготеют к созданию одноактных пьес, где есть живой нерв и определенная социальная правда. Их персонажей отличает, говоря образно, короткое дыхание и повышенная ранимость. К сожалению, трудно преодолеть укоренившуюся еще в советские времена традицию ставить полнометражные пьесы, поэтому, когда в Пензенском драматическом театре я репетировал пьесу Угарова «Оборванец», а спектакль называется «Случай из частной жизни», мне пришлось его условно поделить на два акта и включить несколько хореографических композиций — сновидений героев. Лена Гремина владеет и многоактной формой. Меня заворожили две ее вещи — «Этюды для левой руки» и «Колесо фортуны». Оля Михайлова каким-то непостижимым образом чувствует средневековую культуру и умеет с ней работать на современном материале. Невероятное очарование излучают сами ее тексты, где наравне с первым планом оживают картины Брейгеля и венгерские резные алтари. К примеру, в пьесе «Жизель» «та самая» Жизель живет в наши дни и общается с ветеранами афганской войны, по сути, заживо убиенными. Увы, пока судьба Михайловой на русской сцене, в отличие от западной, складывалась малоудачно. То же самое можно сказать и о саратовских драматургах Алексее Василевском, пьесу которого «Привет участникам погрома» я поставил в Астраханском драматическом театре три года назад, и Алексее Слаповском. У Василевского есть понимание того, как драматические актеры будут разыгрывать пьесу, созданную по законам цирковой репризы. Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. Хохот. Смерть. Занавес. После «Дня рождения Гала», «Последней ночи маркиза де Сада» он написал ключевую вещь — пьесу «Иглотерапия, или Лекарство от любви», в которой врач-китаец пытается вылечить русского мужчину от потребности любить. Идея автора не кажется жестокой. Наверное, многих посещала мысль, что вот эта потребность любить — и есть самое жуткое наказание Бога. Ну, а в Слаповском меня привлекает его обращение к религии.

— Вы имеете в виду «Первое второе пришествие»?

— И «Первое второе пришествие», которое, по слухам, собирается ставить в Театре им. Пушкина Юрий Еремин, и «Евангелие от Ярославского вокзала». Там двое героев-актеров едут показываться во Владимир и прямо в электричке начинают репетировать пьесу, написанную одним из них. По сюжету основным генератором идей был физически непривлекательный Иуда, и он отдал свои тезисы более симпатичному Христу, объяснив при этом необходимость кровавой интриги. «Мы сделаем так, будто я тебя предал, что впоследствии приведет к твоей гибели. Потому что если теория не подкрепляется смертью ее носителя, то это дерьмо, а не теория». Дальше — больше, потому что к театральному действию примешивается чисто житейская коллизия. В финале Иуда, оставшись один, переходит из одной деревни в другую и спрашивает у людей, известно ли им имя проповедника. «Нет», — отвечают они.

— В нашем разговоре о Греминой, Угарове и Михайловой, состоявшемся в Любимовке, вы назвали тексты этих трех драматургов европейскими. Что вы вкладываете в это определение?

— Если бы пьесы этих авторов обрели полноценную сценическую жизнь, то публика открыла бы для себя новый театр, каким в свое время я вился театр Таирова. Они привносят настоящую театральность, иначе решают сценическое пространство и театральное время. Диалог, который они предлагают своим героям, требует нового способа исполнения, доступного скорее молодым актерам. Как это бывает с хорошими драматургами, они могут сформулировать «что» и «как» играть. У них, как говорится, есть актерское ухо. Кстати сказать, Людмила Петрушевская, творчеству которой в США посвящаются научные конференции (а у нас, если бы не два спектакля Романа Виктюка, она вообще была бы невоплощенным драматургом), — сама актриса, каких поискать. Во всяком случае, если бы у нас был свой Феллини, то она, понимающая комедию и клоунаду, была бы у него примой.

Возьмем, например, модель текста Угарова. Само событие мы не видим, однако о случившемся ярко и настойчиво рассказывает герой. Потом в отсутствие первого человека об этом же самом вспоминает второй персонаж. Говоря коротко, оба героя в силу своих причин врут. В итоге по двум версиям решение принимает третий персонаж, который также, как и зрители, событие не наблюдал. Автор добивается того, что мы сами придумываем и видим событие, которое от нас прятали. Замечу, что эти драматурги очень внимательны к языку.

— Когда я прочитала в журнале «Драматург» пьесу Ольги Михайловой «Стрелец», мне сразу же вспомнились «Три девушки в голубом» Петрушевской.

— По степени театральности Михайлова действительно близка Петрушевской. Любопытно, что к «Стрельцу» написано продолжение — «Серый». В его основу положен миф о человеке-оборотне, который в полнолуние становится волком. Всех женщин он убивает, и вдруг ему встречается такая душа, против которой он бессилен. И это при том, что девушка хочет ему принадлежать.

— Почему вас так притягивает средневековая культура?

— Тарковский говорил, что там, где нет ощущения абсолютной реальности, прозаичности перевоплощения Бога и черта, нет и искусства. Если миф состоит из Иван Иванычей и Ольг Николаевн с их претензиями на жилую площадь, то, с моей точки зрения, театру такая история не нужна. В ней «возвышающего обмана» нет и в помине. Михайловой, как никому другому, дан талант узнавания Праздника в мрачности и ереси жизни. Однако поставить ее пьесы в театре не дают.

— Известно, что Чехов уподоблял писателей рыбам. Он сам себя поставил на шестую позицию — «осетры». До нее в «китах», «касатках» и «акулах» числились Боборыкин, Арцыбашев, Немирович-Данченко. Более репертуарными Чехов считал также Льва Толстого и Леонида Андреева. А кто в наше время лидирует в номинации «современная пьеса»?

— Замечу, что не так легко получить данные Информационно-вычислительного центра Минкультуры России. С 1968 года самыми репертуарными драматургами в нашей стране являются Рацер, Константинов и Варфоломеев. В десятку входит также Владимир Гуркин. В списке числятся Степан Лукич Лобозеров, комедии которого, что называется, идут пожаром по всей России, и Арбузов.

— А Галин, Мишарин?

— Мишарину уже не с чем вступать в конкуренцию. Давно нет его новых пьес. Галин занимает пятую или шестую позицию. Забавно, что в номинации «современная западная пьеса» на российской сцене лидирует «Блэз» Клода Манье. Обратим внимание, не Осборн, не Стоппард, а образцовая комедия положений, совсем как у Лобозерова «Семейный портрет с посторонним». Так что осуществлять замер популярности только по раскрутке в столице не совсем верно.

— Ежегодно приступая к финансированию, чиновники Минкультуры и руководство театров исходят из соображения посещаемости. Зрителя, как правило, завлекают комедией, детективом, мюзиклом или мелодрамой. Может быть, наш зритель вообще не готов к интеллектуальным пьесам? Тем более, как явствует из ваших слов, в провинции успехом пользуются авторы, о которых столичная публика мало что слышала. В Москве мы наблюдаем другую картину — режиссеры стремятся ставить классику, чуть ли не демонстративно отказываясь от современников. В чем здесь причина?

— Думаю, причин несколько. Можно посетовать на устоявшиеся стереотипы восприятия. Скажем, у нас принято умирать на сцене, схватившись за сердце и упав на колени. А в театре Жана Кокто умирающий проходит сквозь зеркало, превращается на той стороне в белую лошадь и в своем новом качестве возвращается обратно. Иными словами, со зрителем идет игра на равных. Ему доверяют, потому что публику в самом главном обмануть невозможно. Поэзия, метафора, условность, рожденные точно сформулированной идеей самих авторов, дойдут до зрителя. Просто он поймет твой ход по-своему. И это понимание для меня сверхважно, поскольку оно реализовывает право режиссера быть художником. В данный момент это право отобрано по разным причинам, в том числе и по причине изрядной развращенности нашей публики беспроигрышной американской масс-культурой. Для ее создателей учение Фрейда — нечто вроде инструкции по эксплуатации человека. Поэтому, начав смотреть качественно сделанный фильм, скажем, «Попутчик», ты досмотришь его до конца. Тебя пробивают насквозь, потому что эти алхимики умеют затронуть самые беззащитные участки подсознания, души человека. С сожалением должен констатировать, что зрителя с таким киноопытом на спектакль того же Жана Кокто заманить уже трудно.

Есть и иные обстоятельства. В 1992 году упразднили статус главного режиссера. Театрами теперь руководят директора, для которых главное — вал, план и отчет. Неудивительно, что сегодня многие делают ставку на крепкий, ясный, веселый или сентиментальный спектакль, чтобы весь зал лежал от хохота или, давясь слезами, плакал. Обладая определенным социальным статусом, профессиональный режиссер на Западе получает весьма приличный гонорар и гарантированные авторские отчисления от сборов. В России за них надо биться с топором в руках и можно в итоге не получить ничего. В нашей стране авторские отчисления режиссерам (семь процентов) платит один Борис Михайлович Мездрич, директор Омского драмтеатра, дай Бог ему здоровья. Если бы в России было четыре Мездрича, у меня была бы пристойная зарплата в 600 тысяч. И я бы мог выбирать, куда мне ехать и что ставить. Я уже не говорю о зарплате артистов.

Дальше. У многих, и у меня, в частности, понятие «современная пьеса» связано с тем, что называют нравственной, интеллигентской оппозицией. Если не брать в расчет слабые попытки некоторых должностных лиц критиковать начальство, оставаясь при этом в официальных креслах, то у приличных людей никакой внятной, тем более художественной, оппозиции Ельцину нет. Это парадокс: вся говорящая интеллигенция — за правительство. И творцы кинулись дружно зарабатывать, нередко прибегая к обыкновенной звездной системе западного бульварного театра или в который раз ставя Шекспира, Чехова, Шоу. Зачем? И о чем в этой классике на самом деле идет речь? Кстати, Миша Угаров сравнил словесную культуру XIX века с ангарами, которые современные художники пытаются заполнить прежде всего собственными идеями. Сколько бы в последнее время на нашей сцене я не смотрел Чехова, ловлю себя на мысли, что это уже никому не нужно. Как в скверном анекдоте: сиди и жди, когда застрелится Константин Гаврилович. Скучно, господа. Выступая в Любимовке, я сказал, что в России следовало бы лет на 200 ввести мораторий на постановки Чехова и Достоевского. Надо найти в себе мужество и признать, что высокая литература мертва хотя бы потому, что никакого отношения к сегодняшней жизни, в чем-то усложнившейся, а в чем-то отказавшейся от бесчисленных табу прошлого, не имеет. К примеру, Дмитрий Исакиа, участник фестиваля в Любимовке этого года, предложил нашему вниманию пьесу «Три антракта к пьесе „Чайка“». В драме участвуют Яков, повар и горничная. Ранее бессловесные персонажи выходят на первый план, перелицовывают сюжет, пародируют главных героев в их отсутствие. Так и мы подменяем Чехова своими мыслями по поводу Чехова. Трудно поверить в это, но многие идеи Чехова сегодня уже непонятны большинству. Понятными они становятся только благодаря снижению, опошлению, «осовремениванию». Что, по-своему, смешно.

— Литература становится классикой, когда она инвариантна от времени. Проблема в том, кто, как и для кого ее интерпретирует.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

17.08 1995

Григорий Горин: Обидно не за державу, а за жизнь свою

Григорий Горин переживает «час пик». Его пьесы идут на многих сценах нашей страны и за рубежом. Его популярность грандиозна. Совместная работа с М. Захаровым, начавшаяся в 1974 году с плутовской комедии «Тиль», принесла широкую известность и этому дуэту, и актерам Лейкома. Спектакль «Поминальная молитва», фильмы «Тот самый Мюнхаузен», «Формула любви» и «Дом, который построил Свифт» — каждая из этих работ сопровождалась огромным успехом. Однако слава грозит повторами…

— Я не могу не думать о новых поворотах. Посмотрите, талантливый драматург Люся Петрушевская все время себя ломает: пишет повести, обращается к сказкам. Это вызывает белую зависть. Но на этом пути можно сломать себе хребет. На мой взгляд, К. Лелюш своими последующими картинами безуспешно пытался доказать, что фильм «Мужчина и женщина» — не главная удача в его творчестве. Признаться, я лучше себя чувствую в мире костюмированного бала, нежели в реалистической пьесе, где, кашляя, доктор произносит: «Да, погода сегодня жуткая».

Но мне, как автору, костюмированная пьеса-притча уже надоедает. С Евгением Колобовым мы задумали спектакль, в котором соединятся оперное и драматическое искусство. Я помню удачу — «Дом, который построил Свифт» в Магнитогорском кукольном театре. На сцене люди и куклы играли одновременно. Мне бы хотелось сочинить следующую историю для кукольного театра.

— А лета к суровой прозе не клонят?

— Проза, как и кино, мне кажется жанром уходящим. Я имею в виду философский роман, который, вероятнее всего, станет в искусстве элитарной формой. И случай писателя Марка Харитонова это подтверждает: он сознательно сужает круг своих читателей. Это, во-первых. Во-вторых, серьезной литературы накопилось достаточно для того, чтобы успеть прочесть ее до конца жизни. Я находил в дневниках многих писателей такую запись: «После пятидесяти начну читать упущенное». Мечтаю добрать и я, поскольку романы Кобо Абэ не читал. В-третьих, современный зритель не хочет быть созерцателем, он стремится к соучастию. Ощущение объединяющего действия есть в дискотеках и в компьютерных играх. Похожее состояние переживает зритель США и Германии в тех кинотеатрах, где хэппенинг устраивает сама публика. На сцене появляется человек с незажженной сигаретой — они достают зажигалки. Начинается дождь — зрители открывают зонтики. Восприятие мира меняется, человек поглощает культурные ценности не с целью сопереживания увиденному или прочитанному. Им движет желание войти в игру. Может быть, с возрастом человек захочет уединения с книгой. По-моему, попасть в такие минуты уединения — честь для писателя. К слову сказать, у меня выходили сборники юмористических рассказов, и я не исключаю сочинения новых. Правда, пока не нашел того качества, которое требует эта форма сегодня. В-четвертых, в мировой культуре чтение книги уже давно перешло в зрелище, из зрелища — в компьютер. Мы закладываем программу в машину, и компьютер становится твоим собеседником, если не соавтором.

— Алла Демидова называет театр «второй реальностью».

— По моей теории, искусство не столько отображает жизнь, сколько дополняет ее. Без него жизнь оскоплена до быта. Вторая реальность, с моей точки зрения, — это возможность увидеть себя со стороны и понять свои проблемы. Вообще искусство — это спасение от утопий. К счастью или к несчастью, человек утопичен по природе. В детстве он верит, что никогда не умрет, молодым — что заработает на старость, а в зрелом возрасте надеется, что дети его будут любить. Он всегда верит в какую-то ерунду. А жизнь оказывается гораздо сложнее. Впрочем, не надо впадать в отчаяние. «Все проходит», — говорили древние. Надо жить и радоваться.

— В вашей пьесе «Кин IV», поставленной Т. Ахрамковой в Театре им. Маяковского, великий английский актер Эдмунд Кин дружен с принцем Уэльским. Аналогия с нашей действительностью прямая: предвыборные кампании последних лет это подтверждают. Стало быть, отношение художника и власти в посттоталитарном обществе не носит трагического характера?

— Я написал историю о политике и актере, которые вместе куролесят, но один работает во Времени, а другой увлекся сиюминутной славой. Художник во все времена вызывает у чиновника зависть, даже отчаяние. Это вечная зависть суетного, вынужденного общаться с подчиненными, человека художнику, который напрямую разговариваете Богом, с вечностью, если угодно. Художник, став человеком зрелым, начинает завидовать православному или буддийскому монаху, проникающему в религиозную, высшую суть вещей. Лев Николаевич, пройдя грандиозный творческий путь, неожиданно пришел к выводу: я перестал писать художественно. Толстой обнаружил новый способ общения с Богом — через молитву.

— Сегодня многих художников заботят дела суетные и мелкие…

— Кто-то из пушкинских друзей заметил, что счастье возможно при сочетании трех компонентов: любовь царя, любовь народа, любовь коллег по цеху. Скажем, поэта-песенника знает народ и даже начальство любит, а коллеги при встрече опускают глаза. Иосиф Бродский, человек большой нравственной силы, обожаем коллегами, сейчас даже признан властью, что, наверное, ему уже не нужно, но любви народа ему хотелось бы. Думаю, что А. Солженицын и Н. Михалков, достигнув вершин в творчестве, вступают в критическую и сложную полосу своей жизни. Сакраментальные вопросы русской литературы «С кем вы?» и «Что делать?» сегодня заменяются кочетовским: «Чего ты хочешь?» Ты хочешь ставить гениальные фильмы, подобные «Неоконченной пьесе…», или ты хочешь преобразовать всю Россию? Второй путь обещает тернии, потери и разочарования. Это не может не сказаться на творчестве.

Вообще, весь фокус в изяществе. Поступок Ростроповича в августе 1991-го поразил элегантностью и красотой. А идти на выборы с песнями о предвыборных блоках — неэлегантно. Рейган в период президентства стал адекватен своей судьбе и задаче Америки. А Мейерхольд в должности начальника реперткома страны был неорганичен, переступил через самого себя. Слава Богу, он не дошел до такого маразма, как Вишневский, выступавший на трибуне с пистолетом в руке. Но нападки Мейерхольда на МХАТ и Булгакова явились продолжением его политических взглядов. Я читаю сейчас Брехта и поражаюсь его зажатости в свою политическую идею. Искренен он или нет — наверное, надо судить по законам своего времени.

— Вы сказали мудрую вещь — мы должны вносить поправку на время, на ситуацию. Но не кажется ли вам, что это путь прощения?

— Ну и что? Нельзя прощать разрушительную, аморальную политику, а человека можно. Даже злодея, даже дьявола. И прощая, мы должны сожалеть. Умом понимаю, что убийство террориста, захватившего автобус с иностранцами на Васильевском спуске, — это адекватная реакция. Но в то же время не разделяю радостного восклицания народа в момент, когда два отряда расстреляли одного мерзавца. Наверное, они поступили правильно, но я бы так не смог. Или я бы поступил подсознательно, а потом страдал. Как страдают бывшие солдаты, убивавшие на войне незримого врага. В конце концов человек, сбросивший атомную бомбу на Хиросиму, сошел с ума. Эти борения с самим собой неизбежны, так, видимо, задумано Господом Богом. Буддизм очень логично объясняет, как зло, совершенное уже по отношению к преступнику, оборачивается злом против твоих потомков. Ты казнил виновного, его душа несовершенная вернулась в наш мир и принесет еще больше зла. И твоя душа совершила зло, и вот уже два зла… Повторяю, он не вызывает у меня никаких симпатий, но убили мы. Не славить надо, а с грустью сказать: мы были вынуждены так поступить. Прости нас, Господи, и пусть это не отразится на наших детях.

— В вашей картине «Формула любви» поражают глаза актера, сыгравшего графа Калиостро. Взгляд человека, безмерно уставшего от человеческой глупости, от вечной житейской дури. Как преодолевать предательства и ложь?

— У меня нет наполеоновского комплекса переделать этот мир. Моя задача — в ином. Лучше всего об этом сказано у Игоря Губермана:

И спросит Бог, никем не ставший:

Зачем ты лжешь, что смех твой значит?

— …Я утешал рабов уставших, —

отвечу я.

Мне ближе роль утешителя. В жизни, в театре, в кино я говорю людям: «Неизвестно, появимся ли мы снова на этой земле и в каком качестве, давайте не будем возвышать себя до Бога, но и не стоит принижать себя до скота».

— Вы и в театре столь миролюбивы?

— Мне повезло, что я работаю с друзьями. Впрочем, и с ними бывают сложности. Буквально накануне премьеры в Ленкоме спектакля «Королевские игры» в два часа ночи мы переставляли несколько сцен. А перед этим я пришел к Захарову и сказал: надо менять, иначе не выйду на сцену. Он ответил: иди и сам ставь. Это у него правильная методика, когда ты убеждаешься, что и твой путь — не панацея. Недаром в прошлом драматургия первенствовала среди литературных жанров. Это удивительно сложное искусство владения зрительным залом при большом количестве актеров (а все мои пьесы густо населены), смене картин, действия, музыки.

— В «Королевских играх» вы шли от фактуры актера. На роль Генриха VIII был утвержден Александр Лазарев-младший. Поэтому вместо пресыщенного, скучающего сорокалетнего героя пьесы М. Андерсона «1000 дней Анны Болейн» в вашем сочинении появляется юный, темпераментный принц, влюбившийся в сестру жены и сметающий на своем пути любые преграды. Вам нравятся колоритные фигуры, бурные страсти, рискованные поступки?

— Ритм шекспировской драматургии лично мне дороже. Сюжет значим и, хотя поступки персонажей порой не мотивированы, в них много искреннего порыва, темперамента. Шекспир всегда берет жизнь в сгустке: родился, вступил в бой, его отравили, он страдал. Я ближе к полюсу действия. Возможно, влияют свойства моего характера — я многословен, как вы заметили, и импульсивен. А кому-то ближе скрытое движение жизни, которое внимательный зритель обнаружит у Чехова.

— Какова история замысла пьесы «Чума на оба ваши дома» и какова ее судьба?

— Я много думал, что было бы с родами Монтекки и Капулетти после того, как погибли молодые. Потом обратился к хроникам монаха Банделло, на основе которых Шекспир написал «Ромео и Джульетту». Маттео Банделло закончил свое повествование так: «…Монтекки и Капулетти примирились, хотя этот мир длился недолго». Новая ситуация заключается в том, что герцог, желая прекратить распри, назначает свадьбу. Естественно, каждая семья выбирает худшего, кого не жалко. Монтекки останавливаются на хромоногом пропойце и жулике. А Капулетти предлагают в жены племянницу, забеременевшую неизвестно от кого. Эти два человека в самом деле переживают любовь, которая все равно заканчивается трагически. Мысль о том, что дом, семья являются спасением человека и стимулом к жизни, не утрачивает актуальности. Только фанатичные политики рассуждают о чувстве державности. Да не за державу обидно, а за жизнь свою, в которой так трудно сохранить признаки человечности. Постановку пьесы осуществит Михаил Козаков во МХАТе им. Чехова.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

30.11.1995

Продюсер, не обгоняй художника

Свой шестнадцатый спектакль Петр Кротенко поставил уже в качестве главного режиссера омского государственного «Пятого театра». Простоватое название осталось с тех пор, когда в 1990 году усилиями его предшественника — С. Рудзинского и руководителя комитета по культуре Омской администрации Н. Геновой открывали пятый по счету театр. Сейчас в городе с населением в 1 200 000 человек их насчитывается семь. 38-летний москвич все прежние постановки осуществил в провинциальных русских городах, что само по себе явление нехарактерное. Большинство актеров и режиссеров соглашаются с многолетним простоем в ожидании манны небесной именно в столице.

— Мы разговаривали год назад, когда ты собирался в Кинешму, в театр драмы им. Островского. Если в январе этого года ты уже принял предложение возглавить труппу омского «Пятого театра», стало быть, работа в подшефном коллективе Малого театра не сложилась?

— Нет денег, и это была одна из причин моего ухода оттуда. За постановку пьесы Э. Скриба «Дамы против короля» мне заплатили, но не доплатили художнику и композитору. Я не получаю авторских отчислений, но это уже, как говорится, мелочи. С подобными проблемами я сталкиваюсь все последние годы. Увы, Кинешма — это глухой медвежий угол, куда никакой уважающий себя режиссер не поедет, потому что вся Ивановская область стоит, фабрики, не получающие хлопкового сырья с 1992 года, стоят и стоят безнадежно. Правда, поначалу, когда мы вместе с директором театра им. Островского представили развернутый план в администрацию города, нам твердо обещали финансирование из расчета 60 миллионов рублей на один спектакль. С точки зрения стоимости московских постановок — это вообще смешные деньги, а с точки зрения провинции — чуть меньше, чем нужно, но из этих средств можно выкроить спектакль. Однако накануне Нового года нас всех здорово обрадовали: «Вот вам на весь финансовый год 25 миллионов с учетом бензина, больше денег не будет». Когда невозможно оплатить постановочные расходы: ткани, декорации, какую серьезную работу я мог планировать? При этом актеры играют и играют для пустого зала. В силу всех этих причин театр постепенно превращается из стационарного в гастрольно-разъездной. Потому что при поездках по клубам всегда есть возможность «срубить» какие-то неучтенные деньги, которые нигде не проходят, а просто ложатся в карман.

— Почему директор «Пятого театра» Александра Юркова предложила пост главного режиссера тебе?

— Два года назад в Омском академическом театре драмы, где директорствует Борис Михайлович Мездрич, я поставил «Тойбеле и ее Демон». На Малой сцене до сих пор этот спектакль идет с аншлагами. По-видимому, добрые отзывы и собственное впечатление дали основания Александре Илларионовне надеяться на хорошее сотрудничество.

— 19 июня ты выпустил премьеру — спектакль по пьесе С. Шепарда «Безумие любви». Можно ли сказать, что твои дальнейшие планы напрямую связаны с финансированием театра?

— В ситуации, когда со всех сторон кричат о многомесячных задержках зарплат и пенсий, все семь театров Омска финансируются и, как я понимаю, прилично финансируются. Танковые заводы, правда, стоят, однако нефтехимический завод, шинное и кожевенное производства не останавливаются. Поэтому пирог, который учреждения культуры делят наряду с другими бюджетными организациями, достаточно насыщенный. В труппе «Пятого театра» на контрактной основе трудятся 16 актеров. Годовая смета формируется из расчета 6 постановок в сезон, каждая из которых оплачивается в несколько десятков миллионов рублей. Нас финансируют именно так, как мы просим, на основе наших реальных запросов и расчетов. Такая политика местных властей вызывает мое удивление и желание работать.

— Ты упомянул о контрактной системе. С кем заключают договора актеры и ты, главный режиссер? С директором? Тогда насколько распространяются твои полномочия, если речь идет о директорской модели управления театром?

— Это серьезные вопросы. Тут следует рассказать подробнее. Во-первых, актеры заключают с директором договора, которые пересматриваются один раз в полгода, иногда раз в год. В основе оплаты лежит тарифная сетка. Следовательно, они получают от 250 тысяч до 850 тысяч рублей. Если у актера есть звание «заслуженный артист России», а таких в нашей труппе двое, то их зарплата — самая высокая среди коллег. В любом театре артистам платят за выслугу лет. После обсуждения этого, вопроса с директором они получают надбавку к зарплате в 10, может быть, в 20 процентов. Как и прежде, существует вознаграждение по итогам сезона, своего рода тринадцатая зарплата. Во-вторых, я заключал с директором контракт, в котором выдвигал свои условия. Скажем, моя ежемесячная зарплата — не менее 2 миллионов рублей. Если я создаю аншлаговые постановки, то при сохранении зарплаты мне положены авторские отчисления. Я настаивал на 2–3 процентах от сбора. У художника-постановщика, напомню, эта цифра выше — 10 процентов, у композитора — 7 процентов. Тут надо сказать, что театральные художники объединились в мощную ассоциацию, которую возглавляет О. Шейцис, главный художник Ленкома. У нас, режиссеров, такого профсоюза нет. Правда, в году 92-м ассоциацию собирались создавать, и, кстати, я даже видел новый бланк договора между директором и режиссером, регламентирующий самые разные финансовые и юридические вопросы. Затем образовался президиум, куда вошли несколько известных режиссеров, один критик и, кажется, два менеджера. Дальше этот президиум свернулся в АО закрытого типа. Иными словами, это уже не профсоюз, а обыкновенная коммерческая структура. Стало быть, режиссеры по-прежнему бьются в одиночку. Что называется, кто смел, тот и съел.

— Наверное, тебе известны гонорары режиссерам, приглашенным на конкретную постановку?

— Я знаю три цены. Выпускник театрального вуза получает 4 миллиона рублей, средний режиссер — от 6 до 9 миллионов рублей, мастер — свыше 12 миллионов. Но вернемся к предыдущему вопросу. В самом деле, существуют две модели: директорская и театр худрука. Причем, по идее худруком могут стать или главный режиссер, или директор или некое третье приглашенное лицо. О директорской модели мы вкратце поговорили. Во втором случае худрук делегирует отправление юридических и финансовых полномочий директору, в том числе пользование печатью. Однако в нашей стране эта модель работает тогда, когда театр возглавляет режиссер, имеющий многолетний опыт безупречной работы и высокий художественный авторитет. В современной театральной практике чаще всего склоняются к директорской модели.

— Просто не верится: деньги есть, директор создала для тебя по сути льготный режим, труппа молода и, видимо, готова играть все, что ты предложишь. А чего ждет публика города Омска?

— Льготный режим упирается в одно обстоятельство. Я могу ставить все, что я хочу, и, дай Бог, так и случится. Однако я не могу не учитывать устойчивую репутацию коллектива. Ее сформировали мои предшественники, предложив репертуар, с одной стороны, комедийно-праздничный, с другой — интеллектуальный, в хорошем смысле претенциозный. Иными словами, театр имеет двоякое выражение лица. На его сцене шли «Похвала Глупости» Э. Роттердамского, которая нигде в России не была поставлена, «Прекрасное воскресенье для пикника» Т. Уильямса и первый вариант «Вассы Железновой» в режиссуре О. Матвеева. И в то же время публика любит Мольера, Гольдони, Портеса, потому что в других театрах комедии в таком исполнении она не видит. Думаю, что широкий авторитет коллектива основывается на добротном, ярком репертуаре. Между тем в городе есть интеллигентный зритель: студенты, преподаватели, золотая молодежь, новые русские в их числе. Им интересны изыски. Сегодня на нашей афише двенадцать названий. Надеюсь, в будущем ее пополнить. Для этого в новом сезоне приглашаю режиссера на постановку «Золотого осла» Апулея. Уже заказал перевод пьесы П. Пазолини «Кальдерон», которую согласился поставить в «Пятом театре» итальянский режиссер г-н Банка. Эта пьеса в Италии в 70-е годы имела огромный успех. Небалованному зрителю я предложу версию романа А. Слаповского «Первое второе пришествие». Автор, между прочим, уже приезжал в Омск и знакомился с труппой. Следующую ветвь в репертуаре я бы наполнил произведениями тех писателей, которые в разные годы выдвигались на русскую Букеровскую премию. Их прозу вполне можно адаптировать к сцене, и они, кстати, не чураются этой идеи. Я провел очень интересные переговоры с А. Бородыней. Наш с ним спектакль, возможно, будет называться «Новый русский Декамерон». Чтобы поддержать успех у публики, будем рассматривать пакет разного рода комедий и мюзиклов. В 1997 году в Омске состоится театральный фестиваль, посвященный Ф. М. Достоевскому. И в «Пятом театре» как раз есть игровая, достаточно нахальная пьеса израильского драматурга Нины Воронель «Федя и Полина». В ней Достоевский представлен в качестве бурлескного любовника, который наяву переживает два романа с двумя реальными женщинами и одновременно третий — с женщиной-призраком. Попутно хотелось бы ставить «Дядюшкин сон» с пересахаренной любовью Верочки к придуманному ей учителю. Во взрывном сентиментальном спектакле будут звучать невероятно жестокие романсы. Вот так собираюсь жить: буду ставить то, что хочу.

— Ты не сказал о замечательных пьесах О. Михайловой, которые давно мечтаешь поставить. Вот уж не знаю, как омская публика отреагирует на такого рода изыски современной драматургии. В связи с этим вопрос: «Что включает в себя направление „работа со зрителем“?»

— Во всех театрах есть заместитель директора по работе со зрителем. В основном он занят рекламой и уточнением квалификации распространителей билетов, цена на которые колеблется от 5 до 7 тысяч рублей. Для того, чтобы публика не разочаровалась, ее нужно грамотно и заранее информировать, с какого рода драматургией она встретится в нашем театре. Другими словами, нам самим нужно искать того зрителя, которому интересны С. Шепард, О. Михайлова и А. Бородыня. Формирование потребностей публики — путь очень долгий и вряд ли успешный. Мы работаем на том Дюне, который есть, и мы выносим на этот рынок свою продукцию. Только методом проб и ошибок мы достигаем ясности, узнаем, насколько интересны своими поисками. Мне хотелось, чтобы «Пятый театр» занимал определенную нишу, стал своего рода филармоническим авангардом. Поскольку никакой элитарности в глубинном русском городе быть не может. А неожиданный театр может быть.

— Как же устоять на этой лыжне?

— Понять зрителя невероятно сложно и до какой-то степени опасно. Когда идет расчет наверняка, когда в тебе продюсер обгоняет художника — а это судьба любого режиссера, связанного с массовым производством, — возникает самоцензура. Скажем, я хотел бы поставить киргизский эпос «Манас». Потрясающая литература все время пробуждает новые ассоциации и художественные решения. Из этой идеи непременно выйдет что-то стоящее. Но я же понимаю, что в два месяца постановка не уложится. Значит, изменится план сезона. Но, допустим, состоялась премьера, которая пройдет с успехом еще пять раз, а дальше спектакль придется консервировать и возить по фестивалям. Что, конечно, важно для престижа театра — иметь штучную продукцию. Но я же возглавляю репертуарный театр. Как все это сочетать? И можно ли такого рода шаги сочетать? Мне было бы любопытно это попробовать.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

17.08.1996

Алексей Казанцев: Не надо идти на компромиссы

Современный драматург в нынешнем театре оказался на положении третьего в любовном треугольнике. Режиссеры охотнее выбирают либо русскую классику, либо западную пьесу. Алексей Казанцев — один из немногих драматургов, не обделенных вниманием, рассказывающих про нашу быстро меняющуюся жизнь. Громкий успех принесла Казанцеву его вторая пьеса «Старый дом», поставленная в восьмидесяти театрах страны. Только в столице в течение десяти лет она шла на двух сценах — в Новом драматическом и в театре на Юго-Западе. Потом был «…И порвется серебряный шнур» в театре им. Маяковского. В прошлом году премьеры у Казанцева следовали одна за другой. «Тот этот свет» поставили в театре им. Станиславского и в Томской драме, «Бегущие странники» — в театре им. Моссовета и в канун 1998-го в Питере, в знаменитом театре Льва Додина.

— Алексей Николаевич, что же такое особенное вы поняли про нашу жизнь?

— Я стараюсь рассказать о человеке, чьи устоявшиеся взгляды разрушаются. Посмотрите, как изменились настроения за прошедшие десять лет. Если в период перестройки люди радовались переменам, то в начале девяностых наступило безусловное разочарование. Сейчас вы уже редко встретите человека, горячо доказывающего необходимость реформ. Мои герои — это я сам, раздробленный на части. Я примеряю жизнь своих близких и знакомых на себя, и не важно, о ком я думаю, когда пишу. Я никого не осуждаю. Ведь и моя жизнь могла сломаться — с этим ощущением написан Роман из «Бегущих странников», не нашедший опору, потухший человек. Я знаю удачливых людей, которых подстерегают трагедии. Такова Инга, которую любит Роман. Она даже не догадывается об ужасе, царящем в ее семье. Недаром, сочиняя пьесу, я взял условный эпиграф — «Человек никогда не знает, какая игра ведется на самом деле».

— То есть он порой бессознательно имитирует благополучие?

— Имитация — обязательная часть жизни каждого человека. Для большинства хорошо зарабатывать, дорого одеваться, водить иномарку означает вписаться в новую жизнь и выглядеть «на уровне». Но я вспоминаю анекдот про «новых русских», когда один, поднимая голову из тарелки с салатом, на вопрос товарища: «Как жизнь, Вован?», отвечает: «Удалась». В желании успеха, в том числе материального, нет ничего предосудительного, ведь мы так долго жили на копейки. Но что называть успехом сегодня? За счет кого он, вообще говоря, возможен? Человек принимает правила игры, стремясь выжить, то есть руководствуется инстинктом самосохранения.

Я все время задаюсь вопросом, который Иван Карамазов задавал Алеше: кто же смеется над человеком? Русские люди живут в постоянном напряжении: справятся с одной бедой, на пороге другая. Уж больно все знакомо: слова слышим хорошие, направление вроде бы правильное, а в реальной жизни все наоборот. Оттого многие растерялись и замкнулись, их психика находится, как говорят специалисты, в пограничном состоянии.

— Тема безумия, чудовищного, неуместного карнавала, смешения нормы и аномалии отчетливо звучит в пьесе «Тот этот свет» и в новой — «Братья и Лиза». Значит, по-вашему, мир сошел с ума и у нас «крыша поехала»?

— Примеров безумия тьма. Взять хотя бы телерекламу, которая стала мощным раздражителем. Люди считают каждую тысячу, а с экранов предлагают купить вещи, которые они купить не могут. Народ наш привык телевидение ассоциировать с государством, поэтому воспринимают подобную рекламу как издевательство. У правительства, как нам объяснили, нет денег финансировать телеканалы, отдали их в частные руки. И теперь, как в лучшие времена, вместо диктора, читавшего текст после цензора ЦК, ведущий еще не успеет ухмыльнуться, а ты знаешь, что именно он скажет против замешанного в скандале высокопоставленного чиновника. У нас все меняется — и не меняется ничего. Наша жизнь — все время «мертвые души и история города Глупова». Вроде бы канули в прошлое мечты повернуть вспять северные реки. Но вдруг нам объявляют, что будут строить скоростную магистраль Петербург-Москва. Зачем выплачивать долги по зарплате и пенсиям, заботиться о больных и детях? Кому-то захотелось уничтожить леса, поля, испохабить исток Волги только для того, чтобы человек мог доехать из одной столицы в другую за три часа. Но при наших технологиях, воровстве и пьянстве аварии неизбежны.

— Общеизвестно, какое это сильное средство воздействия — телевидение. Каким же оно должно быть?

— У нас такие территории, что телевидение и радио выполняют функцию собирательную. Электронные СМИ должны притягивать внимание людей прежде всего к культурным ценностям. Но владельцы ТВ-каналов исходят из интересов собственного бизнеса, а не своей страны. Поэтому новости и комментарии мы получаем после соответствующего фильтра — тоже, кстати, пример имитации. Вроде бы вскрыли подноготную, но прозвучала она из уст одной стороны. Я убежден, без идеологии не может жить ни одно общество. Американцы гордятся, что они граждане США, и никому, в том числе соотечественнику, не позволят поносить их страну. Мы же понятие «патриотизм» смешали с коммунизмом. И остались ни с чем. Кому как не государственному телевидению задуматься об этом?

— А о чем задуматься театру?

— Когда я от режиссера или директора театра слышу: публика хочет сейчас видеть это, и мы это показываем, я сразу понимаю, что говорю с человеком, к русской интеллигенции отношения не имеющим. Ибо Станиславский и Немирович-Данченко нам оставили замечательный пример того, как не надо плыть по течению, как не надо идти на компромиссы. МХАТ в первые годы иногда стоял полупустой, театр был на грани краха, и все равно не соглашался поставить коммерческую пьесу. Станиславский никогда не занимал позицию официанта в искусстве, для него нравственное начало было важнее всего на свете. Именно МХАТ, пересиливая общественное мнение, поставил «чудовищного» Чехова, «босяков» Горького и Леонида Андреева, над которым смеялись современники.

У нынешнего театра нет желания говорить о современной жизни, он не знает, о чем говорить и с кем. Но главная беда — не отсутствие пьес. Новые пьесы появились у Михаила Рощина, Людмилы Петрушевской, Надежды Птушкиной, Ольги Мухиной, Елены Исаевой, Ивана Савельева. Проблема — в режиссуре. Когда одаренный, незаурядный человек хочет говорить о сегодняшнем дне, пьесы находятся. В начале девяностых годов театральные деятели дружно совершили одну ошибку, решив, что правду о современной жизни должны говорить газеты, радио и ТВ, а театр — либо заниматься «высокими» материями, либо развлекать зрителя. Но ведь эти рамки искусственны, они обедняют театр.

— Алексей Николаевич, почему в ваших пьесах нет «новых русских»? Разве не они — самые примечательные персонажи нашего времени?

— Все-таки не они. Несмотря на то, что есть бизнесмены с хорошо развитым интеллектом, высокообразованные, знающие языки. Но, как ни парадоксально, героями дня оказались люди, которые мирно, спокойно, не принимая законов нового времени по причине их безнравственности, продолжают свое дело. О них мы мало что знаем, но Россия выживет благодаря им. Если станут править бал богачи и уголовники — это будет другая страна. Россия всегда держалась на среднем слое, и идущее от него тихое, но настойчивое нравственное сопротивление спасет народ и культуру. То же телевидение ведь не удалось сделать вконец идиотическим… После тяжелого безумия страна понемногу начинает нащупывать верные ориентиры.

ГАЗЕТА ВЕК

№ 7 (274) 1998

Такое дважды не бывает

7 июня в Центральном Доме актера состоялось вручение «Хрустальной Турандот» лучшим театральным работам уходящего сезона.

Обладателем «Хрустальной Турандот-94» за лучшую режиссуру стал Валерий Фокин, создатель спектакля «Нумер в гостинице города N». В России и за рубежом этот режиссер приобрел известность как постановщик версий по романам Ф. Достоевского. На этот раз финансовая поддержка АО «ЛогоВАЗ» и предоставление Манежа в качестве сцены счастливо оплодотворили его творческую фантазию в работе над «Мертвыми душами» Гоголя. По этому поводу Фокин и сказал слова, вынесенные в заголовок статьи. В самом деле, главная книга великого сатирика уместилась в 1 час 20 минут, при этом текста, по выражению Зиновия Гердта, вручавшего награду, «страницы три». Зато блистательная игра Авангарда Леонтьева убеждает лучше любых слов в том, что чудесна свобода, понимаемая русскими как безудержность и полная расслабуха. Как очаровательна проклятая иностранцами — и не однажды — истинно российская необязательность. Опаздывать можно! Лениться нужно! «Мы непривередливы», — не без гордости заметил Гердт и добавил: «Такая богатая страна, что все равно каждому что-нибудь достанется».

Патриарх российского рок-н-рола Андрей Макаревич поздравил Наталью Вдовину, исполнительницу роли Стеллы в «Великолепном рогоносце». Ей вручена «Хрустальная Турандот» за лучший дебют сезона. Молодая актриса, находясь в понятом волнении и согласно западной традиции, без устали благодарила своих родителей, друзей, мужа, партера Константина Аркадьевича Райкина и самого режиссера Петра Фоменко. Петра Наумовича благодарил и сам Константин Аркадьевич, получивший приз «За лучшую мужскую роль».

Приз «за лучшую женскую работу» достался Екатерине Васильевой (Клитемнестра в «Орестее» Петера Штайна). Только по-настоящему глубокой, умной женщине дано умение разговаривать с миром и временем без ложного пафоса и экзальтированности. Сама же Васильева после грома аплодисментов дала ясно понять, что видит в награде заслугу Штайна, с которым у нее тяжко складывалась работа.

«Жертва века» признана лучшей постановкой сезона. Андрей Александрович Гончаров выступил не только в знакомой роли режиссера, но и автора сценографии. Марк Захаров, вручая «Хрустальную Турандот», сказал, что увидел в этом спектакле правду и дерзновенную выдумку, современность и вечность. Действительно, деньги стали грязными не вдруг, и, как оказалось, нравственность хромала и до перестройки.

Специальный приз «За долголетнее служение театру» был присужден Владимиру Абрамовичу Этушу.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

16.06.1994

Демон и Мария Стюарт

В преддверии дебюта в оперных спектаклях театра Евгения Колобова, Яна Иванилова (Мария Стюарт) и Андрей Кокошкин (князь Гудал из «Демона» А. Рубинштейна) показали свои работы на концерте, состоявшемся 9 ноября в Доме-музее Ф. И. Шаляпина. Кроме этих ярко одаренных певцов публика услышала Татьяну Мевдес, Сергея Гейдея, Ирину Ромишевскую, Айка Мартиросяна и других стажеров и солистов, поступивших в «Новую оперу» три недели назад. Народная артистка России Галина Писаренко, представляя молодых, сообщила собравшимся не только послужной список исполнителей, но и особые характеристики их личности. Скажем, Оксана Ломова, запомнившаяся исполнением романса Чайковского «Ночь», на прослушивании пела сцену письма Татьяны из «Евгения Онегина» так что художественный руководитель «Новой оперы» Евгений Колобов спокойно доверяет ей партию Татьяны в будущей постановке.

Студентка 3-го курса Московской консерватории, ученица Писаренко, Татьяна Мендес обладает красивейшим меццо-сопрано. Таня пишет стихи, изумительно рисует, однако истинное призвание видит в оперной сцене.

Достойный, профессиональный уровень молодых артистов отметила профессор Московской консерватории Нина Львовна Дорлиак. В беседе с обозревателем «Утра Россiи» она особо выделила музыкальность и тембр голоса Ирины Ромишевской, обладательницы 2-й премии в международном конкурсе в Японии, победа в котором обеспечила ей контракт в Токио-опере. Кроме того, она обошла претендентов на престижных конкурсах в Тулузе и в Голландии. Публика долго аплодировала «Болеро» Равеля в ее исполнении.

Песнь Шута из музыки Д. Шостаковича к трагедии Шекспира «Король Лир» мне доводилось слушать не раз — басы охотно включают ее в свой репертуар.

Артистичный, обманчиво легкомысленный Айк Мартиросян приятно удивил естественностью и свежестью голоса.

И, наконец, Андрей Кокошкин, с которого я и начала свои заметки. Дипломант V международного конкурса вокалистов в Памплоне (Испания, 1994) на концерте пел романс Демона А. Рубинштейна. Его могучий, немедленно пробуждающий зрительские ассоциации, порой переворачивающий душу бас, кажется, способен преодолеть все. Между тем артист поражает публику не громоподобием, а настоящей духовной глубиной, свойственной его личности, в чем сумеет убедиться всякий, кто придет послушать «Демона» в «Новую оперу».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

18.11.1994

Высокая проза с театральным гарниром

«Вся разница между здоровым человеком и помешанным заключается в том, что первый полагает известную границу между идеалами и действительностью, а второй никакого различия в этом смысле не признает».

М. Е. Салтыков-Щедрин

Проклятые вопросы, ставшие в XIX веке главной темой застольных бесед отставных ротмистров и выгнанных со службы коллежских регистраторов, в веке двадцатом получили такое красноречивое разрешение, которое, казалось бы, надолго должно отбить охоту иным «пенкоснимателям» наших дней держать «торжественный тон и возвышаться до гражданской скорби». В сущности, благородные чувства, если продолжать великого сатирика, есть один из самых сильнодействующих ядов нашей литературы. И политики, добавили бы мы сегодня, несмотря на деликатное напоминание создателей спектакля «Белые столбы» — инсценировка Николая Губенко и Леонида Филатова по произведениям М. Е. Салтыкова-Щедрина — об абсолютно случайной природе совпадений дней минувших и сегодняшних. Впрочем, человеку, не понаслышке знакомому с «Дневником провинциала в Санкт-Петербурге», с незаконченной вещью «В доме для умалишенных», «Благонамеренными речами» и «Нашей общественной жизнью», не избежать само собой напрашивающихся параллелей. Действительно, о печальном сходстве сумасшедшего дома и жизни за его пределами не говорил только ленивый. Ожившие герои: модный автор с изнурительной страстью к злободневным статьям, пенкосниматели всех мастей (по Щедрину, ученые, публицисты, беллетристы, короче, интеллигенция), а также существующие при всех режимах Хватов, Подхалимов, Проходимцев с ублажающим душу рефреном «выпить и закусить», Нескладин и пр., в той или иной степени предававшиеся минорным размышлениям о судьбах Отечества, — так вот, все они, вместе взятые, не столько удивляют своей современностью, сколько разочаровывают фатальным постоянством. Ничего, оказывается, не меняется в самом старом из миров. И это несмотря на прогрессивные идеи, и присутствие всякого рода личностей с опасным блеском в глазах, коими был богат конец XIX и изобилует конец XX века.

Помимо текста, особенно хорошо звучащего в исполнении А. Кайкова (Провинциал), В. Пильникова (Сила Терентьич), В. Щеблыкина (Проходимцев), ВПогорельцева (Соловейчиков), на новой сцене Театра на Таганке, можно сказать, ничего не происходит. Режиссура Николая Губенко сведена, по сути, к коротким пробежкам по помосту обитателей сумасшедшего дома перед произнесением монолога и статичным массовым сценам, в которых актеры, надо отдать им должное, грамотно и четко декламируют текст. Поразительна, однако, не сама сатира Салтыкова-Щедрина, заставившая правительство в 1882-м закрыть «Отечественные записки», «за направление, внесшее немало смуты в сознание известной части общества», а давно забытая чистота и стройность русской речи. Временами ее пластика и гибкость как бы окутывают зрителя, и кажутся совсем необязательными попытки, прямо скажем, малоудачные, поразвлечь нас «крутыми» сценическими решениями, к примеру, эротическими танцами с элементами стриптиза. Высокой прозе такой гарнир не нужен.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

02.02.1995

Грегор Замза неожиданно попал в беду

…И сразу оказался изгоем в собственной семье. Ужаснувшись превращению любимого сына и брата в насекомое, его родители и сестра, которых, прежде связывала нежность, граничащая с жертвенностью, переживают на наших глазах не менее жуткую метаморфозу. Злость замкнула все желания, кроме единственного — желания скорейшей смерти еще недавно близкому человеку. И оно исполняется, о чем в финале объявляет служанка (А. Якунина). Таков сюжет спектакля «Превращение» по одноименной новелле Ф. Кафки.

Знаменитая новелла австрийского писателя привлекла внимание театралов лишь после второй мировой войны: нашумевшая постановка бродвейского театра «Этель Бэрримор» с Михаилом Барышниковым в главной роли, спектакль Романа Полянского, исполнившего роль Грегора Замзы в Париже в 1988 году. В России же и в странах ближнего зарубежья чаще обращались к «Процессу», нежели к другим произведениям писателя.

Спектакль «Превращение», премьера Валерия Фокина, которую он выпустил в театре «Сатирикон», стал первым сценическим прочтением новеллы Ф. Кафки в нашей стране.

Полтора часа понадобилось Фокину, чтобы, как и в предыдущем хите — «Нумер в гостинице города NN», убедить публику: в руках талантливого человека серьезная литература становится счастливым поводом к ее пластическому толкованию. Ответную фантазию пробуждает не столько сюрреализм прозы Кафки, сколько подробности и детали обыденной жизни, в которой реальное и ирреальное меняются местами, заставляет режиссера быть предельно достоверным.

В «Превращении» звучит совсем немного текста, тем отчетливее богатая обертонами игра Константина Райкина (Грегор Замза) и Наталии Вдовиной (сестра). Их совместная работа нисколько не уступает прошлогодней удаче — дуэту в «Великолепном рогоносце». Мы имеем дело с тем редким случаем, когда истинное взаимопонимание партнеров рождает, так сказать, лирические отступления, сообщающие действию высокую эмоциональность. К примеру, сон Грегора уже после его превращения, в котором ему привиделась сестра. Все как будто вернулось. Их согревает любовь, огорчения и радости они делят поровну. Эта танцевальная сцена, как и движения странного существа в исполнении Райкина, воздействуют намного сильнее, чем слова, слова, слова…

Внимание режиссера к деталям, будь то вечно закрытые окна, как принято в провинциальных городках, или, скажем, легкомысленный бантик в пышно-рыжей прическе служанки с повадками уличной женщины, или тарелка с молоком, брезгливо, со страхом оставляемая в комнате бывшего брата, обусловлено стремлением к максимальному лаконизму в выборе изобразительных средств. В. Фокин в своих последних постановках не без успеха работает с пространством, по-новому организует объем сцены. Разделенная легкой завесой в самом начале небольшая площадка (комната, где собирается семья, символизирующая отрезавший главного героя мир, и комнатка Грегора, к финалу действия все больше погружающаяся во мрак) используется режиссером для блестящей игры света-тени — от неуловимо меняющегося в первой до резко контрастного в спальне Грегора. И в этом смысле поэтике литературного произведения ни в чем не уступает поэтика театрального. Ведь драматургическое целое есть, на мой взгляд, сочетание прекрасной актерской пластики, сценического изящества и вкуса, который, безусловно, отличает последние спектакли Валерия Фокина.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

18.05.1995

Все не так

Московский драматический театр им. Станиславского в новом сезоне показывает премьеру «При чужих свечах» по пьесе Н. Птушкиной. Современный драматург, современная пьеса. Правда, проблемы вечные — любовь и ненависть.

Позабыв мечты о единственной, на всю жизнь, любви и собственных детях («Надо много отваги, чтобы мечтать»), Александрина Дмитриевна увлеклась карьерой — сочинением книг, которые, по ее же признанию, никто не читал. Заматеревшая и уставшая от неуемного тщеславия, она появляется в своей квартире, когда это временное пристанище собирается покидать дочка ее прислуги. Ночь, проведенная юными любовниками в шикарной квартире, обернулась тем, что Алексей прихватил с собой телевизор, факс, картины художников, вывезенные родителем писательницы из Германии, великодушно оставив на память рамы, розы и… пистолет. В спектакле Московского драматического театра им. Станиславского «При чужих свечах» это оружие, переходящее из рук влюбившейся до смерти дурочки (Н. Павленкова) в руки стареющей, озлобленной неудачницы (Т. Пушкина), становится недвусмысленным фаллическим символом, в конце концов убивающим Аллу, для которой жизнь без любимого есть смерть. Может быть, финал спровоцировала плохая примета — ужин при чужих свечах, взятое напрокат богатое убранство любовного свидания, мгновенное прощение вору за надежду новой встречи — все это требовало своей платы. Может быть, и иное — маски снимаются, когда возникает настоящая угроза жизни то Аллы, то Александрины Дмитриевны. Признаться, ход, задуманный драматургом Н. Птушкиной, от многократного повторения разряжает эмоциональный воздух спектакля, затушевывает реальную ненависть меж людьми, издавна владеющую душами зависть к чужой молодости, чужому чувственному порыву, чужому бескорыстию. Почему именно пороки одерживают верх, саркастически улыбаясь простодушию и унижая робкие ростки человечности? Похоже, непутевое человечество все больше склоняется к консервативной, «протокольной» схеме бытия, давно утвердившей примат материального над духовным. Если сделать вид, что мы запамятовали слова Поэта: «Только влюбленный имеет право на звание Человека», то для многих подобная схема — лучшее оправдание отведенного на Земле срока.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

1995

Город, в который хочется вернуться

С 1 по 7 октября в Омске проходил фестиваль культуры и искусства Японии. До 1989 г., когда в местном Академическом театре драмы польский режиссер и министр культуры в правительстве Мазовецкого Изабелла Цивиньска поставила «Тартюфа», Омск был закрыт для иностранцев. Визит японской делегации продолжил список местных сенсаций, а фестиваль вылился в полномасштабный смотр художественных сил города, которому при Верховном правителе России Александре Васильевиче Колчаке была уготована судьба столицы. Японские театры «Икэбукуро», «Кэйхин», «Ракуриндза» привезли «Алую накидку» К. Киносита, «Барабанщика Гомбэй» и детскую сказку «Девочка Юки и чертята». В программу форума омские коллективы включили свои премьеры, в том числе «Пятый театр» — «Улыбку Хокусая» С. Ясиро и театр драмы — инсценировку по роману К. Абэ «Женщина в песках». В Государственном музее изобразительных искусств им. М. Врубеля были организованы выставки икебаны, современной японской гравюры, художников Омска и чайная церемония.

Драматургия, основанная на мифологии

В отличие от нас японцы меньше всего спорят о театральности. Их не воодушевляют изыски западной сценографии, они не стремятся к так называемому современному языку, выражающему новую мораль: в искусстве можно все. Они успешно перерабатывают предания, легенды, мифы, адресуя зрителю основной образ, главный символ пьесы со счастливым финалом. Та же алая накидка, являющаяся непременным атрибутом одежды богатого человека, которую он оставил в доме своей возлюбленной, замужней женщины, в спектакле театра «Икэбукуро» становится эмоциональным ядром всего действия. Возбужденный ревностью, муж-бедняк не без юмора и ловкости вступает в борьбу с Господином. Коллектив театра «Икэбукуро», названного так по району Токио, в котором он работает вот уже 25 лет, сыграл более 100 пьес мирового репертуара. На его афише значились произведения Шекспира, Мольера, Чехова. Однако в последние годы режиссер и актеры обратились собственно к фольклору, к канонам сценического поведения, что с их точки зрения отнюдь не свидетельствует о консервативных явлениях в творчестве. Напротив, они считают такой поворот закономерным для сохранения национальной театральной культуры.

Конфликт «маленького человека» и всемогущего вельможи в спектакле театра «Кэйхин» «Барабанщик Гомбэй» получил метафорическое продолжение. Некоммерческий театр существует в г. Кавасаки с 1959 года, его артисты совмещают любовь к сцене с основной профессией. Театр, не рассчитывающий на государственные дотации, ставит много пьес, в том числе и русских: «Холстомер», «Иркутская история», «На дне». В спектакле, привезенном в Омск, не произносится ни одного слова. По преданию, Гомбэй, возвращаясь домой, услыхал барабанную дробь. Страшные существа заставляют его бить в барабан, и он включается в сумасшедший ритм, разбавленный временами мелодичной флейтой. Легенда о преодолении страха через искусство обрела самостоятельную оптимистическую энергию, родственную шаманству. Ее яркое сценическое воплощение всегда вызывало в зале шквал аплодисментов.

Любопытно решение Владимира Петрова, главного режиссера Академического театра драмы и постановщика спектакля «Женщина в песках». На роль Женщины он пригласил японскую актрису К. Араки. В роли Мужчины занят М. Окунев. Причем, актеры говорят на своих родных языках, что усиливает драматизм центральной коллизии романа К. Абэ. Напомню, герой оказывается в заброшенной, песчаной местности. Вместе с Женщиной, приютившей его, они борются с осаждающим их дом песком. Незнакомые, абсолютно чужие люди, а в спектакле с различными культурными и театральными традициями, что еще больше отдаляет их, в сопротивлении стихии пытаются понять друг друга и существовать вместе, а не рядом. Этот мучительный переход под силу женской природе, которую тонко и ненавязчиво воплотила на сцене Кадзухо Араки. На фестивале спектакль был сыгран два раза. Японская актриса теперь приедет только в январе, и до ее нового визита никаких вводов не планируется.

К «Улыбке Хокусая», поставленной на сцене «Пятого театра», японская делегация отнеслась с подозрением. В пьесе С. Ясиро рассказывается о судьбе знаменитого художника, оставившего после себя 30 тысяч рисунков, гравюр и иллюстраций к 500 книгам. Хокусай родился в 1760 году, исповедовал буддизм, был дважды женат, а будучи семидесятилетним человеком, создал самую знаменитую серию «36 видов Фудзи». О личной жизни мастера известно немного, поэтому его имя окружено легендами. И вот еще одна версия — спектакль главного режиссера театра Петра Кротенко. Постановщик отказался от главной идеи — недосягаемости, недоступности Прекрасной дамы, к которой, по мысли драматурга, всю жизнь стремился художник. Напротив, в спектакле Онао — шлюха. Из-за нее сводит счеты с жизнью Исэ, приемный отец Хокусая (Н. Пушкарев), а сам Хокусай (В. Остапов), прогоняя ее, в дальнейшем всегда стремился к «таким» женщинам. Для Т. Казаковой (Онао), актрисы глубокого дарования, сценический рисунок этой роли слишком прост, ей не хватает многоцветия, широты характера.

Шаг к неореализму

В рамках первого международного фестиваля в Омске были показаны премьеры, которыми российские театры завершали прошлый и по сути открывали нынешний сезоны. На сцене театра драмы — «Три сестры» в постановке А. Каца и «Часовня» в режиссуре В. Петрова. «Пучину», поставленную по пьесе А. Островского А. Зябликовым, отчасти можно назвать таковой — его премьера состоялась в феврале. «Пятый театр» играл драму С. Шепарда «Безумие любви» — дебют главного режиссера Петра Кротенко в качестве постановщика на сцене экспериментального театра. Искушенному зрителю ясно, что козыри оказались в руках коллектива, открывающего 123-й сезон.

Сегодня в коллективе 37 актеров, на афише значится 18 спектаклей. Из трех названных мною выше (все три, признаться, хороши) я бы выделила спектакль Аркадия Каца, когда-то возглавлявшего Рижский русский театр драмы, в последние годы работающего в театре им. Вахтангова. Спектакль отличает арифметическая прописанность каждой сцены, которая нисколько не замедляет ход. В некоторых эпизодах чувства героев, глубоко запрятанные, как это свойственно Чехову, волнуют зрителя необыкновенно. И когда уходит Вершинин (В. Петров), и когда прощается с Ириной (И. Бродская) Тузенбах (Д. Лебедев). Дмитрий Лебедев в Омской драме работает уже 18 лет и своей любимой ролью называет исполнение Алхонона в спектакле «Тойбеле и ее демон». В «Часовне», соединившей рассказы Бунина «Часовня», «Ида» и пьесу Альфреда де Мюссе «Прихоти Марианны», ему принадлежат две роли — Оттавио и Павла Николаевича. Это нежное повествование о любви, убитой на взлете, символично замыкает, увы, забытый голос польской певицы Эвы Демарчик.

«Пятый театр» открывает свой пятый сезон с новым главным режиссером Петром Кротенко. Труппа состоит из 16 актеров, в репертуаре — 6 спектаклей. Пертурбации, вызванные отсутствием в творческом коллективе постоянного лидера, сказались на труппе. Спектакли нуждаются в поправках, сами актеры — в постоянном тренинге. Труппа при должном уходе способна показать настоящий художественный результат, и «Безумие любви» позволяет надеяться на это.

Есть что показывать, есть что продавать

Если учесть, что в Омске проживают 1 200 000 человек, а работают 7 государственных театров, то нетрудно догадаться о приоритетном направлении в культурной политике региональных властей. Все они, да еще 2 тысячи учреждений культуры дотируются из бюджета администрации Омской области. Почему область, а не администрация города финансирует культуру? Скорее, это вопрос перераспределения ресурсов, который всегда решается болезненно. Во всяком случае, о деятельности директора департамента культуры и спорта администрации Омска Владимира Шалака я слышала много хорошего в основном от художников. Им он оказывает помощь в издании книг и каталогов, плотно работает с музеями.

Постановление «О мерах поддержки культуры и искусства в области» стало первым документом, который два года назад в качестве губернатора Омской области подписал Леонид Константинович Полежаев. Согласно постановлению, администрация оплачивает коммунальные расходы всех учреждений культуры. Средства, заработанные коллективами, скажем, от продажи билетов и иных услуг, остаются в своей бухгалтерии. Местные власти разработали собственный механизм социальной защиты. Помимо зарплаты и 15-процентного сибирского коэффициента, они ввели 15-процентную омскую надбавку. В городе и области действует положение о дополнительном вознаграждении за выслугу лет. Каждому руководителю предоставлен фонд для поощрений в размере 25 процентов от фонда ежемесячной заработной платы. Однако бюджетная сфера по всей России переживает неплатежи, и Омск с областью не исключение. Но в сравнении с другими регионами омичам явно полегче. Так сложилось исторически, что Омск символизирует ворота Сибири. Сюда стекались и лучшие производственники, и лучшие товары. Сегодня трудности переживаются за счет доходов от нефтехимического комплекса, который три года назад помог отремонтировать здание театра драмы; и от продуманной внешнеэкономической деятельности. Еще одна статья доходов учреждений культуры — многофункциональные выставки, приуроченные к встречам омских и зарубежных промышленников и банкиров. В культурной программе, показанной в Германии, Голландии, США, Египте, участвовали театральные коллективы, Омский государственный русский народный хор, шедевры изобразительного искусства из коллекции крупнейшего в Сибири Омского музея им. Врубеля. Причем, если раньше федеральные власти могли экспонировать за рубежом любую работу из любого музея Омска и не возвращать вместе с картиной причитающуюся хранителям прибыль, то теперь областная администрация самостоятельно решает вопросы перемещения культурных ценностей из Омска за границу, оставляя дивиденды в своей казне. Хорошо спланированные международные акции, продвигая омское искусство за рубеж, экономически помогают его деятелям. Поэтому предложение директора «Пятого театра» А. Юрковой о проведении японского фестиваля в Омске председателем комитета по культуре и искусству Омской области Н. Геновой было встречено с пониманием. Тем более, когда речь зашла об участии Юрковой в готовящемся в Токио проекте, в котором примут участие несколько театров, в том числе омские коллективы. Перспективное начинание получило в Омске значительную государственную поддержку. Помогли и местные банки.

В Москву? Зачем?

Художественная жизнь Омска не менее богата, чем театральная. Открывшаяся в Музее им. Врубеля выставка современной японской гравюры заставляет оглянуться окрест и познакомиться поближе с творениями омских мастеров прошлого и настоящего. В небольшом зале на первом этаже разместились работы шести художников из префектуры Иватэ. Каждый из них хорошо известен в Японии, является лауреатом национальной или международной премий. Поклонники различных стилей — от простой, реалистической манеры до неожиданных концептуальных решений — они дают нам представление о современной художественной практике в Японии.

Следующие два зала отданы «Либеров-центру». Этому государственному музею, созданному при жизни Алексея Николаевича Либерова, два года. Его коллекция состоит из 3,5 тысячи работ, выполненных в технике пастели. В музее размещено 180 картин. Основатель художественно-графического факультета в пединституте (теперь университете), который окончили известные ныне Г. Кичигин, А. Шафеев, не любит расставаться со своими работами, поэтому не продает их. Будучи в Омске в мае, Е. Образцова захотела купить понравившиеся ей картины, но 85-летний Либеров, подумав, пообещал сделать копии. Его ученик — Георгий Кичигин в свои 45 лет стал признанным мастером, широко выставлял свои работы в Германии, Швеции, Франции, Италии. Теперь не очень-то заинтересован в больших выставках-продажах. Он сотрудничает с г-ном Хильдебрандом, гаперейщиком из Гамбурга, что существенно облегчает его ситуацию на отечественном рынке. В разговоре со мной Кичигин сказал, что хочет поднакопить работ к своему пятидесятилетию. Но почему не привезти уже имеющуюся коллекцию в Москву, ведь последняя выставка Георгия Кичигина состоялась в столице восемь лет назад. «В Москву?» — переспрашивает Георгий. И тут же задает, как говорил Чехов, первый русский вопрос: «А зачем? У вас высокие цены за аренду и охрану. Работы показывать можно и здесь». Александр Шафеев, художник и владелец галереи «Скит», разделяет мнение Кичигина. При открытых границах уже нет смысла покорять Москву. Пока арт-рынок в Омске только встает на ноги, продвигать искусство свое и друзей выгоднее, имея дело с западной галереей. Надо сказать, что и в Омске картины ведущих художников С. Александрова, М. Герасимова, В. Владимирова продаются не ниже 2–2,5 тысячи долларов.

На открытии выставки художников-косторезов братьев Синицких, которую готовили специально к фестивалю и разместили в музее им. Врубеля, вспоминается о глубоких культурных традициях 280-летнего Омска, так легко соединяющих народные промыслы, шедевры русской живописи и достижения японских мастеров. Главный хранитель музея А. Чернявская рассказывает, что коллекция в 1924 году начиналась в бывшем Дворце генерал-губернатора Западно-Сибирского края Сухомлинова со 100 экспонатов. Сегодня их — 25 тысяч. В войну художественные ценности перевозились из центральных городов именно в Омск, да так и остались в запасниках. В фондах до сих пор хранится коллекция сарматского золота, найденная на территории Омской области. Сейчас для него готовится выставочное помещение. Зав. отделом русского зарубежного искусства И. Деветьярова обнаружила работы ныне забытого художника Николая Мамонтова. В годы правления Колчака Мамонтов жил в Омске. В настоящее время музей изыскивает средства для закупки у потомков его картин.

Разумно поставленное дело — вот так коротко я бы охарактеризовала заботу о культуре региональной власти. За последний год в Омске закончено строительство нового здания для государственной научной библиотеки им. Пушкина, отремонтирован особняк для музея им. Врубеля, продолжается реставрация памятника деревянного зодчества, куда окончательно переедет «Либеров-центр». Заканчивался фестиваль, а артисты Академического театра драмы собираются на гастроли в Данию, коллектив Музыкального театра готовится к выступлениям в Израиле. Так теперь живут в провинции.

Омск-Москва

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

26.10.1996

Семнадцатый тост

Эта шутка сродни легенде. Во время застолий артисты всегда вспоминают про семнадцатый тост в честь Омской драмы, которая на протяжении десятилетий олицетворяла провинциальный театральный мир.

В годы правления главного режиссера А. Хайкина и директора М. Ханжарова высокие профессиональные требования к артистам заложили традицию святого отношения к делу. На сцене Омского академического театра драмы играли В. Дворжецкий, Н. Чонишвили, Т. Ожигова. Сегодня качество, подлинное мастерство демонстрируют Ё. Псарева, И. Живодерова, М. Окунев, Д. Лебедев и другие артисты.

Директор театра Борис Михайлович Мездрич заключил договоры с 37 актерами. В труппу нужны еще два-три молодых исполнителя, которых он вместе с главным режиссером Омской драмы В. Петровым собирается подыскать на очередном фестивале дипломников театральных вузов. В контрактах указана норма — работа в восьми спектаклях. Если артист занят больше, он получает дополнительное вознаграждение. В документе определены тарифы за репетиции, срочные вводы, нестандартные условия работы, скажем, в обнаженном виде. Словом, артисту заранее известна сумма его заработка. Месяц на месяц не приходится, и крайние цифры таковы — от 400 тысяч до 2,5 миллиона рублей в месяц. Как и во многих бюджетных организациях, в театрах Омска служащие не получают зарплату с июля. Спонсор Академического театра драмы — Западно-Сибирский региональный центр «Инкомбанк» открыл подопечному кредитную линию под один процент годовых. Это означает, что частный капитал из своих средств будет вовремя выдавать зарплату артистам, льготный процент выплатит директор из заработанных театром денег, а опоздавшие бюджетные суммы по мере их поступления гарантирует возвратить в банк областная администрация. Если банк пошел на финансовые потери, значит, он предполагает получить доходы от развития совместных проектов. Надо признать, что в городе недвусмысленно поговаривают об особом умении Бориса Михайловича расположить к себе высокое начальство и «новых русских», однако никуда не денешься — в России наличие нужных связей всегда ценилось превыше любого капитала. Пока трудно оценить результаты эксперимента, зато изменение билетной политики существенно повлияло на доходы театра. 26 распространителей против 8 в советское время поставлены в достаточно жесткие условия. При цене билета от 8 до 25 тысяч рублей агенту остается 30 процентов от всей выручки. Но в случае непродажи билетов всю их стоимость он возмещает театру. В Академическом театре драмы артисты работают на Большой и Малой сценах. Причем первый зал рассчитан на 600 мест, и, как правило, его заполняют на 92 процента. Учитывая, что сегодня деньги зарабатываются тяжело, а их получение, увы, нерегулярно, коллектив тем более не может позволить себе снижения профессионального уровня. В Омской драме привлекают зрителя не только хорошими постановками, но и возможностью бесплатно добраться до собственного дома. После окончания спектакля автобусы, следующие по различным маршрутам, подаются к зданию театра. Проезд оплачивает местная администрация.

Кроме недофинансирования в последнее время (кстати, в буфете артистов кормят в долг, а цены там, как в аналогичном заведении Госдумы), театр переживал проблемы и раньше, правда, иного рода. В частности, после ухода М. Ханжарова в 1988-м из Приморского ТЮЗа был приглашен на должность директора Борис Мездрич. Смерть главного режиссера А. Хайкина заставила искать преемника. В. Кокорина, В. Гульченко и Л. Стукалова в 1994 году сменил Владимир Петров. Выпускник Киевского политехнического института и Киевского государственного института театрального искусства, он поставил свыше 30 спектаклей в театрах Харькова, Риги, Новосибирска, Киева. В Омск его пригласил Мездрич, и во время репетиций его второго спектакля в Театре драмы «Натуральное хозяйство в Шамбале», директор посоветовал режиссеру поменять статус: из приглашенных перейти в главные. Владимир Сергеевич тогда резонно заметил: «Дайте закончить работу, она может и не получиться». С тех пор Владимир Сергеевич в Омской драме уже поставил три спектакля и задумал следующий.

Б. Мездрич, по образованию геолог, утверждает, что умение видеть косвенные положительные признаки (спасибо первой профессии) помогает реставрировать сложные процессы в искусстве. По мнению директора, одно из первейших занятий в театре — неопределенную ситуацию перевести в определенную. Пока Мездричу это удается.

Омск-Москва

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

18.01.1997

Битва за Москву отменяется

Драматический театр им. Пушкина в Курске вот уже в четвертый раз предложил Большую и Малую сцены выпускникам пяти театральных вузов из Воронежа, Нижнего Новгорода, Ярославля, Саратова и Екатеринбурга. Фестиваль — своего рода выездная актерская биржа, где будущие профессионалы и руководители 28 региональных театров могут обрести друг друга. Фестиваль в Курске — прообраз недалекого будущего российского театра. Это если говорить высоким стилем. С прагматической же точки зрения — это возможность для молодых актеров получить работу. Первые два года СТД материально поддерживал фестиваль. В этом году, увы, финансовая помощь не поступила ни от СТД, ни от Министерства культуры (хотя обещали).

Если называть вещи своими именами, фестиваль — это возможность «продажи самого себя» на максимально выгодных условиях. Конечно, такое случается редко. Свой курс привез, например, главный режиссер Нижегородского театра драмы С. Лерман. Четыре года назад его выпускники из Нижегородского театрального училища практически полностью осели в Москве. Нынешние ребята показали себя очень неплохо. Одна из учениц мастера — Дарья Алешина, получила немало предложений, в частности, от Сергея Салмина, директора Сызранского муниципального драмтеатра им. А. Толстого. В этом году выпускники почти не рвались покорять столицы. Некоторые участники еще до фестиваля практиковали публичные показы в разных коллективах, да и в их театральные вузы приезжали главрежи, как это случалось в советские времена. Поэтому, по словам Лермана, почти у всех есть предложения — Надю Ковалеву он берет в свой театр, другие, если согласятся, будут работать в Рязани, в Пензе, в Арзамасе-16. Короче, все они трудоустроены. Однако даже в такой благополучной ситуации, какая сложилась для выпускников из Нижнего Новгорода, система публичных показов, предложенная в Курске, очень важна. Как свидетельствует четырехлетний опыт, никто из участников курского фестиваля не остается без дела. Согласитесь, в отсутствие госраспределения молодых специалистов такой результат можно по праву считать наивысшим.

Чем же привлекают молодых актеров худруки и директора? Художественный руководитель Тульского академического театра драмы им. Горького. Александр Попов смог предложить общежитие и творческую работу (когда-то этого было достаточно), Моисей Мучник, директор Томского областного театра драмы, гарантирует стабильное финансовое положение. Поддержка творческих коллективов записана в областном бюджете отдельной строкой.

В этом году среди «покупателей» директор Омского академического театра драмы Б. Мездрич не значился. Но постоянные гости и участники хорошо запомнили его эффектный номер с ключами от отдельной квартиры, которые он тут же, прямо на фестивале, вручил приглашенным актерам.

Главный режиссер Омской драмы, недавний призер «Золотой маски» В. Петров, незадолго до курского фестиваля поехал в Саратов на театральный факультет государственной консерватории им. Л. Собинова, ежегодно выпускающий несколько блестящих актеров. Среди дипломников 1997-го — бесспорная «звезда» Константин Милованов. Но он прохладно относится к идее работать в иногородних театрах. Причины — жизненные: на курсе образовалось несколько супружеских пар. Видимо, хорошие отношения друг с другом сильно повлияли на общую слаженность ансамбля («Безотцовщина» по пьесе Чехова «Платонов» и особенно «Живой портрет» А. Морето). Публика восторженно принимала комедию «плаща и шпаги», в которой К. Милованов, О. Пчеликова, С. Чуйкина и О. Морозов продемонстрировали умение работать в «синтетическом» жанре. Именно это качество высоко ценится в современном театре, и многие руководители с удовольствием взяли бы в свою труппу Милованова. Но он женат на актрисе, а расширять женский состав никто из худруков не намеревался.

Опасная профессия

О том, что переживает каждый рабочий день директор театра в России, следовало бы написать роман. Сегодня мало кто из них знает пусть даже формальную цифру своей сметы. Каждая копейка, которая появляется в театре, идет в первую очередь на постановки. Так, в прошлом году Курский драмтеатр выпустил три спектакля против шести в советские времена. В труппе 36 актеров, занятых в 22 спектаклях, зарплата им, слава Богу, не задерживается. Но какова она? Ведущий артист коллектива, народный артист России получает 800 тысяч рублей в месяц. А, скажем, машинист сцены, согласно тарифной сетке, 150 тысяч. Директор кровь из носу, а найди еще хотя бы 200 тысяч, чтобы не потерять хорошего специалиста. Для того, чтобы театр, предоставляющий Большой зал эстрадным звездам, а также высокому начальству для совещаний, привести в порядок — заменить свето- и радиооборудование, обновить кресла, заказать новый комплект одежды для сцены, — требуется 7 миллиардов рублей. Сумма кажется фантастической, если учесть, что фестиваль провели в долг, по договоренности с гостиницей, комбинатом питания и общежитием пединститута. Им деньги вернут из взносов фонда Сороса, Российского комитета по делам молодежи и областного департамента по делам культуры, которые поступят на счет театра позднее. Иными словами, когда к руководителю в городе относятся с пониманием и доверием, его поддержат друзья и спонсоры.

По тому, как здесь ежегодно встречают будущих актеров, можно говорить о неутраченных понятиях — самозабвенном служении Театру и внимании к людям. С группой из каждого города занимается куратор — артист Курского театра. Главный художник Виллен Нестеров выбирает из театрального реквизита тот, который нужен в том или ином спектакле. В конце концов молодежь бесплатно кормят и оплачивают ей дорогу. И все работники театра относятся к участникам рабочего фестиваля максимально доброжелательно.

Ну очень дорогая жизнь

Областная целевая программа на 1997–1999 годы «Развитие культуры и сохранение культурного наследия Курской области», которую мне показала начальник департамента по делам культуры Ирина Алешина, стоит 260,4 млрд, рублей. Из них 250,4 млрд, должны быть выделены из местного бюджета. Это все в планах — создание централизованной библиотечной системы Курской области, комплектование книжных фондов, развитие народных промыслов, сооружение памятника героям Курской битвы… Между тем как раз в дни работы фестиваля бюджет области на текущий год только формировался. Увы, удельный вес ассигнований на культуру стабильно снижается. Скажем, в 1994 году он составил 2,9 процента от всего бюджета, в 1995–2,2 процента, в 1996–1,9 процента. И хотя, как говорит И. Алешина, ни одно учреждение культуры не перепрофилировано, то есть в кинотеатрах не открыты пекарни, положение сложилось очень тяжелое. Любопытно, что никто из простых горожан, бизнесменов или деятелей культуры даже в кулуарных разговорах не позволял себе неуважительные отзывы о новом губернаторе. Оно и понятно, ведь за А. Руцкого проголосовало более 80 процентов избирателей, и все они терпеливо ждут обещанных перемен к лучшему. В отличие от прежнего руководства областной администрации А. Руцкой и его команда появляются в СМИ довольно часто. Город знает, что губернатор занят посевной кампанией — богатые черноземом почвы должны давать богатые урожаи. Во всяком случае о поставках овощей в Москву А. Руцкой и Ю. Лужков подписали договор. Тем временем общее впечатление от города не перегружено лишними красками. Магазины, забитые импортными йогуртами, ветчиной в вакуумной упаковке, и Северный рынок, почти свободный от покупателей. Да и откуда им взяться, если зарплату более или менее регулярно получают на «Химфарме». Завод счетных машин надеялся поправить свои дела благодаря появившемуся Указу Президента об установлении на всех торговых точках кассовых аппаратов. Приступили к выпуску, да только и у них с выплатами кровных не очень получается. По этой же причине в марте бастовали рабочие АО «Агромаш» и «Химволокно». Не работают заводы, низки, как никогда, показатели в сельскохозяйственном секторе, — нет доходов и в местном бюджете. Можно сказать, что Курская область с населением в 1 миллион 300 тысяч человек переживает те же проблемы, что и всякий другой российский регион. Значит, опять культуре из общего бюджетного пирога достанется наименьшая часть.

Никита Михалков как-то заметил, что энтузиазм русских людей — продукт скоропортящийся. Фестиваль в Курске это опровергает. Он-то как раз и состоялся благодаря энтузиазму Юрия Кимлача, исполнительного директора Фонда поддержки и развития культуры имени А. Райкина, Вадима Крупицкого, руководителя Центра занятости работников театра, Людмилы Плотниковой, директора Курского театра им. Пушкина.

Москва-Курск

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

05.06.1997

Застывший прыжок

Редкое и счастливое сочетание сложилось в Томском областном театре драмы — крепкий хозяйственник и талантливый режиссер. И тот, и другой возглавили труппу недавно — год-два назад. Нынешний сезон завершили шесть премьер на Большой сцене и три — на Малой.

Театр начинается с фасада

62-летнего Моисея Мучника в Томске знают все. Юрист по образованию, он возглавлял Дворец зрелищ и спорта в 70-е годы, а с 1983 по 1992 гг. управлял областной филармонией. Сегодня центр города украшают два новых здания, возведенных при Мучнике, — Большой концертный зал на 1200 мест и Органный зал на 300 мест.

С чего он начал, оказавшись в кресле директора театра? С утепления здания. В театре общей площадью 14 тысяч кв.м., температура не превышала 14 градусов. Поскольку дело было в Сибири, смельчаков находилось немного. Достаточно посмотреть в статотчет — в начале 90-х областную драму посещало 37 тысяч томичей, в 1996-м — 112 тысяч, а в нынешнем — уже 150 тысяч. Разумеется, зрителя в театре привлекает не только и не столько фасад. Но в буквальном смысле слова театр начинается именно с него. По сравнению с затянувшейся реставрацией областного художественного музея, скорость капитального ремонта в областной драме впечатляет. С приходом Мучника бюджет театра в дотационной части возрос с 800 миллионов рублей в 1994-м до 2 миллиардов 812 миллионов рублей в 1996-м. В этом году администрация области выделила 2,3 миллиарда только на ремонтные работы, и этого вполне достаточно, чтобы закончить намеченное. Личный авторитет директора, его деловые связи, умение обосновать финансирование (создана Малая сцена «Мировая классика и современность» на 100 мест, приобретена новая светозвуковая аппаратура, планируется замена пола Большой сцены, разработка станкового модуля и многоскоростной системы сцены) импонируют и губернатору Томской области В. Крессу, и членам Попечительского совета. Последние помогают не столько деньгами, сколько лоббированием при утверждении бюджета театра.

Директору пошли навстречу и при составлении расширенного штатного расписания. Теперь зарплата артиста складывается из его основной ставки, участия в литературном театре и на Малой сцене плюс балльная система в случае устойчивой популярности спектакля или артиста. Фонд материального поощрения, образованный от аншлаговых продаж билетов в Большой зал, призван финансировать эту систему, наконец выплачивается обязательная для всех томичей 30-процентная региональная надбавка. Таким образом, в труппе, состоящей из 36 человек, актер низшей категории получает 780 тысяч рублей, ведущий — до 2 миллионов. Это, так сказать, «материальный базис». Но главное все-таки эстетическая надстройка.

В пространстве риска

Да, все новое — это хорошо забытое старое. Причем, забытое настолько хорошо, что в некоторых театрах давно научились, говоря на жаргоне, «мастерить». Наш язык невероятно богат на оттенки. Ремесло — это хорошо. Ремесленничество — мало достойно. Именно с этой проблемой столкнулся в Томской драме Юрий Ильин, где он заканчивает свой первый сезон. Юрий Александрович с горечью говорит об умении взрослых людей играть без профессии. Главный режиссер Томской областной драмы прежде возглавлял театр в Комсомольске-на-Амуре, а до того работал главным в Казани в Большом драматическом театре им. Качалова. Выпускник театрального училища в Казани и театрального училища им. Щукина в Москве требования к достоверности творческого самочувствия актера, ясного понимания им предлагаемых обстоятельств считает главными. «Чистота в профессии — это возвращение к школе, — утверждает Ю. Ильин. — Возвращение к школе — значит видеть, слышать, понимать. Качества, необходимые для функциональности в профессии. Зрителя не удержишь сегодня игрой вполсилы, невнятными символами. Он должен точно понимать и чувствовать, что конкретно с вами происходит на сцене».

Можно сказать, что в основе эстетической программы театра — безупречный литературный вкус и нетривиальное сценическое воплощение мировых шедевров. Этот путь не может быть усыпан розами. Случается всякое: неудачная постановка, высокомерие критики… Но зритель приветствует работы этого режиссера. Так было во всех театрах, куда приглашали Ильина. Он и в Комсомольске задумывался о больших и серьезных вещах — ставил «Дядю Ваню» Чехова, «Плод» Мрожека, «Короля Лира» Шекспира. В следующем сезоне он намерен осуществить постановку «Ричарда III», рассчитанного на главного исполнителя, великолепного актера В. Варенцова; «Горбуна» Мрожека, «Черного пса» Пригова и инсценировку по прозе Набокова. В контексте этой программы очень важен контакт со зрителем, поиски его нестандартных форм. Так появились мастер-классы, которые проходят на Малой сцене и куда свободно продаются билеты.

Зрителю не объявляют, свидетелем какой истории он станет в этот вечер. Пьеса оговаривается лишь с артистами, хотя в идеале и они не должны знать, какой материал будут разбирать. Актеры читают вслух, вместе с режиссером определяют исходные события, изменяют обстоятельства, идут наперекор общепринятому в данном материале, к чему так склонен Ю. Ильин, и собственно репетируют. Иными словами, люди по ту и другую сторону рампы приобщаются к таинству создания театра.

Поистине бесстрашие отличает этого 39-летнего режиссера. Знает, насколько выигрышнее было бы ставить «Самоубийцу» Н. Эрдмана, а берется за «Мандат» (лучший, с моей точки зрения, его спектакль в Томской драме). Многонаселенная пьеса, привлекающая постановщика словесной пикировкой, парадоксальным юмором и стихотворным ритмом, не отпускает режиссера ни на минуту и после завершения репетиционного периода. Спектакль достойно обживает Большую сцену, а Ильин словно продолжает оставаться в пространстве риска. Его что-то не устраивает, что-то тяготит. И хотя в алгебраически выверенной роли Гулячкина артист А. Сидоров не всегда органичен, с моей точки зрения, актеры, особенно в коротких эпизодах (Г. Непорожнева), выглядят ярко и запоминающе. Заслуженный артист России А. Пермяков, занятый в «Мандате» в роли Автонома Сигизмундовича, и в этой премьере, и в «Персидской сирени» по пьесе Н. Коляды, добился удивительно точного попадания в образ. В «Персидской сирени» Ильин сознательно пожертвовал элементами буффонады, постановочными эффектами. Идея невозможности будущего для двух героев продиктовала очень жесткую модель существования актеров. Г. Непорожнева работает предельно честно, но, увы, временами рисунок ее драматической роли пробивает травестийное амплуа.

Мужская проза

Еще о двух премьерах режиссера Ю. Ильина хотелось бы упомянуть. Это рассказы в лицах «Верую!» (по произведениям В. Шукшина) и постановка притчи ныне забытого писателя, после Октябрьского переворота 1917 года эмигрировавшего в Прагу, а потому в СССР упорно не издававшегося В. Чирикова. «Колдунья», помимо энергетически мощного исполнения роли Мельника (В. Варенцов), поражает невероятно деликатным режиссерским решением главной темы — язычество и христианство. Ведь дело в том, что все мы в поисках духовной опоры непременно отталкиваемся от древней культуры, хотя называли и варварской, доцивилизованной. Привороты или нашептывания, дурной глаз или поверья, приметы или вещие сны сопровождают жизнь всякого, кто мало-мальски склонен к самоанализу. Люди вслушиваются в языческие знаки окружающей жизни и таким способом в том числе пытаются объяснить свое место в мире.

Спектакль «Верую!» был встречен местной публикой с особой благодарностью. Главное достоинство этой постановки, на мой взгляд, то, что Шукшин здесь впервые трактуется как…мужской писатель. Он не сочинял про идиотов, чудиков и уродцев. Он говорил о мужских судьбах, отдавая себе отчет в том, что эсхатологические последствия большевизма не могли не сказаться на биологическом и духовном генотипе нации. Уничтожались лучшие. Пренебрегали лучшими. И в большинстве своем это были мужчины. Как нам избавиться от «наследия мрачных времен»? С помощью ли веры Господней, с помощью ли веры во всемогущество материальных ценностей, с помощью ли твердой веры в собственное благоразумие и достойное предназначение? «Каждый выбирает по себе…».

Москва-Томск

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

17.07. 1997

КИНО. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Герои и антигерои Леонида Марягина

Заслуженный деятель искусств России Леонид Марягин — режиссер-постановщик 14 картин. Его фильмы «Моя улица» и «Двое в пути» были удостоены наград на Международных кинофестивалях в Праге в 1971 и в 1974 годах. В 75-м на фестивале в Монте-Карло «Вылет задерживается» с Татьяной Лавровой в главной роли был отмечен «Серебряной нимфой». В последнее время режиссер работал в абсолютно новом для него жанре политической трагедии — «Враг народа Бухарин» (1990) и «Троцкий» (1993).

— Что побудило вас обратиться к историческо-политической драме?

— Естественно, наша реальность. «Политический фильм» — понятие весьма условное. Скажем, Шекспира вполне можно считать политическим писателем. Даже в «Короле Лире», главный герой которого насильственно разделяет страну на три части и от этого страдает, можно найти аналогии с нашей политической реальностью. Меняются эпохи, костюмы, даже нравы. Но неизменна природа человеческих страстей. Для художника многое определяет сверхзадача — интересна ему деятельность исторической фигуры или с ее помощью он стремится понять личность, радости, боль, отчаяние своего героя.

«Бухарин» и «Троцкий» композиционно и стилистически образуют дилогию, тему которой я бы назвал «личность и власть». Практически все мои картины о духовности и прагматизме. «Анатомируя» психологию политического деятеля, так или иначе приходится затрагивать и эту тему тоже.

— Бухарин и Троцкий, скажем так, неоднозначные личности как в историческом, так и в человеческом измерении.

— Такие оценки меня не занимают. Мне важно понять, почему они стали такими. Бухарин и Троцкий входили в левую оппозицию, но как люди были антиподами. Бухарин, безусловно, талантливый человек, но слабый. Не случайно за склонность к компромиссам его называли двурушником. Троцкий же, напротив, обладал невероятной волей, целеустремленностью, увлекал за собой людей. Это был жесткий и жестокий человек. Но его многие любили. За ним тянулся шлейф славы еще с первой революции. Когда полиция вошла в здание Петроградского Совета, он наставлял соратников. Увидев жандармов, Троцкий приказал: «Стоять! Я сейчас договорю». Ему разрешили. Через несколько минут Троцкий, закончив речь, сказал: «А теперь арестовывайте».

Думаю, что такие волевые натуры, каким был Троцкий, не могли не нравиться женщинам. Любопытно, что сам Лев Давидович, будучи шестидесятилетним, серьезно увлекся женой Диего Риверы Фридой Калло, полупарализованной художницей. И он бросал все, уезжал к ней. Потом страшно мучился из-за чувства вины перед женой.

— Вы явно сочувствуете Николаю Ивановичу.

— Дело в том, что Бухарин не был каким-то демоническим злодеем. Пусть меня забрасывают камнями, но я убежден, что христианская социалистическая идея — неглупая идея. Откройте Ветхий Завет и прочитайте еще раз, что сделал Аарон, когда Моисей отлучился к Богу, а народ в это время остался без веры. Люди обратились к Аарону — сделай нам Бога! И он дал им, заметьте, золотого тельца. Как современно это звучит, не находите? И народ стал гулять, обогащаться. Когда вернулся Моисей, то наказал отступников. Как я должен относиться к Аарону? Он же хотел добра, а не получилось. Вообще, в большую политику, если проследить историю от египетских фараонов до нынешних российских народных избранников, не обязательно приходят с корыстными или преступными целями. Человеком вполне могут руководить благие намерения. Но, когда выясняется, что реализация этих благородных идей требует большой, рутинной, утомительной работы (а это выясняется всегда), появляется волюнтаристский соблазн — одним ударом все перевернуть. И морально-этические критерии становятся абсолютно не важны. Хотя этот путь изживания в себе всего человеческого, нравственного — путь мучительный. И судьба Бухарина — интеллектуала, интеллигента — очень показательна в этом отношении.

В 1918-м он самый молодой кандидат в члены Политбюро, входил в коллегию ВЧК с правом вето. Другими словами, как судья мог остановить смертный приговор. И в фильме есть эпизод, когда он пытается помочь, но, увы, уже поздно. Чекист говорит ему: «Ты же в „Правде“ призываешь размозжить голову врага пролетарским булыжником, вот мы и выполняем». Пожалуй, один из ярких примеров двойственности Бухарина.

— Кто консультировал вас в работе над «Бухариным» и «Троцким»?

— В конце 80-х мы встречались с Юрием Афанасьевым, который много занимался Бухариным. Благодаря ему мы с Виктором Деминым, сценаристом фильма, познакомились с литературой, которая выходила на Западе, но тогда еще не была напечатана в России. А в работе над «Троцким» мы с Эдуардом Володарским в основном опирались на книгу Льва Давидовича «Моя жизнь» и на архивные документы.

Но фильм, конечно, не документальный. Какие-то факты мы трансформировали. Художественная правда и историческая отнюдь не тождественны. Вы помните сцену, где Троцкий приказывает Фрунзе расстрелять в 20-м году в Крыму 40 тысяч белых офицеров? На самом деле на поле сражения такого разговора не было. Троцкий в это время находился в Москве, и с Фрунзе они обменивались шифрограммами. Поначалу в сценарии мы точно воспроизвели исторический факт. Но позже я понял, что зрителю этот эпизод может показаться скучным. Главное — суть разговора. Тогда я трансформировал сцену. Далее. Матроса Каргина, который действует у меня в фильме, в действительности тоже не было. Был матрос Маркин, очарованный Троцким человек, который в самом деле учил его детей стрелять, потом командовал Волжской флотилией и погиб в гражданскую. В истории зафиксирован и другой случай. В Норвегию к высланному Троцкому приезжает наводить мосты некий рабочий-троцкист, отсидевший в лагерях и завербованный, понятно, ГПУ. Скажем, он мог быть человеком, который приехал убить Льва Давидовича. Ведь покушение на Троцкого в Норвегии действительно было. На этом основании я объединил две реальные фигуры в одну — вымышленную, чтобы эмоционально обогатить сюжет.

— Вам не мешало в работе над картиной сознание того, что уже существует фильм Д. Лоузи «Убийство Троцкого» с Роми Шнайдер и Аленом Делоном в главных ролях?

— Примечательно, что вы упомянули только этих актеров. По-моему, Троцкий там вообще эпизодическая фигура, несмотря на то, что Бартон произносит текст из дневников Льва Давидовича. Главной сюжетной линией фильма становится не жизнь и убийство Троцкого, а роман Меркадера с его секретаршей, через которую он, собственно, и проникает в семью Льва Давидовича.

— Судьба детей Троцкого сложилась трагично: Зинаида покончила с собой, Сергей погиб в сталинских лагерях, Льва убили в Париже. Вы наверняка задумывались об этой страшной плате за земные дела отца?

— То, что развязал Троцкий, бумерангом вернулось к нему. Счастья ни как политик, ни как человек он в конечном счете не увидел. Независимо от отношения к его деятельности его судьба — подлинная человеческая трагедия и драма государственного деятеля. Возможно, возникает вопрос, а не поделом ли такая плата? Но это пусть решает зритель.

— Фильм «Враг народа Бухарин» не так давно мы посмотрели по телевидению. Какова судьба «Троцкого», премьера которого состоялась в ноябре прошлого года в Доме кинематографистов, и с тех пор фильма никто не видел?

— Картину приглашали на телевидение, но российского продюсера не устроила сумма. По секрету скажу, что лично я не получил за работу ни копейки. Поскольку у картины еще четыре зарубежных продюсера, то в договоре указано, что для решения споров я вправе обратиться в стокгольмский суд. Увы, у меня нет денег оплачивать судебные издержки. Да и проверить счета моего продюсера, который жалуется на отсутствие у него средств, я тоже не могу.

Газета УТРО РОССИИ

08.09.1994

К эфиру в «Останкино» не допускается

О бывших ведущих телепрограммы «Взгляд» (1987–1990), имевшей некогда огромную популярность, давно пора замолвить словечко. Несмотря на то, что некоторые считают В. Мукусева, А. Любимова, А. Политковского героями прошедшего времени, все они по-прежнему связаны с телевидением. Однако программу Владимира Мукусева «Взгляд из Нижнего», в отличие от продукции его бывших коллег, могут видеть лишь жители Нижнего Новгорода и области.

— Как после «Взгляда» складывалась ваша жизнь на телевидении?

— Из-за невостребованности в столице я поехал работать сначала в Новосибирск, а теперь в Нижний Новгород. Дело в том, что еще до «Взгляда», делая передачу «Адреса молодых», я перестал быть питерским или московским мальчиком (чем до сих пор грешат многие из моих коллег вне зависимости от возраста). Я видел настоящую жизнь на Камчатке, во Владивостоке, Средней Азии и понял, что помимо столичной тусовки существует еще и другая страна, которую можно называть провинцией, а можно считать всей страной.

— Я прекрасно помню твои знаменитые репортажи с БАМа.

— Да, а еще был и фильм «Самолет из Кабула», который мы сняли с Виктором Ногиным. Уже потом был знаменитый «взглядовский» период нашей жизни.

— Твой уход из «Останкино», разрыв с коллегами, и по сути, смерть «Взгляда» — случайное совпадение?

— 27 декабря 1990 года готовая передача не вышла в эфир. Если помнишь, тогда на очередном съезде народных депутатов СССР Шеварднадзе предупредил о готовящемся перевороте, и его помощники должны были прийти на прямой эфир и объяснить, что имел в виду министр иностранных дел. Одновременно в эти дни выходит интервью журналу «Огонек», где я поделился беспокойством по поводу коммерциализации «Взгляда». Программа превращалась в коммерческий ларек.

— Помнится, госпожа Куркова гордилась, что никогда не пускала рекламу в «Пятое колесо», а вы-то, мол, с самого начала предоставляли время для рекламодателей.

— Нет. Только с преобразованием в компанию «ВиД» у нас возникли ЛИС’С и Света Попова. Когда я, возвращаясь из командировок, видел в комнате незнакомых людей, говорящих в телефонную трубку: «Это программа „Взгляд“. Нам нужна финская мебель», недоумевал: «Кому нужна финская мебель?» «Старик, — говорили мне, — это наша коммерческая служба». Всякий раз, приходя в редакцию, я буквально дурел от того, что кто-то под крышей «Взгляда» продавал пиво, водку, тряпки, автомобили…

— Вы имели огромный успех. Наверняка находились желающие вложить в вас деньги? Так с чего же начался «ВиД»? Наверное, не только с того, чтобы упорядочить творческий процесс?

— Наташа, я ничего не стану придумывать. Я продолжал снимать сюжеты. Впрочем, идея создания телевечера превратила меня в человека, который уже не руководил всей этой системой. Добавлю, что никаких денег от коммерческой деятельности я не получал.

— Но ты знал, что такие деньги существуют?

— Появление в передаче «Шоу-биржи» означало, что каждый музыкальный коллектив оплачивает рекламу. Афиша бесплатной не бывает.

— Тебе известны случаи, когда политические деятели финансировали свое участие в ваших передачах?

— Нет. Бродили слухи о том, что некоторые материалы, в числе которых и мои, каким-то образом оказывались в зарубежных телекомпаниях. Но ни разу в жизни я не усомнился в порядочности своих коллег.

— Я говорю о людях, заинтересованных в ТВ как в мощной политической трибуне.

— Ни один человек не обращался ко мне с просьбой показать его на экране.

— Судя по всему, ты оказался лишним и от тебя решили избавиться?

— Похоже на то.

— Вернемся к тому знаменитому интервью в «Огоньке». Что произошло после публикации?

— Многие простодушно решили, что если «Взгляд» закрыли, то я поспешил сбежать, при этом обвиняя программу во всех грехах. 13 января 1991 состоялся суд под названием редакционная летучка, на котором меня обвинили в клевете на святое имя партии. Ваня Демидов говорил, что нас, двадцатилетних комсомольцев, этот человек, то есть я, хочет привести в болото аполитичности и консерватизма. Саша Политковский, который в самом начале сидел со мной, а затем понял, что все складывается не в мою пользу, вышел покурить и вернулся… к Саше Любимову.

— Как ты оказался в Верховном Совете?

— Меня позже выбрали в Верховный Совет. Находясь дома, я надеялся, что придут мои коллеги, и мы будем делать другую передачу. Этого не случилось. Произошло другое. Приехал Яков Лондон, журналист из Новосибирска, и в течение двух лет я готовил «Взгляд из Новосибирска». Сегодня это крупнейшая в Сибири телекомпания, которая объединяет 10 городов и у которой 18 часов ежедневного вещания. В какой-то момент я понял, что разрываться между Москвой и Новосибирском дальше невозможно. И мы расстались без обид.

— Известно, что Брагин был против твоего возвращения в «Останкино». Почему?

— В начале 1993 года я как эксперт комитета ВС по средствам массовой информации получил документы КРУ о финансовой деятельности государственной телекомпании номер один. Проверка показала, что воруют в «Останкино» чудовищно. Схема проста: стоимость любой передачи, закупаемой у независимой телекомпании, в несколько раз превышает ее сметную стоимость. Вскоре Полторанин предложил мне пост генерального директора «Останкино». Я сказал, что приду туда после прокурорского расследования со своим начальником управления кадров. Полторанин согласился. Говорят, что, кроме Брагина, против меня возражал Шевелев, который когда-то шипел: «Если ты еще хоть слово скажешь о Катыни, подумай о своей семье». Я понимаю, им не нужен человек, способный разладить систему взаимного обеспечения.

Брагина сняли, появился Яковлев. Мы порешили, что я возвращаюсь и готовлю новую передачу. А дальше начались мои хождения по кабинетам останкинских начальников. Мне сказали, что нужны деньги. Я нашел средства и сделал передачу о приватизации, которая в эфир так и не вышла. Как объяснил мне один руководитель, — ты же понимаешь, что тебе платят (120 тысяч рублей в месяц), чтобы ты не работал, чтобы ты не приходил сюда.

В годовщину событий 3–4 октября меня пригласили на телевидение в Нижний Новгород. И там прямо в эфире я получил приглашение выпускать «Взгляд из Нижнего». С тех пор часовая передача выходит раз в две недели.

— О чем была первая передача?

— Так уж случилось, трагическая гибель Димы Холодова послужила поводом для разговора о журналистах, в том числе и о тех, кто к 1991-му сформировал образ непогрешимого демократа Бориса Ельцина.

— Чем можно объяснить отсутствие ярких публицистических передач на нынешнем телевидении?

— За нее никто не заплатит. Уверен, что прагматический подход к жизни и к профессии не просто губителен — смертелен. В середине ноября в Нижний Новгород приезжал Жириновский. И я видел, что не только люмпены, не только бывшие коммунисты, не только откровенные националисты наполняют залы. Его приходит слушать аполитичная на вид молодежь. «Останкино» спокойно рекламирует Жириновского и не допускает трезвого, подробного, критического высказывания о текущем моменте. Заметь, Жириновского слушают, над ним смеются, но ему никто не оппонирует. Как ни печально, в провинции эта персона набирает очки.

Вероятнее всего, в преддверии выборов руководству «Останкино» будет предложена альтернатива: либо компромат кладется на стол генпрокурору, либо мы увидим картину сродни той, что наблюдали перед референдумом, когда нас бездарно учили, за кого голосовать. Помнишь, «да, да, нет, да»? Во второй раз люди обойдутся без подсказки.

— Володя, а тебе не кажется, что ты становишься антидемократом?

— Понимаю твою иронию. Ведь мы во «Взгляде» горячо ратовали за перемены. Но, скажем, история с Витей Ногиным и Геной Куренным, нашими коллегами, пропавшими в Югославии, заставила меня пройти по многим кабинетам в Кремле и на Старой площади. И я с ужасом понял, что общаюсь с теми же, кто тягал нас, ведущих «Взгляда», по партийным инстанциям, начиная с 1988 года. Я не знаю, убили или нет моих друзей, но уверен, что молчанием и нежеланием добиться правды от сербских властей мы совершаем преступление. Лобов, Чуркин, Степанков, Степашин, которым я рассказывал обстоятельства дела, мне дежурно отвечали — надо учитывать государственные интересы. О каких интересах может идти речь, когда их семьям не платят пенсии? Три года назад уехали ребята. Пропали? Пропали. Так что не спеши называть эту власть демократической.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

19.01.1995

Лев Новоженов: Сегодня модно много работать

Плюнуть на все и уйти ведущим на телевидение — решение мудрое. Деньги, престиж, известность сводят на «нет» любые комплексы. Разумеется, при условии высокого рейтинга программы. Новоженов вполне допускает, что, «живи Пушкин в наши дни, поэт работал бы на телевидении. Может быть, даже вел „Поле чудес“». Сам Лев Юрьевич уже три года руководит программой «Времечко». И, замечу, нисколько не жалеет о своем уходе из «Московского комсомольца», о том, что оставил эстраду, которая писателей-сатириков неплохо кормит.

— Вы, как и герой фильма «Москва слезам не верит», считаете, что за телевидением будущее?

— Телевидение не относится к классическим искусствам, которые устоялись и имеют свои жесткие традиции, уже поэтому у него есть будущее. Это очень молодое искусство, выходящее из вулканической стадии, изменяющееся прямо на наших глазах, поскольку не все технические возможности реализованы, тем более открыты. Новые телевизионные решения необходимы, потому что мы живем в театрализованную эпоху. Когда мало, скажем, сочинения и публикации книги, очень важно грамотно ее представить. Бывает, к прочтению книги подвигает интересная судьба автора или какой-то слух о нем. Многие стихи Пушкина прочитываются совсем по-другому, когда ты знаешь, что вокруг них происходило. Другими словами, судьба литератора является живым комментарием к его творчеству. Поэтому в наши дни авторам приходится дописывать свои слова собственными поступками, жестами, скандалами.

— Телевизионная жизнь в корне отличается от какой-либо творческой среды. Вам удобно здесь находиться?

— Ничего, нормально. Поскольку это более жестокая зона, тут меньше возможностей вешать лапшу на уши, симулировать деятельность. Скажем, газета — более мягкий, более либеральный организм. В ней всегда числится немало людей, которые занимаются демагогией. Можно имитировать новизну, можно фантазировать: «Давайте это сделаем, давайте то». Телевидение, в сущности, тоже имитация, грандиозная имитация, но она в отличие от газетной деятельности требует большего искусства. На телевидении неизбежно наступает момент, когда от слов надо переходить к делу. И тут выясняется, что некоторые авторитеты дутые, некоторые намерения ложные. Потому что этот переход требует особых, часто новых инженерных решений. Не говоря уже о том, что у нас физически тяжелая работа — выезжать на съемки, монтировать сюжеты, верстать программу — и так каждый день.

— В штате «Новой студии» 60 человек. Вас устраивает творческий состав вашего коллектива?

— Всегда что-то или кто-то не устраивает. Я не орган социального обеспечения, у меня нет обязательств перед людьми, которые мешают движению. Все деньги считанные, и отбор довольно жесток.

— С вами легко?

— Трудно. Но становиться психотерапевтом и наркологом, папой и мамой для тех, кто перестает работать, не хочу. Обязательства могут быть только перед теми, кто их выполняет по отношению к вам.

— Сколько стоит одна передача?

— Около семи с половиной тысяч долларов.

— Как зарабатывают ваши сотрудники?

— По-разному. Лучшие — до тысячи долларов.

— Сколько зарабатываете вы?

— В моем контракте значится пункт о неразглашении суммы. Например, в западных компаниях вы можете напиться, не выйти на работу, сломать станок — вам простят. Если вы назовете свой гонорар, вы будете немедленно уволены. Тому есть объяснение — ваши слова способны вызвать у людей зависть, пересуды, вплоть до угрозы жизни.

— А вообще деньги вас любят? И как складывались ваши отношения с ними до прихода на телевидение?

— Считая эстраду низким жанром, я довольно поздно пришел в нее работать. И с этого момента, замечу, мои доходы прилично возросли. Вообще говоря, я отношусь к людям, которые, поставив перед собой цель заработать деньги, их заработают. Все дело, на мой взгляд, в силе желания.

— Говорят, человек дома и человек на работе — это два разных человека. Вы подтверждаете это правило?

— Я дома-то почти не бываю. Впрочем, скорее, да, чем нет. Если не находишься в условиях производственной зависимости, то можно допустить некоторую расслабленность. Когда тебя связывают свободные дружеские отношения, тебя не напрягает, что близкий человек в силу своего характера всегда опаздывает. А если опаздывает твой ведущий или ассистент режиссера? Это качество становится невыносимым. Отсюда и вся разница, какой я дома и вне его.

— Похоже, вы — прагматик. «Ты мне, я — тебе» — ваш принцип?

— Такое устройство жизни видится мне справедливым. Во всяком случае, без обмана.

— Что считать обманом?

— Обман как украшение жизни, как романтическая фигура — одно дело. Совсем иное — обман как средство достижения неких благ. Женщина, к примеру, всегда что-то хочет получить от мужчины. И в личных отношениях этот обмен не всегда адекватный. Кто-то из двоих проигрывает. Иногда женщина, иногда мужчина.

— И вы проигрываете?

— Я такой же грешный, как и все.

— Вы каетесь?

— Мне неудобно за некоторые поступки, но что поделаешь, они уже произошли.

— Вашу несдержанность подчиненные вам прощают?

— И прощают, и обижаются. Скажем, я тоже обидчив, но способен контролировать свои чувства.

— Каков, по-вашему, идеал современного человека?

— Вы знаете, я не размышляю на тему, каким должен быть человек. Эталон «настоящий мужчина» и «настоящая женщина» меня также не занимает. Я могу сказать лишь о том, что мне не нравятся люди, про которых в народе говорят «ни рыба, ни мясо». Они как бы не вполне проснулись, не вполне вменяемы, трудно очертить их грани, трудно понять, кто они вообще такие, да они и сами не знают, кто они такие. В основном это относится к мужчинам, с которыми приходится вести те или иные дела. Женщина, к примеру, может не просыпаться. Спящая красавица, например.

— Что есть любимое в жизни?

— Хорошее вино, водка, сигареты «Camel», дамское общество.

В еде предпочитаю простые блюда — стакан молока с черным хлебом. Вообще люблю мягкий, вкусный хлеб, неважно, какой он — белый или черный. Впрочем, с кулинарией что-то странное происходит. Все вдруг потеряло вкус. Наверное, для того чтобы почувствовать остроту, покупаю самые разные приправы.

Из литературных пристрастий могу назвать Набокова, Бунина, Лескова. Нравится проза Довлатова и Венедикта Ерофеева.

— Лев Юрьевич, ваш прогноз. Кто победит на президентских выборах?

— Думаю, Ельцин. Не стоит оглядываться на результаты выборов в Государственную думу и полагать, что шансы Зюганова очень высоки. По существу избрание парламента — это желание побудить действующую власть крутиться быстрее. Совсем иное — выбирать президента — олицетворение такой социальной системы, какую граждане хотели бы видеть. Кроме того, президент — это еще и объединяющая фигура. Зюганов при всех своих обещаниях и намерениях ортодокс.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

27.04.1996

Победитель не получает ничего

Отбросив квасной патриотизм и посторонние соображения, которые неминуемо возникают при упоминании Никиты Михалкова, автора нашумевших фильмов «Свой среди чужих, чужой среди своих», «Раба любви», «Несколько дней из жизни Обломова», я думаю, что в этом году Золотая Пальмовая ветвь досталась Квентино Тарантино по чистой случайности. Вернувшись в Москву, раздосадованный Н. Михалков заявил журналистам, что в будущем ни одна его картина не станет соперничать с другими на международных кинофорумах.

На родине же фильм «Утомленные солнцем» напомнил о временах, когда у кинотеатров стояли очереди.

…Митя, первая любовь Маруси Котовой (Ингеборга Данкунайте), появляется на подмосковной даче комдива в тот редкий выходной, который большое семейство проводит по плану: завтрак, купание в речке, после обеда футбол. Жуир, балагур, душа любой компании, он на самом деле офицер НКВД, известный в высоких сферах под псевдонимом «Музыкант». Именно ему приказано арестовать красного командира, героя гражданской войны Котова (Никита Михалков).

Роль Мити, сыграная Олегом Меньшиковым, можно считать самой яркой работой актера за последнее время. Он проживает на экране драму потомственного интеллигента-конформиста, завербованного карательными органами еще в 23-м. На протяжении тринадцати лет тихий, красивый мальчик, надеясь на обещанный ГПУ выезд за границу, будет способствовать уничтожению лучших представителей нации.

«Вас не надо жалеть, ведь и вы никого не жалели…». Судьба большинства командиров гражданской, беспощадных к своим же товарищам, завершилась в конце тридцатых трагично. Нам, потомкам, надо беспристрастно оценить прошлое. Понимая это, Михалков сознательно исключает пафос. Он очаровывает нас ароматом времени: атмосферой покоя, взаимной любви дочери и отца.

Шестилетняя Наденька (Надя Михалкова), которая мечтает маршировать под четкие удары барабанщика, петь хором пионерские песни, торопит отца с отъездом — последним в его жизни. Они не знают, что завтра будет обыск, а потом — страшная жизнь членов семьи изменника родины. И становится жаль, нестерпимо жаль их всех, расстающихся друг с другом навсегда.

Премьерные показы «Утомленных солнцем», недавно состоявшиеся в Киноцентре, в кинотеатре «Россия» и в Доме Ханжонкова, подтверждают справедливость высоких амбиций талантливого режиссера и позволяют сделать неожиданный вывод. Интеллигенция, часть которой не скрывает антипатий к Никите Сергеевичу как общественному деятелю и которой, в сущности, режиссер посвящает свою последнюю работу, практически единодушна в оценке: Михалков, пожалуй, первый в современном кинематографе не расколол сталинское прошлое и настоящее возрождающейся России, не разорвал культурную и духовную традицию советского и постсоветского времени, а предельно ясно идентифицировал время, страну, людей с героями сегодняшнего дня всего лишь для того, чтобы мы перестали видеть друг в друге жертву и палача, судью и подсудимого, правого и неправого.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

08.01.1994

Он создавал себя сам

25 июля Василию Макаровичу Шукшину исполнилось бы 65 лет. Сценарист и режиссер Будимир Метальников считал: «Так, как он знал жизнь русского народа, знают немногие, так, как он умел изобразить эту жизнь, не умеет никто».

Гора Пикет в селе Сростки Алтайского края в этот день становится местом паломничества. Память о человеке, чей талант поразил искренностью и духовной мощью, собирает на Шукшинские чтения тысячи людей со всей страны. Деревенский парень в 25 лет поступает во ВГИК и сразу же оказывается замеченным Михаилом Ильичом Роммом. Рядом с сокурсниками Шепитько, Желакявичусом, Лотяну, Иоселиани он всегда держался «под водой». Шукшин создавал себя сам — много читал, думал, изучал человеческие судьбы и писал прозу.

Василий Макарович снял шесть фильмов: «Из Лебяжьего сообщают» (1960), «Живет такой парень» (1964), «Ваш сын и брат» (1965), «Странные люди» (1969), «Печки-лавочки» (1972) и «Калину красную» в последнем для него 1974-м. Он принес в кино и литературу удивительные по искренности и духовной чистоте человеческие характеры: обаятельного «простака» Пашу Колокольникова в блестящем исполнении Леонида Куравлева, нескладного Ваську-чудака Сергея Никоненко, перебарывающего судьбу Егора Прокудина — роль, ставшую для Мастера последней и ключевой в актерской биографии. Он много размышлял о людях уходящих — стариках. Именно в них видел человеческую красоту, широту русской натуры, умение «жить не по лжи».

Дебютировав в журнале «Октябрь» в начале 60-х, Шукшин оставил нам большое число рассказов-судеб, рассказов-характеров, рассказов-исповедей, которые многократно издавались. Поэтизируя северную природу — березовый лес, его белое свечение, — он слышит в окружающем мире высокую чистую ноту, которая становится для него как бы вечной защитой от фальши в искусстве.

В середине 60-х он приступает к кинороману «Я пришел дать вам волю», увы, так и не ставшему фильмом. Шукшину не давала покоя любимая историческая фигура — Степан Разин. В самом деле, в чем заключалась причина его популярности среди казаков? Чем объяснить успех 20-тысячного войска, потерпевшего первое поражение только под Симбирском? «Народ сам выбирает себе кумиров, чтобы любить их, а не бояться», — отвечает писатель. Разин потому и сделался помазанником народным, что со всей горячностью своей одаренной натуры стремился к воле — всеобщей, «поголовной», а не сословной. Образ народного заступника приводит Шукшина к идее о небессмысленности бунта.

Споры о критериях, определяющих понятие интеллигенция, кажутся нелепыми, когда речь заходит о крупнейших явлениях в отечественной культуре, какими были и остались в своих работах Василий Шукшин и Владимир Высоцкий. День рождения кинорежиссера и писателя совпал с датой смерти поэта и артиста. Думаю, что разговор о случайности и неслучайности разных событий в людской жизни не вполне уместен. Куда важнее другое. И Шукшин, и Высоцкий стали нравственным авторитетом для целого поколения, увидевшего в их жизни пример мужества, честности, великодушия. О людях такого масштаба замечательно сказал Давид Самойлов: «Нету их — и все разрешено».

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

28.07.1994

Молодые умнее — они не спорят

Сегодня никому из этих молодых и в голову не может прийти всерьез задуматься над конфликтом отцов и детей. Вполне допускаю, что хрестоматийный роман Тургенева, поставленный когда-то их родителями на книжную полку, вряд ли вообще извлекался наследниками даже по настоянию школьного учителя.

Любые попытки журналистов завести разговор по душам, как показала практика, обречены на провал — подвиг Павлика Морозова герои интервью повторять явно не собираются. Эти умные дети не только помнят добро старших, но и знают цену художнику, которая у некоторых коллег-революционеров, замеченных на печальной памяти V съезде кинематографистов СССР (1986), с течением времени оказалась не очень-то высока.

Выросшие в знаменитых и весьма благополучных семьях, эти мальчики из первых рук узнавали, что происходит в мировом кино. Понятно, почему они первыми, умело воспользовавшись зарубежным опытом, создали в России, по сути, новую отрасль в киноиндустрии — клипмейкерство. (Замечу, что рекламные ролики снимали многие мэтры, в том числе Феллини.) Это совсем не означает, что режиссер Федор Бондарчук и оператор Михаил Мукасей не мечтают ставить художественные фильмы. Просто их золоченая молодость выпала как раз на то время, когда создание музыкальных и рекламных клипов (согласитесь, трудно забыть их клип — «Посмотри в глаза» Натальи Ветлицкой) приносит одновременно большие деньги и быструю популярность. Чего, увы, не скажешь о кино, которое снять сегодня обойдется примерно в три миллиарда рублей, а прокатная судьба российского фильма — вообще отдельный печальный разговор.

И все же мне удалось увидеть Федора Бондарчука в картине Ивана Охлобыстина «Арбитр» (1992). Фестиваль «Новая „новая волна“», который проходит в эти дни в Доме Ханжонкова, в единственном кинотеатре Москвы, помогающем пробиться отечественному кино к зрителю, объединил работы Валерия Тодоровского, Дмитрия Месхиева, Дениса Евстигнеева, Владимира Басова-младшего, Владимира Нахабцева-младшего и других. Иван Охлобыстин — человек-идея — весьма заметен везде: и в этой компании, и в любой модной тусовке, и в Союзе кинематографистов, где его избрали секретарем. Оригинально мыслящий, много работающий, он — автор сценариев фильмов «Чушь», «Разрушитель волн», «Урод», «Американка» и «Дом восходящего солнца», специально написанного для Гарика Сукачева. «Арбитр» — фильм-пародия на западный детектив, в котором сюжетная схема с набором известных киноштампов обыгрывается бесстрастно. Вряд ли эту картину можно считать творческой удачей Охлобыстина, однако сознательная холодность его режиссуры обнажила актерский потенциал Федора Бондарчука. Наш зритель не избалован умными, статными мужчинами на экране, не играющими неких героев, а являющимися таковыми на самом деле. Такие были в нашем кино — достаточно вспомнить Евгения Урбанского и Павла Луспекаева. Кажется, что появление Бондарчука-младшего в любой роли одарит зрителя почти физическим ощущением его присутствия рядом.

Охлобыстин убежден, что бороться с реальностью, входить в противоречие с обществом — это безумие. «В отличие от шестидесятников наше поколение не бунтари, — говорит он. — Сейчас возникает ультракультура — синтез искусств, синтез направлений». Наблюдение тем более верное и плодотворное, поскольку смена эпох заставляет серьезного художника не торопиться в оценках, а, наоборот, вглядеться в предшествующий опыт.

Свою ленту «Над темной водой» (1993) режиссер Дмитрий Месхиев посвятил родителям и их друзьям. Любопытно, что картина во многом перекликается с вошедшей в золотой фонд российского кино «Заставой Ильича» М. Хуциева. И тот, и другой фильм знакомит с жизнью трех друзей в 60-е годы. «Над темной водой», кстати сказать, автобиографическое произведение. Сценарист Валерий Тодоровский рассказал историю жизни отца Дмитрия Месхиева. Лев (А. Абдулов) — пьяница, бабник, не считающийся ни на йоту с людьми, которые пытаются стать ему близкими. Женщины сменяют друг друга с невероятной скоростью — «половой гигант», похоже, чрезмерно серьезно оценивает свою мужскую задачу (в эпизоде замечательно играет Т. Лютаева). Поначалу влюбленную Лену (К. Качалина) не останавливают милые причуды мужа. Проявив терпение, присущее лишь русским женщинам, она все же расстается с ним, но возвращается снова к нему, уже парализованному. Забавно, что в финале картины, как, впрочем, и в жизни, несмирившийся борец за мужскую свободу «уходит» от жены к медсестре. Нельзя не отметить прекрасную работу оператора Павла Лебешева, который, наверное, вдохновившись темой — возвращение молодости и круга друзей («тогда мы были все вместе»), — в тандеме с молодым Месхиевым сделал яркую, запоминающуюся картину с сильным актерским составом и точными деталями времени, которое в равной степени оказалось дорого людям разных поколений.

Валерий Тодоровский дебютировал в кино в 1990-м. Тогда на «Мосфильме» он поставил «Катафалк» по мотивам рассказа Ф.О’Коннора «Береги чужую жизнь — спасешь свою». За фильм «Любовь» с Е. Мироновым и Н. Петровой в главных ролях тридцатилетний режиссер получил приз европейской ассоциации художественного кино в Каннах в 1992 году. И вот недавно Тодоровский-младший закончил работу над российско-французской лентой «Подмосковные вечера». Этот фильм, заново осмысливший сюжет «Леди Макбет», уже пригласили на международные фестивали, его хорошо встретила критика. В самом деле, нельзя не порадоваться смелой, точно и полноценно выстраивающей мизансцены режиссуре. Порой взгляд Тодоровского, кажется, охватывает гораздо больше, и в некоторых эпизодах актеры немного недобирают до необходимого уровня, что, с одной стороны, говорит о значительной творческой потенции режиссера, с другой — в кульминационных сценах Ингеборга Дапкукайте, исполнительница роли Кати, на мой взгляд, лишает героиню сочных красок. Разумеется, приглашение в картину актера Владимира Машкова, секс-символа 90-х, тоже было неслучайным.

Тема неотвратимой платы за добрые и недобрые дела наши легла в основу фильма Владимира Басова-младшего «Бездна» («Круг седьмой»). Картина выдвинута на соискание «Ники» за 1993 г. в номинациях лучший сценарий (Э. Володарский) и лучшая роль второго плана. Герой Андрея Соколова с другом отправляются на поиски икон. Многие храмы теперь отреставрированы, а значит, можно поживиться. Тем более в Германии, куда уезжают Николай и Ольга, такой товар всегда в цене. Будучи художником, профессионально выполняющим любой заказ, он и здесь может зарабатывать, и жить безбедно, но искушение велико — там, где-то там наверняка лучше… Неожиданно Николай находит икону XIV века, которая мало того, что бесценна, является его давней мечтой коллекционера. Однако трагическое стечение обстоятельств приводит Николая к убийству двух людей. Достаточная цена за посягательство на веру, за богохульство и в конце концов за кражу? Получив загранпаспорта, Оля (И. Апексимова) попадает под машину, гибнет в финале и сам Николай. В авантюрной драме время спрессовано, максимально сжато, события развиваются стремительно, казалось бы, ответ в этой задачке известен — и все равно напряжение не покидает зрителя.

Последний раз я слышала аплодисменты после просмотра фильма Т. Абуладзе «Покаяние» зимой 86-го. Спустя восемь лет в Доме Ханжонкова аплодировали мелодраме Михаила Мельниченко «Женщина с цветами и шампанским» (1992). Ленту закупило НТВ и в начале будущего года покажет телезрителям. Можно сказать, что это простенькая история о том, как актриса Елена Вербицкая (И. Малышева), давно не получавшая предложения сниматься в кино, да к тому же овдовевшая, едет на халтуру, а импрессарио привозит ее в зону. Возмущение дамы из высшего света безгранично. После выступления она, взволнованная, покидает зону в надежде самостоятельно добраться до станции. Вместе с попутчиком, конечно, бывшим зеком, а теперь вольнонаемным, они переживают приключения, в нежелательный исход которых совсем не верится.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

27.10.1994

Надеяться, любить, повиноваться

Лет десять назад, отмечая день рождения в одной веселой компании, я попросила известного артиста подобрать мне на фортепиано бодренький мотивчик. Незатейливую песенку подхватила вся подвыпившая братия:

Ах ты, палуба,

палуба,

Ты меня раскачай,

Ты печаль мою,

палуба,

Расколи о причал.

«Господи, ну откуда же ты можешь знать эту песню?» — искренне удивлялся тогда аккомпаниатор. «Аксенов, — отвечала я не без гордости. — „Коллеги“. Любимый фильм».

Могла ли я предполагать, что эти летом, когда проводила свой уик-энд на теплоходе, сама окажусь в роли простодушного интервьюера. Двадцатилетняя дочь моего коллеги предложила вспомнить эту замечательную песню. Я не удержалась: «Ну откуда ты можешь ее знать?» «Аксенов, — сказала она, — „Коллеги“. Хороший фильм. Мне папа рассказывал».

Автором, как теперь бы сказали, песенного текста, специально написанного для фильма «Коллеги», был Геннадий Шпаликов. Удивительно, с какой легкостью он вошел в отечественное кино, каким громким и обнадеживающим был его дебют — картина «Застава Ильича», сценарий которой он написал в соавторстве с Марленом Хуциевым. Потом были фильмы «Я шагаю по Москве» Г. Данелия (1964), «Я родом из детства» В. Турова (1965), «Ты и я» Л. Шепитько (1972), во многом автобиографические. И каким трагическим диссонансом с этим ярким дебютом было решение подвести черту под только что исполнившимися тридцатью семью годами. Кажется, он успел узнать все: и голод военного детства, и восхищение студентов ВГИКа, явно предпочитавших его общество другим, и заслуженную славу, и подлое безденежье…

Поговаривают, что причиной его трагического ухода 1 ноября 1974 года стала алкогольная депрессия. Во всяком случае, не нам, лично не знавшим этого талантливого человека, судить об этом. Герои Шпаликова, как и он сам, были далеки от мещанства (тема, ставшая чуть ли не главной в творчестве многих шестидесятников). Он бежал от карьеры, что называется, с порога отличал эгоизм и корыстные намерения, а в сценариях и в разрозненных заметках с доброй улыбкой говорил о человеческих слабостях, призывал все прощать ближнему. Он любил человека. В современном искусстве это большая редкость. Нет-нет, Шпаликов не был наивен, иначе бы он не написал «Людей теряют только раз», «По несчастью или счастью, истина проста…», «Не принимай во мне участья…», «Поэтам следует печаль…». В других стихах, пришедших к читателю уже после его смерти, мы явственно слышим голос человека, оберегающего нас от невзгод и от потерь. Себя он не смог уберечь.

Прошел тридцать один год с того момента, когда кинематографический мир узнал художника «со своей темой». «Людям в общем-то наплевать друг на друга», — откровенничал отец Ани в фильме «Застава Ильича». Однако ни Сергей, влюбленный в Аню, ни лирический герой в поэзии Шпаликова не шокированы подобными признаниями:

Ударил ты меня крылом,

Я не обижусь — поделом,

Я улыбнусь и промолчу,

Я обижаться не хочу.

Истинную цену гуманизму могут знать лишь избранные — святые и Поэты.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

03.11.1994

Солдат удачи и таланта

Вечером 19 января в Доме Ханжонкова коллеги будут чествовать Вадима Абдрашитова, чей 50-летний юбилей совпал с 20-летием творческого союза Миндадзе-Абдрашитов. Трудно представить более непохожих друг на друга людей. Сценарист Александр Миндадзе — флегматик, молчун, затворник. Кинорежиссер Вадим Абдрашитов, наоборот, человек активный.

Его выступления отличают точность и глубина мысли, искренность гражданского, порыва и понимание мужской ответственности.

Великолепный стратег, способный, как в шахматах, пожертвовать фигурой меньшей за большую, он в итоге побеждал на изматывающих сдачах картин худсоветам. Позже он публично рассказывал, к примеру, о первом и втором вариантах «Охоты на лис», однако в период перестройки, когда не только снимали фильмы с полок, но и некоторые режиссеры восстанавливали изъятые цензурой эпизоды, Вадим Юсупович отказался от подобного предложения. Верно, в одну реку дважды не входят. Между тем, никто и не говорит о картинах Миндадзе-Абдрашитова, к съемкам которых они приступали сразу после дня рождения одного, а заканчивали через два года, к дате рождения другого — «Слово для защиты» (1976), «Поворот» (1978), «Охота на лис» (1980), «Остановился поезд» (1982), «Парад планет» (1984), «Плюмбум, или Опасная игра» (1986), «Слуга» (1989), «Армавир» (1991), как о пострадавших. Ученик Ромма, Абдрашитов задумывался о проявлениях человечности в обстоятельствах строго конкретных и современных. Видимо, поэтому, несмотря на все препоны, ему удалось так много сказать о своем поколении, не впадая в резкий, обличительный тон. В лентах Миндадзе-Абдрашитова нет операторских изысков, лобовых зрелищных эпизодов. При аскетичной пластической ткани фильма всегда мощная драматургия и блистательные актерские работы. Сергей Шакуров, один из любимых актеров Абдрашитова, как-то говорил, что на съемках «Парада планет» режиссер отобрал у артистов сценарий, и каждый исполнитель поневоле импровизировал, порой впадая в зависимость даже от изменения погоды. Поэтому не случайно в картине так много атмосферных завихрений, а герои — обыкновенный работяга-пьяница; не забывающий унести что-нибудь из подсобки магазина мясник; лживый и болтливый депутат — частенько обращают взоры к звездам, во имя утверждения божественной тайны жизни, которую-то и ощутили, став на два месяца военных сборов самими собой.

Внутренняя собранность, ясное видение каждого следующего этапа в работе, привлекает актеров, они верят Абдрашитову, идут за ним. Можно сказать, что и Елену Яковлеву, и Ирину Розанову, и Антона Андросова, исполнителя «Плюмбума», — этот образ явился настоящим драматургическим открытием в отечественном кинематографе, — большому кино подарил Вадим Абдрашитов. Кстати сказать, съемочная группа работает на одном дыхании, и после завершения картины, как замечают коллеги Абдрашитова, люди скучают друг без друга и надеются на скорую встречу.

В последнее время четкий график выпуска картины, к сожалению, сбивается из-за до боли знакомых экономических трудностей. Мало того, в 1995-м впервые за 20 лет, Вадим Абдрашитов не успевает с премьерой своего фильма «Пьеса для пассажира» ко дню рождения. В эти дни юбиляр заканчивает работу над озвучанием картины, чтобы 29 января показать ее в Доме Ханжонкова.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

18.11.1994

Только век меня держит цепко

«Время — вещь необычайно длинная». Но на наших глазах сменяют друг друга эпохи, и вот уже о 60-х мы поговариваем с иронией, 70-ые романтизируем, а за годы перестройки так много воды разной утекло, что всплывшая в беседе фраза о необходимости перемен вызывает зевоту. «Мы, оглядываясь, видим лишь руины», — ответил другой поэт. Однако не жалостью и не строгостью окрашено творчество Иосифа Пастернака, рестроспектива фильмов которого прошла в Центральном Доме актера. Кажется, что его обращение с героями обыкновенно: известные люди, известные судьбы, полное отсутствие авторского моралите. А между тем документальный экран точно и крепко соединяет героя, время и зрителя, не оставляя последнему возможности соотносить себя и другого. В центре внимания — именно другой, чужой, посторонний, быть может, уже ушедший от нас человек, а шаги его порой громоподобны, а слова его — просты, правдивы и единственны.

В отличие от видеофильма «Воспоминания… Воспоминания», задумывавшегося как серия картинок — фотографий русского быта, прокомментированных пионерскими маршами и песнями в исполнении Руслановой, Лещенко, Утесова и Козина, ленты «Александр Галич. Изгнание» и «Принцип неопределенности» посвящены судьбам русской интеллигенции. Причем для людей науки истинный крах наступил именно в последние годы, когда бедность перекрыла ученым кислород, чего не скажешь о 60-х — популярность, к примеру, физиков была безмерной («Принцип неопределенности»). Так, постановлением XX съезда партии был продолжен великий эксперимент 1917 года, и спустя сорок лет в Сибири приступили к созданию очередного рая — строительству Академгородка. Представляете, агитировали большевики, будет такое место для 25 тысяч советских людей, где каждый взрослый — настоящий ученый, а ребенок мечтает им стать. И люди действительно воодушевились и приехали в Новосибирск: многие рванули за романтикой и карьерой, кто-то бежал от украинского антисемитизма, как ставший уже в Сибири профессором Григорий Явлонский. Мало того, как признают сами физики, они, построив уникальные в мире телескоп и ускоритель, не сделали, по сути, ни одного открытия мирового значения. Сегодня директор института, академик, член-корреспондент вынужден сажать картошку, иначе на зарплату не прожить.

Кстати, единственное публичное выступление Галича состоялось именно в Академгородке в 1968 году. Прозвучавшая тогда песня «На смерть Пастернака», записанная на магнитофонную пленку, стоила ему, как известно, исключения из Союза писателей в 1971 г., против которого проголосовало лишь четверо: Арбузов, Барто, Катаев, Рекемчук, и в 74-м лишения советского гражданства.

Уже много говорилось о том, что Галич родился дважды: он был преуспевающим и хорошо оплачиваемым драматургом (автором девяти пьес и сценариев к фильмам «Верные друзья», «Вас вызывает Таймыр», «Государственный преступник», «На семи ветрах»), а к середине 60-х заявил о себе как талантливый бард с четкой гражданской позицией. В этой картине впервые собран весь материал об Александре Аркадьевиче. На радио «Свобода», где работал Галич, звукорежиссер сохранил последнюю песню «За чужую печаль», записанную за час до смерти и потом не звучавшую. Его короткие передачи тоже писали, но уже в Москве, сквозь глушилки. И обращение сына к матери в радиоэфире в день ее 80-летия «Мама, мне очень трудно…» растрогало, наверное, всех в зале. После просмотра никто не мог говорить… В этом фильме отец Александр Мень напомнил о плате за возможность свое сокровенное. Выразительны кадры, когда Синявский кладет цветы на свежую могилу Даниэля, а фотографию Виктора Некрасова сопровождает песня Галича «Где полегла в 43-м пехота». Какое чудовищное пренебрежение к Человеку знала советская эпоха! Однако режиссер не бросает в адрес властей всех мастей «Они любить умеют только мертвых» и уж нисколько не связывает страстное стремление к свободе одних интеллигентов в 60–70-е и унижения нынешних, во многом вызванные пришедшей свободой. Иосиф Пастернак оставляет незыблемыми понятия чести и призвания, что всегда отличало и отличает русского интеллигента, и что всегда ему слишком дорого стоит.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

04.05.1995

ПОЛОЖЕНИЕ КУЛЬТУРЫ. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Приглашение к разговору

Много лет в Центральном Доме литераторов имени А. А. Фадеева работает Клуб книголюбов. С его председателем писателем Евгением Осетровым беседует наш корреспондент Наталья Селиванова.

— Евгений Иванович, кто стоял у истоков создания писательского книжного клуба, в чем конкретно заключается его работа?

— Наш клуб существует с 1961 года. В числе его основателей были московские писатели В. Шкловский и В. Лидин. Да были и другие. У нас выступали многие видные писатели. Те, кто не просто пишет книги, а создает их.

Постоянное издание «Альманах библиофила», приобретший популярность у нас и за рубежом, родился в недрах писательского клуба. Мы поддерживаем постоянные творческие контакты с различными книжными клубами, библиотеками, журналами, издательствами в Москве и далеко за ее пределами.

На многие явления культурной жизни мы стараемся влиять не только в порядке полемики. Вот пример: вместе с Институтом русского языка мы провели заседание, посвященное выходу в свет «Словаря русского языка XI–XVII вв.». Казалось бы, специфическая проблема, Но ведь слово — первооснова литературы. Разговор оказался чрезвычайно полезным. Говорили о проблемах языка, о помощи. которую могут оказать лингвисты писателям и писатели лингвистам.

На одном из заседаний писательского книжного клуба состоялась премьера книги «Меткое московское слово». Речь шла о быте и речи старой Москвы, о судьбе автора уникального труда Евгения Платоновича Иванова, литератора, издателя, общавшегося с М. Горьким, В. В. Маяковским, В. А. Гиляровским, знатока быта столицы, рассматривавшего слово вместе с бытовыми реалиями, предметами повседневного обихода, постоянно окружающими человека. На заседании книгу Иванова сопоставляли со знаменитым словарем В. И. Даля, с популярной «Русской мыслью и речью» М. И. Михельсона.

Кто только не выступал на наших заседаниях… Собиратель изданий Шота Руставели, живущий в Тбилиси, ленинградский искатель, изучающий судьбы писателей, переживших в годы войны блокаду. Многократно показывались поразительные книжные собрания И. Н. Розанова, Н. П. Смирнова-Сокольского, В. Н. Накорякова, у нас выступал Рубакин-младший, читали свои стихи Сергей Наровчатов, Сергей Марков, Егор Исаев, Лев Озеров, Игорь Ляпин, такие знаменитые книжники, как Н. П. Смирнов, А. И. Маркушевич, В. Н. Осокин, А. А. Сидоров, старейшина московского книжного цеха М. И. Чуванов, рассказы о библиотеке которого вошли в московский писательский фольклор. Большое число слушателей собрал вечер «Новое о Козьме Пруткове».

— Какую работу ведет писательский клуб по изучению и пропаганде творчества А. С. Пушкина.

— Традиционными для нас стали пушкинские заседания. В прошлом году выступления писателей были посвящены пушкинскому «Современнику». Сейчас задумано и осуществлено его факсимильное издание. Отдельное заседание книжного клуба посвятили рисункам великого русского поэта. Среди книг пушкинской поры очень много таких, которые необходимо переиздавать и сделать достоянием современности. Я предпринял переиздание «Волшебного фонаря» — яркого, иллюстрированного журнала, рассказывавшего об уличной жизни Петербурга. Мне кажется, с точки зрения иллюстраций это самая красивая книга пушкинской поры. Не случайно она родилась в кругу Венецианова.

Библиотека издателя А. Ф. Смирдина, которой пользовался А. С. Пушкин, была обнаружена в Праге. Часть ее фонда послужила основой музея в Бродзянах. Вместе с чехословацкими кинематографистами мы сняли фильм «Зайдем к Смирдину», посвященный книжной лавке, которую так любил Пушкин. Этот фильм демонстрировался и в Москве, и в Чехословакии.

Клуб книголюбов ЦДЛ подготовил выставку и специальное заседание, посвященное памяти поэта. В пушкинском выпуске «Альманаха библиофила» выступят выдающиеся советские и зарубежные писатели. Выход такого альманаха — событие в нашей культурной жизни.

— Я знаю, что в 1987 году клуб начнет показ «Книжные сокровища писательских библиотек». Что делается для сохранения этих библиотек?

— В последнее время все чаще и чаще возникает вопрос о писательских библиотеках. Некоторые из них представляют огромную ценность. И как ни странно, мы сталкиваемся с проблемой, куда же девать эти сокровища, когда их создатели уходят из жизни. На глазах у всей Москвы распались библиотеки, которые собирались десятки лет, распались вопреки предсмертной воле их владельцев. Примером удачного устройства является судьба библиотеки И. Н. Розанова. Всю жизнь он собирал книги пушкинской поры. Ему удалось создать лучшую библиотеку русской поэзии. После его смерти вдова писателя А. К. Марцишевская составила опись и выпустила эту библиографию отдельным томом, который стал прекрасным справочником для всех любителей поэзии, а затем безвозмездно передала ценную библиотеку со всеми прижизненными изданиями Пушкина в Музей А. С. Пушкина. Эта библиотека постоянно используется для разнообразных выставок, в ней также работают советские, зарубежные ученые и просто любители поэзии. Большая популярность книги «Друзья Пушкина» (составитель В. Кунин) объясняется еще и тем, что автор много работал в этой библиотеке.

Но многие книжные собрания исчезли. Я предлагаю создать при библиотеке ЦДЛ специальный отдел писательских библиотек. Это будет великолепная лаборатория писателя, нужная и писателям, и всем, кто работает в области культуры. Мне могут возразить: «У нас нет места, нет возможности для хранения». Но такие возможности можно и нужно находить. Может быть, стоит подумать о создании библиотеки из книг, подаренных писателями. Я знаю многих людей, которые хотели бы подарить свои библиотеки Центральному Дому литераторов.

Конечно, этот вопрос нуждается в обсуждении. Мне хочется услышать мнение коллег. Хорошо, если эта тема найдет свое продолжение на страницах газеты «Московский литератор».

ГАЗЕТА МОСКОВСКИЙ ЛИТЕРАТОР

06.03.1987

Мария Платонова: Ни у кого душа не болит

К дочери Андрея Платонова меня привело желание узнать, что же сегодня происходит с созданием музея великого русского писателя.

— На Тверском бульваре, 25 наша семья занимала две комнаты вплоть до 1974 года. В маленькой еще недавно размещался гардероб, а большую перегородили, и теперь в двух небольших аудиториях занимаются студенты Литературного института. Ректор Литинститута Сергей Есин обещал ко дню рождения отца хотя бы в одной комнате устроить экспозицию. Возможно, понадобилась бы мебель, которую мы с мамой отреставрировали и сберегли. Но, похоже, это будет еще одна неосуществленная акция.

— Что из мебели удалось сохранить?

— Бюро, за которым работал отец, диван, книжный шкаф. А дубовые доски для ниши я до сих пор храню на балконе в надежде, что когда-нибудь они пригодятся будущему музею.

— Сергей Залыгин ходатайствовал в мэрии о музее Платонова. Какова реакция столичных властей?

— Ответили, что город не в состоянии содержать музей. Остается надеяться на спонсоров, но пока предложений об их участии в сохранении наследия ко мне не поступало. Обидно, что после моей смерти никто не сможет восстановить, как было на самом деле. Я — единственная наследница и, пожалуй, последний свидетель жизни отца. Мой девятилетний сын знает о предках лишь по моим рассказам.

— Комиссию по наследию Андрея Платонова возглавляет Андрей Битов. Кто-нибудь из писателей, кроме Залыгина, помогал вам?

— Слышали, что посылали письмо, слышали, что отказали, сославшись на отсутствие средств. Время идет — и ничего не происходит. Самое большее, что могут сделать писатели, — это выступить на вечере памяти Андрея Платоновича.

— После долгих мытарств в 1989-м, в год девяностолетия Платонова, на Тверском, 25 открыли мемориальную доску. А кто еще жил в писательском доме рядом с вами?

— Я хорошо помню сестру расстрелянного Константина Большакова, семейство Сергея Васильева, Леонида Соболева, Бориса Пастернака, родственников Александра Фадеева. В конце 60-х всех нас, можно сказать, выгоняли, предлагая переехать на московскую окраину. Нам с мамой еще повезло. За нас заступился Владимир Максимов, который, кстати сказать, не был с нами близок, и мы получили квартиру в доме на Малой Грузинской.

Вы, молодые, не можете себе представить, какая уникальная жизнь протекала в замкнутых московских дворах того времени. Скажем, дворник Ершов, бывший городовой, утром поливал из шланга дорожки. В небольшом саду каждая семья, огораживая свои кустики, выращивала цветы. Теперь все изменилось.

— В издательстве «Школа-пресс» скоро увидит свет однотомник Платонова. Что вошло в него?

— Чтобы школьники имели представление, в каких жанрах работал Андрей Платонов, я включила рассказы, повести, пьесу «Шарманка» и две критические статьи.

— Какова судьба полного собрания сочинений вашего отца?

— Когда-то в «Современнике» хотели издать шеститомник. Однако публикация собрания сочинений требует времени и ясности будущего. Заниматься долгосрочными проектами, как я поняла, «Современник» не может из-за экономической нестабильности. И полтора года назад мне пришлось забрать рукописи с замечательными комментариями Натальи Корниенко.

— Мария Андреевна, литературное наследие Платонова полностью сохранено или что-то пропало?

— О том, что осело в редакциях журналов и исчезло при обысках, вряд ли стоит всерьез говорить. Во всяком случае, отец считал пропавшей рукопись романа «Путешествие из Ленинграда в Москву», над которой работал в поезде, отправляясь в эвакуацию.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

01.08.1994

Задачки про Цезаря и Кромвеля

Основу разумных перемен в любом обществе составляет национальный проект в области образования и культуры. О том, в каком сложном положении оказались в России эти две важнейшие сферы, много пишут и говорят. При этом авторы статей, как правило, указывают на две причины, вызвавшие кризис, — недостаточное финансирование и равнодушие государственных мужей к проблеме будущего. Помимо известных факторов существуют и другие, считает Александр АБРАМОВ, член-корреспондент Российской академии образования, директор Московского института развития образовательных систем (МИРОС). Однако наша беседа началась с экскурса в прошлое.

— В середине 60-х появившееся постановление Политбюро о повышении научности в средней школе послужило толчком к реформе. В комплексную комиссию включили ученых из «большой» Академии и Академии педнаук, что позволило объединить государственный подход с авторскими разработками. Так, математическим направлением руководил мой учитель, академик Колмогоров. Я приобрел полезный опыт и в течение последующих 20 лет работал в качестве автора и рецензента учебников математики. Так что, поверьте, ясно представляю себе всю проблематику этого направления. Нелишне было бы напомнить, что именно в те годы успешно развивались экспериментальные школы, позволявшие растить будущих ученых. И вплоть до начала 80-х на международных олимпиадах нам не было равных. А теперь наших ребят обгоняют их сверстники из Китая.

— Выходит, сильная наука большевикам была нужнее, чем демократам? Отмечу, что ухудшение шло постепенно, а не стало таковым враз. Скажем, в 1968-м письмо в защиту Вольпина-Есенина, знаменитое «письмо 99», повлекло за собой разгон профессуры на мехмате МГУ. Позже добавились групповые склоки, снизились требования к избранию в академию. Мало того: структура школьного курса подчинялась милитаризованной экономике в СССР. Планка знания по точным дисциплинам была настолько высокой (в сравнении с образованием в развитых капиталистических странах), что реально она достигалась лишь 30 процентами от общего числа учеников.

— Мы справедливо критиковали всеобщее среднее образование. Но, согласитесь, это было немалым социальным завоеванием.

Образно говоря, школа, конечно, не камера хранения, но и камера хранения тоже. А в нынешних условиях образование утрачивает свою ценность. И как результат — 1,7 миллиона учеников болтаются на улице. Давайте посчитаем, если каждый следующий год плодит около миллиона люмпенов, которые не дорожат духовным капиталом, то за 15 лет мы получим критическую массу, притом на фоне снижения рождаемости.

— Вы полагаете, финансировать будут с каждым годом все меньше и меньше?

— Деньги, конечно, очень нужны. Но проблема, на мой взгляд, намного шире. На протяжении последних лет происходит старение культурных элит во всех областях. Посмотрите, академические круги пока сохраняются, а ниже? Сегодня резко снижен объем научных разработок, люди не заинтересованы в защите диссертаций, многие кандидаты и доктора наук или эмигрировали, или надеются на перманентные гранты. Созидательный потенциал общества сокращается подобно шагреневой коже. И наконец, разрыв культурного пространства внутри бывшего СССР. В странах СНГ русский язык угасает. Не только, скажем, в Киргизии или на Украине не издается Пушкин, но и в Москве русскую классику печатать не торопятся.

— Что же делать?

— Реформа не даст положительных результатов, если не изменить содержание образования. По-видимому, нам не обойтись без национального проекта. Новую программу для средней школы следует привести в полное единство на всей территории России. Чтобы справиться с обилием информации, вылившейся благодаря радикальным переменам в нашей стране, недостаточно только убрать портрет Ленина — требуется перестроить весь учебный цикл. Помимо новых предметов, мы вводим обновленные курсы химии, физики, математики, биологии и т. д. А для этого нужно написать новый учебник, работа над которым требует нескольких лет.

— МИРОС, которым вы руководите, как раз и занят созданием новых учебных пособий. Но, если вы сетуете на размывание научных сил, то кто же пишет учебники?

— Одна из главных наших проблем — сохранить тех, кто есть, и находить новых авторов. К примеру, в математике работают люди очень немолодые.

В прошлом году мы издали два учебника по геометрии для 7–8 классов академика А. Александрова. Выпускник мехмата МГУ И. Шарыгин написал «Наглядную геометрию», адресованную ученикам 5–6-х классов. Книжка пользуется успехом, поскольку развивает культуру мышления. Кстати сказать, математика учит культуре мышления. Вроде бы будущим гуманитариям она может и не понадобиться, однако усвоение ее в детстве заметно обогащает критичность мышления. Скажем, сидя над задачей, вы не можете себя обмануть: либо вы ее решаете, либо — нет. Помимо аккуратности в работе, математика учит видеть поле проблемы. Школьник работает с понятиями, дает определение. Вот это и есть культура работы с логическими конструкциями.

— МИРОС — государственное учреждение — был создан в 1988 году и до сих пор поддерживается правительством столицы. Ваши сотрудники не только разрабатывают концепцию среднего образования, пишут учебники и задачники, но и выпускают их в свет. Каков итог вашей работы?

— 120 названий общим тиражом 5 миллионов экземпляров. Мы организовали издательство для того, чтобы поддержать жизнь института. Сами пишем учебники, издаем и продаем их, что позволяет нам активно развиваться. А в условиях инфляции имеет смысл работать только быстро.

Первую книгу — «Евангелие и древнерусская литература» Н. Давыдовой мы выпустили в 1992 году. Затем мы развернули компьютерный центр и редакционно-издательский отдел, в котором работают всего 10 человек. Итак, в 1992 году мы выпустили 9 названий, в 1993-м — 30, в 1994-м — 62 книги при тиражах 30–50 тысяч экземпляров. Это уже серьезная экономика. Если книга собирает приличный заказ, как в случае с «Историей средних веков для 7 класса» М. Бойцова и Р. Шукурова, попавшей к тому же в федеральный комплект учебников средней школы, тираж увеличивается до 800 тысяч.

— Похоже, вы добиваетесь не только качества знаний, которые должны получить дети, но и вызываете у них интерес к более глубокому изучению предмета.

— Первое ключевое слово в нашей деятельности — это культура, второе — развитие, третье — интерес. Этому в полной мере соответствуют такие издания, как задачники по истории древнего мира, истории России, истории средних веков. Вот читаю: «Известно, что Цезарь не хотел принимать царский титул, а Кромвель — королевский. Одинаковые ли причины этого?» Признаться, я сам не знаю все ответы.

Как автор учебников по математике, могу сказать, что есть разница между научным трудом и учебным пособием. Учебник не должен быть адаптацией научного знания. Например, хрестоматия по истории России, составленная из текстов Ключевского, Соловьева и других мыслителей прошлого, не столько посвящает в хронологию, сколько знакомит с людьми, нравами, обрядами той или иной эпохи. Мы стремимся к тому, чтобы в учебном процессе сформировать определенный культурный шлейф уже усвоенному материалу.

— Сколько стоят ваши книги?

— Наша цена колеблется от 1 тысячи до 6 тысяч рублей за экземпляр. А в московских магазинах накручивают порой до 30 тысяч, что недопустимо для детской и учебной литературы. Книгоиздание у нас не будет прогрессировать, если не заработает регулярная система распространения, чтобы хорошая, нужная книга, изданная в России, доходила до любого уголка нашей страны и стран СНГ. Мне видится правильным, когда отделы распространения учебной литературы создаются при департаментах образования. Обычно школы закупают много литературы. Значит, оборачиваемость денег ускоряется, и возможности издателя увеличиваются.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

19.10.1995

Мы не будем стоять с протянутой рукой

Знаете ли вы, что каждое открытие занавеса в зале им. Чайковского обходится в шесть миллионов рублей? В последние годы престижная концертная площадка, вмещающая 1575 зрителей, не всегда оказывается заполненной. Причин тому немало, и не последняя, по мнению Юрия Прибегина, директора Московской государственной филармонии, заключена в нехватке материальных средств. Глава музыкально-просветительского учреждения, существующего более 70 лет, не жалуется на Министерство культуры. Чиновники относятся сочувственно и в то же время говорят: «Зарабатывайте сами».

— А вы умеете зарабатывать?

— Нам повышают арендную плату за Большой зал консерватории, а мы увеличиваем аренду за использование зала им. Чайковского. Доход составляет примерно 10 миллионов рублей за один концерт. Это совсем немного, если учесть растущие коммунальные расходы. Конечно, мы пытаемся преодолеть бедность. Поскольку стоять с протянутой рукой и просить у нищего (бюджет Минкультуры явно недостаточен) — это неправильно. И мы задумались об эффективном использовании наших площадей. Но сдавать помещения под пункты обмена валюты или разрешать торговать, простите, морковкой и бюстгальтерами не собираемся. Наверное, имело бы смысл создать нечто вроде культурно-делового центра, какие с успехом существуют за рубежом. Скажем, в Бирмингеме такой центр объединил магазины по продаже музыкальных инструментов, компакт-дисков, картин, цветов, театр, шикарный концертный зал. В наши планы входят создание студии звукозаписи и производство видеоклипов. Кроме того, в зале им. Чайковского могут выступать не только симфонические оркестры. Сцена пригодна для работы балетных, танцевальных коллективов. Иными словами, «деньги любой ценой» — не наш принцип. Мы будем их зарабатывать в сфере, связанной с культурой.

— По Москве уже поползли слухи, мол, филармонию распродают. Правда, что вы собираетесь отдать первый этаж под сингапурский магазин?

— В самом деле мы ведем переговоры с несколькими инофирмами, в том числе с сингапурской. Полагаю, что ее коммерческая деятельность не осквернит высокого духа Московской государственной филармонии, поскольку, во-первых, продукция будет соответствовать профилю учреждения и, во-вторых, на вырученные средства мы наконец-таки реконструируем зал им. Чайковского, который не ремонтировался с 1940 года. Вы, наверное, заметили при входе в филармонию знак опасной зоны? На головы москвичей, прогуливающихся по Тверской, уже падает штукатурка. Добавлю к этому катастрофическую ситуацию с радиоаппаратурой чехословацкого производства, которая уже много лет вообще не выпускается в Чехии. И мы молим Бога, чтобы не сорвались концерты. Мало того, орган нужно привести в порядок, крыша протекает, в плохом состоянии репетиционный зал Игоря Моисеева… После всего этого раздаются голоса ревнителей нравственной чистоты, отрицающих наш «план спасения». Нам помогает Министерство культуры, но бюджетных средств, разумеется, не хватает.

— Каков сейчас штат филармонии?

— Около шестисот. В прошлом году от нас ушли несколько пенсионеров и те артисты, кто по разным причинам перестал концертировать. Мы никого не выбросили на улицу. По не зависящим от нас обстоятельствам наши выступления сократились с 15 тысяч концертов в год до перестройки до 5 тысяч в последние два-три года. Кроме того, в советские времена мы арендовали Большой и Малый залы консерватории. Теперь наши артисты выступают на этих площадках реже, так как консерватория стала использовать эти сцены в своих целях. Зарплату художественным и симфоническим коллективам мы выплачиваем регулярно. Конечно, она смехотворно низкая, и многие артисты выступают и ведут мастер-классы за рубежом. Кстати, некоторые исполнители передают свои гонорары в фонд ветеранов филармонии. Скажем, квартет Бородина после юбилейных концертов перечислил 1 миллион рублей.

— Я знаю, что Минкультуры в основном дотирует проведение абонементов, адресованных детской аудитории. Воскресные концерты для маленьких слушателей «Сегодня и всегда», «Союз прекрасных муз», «Любимые композиторы» проходят в зале Дома ученых, аренда которого обходится филармонии в 1,5 миллиона за одно выступление. Между тем средняя цена одного абонемента, в который входят 4–5 концертов, — 16 тысяч рублей. За счет чего сохраняется такая стоимость и связана ли она с заполняемостью зала?

— Абонементных программ у нас более 100, и средняя цена, которую вы назвали, соответствует и детским, и другим. В прошлом году мы решили поднять цены, и количество слушателей заметно уменьшилось. Но не только цена влияет на посещаемость. Так сложилось, что сегодня упал интерес к вокалистам. У звезд оперы работа расписана по минутам, и договориться с ними о выступлениях не всегда удается. Впрочем, известно, что 2 мая в Большом зале консерватории даст концерт Образцова, а 16 декабря на юбилейных концертах Георгия Свиридова там же мы услышим Хворостовского. Зато тематические программы пользуются огромным успехом. Например, выступления Николая Петрова, на котором звучали все фортепианные концерты Рахманинова, недавно прошли с аншлагом.

Как известно, Росконцерт прекратил свое существование, и Московская филармония стала единственным магнитом, притягивающим музыкантов из провинции. В прошлом году провели фестиваль «Музыкальное искусство городов России». А 27 апреля состоится заключительный концерт в программе «Золотое кольцо России».

— Юрий Петрович, может рассчитывать на ваше участие молодой артист, если он предложит свою программу? У нас появились еще юные, но очень сильные музыканты — скрипачки Наталья Корсакова и Юлия Красько, пианист Александр Мельников.

— В художественную коллегию, положение о которой утверждено Минкультуры России, входят Рихтер, Крайнев, Вирсаладзе, Гутман, Синайский, Гродберг, Петров, Дозорцева. Коллегия предъявляет высокие требования, которым соответствует, как правило, хорошо заявивший о себе исполнитель. Блатных нет. Но нет и людей «с улицы».

— Кто будет участвовать в концертах, посвященных 50-летию Победы?

— Н. Петров, Н. Штаркман, В. Афанасьев, Т. Стерлинг, М. Федотов, Симфонический оркестр под управлением Понькина, Академический симфонический оркестр под управлением Синайского, Академический большой симфонический оркестр под управлением Федосеева, Ансамбль танца под руководством Моисеева и многие другие.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

27.04.1996

О пользе шока

Галерея Марата Гельмана существует шестой год. В последнее время критики объявили его галеристом № 1 в России. Столь смелы они и в аналогии — блестящие успехи арт-менеджера, когда-то окончившего Московский институт связи, сравнивают с культуртрегерской деятельностью Давида Бурлюка. Но создание галереи по западному образцу я бы отнесла к достижениям вчерашним. Считая Россию идеальным местом для людей, способных придумывать и воплощать модели, Марат Гельман сегодня — один из немногих специалистов в области гуманитарных технологий. Он рассматривает современное искусство как генератор апробированных стратегий, которые потом можно перенести в социальное пространство. Впрочем, последняя характеристика требует отдельного разговора. А пока обо всем по порядку.

В начале пути

— Вы основали галерею осенью 1990-го, спустя полтора года после открытия «Московской палитры» и «М’АРСа» — теперь галерей известных и уважаемых. Давайте вспомним ситуацию того времени и объясним читателю, что вы задумывали?

— Примерно с 1987 года я начал собирать современное русское искусство. Если вы серьезный коллекционер, то довольно быстро становитесь экспертом. Подобно историкам искусства, которые отслеживают тенденцию, эксперты отслеживают качество. Профессионализация собирателя неизбежна, так как платить за картину большие деньги, а потом убеждаться в явной переплате неприятно и обидно. В конце 80-х цены на картины наших современников, причем любого качества, постоянно росли. Здесь, разумеется, сказалась мода на все русское, запущенная новой политикой Горбачева.

— А уже в 1993 году на распродажах в Германии висели таблички: «русское искусство не предлагать».

— Механизм моды, иначе говоря, преждевременная утилизация, все-таки касается ширпотреба, а не произведений искусства. Хотя он и в нашей области сделал свое дело. Так вот, к 1990 году для меня стало дорого покупать картины, а желание их собирать — осталось. И я начал помогать художникам организовывать выставки. Придумывал информационный повод, отбирал работы, находил помещение. обеспечивал прессу. Другими словами, помогал художнику социализироваться, включиться в контекст. И так как профессионалов по сути не было, я, как человек с научным складом ума, очень быстро запустил свой первый проект, «идеальный проект» советского художественного рынка, организовал научную конференцию, первую арт-ярмарку — я был председателем первого «АРТ-МИФа» — и за три дня до открытия ярмарки в ЦДХ открыл свою галерею.

— Сколько вы затратили, открывая новое дело?

— 60 тысяч рублей. Сначала мы запустили механизм, когда художник работал не только для нашей галереи, но и для других. Параллельно мы создавали потребительскую элиту. Потребительскую элиту составляют люди. которые говорят — это ценно. После чего формируются слои, стремящиеся ей подражать. Суть проекта заключалась в том, чтобы галерея из продавца превратилась в потребителя. Мои будущие клиенты видели на выставках начала 90-х таблички «купил Марат Гельман». Об этих двух-трех работах, приобретенных нами с каждой выставки, много писали в прессе. Таким образом, в сознании людей постепенно складывалось — если купил Марат, значит, стоит покупать. Позже эти картины мы тихо продавали непрестижным западным покупателям. Ведь хорошо известно, что среди иностранцев — обладателей нескольких работ наших мастеров настоящих коллекционеров практически не было. Были левые по своим политическим взглядам или просто случайные люди. Поэтому, оказавшись на Западе, эти картины канули в Лету. Ими украшали стены дешевых кафе и прочих, далеких от культурной элиты мест. Однако деньги шли именно от западных покупателей. И наша задача заключалась в соединении этих средств и статуса галереи.

Министерству культуры посвящается

— В России нет музея современного искусства, поэтому механизм подражания рано или поздно себя исчерпает. Это на Западе музеи современного искусства играют роль стандартов. Скажем, люди приходят в гости и видят работу художника, чье творчество представлено в городском музее современного искусства. Доверяя экспертам государственных коллекций, потребительская элита все время расширяется. Мало того, что в России банковские собрания не всегда доступны для просмотра. Их коллекции составляют, как правило, работы старых мастеров.

Справедливости ради надо сказать, что в Третьяковке приступили к формированию коллекции, в Сургуте создается музей современного искусства. Но самая заметная и профессионально составленная коллекция у Александра Боровского в Русском музее. О важности новейшего этапа в русском искусстве следовало бы говорить отдельно, и все же подчеркну, что в отличие от традиционного искусства, которое всегда регионально (в Америке оно такое же, что и в Европе, поэтому, кроме самих американцев, никого в мире не интересует), современное искусство интернационально. Потому что сегодня оно является средой, вырабатывающей новые смыслы. Неважно, на какой части суши работает художник, важно, что он становится частью большого актуального процесса. Новые идеи нужны всем. И высокая оценка, которую дает Запад современному русскому искусству, помогает ему здесь, на родине, существовать. Смотрите, в прошлом году в Англии вышел шеститомник русского изобразительного искусства. Один из томов посвящен соцреализму, безусловно, мощному стилю, но сегодня его можно считать, скорее, декоративным искусством. А вот современное российское искусство представлено художниками нашей галереи и галерей «Якут», «L», «XL», «Айдан».

— Как явствует из ваших слов, создание музея современного искусства — есть задача государственная. Это единственная претензия к Минкульту?

— Во-первых, даже те небольшие деньги, которые выделяются на культуру, можно было бы использовать эффективнее. Во-вторых, почему-то у нас чиновник от искусства может спокойно заявить: нам никто не нужен, мы сами будем развивать современное искусство — с этими людьми мы не будем сотрудничать. Мы сами будем оценивать работы художников. Увы, как я убедился, в министерстве работают не слишком профессиональные люди. Это можно было понять из того, что они определили современное русское искусство в разряд декоративного. Там есть направления графики, живописи, а куда девать инсталляции и объекты? И совсем возмутительно, когда пять месяцев назад они сместили Виктора Мизиано с поста комиссара Венецианского биеннале. Эту должность — своего рода министра иностранных дел в области искусства — в разное время занимали Ирина Антонова, директор Музея им. Пушкина, г-н Горяев, директор концерна «Искусство», объединившего одноименное издательство и три журнала, Виктор Мизиано, профессионал с международной репутацией. А теперь пост полпреда числится за мало кому известным чиновником из Минкультуры.

Инвестиции привлекает хорошая идея

— И все-таки не только же Минкульт тормозит нормальное развитие арт-рынка. Есть и другие причины.

— В период перестройки искусство быстро освобождалось от идеологии. К 1993 году, утратив содержательную часть, оно стало чисто формальным. И западная клиентура так или иначе влияла на наших художников. В некоторых работах вдруг появилась очень актуальная для зарубежных стран, но маргинальная в России гомосексуальная проблематика. (В частности, в творчестве питерских художников Тимура Новикова и Африки эта тема по сути культивирована). Пока большинство авторов маргинализировались, в России сформировалось новое проблемное пространство. Поэтому точно уловив нишу, в 1993-м мы подготовили проект «Эстетика участия в жизни». «Если художник хочет, чтобы общество обратило на него внимание, он должен каким-то образом сам ответить на его болевые точки», — такова была главная идея проекта. Наш следующий проект «Конверсия», с которым мы много ездили по миру, также имел успех. Тогда, в начале 90-х, пошла мода на новые технологии в искусстве. Не отказываясь от достижений западной цивилизации, мы подчеркнули, что в России высокие технологии всегда были связаны с оборонной промышленностью. Идея одинаково хорошо воспринималась и здесь (к ЦДХ подъезжали автобусы с рабочими из подмосковных военных заводов), и за границей.

Как только появилось некоторое содержание (а сегодня оно становится главным в искусстве, и это наша заслуга), появился новый источник денег. Это было замечено сразу. Люди стали не только покупать искусство, но и финансировать его.

— На мой взгляд, новое искусство может заявиться на новой этике или, если угодно, на некой объединяющей идее. Эта ниша свободна уже 10 лет.

— И в случае с этикой, и в случае с «русской идеей» обязательно нужен субъект, который скажет: да, это моя мораль. Прежде чем перейти к ее формированию, нужно сформировать новую идентичность. Ведь был же «советский народ» и была «мораль советского человека». Во всяком случае, мы можем описать это явление. Сегодня в обществе произошли радикальные изменения, а новый кодекс правил отношений между гражданами не придуман. В самом деле, по отношению к кому, к чему формировать мораль? Наш следующий проект как раз связан с новой русской идентичностью. Каждый художник нашей галереи, выступая в роли эксперта, приносит 30 вещей, которые он по тем или иным причинам считает русскими. Потом критики обоснуют свое мнение в печати. Этот корпус текстов — еще не новая русская идея. Это будут всего лишь рассказы о русских вещах. Спустя время возникнут обобщения, и постепенно сложится новая русская идентичность.

«Партия под ключ»

— В конце 80-х активно утверждалось, что художник вне морали. В творчестве он имеет право на все. Участникам ваших акций нравится эпатировать, шокировать публику. Чем вы объясняете это стремление?

— Художник имеет право на негативистскую концепцию, потому что он находится в безопасном пространстве. Одним жестом он может показать границы, предел дозволенного, и это заметят все. В Политехе мы устраивали акцию под названием «Партия под ключ», и Саша Бренер представлял «Интернационал неуправляемых торпед». Он забросал публику сырыми яйцами и, в частности, испачкал костюм Ролана Быкова. После нас руководство Политехнического музея решило сдавать зал в аренду только с охраной. Представьте, через несколько дней там собрались настоящие радикалы, и между ними произошла потасовка, которую остановили охранники. Иными словами, наша акция подвигнула начальство музея к мерам защиты. Еще пример. Появись Олег Кулик на год раньше, Жириновский не одержал бы победу на выборах в Госдуму-93. Кулик продуцировал способ поведения Жириновского в культурном пространстве, что, как вы понимаете, безопасно. Ведь если Олег станет великим художником, трагедии не случится. А если Жириновский выиграет президентские выборы — не приведи Господи. Добавлю, что никто из художников нашей галереи не переносит свою художественную позицию в жизненную сферу.

— Как живет галерея?

— Как правило, мы начинаем работать с художником, когда он, что называется, некредитоспособен. Мы заключаем контракт — он спокойно работает, галерея его содержит.

— Сколько стоит содержание одного художника?

— Этот путь прошли человек 12. И в каждом случае, все происходило по-разному. Скажем, Мартынчики (муж и жена — один художник), которых я привез из Одессы, потребовали больших расходов. Почти полтора года ушло на их продвижение. На становление Валерия Кошлякова — полгода. После того как уровень продаж превышает мои затраты, контракт прекращается. И в дальнейшем мы устанавливаем процентное соотношение. Если с художником мы работаем постоянно: устраиваем выставки, рекламу, печатаем каталог, — то 50 на 50. Если перед нами стоит задача организовать экспозицию, и мы работаем с картинами, как с товаром, то галерея получает 25 процентов. Плюс существует закупочная политика. В течение года, когда галерея содержит художника, мы приобретаем две-три его работы. Ведь покупаем недорого. А через некоторое время наблюдаем его творческий рост. Следовательно, цены на его работы постепенно увеличиваются.

— Как соотносится цена на картины современников для российских и западных покупателей?

— В России она составляет примерно 40 процентов от цены на Западе. Бывает, для западных музеев мы тоже делаем скидки до 30 процентов, оговаривая, что он не перепродает работу в течение 10 лет. Это обязательное условие, поскольку в начале работы я сильно накалывался. Приходили известные люди, и говорили, что они хотят создать музей современного русского искусства и потому настаивают на цене вдвое ниже назначенной. Я уговариваю художника («музей — это очень важно»), он с трудом соглашается. А через три месяца получаю письмо из Франции с фотографией проданной картины и с просьбой сообщить информацию о ее авторе. Мало того, что я потерял картину, деньги, художник мог заподозрить меня в получении сверхприбыли. А нечеткости в оплате труда художников я не допускаю.

— Что заказывают у вас «новые русские»?

— Как правило, они хотят украсить свой офис. Эта работа стала основным источником нашего дохода. Я хочу убедить клиента, что ему нужно не только обустроить пространство, но и составить коллекцию. Я говорю: сейчас в России работают 80 тысяч художников. А в профессиональной среде знают приблизительно 50 мастеров каждого периода. И важно, чтобы он приобрел картину современника, который входит в число тех, кто останется в истории. Я продолжаю: искусство — это возможность попасть в будущее. Простота этой мысли многих обезоруживает. Есть искусство, которое отражает время, фиксирует его. Именно оно даст представление потомкам об искусстве конца XX века. Стараясь быть объективным, я говорю, что знаю 130 российских художников, которым гарантировано место в истории искусства.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

08.06.1996

Что-то брокеры в почете

При советской власти «лирикам» приходилось несладко. Но и нынешняя экономическая ситуация расцвету учреждений культуры тоже не способствует.

Конфликт, длящийся целый год в стенах Государственного музыкального училища им. Гнесиных, столетний юбилей которого будет отмечаться в следующем году, в полной мере отражает проблемы, стоящие перед любым отечественным учебным заведением. Минкульт РФ выделяет ему 50 процентов от уровня четвертого квартала прошлого года, на которые уже невозможно свести концы с концами. О регулярных задержках с выплатой зарплаты и говорить не стоит (а средняя зарплата в марте 1994 года составила 50 тыс. рублей). Все это вынудило коллектив Гнесинки попытаться найти выход, поскольку слова директора М. Д. Ворожеева «не волнуйтесь, нам все отдадут» не утешали.

Кроме знаменитого 12-этажного здания на Воровского, где нередко в последнее время отключают воду и лифты из-за знакомой до боли нехватки денег на хозяйственные нужды, Гнесинское училище располагает эстрадным филиалом, размещенным на Б. Ордынке, 27. Нетрудно догадаться, что денежный «котел» общий, хотя источников доходов два: и на Воровского, и на Б. Ордынке администрация сдает свободные помещения плюс валюта, получаемая с иностранных студентов классического, разумеется, отделения. Правда, сколько денег в этот «котел» попадает, мало кто знает. Документы, касающиеся финансовой деятельности эстрадного филиала, М. Д. Ворожеев не показывал членам инициативной группы буквально до последних дней. Хотя его полномочия сомнительны: еще 23 ноября на общем собрании директору было выражено недоверие.

Недовольство «классиков», по сути, нахлебниками — эстрадным отделением — возрастало. Наконец, 28 апреля приказом № 321 за подписью министра культуры Е. Сидорова было объявлено о преобразовании эстрадного филиала Высшего государственного музучилища им. Гнесиных в Государственное музыкальное учреждение эстрадно-джазового искусства. Прошло две недели, а комиссия по разделу имущества, материального обеспечения и штатов, увы, не назначена. И что значит «преобразование», когда речь идет о полной автономии, то есть о создании нового учебного заведения со всеми вытекающими отсюда денежными затратами. Кто их возьмет на себя? Министерство культуры или Гнесинка?

Вопросов накопилось в самом деле немало. Требует серьезного пересмотра учебный план. 400 преподавателей на 950 студентов — слишком много, значит, занижена почасовая нагрузка. И сокращение штатов, как ни крути, предстоит провести вновь выбранному директору.

Кроме того, Закон об образовании, принятый два года назад, предписывает каждому учебному учреждению иметь лицензию, документы на здание, собственный устав и т. д. Кто не успеет к сентябрю нынешнего года с оформлением лицензии, автоматически подпадает под общую систему налогообложения, а из-за отсутствия устава к тому же банк вправе закрыть счет.

По мнению членов инициативной группы, Гнесинское училище сегодня сродни Летучему голландцу. Юридический статус известнейшего музыкального заведения страны, воспитавшего не одно поколение талантливых артистов, не узаконен. Ведь до сих пор не существует учредительного договора, который должен представить, естественно, учредитель — Министерство культуры. Нет и нормативов финансирования. Интересно, каким образом Минкульт собирается утверждать бюджет Гнесинского училища?

Бедственное положение музыкального образования действительно требует радикального решения на правительственном уровне. В противном случае недалек тот день, когда снискавшие мировую славу русская исполнительская и вокальная школы перестанут существовать.

ГАЗЕТА УТРО РОССIИ

26.05.1994

Суперпроект вернет зрителя в кинотеатр. И поставит в очередь

Еще полтора месяца назад казалось, что подготовка Указа Президента РФ «О создании открытого акционерного общества „Российский кинопоказ“» является государственной тайной. Валерий Марков, начальник Управления кинопроката, один из пяти членов рабочей группы, порекомендовал обратиться к сотруднику этого управления А. Новиковой, которая отказалась от комментариев, но передала некоторые документы. Из них явствует, что Союз кинематографистов РФ (С. Соловьев) и Комитет РФ по кинематографии (А. Медведев) при поддержке правительства и внебюджетных источников финансирования задумали создать сеть кинотеатров повышенной комфортности, оснащенных современным оборудованием. А также «создать условия для самоокупаемости производства и проката кино- и видеофильмов». На вопрос, как же будут претворяться в жизнь два актуальных направления отечественной киноиндустрии, я и хотела получить ответы у уважаемых чиновников, поразивших меня своей скрытностью. Прокомментировал идею этого проекта член его оргкомитета Александр Зуев. Согласно документам, в инициативную группу по учреждению акционерного общества «Российский кинопоказ» вошли директора 29 кинотеатров из разных городов России. В провинции поддержали идею сразу, руководствуясь где благосклонным отношением глав местной администрации к «важнейшему из искусств», а где — просто здравым смыслом — поможет только собственное начальство. Мало того, что Указ Президента предписывает органам исполнительной власти «оказывать содействие созданию открытого акционерного общества», в документе уточняется: «а после его регистрации способствовать выполнению его уставных задач». Это означает, что правительство берет под свой контроль деятельность акционеров, чтобы, как выразился В. Марков, «не получилось нового МММ».

Результатами приватизации кинотеатров, которые перейдут в собственность акционерного общества, больше обеспокоены директора столичных кинотеатров, нежели провинциальных. По мнению Т. Маковской, председателя гильдии кинотеатров Москвы, «25 из них утрачивают свои юридические права, будущее трудовых коллективов неизвестно, а пост главного администратора заменит должность директора. И будет ли тогда кино, о судьбе которого так пекутся чиновники и общественные деятели? Ведь сегодня каждый директор озабочен репертуаром, низкосортность которого бросается всем в глаза». Опасения понятны.

Лишившись пять лет назад надежной крыши — Управления кинофикации, кинотеатры в одиночку сражаются за свою жизнь. Их не финансирует московское правительство, они никому не подчиняются. В свое время, став пионерами хозрасчета, они остались среди его уже немногочисленных ветеранов. Далеко не все директора кинотеатров ухитряются ремонтировать большое здание, менять кресла и обновлять фойе. На это нет денег. Выручки от аренды помещений под мебельные салоны хватает на зарплату сотрудникам.

Создание фирменной сети кинотеатров, по мнению А. Зуева, — единственный путь вернуть зрителя, показав ему новую ленту на высококачественной аппаратуре. И со временем получать дивиденды. Судьба 29 кинотеатров не очень ясна. Все юридические и экономические вопросы будут решаться в регионах. Московская часть проекта при поддержке Объединенного городского банка представляется, во всяком случае на словах, более отчетливой. В каждом из 25 кинотеатров выстроят от 4 до 9 залов на 50–200 мест. Проекционная аппаратура у нас не выпускается, поэтому ее будут приобретать за рубежом. У каких фирм — неизвестно. Зато известно, что планируют установить звуковую систему «Долби», что привлечет, по убеждению А. Зуева, прокатчиков хорошего кино. Создание современной киносети в России позволит закупать лучшие фильмы зарубежного и отечественного производства. Последних в репертуаре должно быть не менее трети. Дело за малым — снять много хороших и разных отечественных картин.

Акционеры «Российского показа» затеяли грандиозный проект, прибыли от которого сразу ожидать не приходится. Следовательно, и успешная реализация задуманного по разным причинам под большим вопросом. Во-первых, киноиндустрия в России переживает спад. Во-вторых, хорошие западные ленты недешевы, и чтобы заработать на их прокате в кинотеатрах, нужна дорогостоящая реклама и окончательная победа над видеопиратством. В-третьих, не вполне ясно, останется ли в кинотеатрах только прокат кино- и видеолент, или они трансформируются в многопрофильные учреждения культуры. Впрочем, вопросы и сомнения сопровождают любое начинание. Если проект «Российский кинопоказ» будет реализован, он явится стимулом для новых инвестиций в культуру.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

08.05.1996

Билет на Родину — три миллиона долларов

«Московская палитра» — одна из первых негосударственных галерей — более девяти лет успешно работала на отечественном арт-рынке.

Галереей собрана большая коллекция — более пяти тысяч произведений живописи и графики, начиная с 20-х годов и до наших дней. Среди них картины российских художников, входивших в такие известные художественные объединения начала века, как «Мир искусства», «Нож», «4 искусства», «ОСТ», «Круг художников», «Группа 13». В собрании «Московской палитры» немало работ художников-шестидесятников, так называемое «Другое искусство», представленное произведениями Э. Неизвестного, А. Зверева, В. Яковлева, В. Янкилевского, В. Ситникова. И. Кабакова, В. Пивоварова, получившими ныне мировое признание.

Более сотни разнообразных выставок российского искусства XX века проведено «Московской палитрой» в России и в других странах мира. Произведения из ее коллекции участвовали в проектах, проводимых ведущими музеями и Министерством культуры РФ за рубежом. Один из примеров тому — выставка «Рисунки из России», организованная «Московской палитрой» в сотрудничестве с крупнейшим музеем мира — венской «Альбертиной».

«Московская палитра» — не единственная в России, кто мечтал привезти работы М. Шагала. Но именно руководителю «Московской палитры» Никите Андриевичу весной 1995 года удалось получить согласие г-на Э. Наварра на сотрудничество. Напомню, что галерея Э. Наварра обладает эксклюзивным правом включать в различные экспозиции произведения, принадлежащие Фонду М. Шагала, вывозить работы маэстро за рубеж и даже продавать их. Обладая частью наследия художника, галерея экспонирует его произведения по всему миру.

В июле 1995 года еще до заключения протокола о намерениях, подписанного в декабре этого же года господами Н. Андриевичем, О. Шандыбиным (директором «РОСИЗО») и г-ном Э. Наварра, кураторы этой известной парижской галереи Жак Ранк и Натали Пратт приезжали в Москву, где внимательно ознакомились с деятельностью галереи «Московская палитра» и обсудили все вопросы, связанные с экспонированием выставки в столичном ЦДХ. В состав выставки входили 11 живописных полотен, 32 малотиражные автолитографии и два ковра. Разрешалась продажа отдельных произведений, что в России с произведениями М. Шагала происходило впервые.

По условиям договора все расходы по организации выставки, вход на которую должен был быть платным, брала на себя российская сторона. По предварительным подсчетам, эта акция стоила организаторам 200 000 долларов. Конечно, таких средств «Московская палитра» не имела. Но выставка могла принести значительную прибыль, галерее не составило труда найти инвесторов, коими, помимо «Московской палитры» и «РОСИЗО», стали страховые компании «Меско», «РОСНО», «Орбита» и швейцарская компания «RGL Trading S. A.». Все они вложили средства в ее организацию и издание каталога, постеров, пригласительных билетов.

2 февраля 1996 года был подписан контракт, получены от галереи Э. Наварра материалы и слайды для издания каталога. Вопросы с выбором страховых компаний также были согласованы. В России генеральным страховщиком стала международная страховая компания «Меско», которая должна была для перестраховки разместить все риски в синдикатах британской страховой компании Ллойд’с, что вполне устраивало французскую сторону.

Страховой полис предоставили г-ну Наварра, и тут начались проблемы. По его мнению, страхование выставки «от гвоздя до гвоздя» (принятая в мировой практике форма страхования музейных ценностей) не покрывает всех рисков, связанных с организацией выставки именно в России. Причина — нестабильная политическая обстановка. И дело вовсе не в том, что произведения, имеющие музейную ценность, не застрахованы от кражи, стихийных бедствий, повреждений, и не в аварии самолета, на котором отправят коллекцию из Москвы в Париж, а в смене власти. Весной прошлого года в России активно шла предвыборная президентская кампания, и Запад опасался, что от триколора на российском флаге останется лишь один цвет — красный. Французская сторона проявила сверхбдительность. Она стала настаивать на страховании риска «невозврата выставки по политическим причинам», что, по существу, является форс-мажором, а форс-мажорные ситуации, как известно, ни одна компания мира не страхует. Но даже этот рубикон удалось преодолеть и уговорить Ллойд’с застраховать «политический риск».

Увы, претензии галереи Э. Наварра отнюдь не закончились. Получив коверноту от Ллойд’с, г-н Наварра потребовал еще и страховку дополнительного риска: не только по политическим причинам, а от «невозврата по любой причине», что, по существу, является «риском невыполнения контрактных обязательств».

Этот риск, в принципе, может быть застрахован в любой стране мира. Но страховать его в России с ее непрогнозируемым отношением к выполнению своих обязательств серьезные западные страховые компании либо отказываются вовсе, либо требуют за это оплату не менее 20 процентов от страховой стоимости. В нашем случае это составило бы ни много ни мало 700 000 долларов.

Тем не менее с помощью Министерства культуры РФ и влиятельных госорганизаций Н. Ю. Андриевич и О. Е. Шандыбин, собрав достаточное количество серьезных гарантий, сумели уговорить влиятельную немецкую страховую компанию «СОФАГ» застраховать отдельной строкой риск «невозврата выставки по любой причине».

Конечно, все планируемые сроки открытия выставки были сорваны. Между тем галерея выпустила каталог, провела рекламную кампанию, архитектор Евгений Асс подготовил к экспозиции зал, который простоял пустым в течение 45 дней и, естественно, оплачивался организаторами. Экспонирование выставки было перенесено на октябрь-ноябрь 1996 года.

Но, к сожалению, г-н Наварра остался непреклонен, не признавая уже никаких формулировок страхового полиса. Он требует теперь только банковский залог на весь период организации и экспонирования выставки. То есть некий банк должен заблокировать на счете 3,5 миллиона долларов (общая стоимость коллекции) и в случае невозврата тут же перечислить всю сумму на счет галереи Э. Наварра. Компаньон привел в пример Китай, Корею и Кубу, где уже демонстрировались работы М. Шагала и где такой кредит организаторам предоставляли спонсоры. Г-н Андриевич напомнил, что в западных банках можно получить кредит под 6 процентов годовых. А в России даже трехмесячный валютный кредит обойдется в 7,5 процента, что составит более 200 000 долларов. И, кстати, до сих пор кредит не только для выставки М. Шагала, но и для погашения собственных долгов, образовавшихся главным образом от лопнувшей затеи, «Московская палитра» взять не может.

Недавно налоговая инспекция за подаренные «Московской палитрой» произведения разным государственным организациям, в том числе музею Семипалатинска, дирекции выставок Казахстана, Третьяковке, Институту педиатрии для Центра реабилитации детей и многим другим учреждениям, насчитала НДС и прибавила штрафы за трехлетнюю задолженность. «Меско» уже подало на галерею в Арбитражный суд и требует возвратить 10 тысяч долларов. Наличных денег у ответчика нет, счет арестован, и галерея может вернуть долг лишь каталогами (на издание которых практически и были истрачены деньги «Меско»). В конце концов почему только галерея должна нести все потери? Сегодня она не в состоянии не то что в суд подать на зарубежного партнера, ей нечем оплачивать даже международные телефонные переговоры и работу своих сотрудников.

И тем не менее галерея упрямо старается сохранить свое профессиональное реноме, участвуя во всех проводимых в Москве художественных акциях.

Г-н Андриевич уже более года убеждает представителей банков и других коммерческих структур в том, что «Московской палитре» нужно помочь, предоставив кредит не менее чем на полгода под приемлемый процент, предлагая в качестве залога лучшую часть коллекции галереи. Но кредитные комиссии наших крупных банков отказывают в кредите в связи с тем, что, по их мнению, такой залог неликвиден, и коллекцию в случае невозврата кредита нельзя продать в течение месяца. Забавно, но первый кредит — 1 миллион рублей — «Московская палитра» получила от банка «Столичный» еще в 1989 году под шесть процентов годовых. И вернула вовремя вместе с процентами, еще практически не обладая никакой собственностью.

Эта драматическая история — еще один аргумент, чтобы в Новом налоговом кодексе наконец-то учли разницу между учреждением культуры и коммерческой организацией. Аргумент, за который очень дорого заплачено.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

22.05.1997

Из жизни памятников. Рабочий и колхозница: от символа до бомжа один шаг

В расхожую фразу «то, что нельзя купить за большие деньги, можно — за очень большие», кажется, уверовали все. И потому, когда речь заходит о выгодных продажах, моральной стороной дела нередко пренебрегают. Возможно ли это с предметами искусства, ставшими национальным достоянием. Недавняя сенсация, разлетевшаяся по многим средствам массовой информации, дала повод к некоторым размышлениям.

В начале февраля адвокат Анатолий Кучерена обратился в Управление охраны памятников архитектуры Москвы с просьбой продать одной американской фирме скульптуру Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». Это не первый случай, когда иностранные бизнесмены интересуются на предмет покупки «наследия мрачных времен». Например, семь лет назад они мечтали купить свергнутые в революционном порыве августа 91-го памятники Дзержинскому, Калинину, Свердлову. Столичные чиновники высказались против таких сделок тогда, высказались против и сегодня. Уточнив при этом, что судьбу культурного объекта федерального значения может решать только российское правительство. И если оно не найдет средств на реставрацию «Рабочего и колхозницы», то не исключено, что подобным запросам не будет числа.

Апелляция к тому, что, мол, правительству не до символов уходящей эпохи, не то что до их восстановления, и вообще содержать культуру в наши дни очень накладно, — опасная вещь. Под эту сурдинку можно предложить, как в последней истории, довольно соблазнительную сумму — 400 тысяч долларов, и тема продажи предметов искусства, одним чохом записанных в позорный соцреализм, снова будет муссироваться в прессе.

В манере стеба поколение, выбравшее пепси, с полным правом спросит, кому нужны эти монументы, созданные в тоталитарную эпоху по госзаказу. (К слову, возведенную в Риме стелу Муссолини сбрасывать с корабля истории никто и не думает). Но адекватная оценка жестокостей советской власти не означает, что и культура этого периода достойна забвения, уничтожения или продажи. Культура, обслуживавшая режим, и искусство, запечатлевшее мощь времени, энтузиазм людей, веру в прогресс и в новое общество, — разные вещи.

Именно эти качества поразили Ромена Роллана, когда он увидел скульптуру Мухиной на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. К сожалению, показ за границей стоил памятнику, можно сказать, жизни. Для того чтобы вывезти из Союза и провезти через тоннель в Париже, а потом снова установить на родине 24-метровые фигуры, выполненные из листов нержавеющей стали, пришлось резать не раз и сваривать каркас на месте без учета чертежей инженера Львова. Он придумал уникальное для того времени решение, как разобрать и обновить конструкцию. Его идеей не воспользовались.

Поговаривали о новом месте для этой скульптуры, но она так и осталась на ВВЦ. Поговаривали о новом способе реставрации, но за 60 лет никаких ремонтных работ не проводилось. А сегодня не только на восстановление, но и на то, чтобы проанализировать ее техническое состояние, денег нет.

Однако дело не в одних деньгах. Но и в нас тоже. Мы с высокомерием поглядываем на советских художников, выбравших служение идеологии, а не искусству. Тем временем сами с большим пониманием относимся к сервильной роли искусства в новых, рыночных условиях. Это не упрек, это желание отделить зерна от плевел, желание сохранить в нашей истории те явления, которые стали и становятся искусством, несмотря на политическую подоплеку.

Царские дворцы в Ленинградской области и храм Христа Спасителя в Москве строились и разрушались при разных правителях, тем не менее нынешняя власть восстановила эти здания. С грандиозным символом советской эпохи нужно поступить так же. Он узнаваем и высоко оценен во всем мире. В том числе в киномире. Руководитель «Мосфильма» В. Досталь рассказывал, как пару лет назад на Берлинском фестивале первые кадры картины В. Абдрашитова «Пьеса для пассажира» были встречены овацией. Публика аплодировала хорошо знакомым фигурам рабочего и колхозницы, с конца 30-х годов ставшим торговой маркой киностудии. Стереотипы зрительского восприятия очень сильны, и, кроме уважения к собственной истории, это следующая причина, из-за которой при акционировании киноконцерн сохраняет товарный знак прежним.

ГАЗЕТА ИЗВЕСТИЯ

1997

Даешь социальный заказ

Музей современного искусства для западной столицы — отнюдь не излишество. Москва до сих пор остается исключением из этого давнего правила. Причем есть все — одаренные художники, заинтересованные в стабильном продвижении работ своего автора на рынок галеристы, не одна, а несколько концепций, определяющих эстетические принципы строительства подобной институции здесь, в России. Не хватает лишь социального заказа, который, спустившись, скажем, из Министерства культуры, придал бы наконец легитимный характер коллекции, представляющей лучшие образцы модернизма, начиная с 10-х годов XX века.

Об этом горячо говорили участники «круглого стола», состоявшегося 16 мая в Центральном доме журналиста. На встречу, инициированную М. Гельманом, пришли замдиректора по науке Третьяковской галереи Л. Иовлева, и.о. директора Музея им. А. Рублева М. Иващук, Е. Барабанов и критик Е. Деготь. Разумеется, в канун Международного дня музеев ведущие специалисты в своей сфере касались самых разных проблем, но явно доминировала эта — будущее музея современного искусства в России. Любопытно, почему на этот раз меньше всего говорили о неблагополучном финансировании, практически остановившем в государственных музеях закупочную политику? Гельман и Деготь отсылали почти к столетнему зарубежному опыту, когда любая выставка современного искусства в любой стране и в любом городе открывается работой или работами К. Малевича. А у нас до сих пор хранящиеся в запасниках Третьяковской галереи картины художников-реформаторов 10–20-х годов — довольно редкие участники даже местных вернисажей. Как показывает мировая практика, попадание только одной работы художника N при его жизни в музей, помимо повышенного общественного интереса и, разумеется, «билета в будущее» для самого автора, моментально отражается на стоимости ранних и последующих его творений. И, наконец, искусство, хранящееся в музеях, как ничто другое выполняет функцию распространения. Эти произведения путешествуют по миру, а значит, популяризируются. Известность художника всегда привлекает публику и ее деньги. Аргументация выстроена блестяще, и никто ее не стремился опровергнуть. Л. Иовлева лишь заметила, что у Третьяковки особое положение. Этот музей занимается академическим искусством, принципы его демонстрации четко отработаны, а специалистов по современному искусству у них просто нет. И все же в конце 1997 года в залах на Крымском валу Третьяковка откроет экспозицию русского авангарда, которую составят картины всемирно известных классиков и нонконформистов. Однако тут следует внести существенное дополнение. Во всех музеях современного искусства собрано не только региональное творчество, но и произведения коллег-иностранцев. Мы не можем считать музей полноценным, если выставим произведения на собственном, так сказать, фоне. Сложность исторически объяснима: работы зарубежных модернистов в советское время не приобретались. Не приобретаются они толком и в наши дни, когда идеологические препоны канули в Лету, а денежек-то у людей больше не стало. И, конечно же, самое печальное, ни коллекционеры, ни представители частного капитала не очень-то жалуют вниманием работы российских мастеров конца XX века. Не исключено, что спасительной палочкой в ситуации, близкой к коме для отечественного арт-рынка, стало бы формирование музея современного искусства, но не в разных точках (галерея «М’АРС» или проект А. Шилова), а централизованное. Музей по собственному статусу был и остается престижной государственной площадкой, и появление его сегодня серьезно повлияло бы на качественный отбор в самой художественной среде и заметно оживило бы работу с клиентами.

ГАЗЕТА КУЛЬТУРА

22.05.1997

Выходные данные

АВТОГРАФ

культура конца ХХ века в диалогах и наблюдениях

Автор Наталья Селиванова

Редактор-корректор Наталья Ветрова

Дизайн обложки Дмитрий Сигачёв

Благотворитель Юлия Колесова

Content

Наталья Селиванова
Автограф. Культура ХХ века в диалогах и наблюдениях

ЛИТЕРАТУРА. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Наум Ним: Консенсус — это когда ты должен согласиться со мной, иначе я тебя уничтожу

Бывший аутсайдер бывшей советской литературы

Дон Кихот Гулага

Игорь Виноградов: Священники — вместо секретарей по идеологии

Чужой среди своих

Людмила Улицкая: Любовь для меня важнее принципов

Жизнь очень похожа на джаз

А я всегда стоял в тени…

Александр Ткаченко: Принцип свободы для меня абсолютен

Вячеслав Пьецух: Любовь — не тема для писателя

Русские прошли

Обитатели травяных улиц

Михаил Левитин: Писать о том, чем мы живем, вообще не стоит

Юрий Арабов: Поэты в России станут маргиналами

Игорь Тарасевич: Литература иссякла, как дождь

Бенедикт Сарнов: Литература ничего никому не должна

Юрий Левитанский: Но в великой этой драме я со всеми наравне

Эмигрант, которому повезло

Тимур Кибиров: В новой жизни стало не лучше, а правильнее

Его не манят другие берега

Зуфар Гареев: Мне легко жить без претензий

Владимир Войнович: Домосед на чемоданах

Рыцарь в ожидании жертвы

Бенедикт Сарнов: В новое время с новыми мифами

Тимур Кибиров: Поэт в России больше не бунтарь

Писатель Пьецух сажает картошку, стрижет газон и ждет Госпремию

Юрий Арабов: Разрушительны не только войны, но и сытая жизнь

Григорий Бакланов: Не все заспешили дорого продаться

Дмитрий Александрович Пригов: Я и старик, я и подросток

Зоя Богуславская: Все равно любовь важнее, чем «образ жизни»

Нина Горланова: Что такое литература? Жизнь за вычетом скучного

Эдуард Успенский: Шапокляк — это я, а она — отличная тетка

Зуфар Гареев и его «Мультипроза»

Все ленивы, заняты и больны

Декабрьские вечера

Взгляд с поэтической башни

«Сюзанна» выходит в тираж

Победителя обещали не судить

Еще одно признание в любви

Пройдя «вдоль бездны путь»

«Вестей от него не получишь больше»

Нигде не дома

Возвращение

Он тоже родился в Марселе

Они в ссылку шли с томиком Ленина

Медовый месяц во Франкфурте

Приближается век к закату

Ищем истину в строчках чужих

Аксенову скучать не приходится

Помнит выстрел курок

Маленький путч большого Букера

Есть слово «должен»

Пьецух остался автором

Нас спасет чувство достоинства

Портрет жены художника

Пятый Букер

«Букер» в клетке

Книги «про это» выходят, подозрения остаются. Страсти по Маяковскому не улягутся никогда

ГАЛЕРЕЯ. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Винни-Пух в сенате США

Непотопляемый Глезер

Раб, сбежавший от хозяина

Железной страны золотая пора

Она идет по жизни смеясь

Антикварный рынок: легальный и «черный». Где выгоднее работать?

Искусство нужно там, где за него больше платят

Политический риск как составная часть искусства

Скандалы ожидаются не только в политике

Большие пирамиды

Жизнь становится хуже, а люди — талантливее

Ирина Ефимович: Элитарность гарантирует имя, но не деньги

Борис Жутовский: Профессионалы устраивают свои дела, не надеясь на Союз художников

Набоков в никербокерах. Как видят писателя скульпторы Александр и Филипп Рукавишниковы

Счастливчик Сатель

Цвет небесный, синий цвет…

Ангелы Малевича

Он верит не книгам, а камням

К штыку приравняли… фарфор

Дай помечтать

Жизни спутанные нити

Лучшая провокация Черкашиных

Глоток воздуха, или То, что предшествует творению

Последний страх исчез

Тихий благовест души

Аристократ духа

Золотые карнавалы

Лучший город Земли

Истина должна быть пережита, но не приподнята

Двойной альбом

В поисках соли

Память о «растревоженном небе»

Все просто, если есть алмазодобывающий заводик

Компания из благородных

Питерский Зверев

Хокку, написанные пером

Товаров больше, чем денег. Те, кто посетил I Международную арт-ярмарку в Москве, испытали культурный шок

Тихий остров

Клетка отправляется искать птицу

Мы еще увидим Мириам в Интернете

В светлое завтра без Буратино

Вторая судьба

Зеркало для хмыря

Не делай себе больно. Олег Кулик снова в Москве, вооружен кистью, а потому не опасеню

Птичку жалко. А людей?

Последний из «Бубнового валета»

Время как прокурор и защитник. Два декабря в Манеже с разницей в 35 лет

III Международная арт-ярмарка показала, что художественный рынок в России есть

Из подполья — в Третьяковку. Запоздалые чествования «лианозовской» группы

ТЕАТР. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Простой романтик не стал загнанной лошадью

Поколение аутсайдеров, или Не все на продажу

Григорий Горин: Обидно не за державу, а за жизнь свою

Продюсер, не обгоняй художника

Алексей Казанцев: Не надо идти на компромиссы

Такое дважды не бывает

Демон и Мария Стюарт

Высокая проза с театральным гарниром

Грегор Замза неожиданно попал в беду

Все не так

Город, в который хочется вернуться

Семнадцатый тост

Битва за Москву отменяется

Застывший прыжок

КИНО. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Герои и антигерои Леонида Марягина

К эфиру в «Останкино» не допускается

Лев Новоженов: Сегодня модно много работать

Победитель не получает ничего

Он создавал себя сам

Молодые умнее — они не спорят

Надеяться, любить, повиноваться

Солдат удачи и таланта

Только век меня держит цепко

ПОЛОЖЕНИЕ КУЛЬТУРЫ. ИНТЕРВЬЮ. ЭССЕ

Приглашение к разговору

Мария Платонова: Ни у кого душа не болит

Задачки про Цезаря и Кромвеля

Мы не будем стоять с протянутой рукой

О пользе шока

Что-то брокеры в почете

Суперпроект вернет зрителя в кинотеатр. И поставит в очередь

Билет на Родину — три миллиона долларов

Из жизни памятников. Рабочий и колхозница: от символа до бомжа один шаг

Даешь социальный заказ

Выходные данные