Хоуп Эдельман

Дочери без матерей. Как пережить утрату

Моим родителям

20тн Anniversary Edition

Motherless Daughters

The Legacy of Loss

Hope Edelman

Права на издание получены по соглашению с The Elizabeth Kaplan Literary Agency и The Van Lear Agency LLC. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Hope Edelman, 2014

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2020

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2020

© Серия «Мастера психологии», 2020

Отзывы на книгу

«Дочери без матерей. Как пережить утрату», феноменального бестселлера по версии The New York Times

Картинка в голове связывает нас с утраченными сокровищами. Но именно утрата рисует картинку собирает цветы, плетет венок из них.

Колетт. Дом Клодины

Лишь несколько книг изменили мою жизнь, и «Дочери без матерей. Как пережить утрату» Хоуп Эдельман – одна из них. Ее смелая и мудрая работа помогла мне справиться с собственными переживаниями после утраты матери. До знакомства с этой книгой я страдала молча. «Дочери без матерей. Как пережить утрату» – важная книга, и доказательством тому служит ее неугасающая популярность.

Дженнифер Лок, автор бестселлеров по версии The New York Times «Черный дрозд» (Blackbird), «Тихий омут» (Still Waters), «Покажи мне путь» (Show Me the Way) и «Находка» (Found)

Эта книга действительно изменила мою жизнь и отношение к утрате матери. Благодаря состраданию и внимательности Хоуп мое чувство одиночества немедленно ослабло, и книга придала храбрости жить дальше – как дочери без матери.

Клэр Бидвелл Смит, автор книги «Правила наследия»

После смерти матери я нуждалась в книгах, которые помогли бы осмыслить утрату и справиться с ней. Хорошей литературы на эту тему очень мало. Я узнала о книге «Дочери без матерей. Как пережить утрату», и она на долгие годы заняла место на моей прикроватной тумбочке. Это настоящая классика. Честная и утешающая книга, полная мудрости, позволит дочерям без матерей по всему миру обрести утешение и поддержать друг друга.

Робин Ромм, автор книги «Милосердные страницы»

(The Mercy Papers)

Найдет отклик у женщин любого возраста, потерявших матерей.

The Wall Street Journal

Увлекательное… содержательное… трогательное и ценное лекарство от того, о чем не принято говорить.

The New York Times Book Review

Трогательный, многогранный и мудрый взгляд на жизненные последствия утраты матери.

San Francisco Chronicle

Прекрасная книга.

USA Today

Революционная книга… Предельно честная, тщательно написанная… посвященная множеству вопросов, с которыми сталкиваются дочери без матерей в повседневной жизни.

The Atlanta Journal-Constitution

Прекрасная книга, чудесно написанная и тщательно продуманная… Содержательная.

The San Diego Union-Tribune

Важная книга. Одна из тех, которые помогают многим людям.

Newsday

Сборник историй из жизни, дополненных психологическими исследованиями скорби… Поможет женщинам любого возраста начать душевный диалог, осмыслить событие, изменившее жизнь, и пережить утрату.

Publishers Weekly

Утешающая книга… Болезненная, но успокаивающая.

Kirkus Reviews

Потрясающая… действительно революционная… [Эдельман] убедительно пишет о горе детей и механизмах борьбы взрослых, которым пришлось пережить слишком многое в очень раннем возрасте.

Deseret News

Помогает обрести надежду… Книга, ведущая к катарсису.

Toledo Blade

Объяснит, почему дочери без матерей ощущают утрату всю жизнь.

Library Journal

Книга Эдельман отличается от остальных… Полное описание оглушительных последствий утраты матери на жизнь дочери.

Asbury Park Press

Письма читательниц

Дорогая Хоуп!

Сегодня День матери, и я провожу его в одиночестве. Мне 23 года. Моя мать умерла почти 10 лет назад. Тогда мне было 13 лет.

Внутри меня пустота, которую ничто никогда не заполнит. Никто в этой жизни не будет любить так, как любила мама. Нет такой же чистой, безусловной и крепкой любви, как любовь матери. Никто не полюбит меня так, как любила мама.

Мне кажется, что мое развитие как женщины было необратимо нарушено и изменено. С тех пор я дружила только с мальчиками. Я чувствую, что могу общаться исключительно с мужчинами, и считаю себя очень мужеподобной – но не из-за внешности. Я так и не научилась общаться, вступать в бессмысленные разговоры, часами болтать по телефону. Теперь я, как и мужчины, смотрю на такое поведение «свысока».

Все причины, по которым я скучаю по маме, довольно эгоистичны. Никто никогда не поможет мне спланировать свадьбу (я даже не знаю, с чего начать, придется искать книгу на эту тему). Никто не посидит со мной, когда родится мой первый ребенок. Этот список можно продолжать бесконечно.

Больше всего не свете мне хочется иметь детей, но я не знаю, справедливо ли будет по отношению к моей маме, если у меня родится дочь. Я многого не знаю о том, как быть женщиной, дочерью и матерью. И не знаю, где этому можно научиться. А еще мне кажется, что я умру, когда мне исполнится 39 лет, и оставлю своих детей с болью и в растерянности, которые переполняют меня сейчас.

Сент-Пол, Миннесота

Дорогая мисс Эдельман!

Можно ли пережить это? Можно ли вернуться к привычной жизни? Да, можно, но смерть матери навсегда останется частью твоей жизни. И это изменит все. Могу ли я теперь спокойно говорить о маме? Нет. Но меня поражает то, что другие люди ни разу не заговорили о моей матери. Они решили, что мы забыли ее? Я могу говорить о дорогих людях, умерших много лет назад, но неосознанно подавляю любые мысли о смерти матери и пытаюсь зарыть поглубже свою боль. Когда приближаешься к возрасту, в котором умерла твоя мама, остро осознаешь свою смертность. Я всегда с болью думаю о том, что не могу поделиться с ней счастливыми и грустными моментами. Меня ужасает, что я общалась с ней, лишь когда была ребенком. Я никогда не смогу ощутить с ней связь на одном интеллектуальном уровне и поговорить на равных.

Прошлым летом мой брат женился, и я впервые за долгое время почувствовала, что вновь обрела семью. На моем рабочем столе в офисе стоит наша фотография. Мне грустно, но я понимаю, как мне повезло иметь этих людей в своей жизни.

Вудсайд, Нью-Йорк

Дорогая Хоуп,

Моя мать умерла 20 лет назад, когда мне было 14 лет. Прошло так много времени, но даже сейчас у меня на глазах выступают слезы, когда я вспоминаю ее в момент утраты. То, о чем вы пишете, очень созвучно с моими ощущениями, и меня это радует. Я винила себя в незалеченной ране, но пустота реальна. Ощущение одиночества, неизбежности смерти, неуверенности в материнстве, постоянного поиска матери в других людях – все это говорит о том, что моя утрата реальна.

Я размышляла об утрате матери и пыталась отдалиться от горя, максимально объективно оценив ее влияние на мою жизнь. Это помогает, когда работает сознание. Но, как и многие люди, большую часть времени я погружена в неосознанные мысли и решения. Там живет скорбящая 14-летняя девочка.

Тяжелее всего мне было родить детей. В этом смысле утрата матери нанесла мне наибольший урон. Желание оставаться ребенком в отношениях, пусть и родителем-ребенком, сложно преодолеть. Как должна вести себя мать? Как дарить любовь, если я чувствую пустоту там, где должна быть материнская забота? Как помочь дочерям радоваться женственности, сексуальности и женской природе, если моя мать умерла, не успев научить меня этому? Как убедить трех дочерей, что я всегда буду с ними и не умру, пока они не повзрослеют или вообще никогда, как им хотелось бы? В моей жизни все было иначе…

Лейквуд, Огайо

Дорогая мисс Эдельман!

Моя мать умерла от рака, когда мне было 25 лет. Ей поставили диагноз в апреле, а в июле она умерла. Я не была готова к боли и утрате. Я согласна со всем, что вы пишете о пожизненном горе. С тем, что нужно быть психологически сильной, потому что мамы никогда больше не будет рядом.

Сейчас мне 38 лет, и хоть боль больше не наполняет каждую минуту моего дня, где-то в глубине души я постоянно скучаю и нуждаюсь в маме. Иногда это чувство утраты выходит вперед с такой интенсивной болью, что я сомневаюсь, смогу ли ее вытерпеть.

Я всей душой верю, что именно смерть матери сделала меня такой, какая я есть. Я выжившая, психологически сильная, целеустремленная, решительная, самостоятельная и независимая женщина. Я храню внутри боль, гнев и остальные чувства. Отказываюсь показывать свою уязвимость другим людям, особенно мужу. Единственные, кто видит более эмоциональную и мягкую сторону моей личности, – мои дети. Это тоже связано со смертью моей матери.

Буявед, Техас

Дорогая мисс Эдельман!

Моя мать умерла в 49 лет, когда мне было 15. С тех пор меня заполняет невыносимое, расплывчатое, ужасное ощущение безнадежности. Даже спустя 25 лет «жизни с утратой» я постоянно чувствую необъяснимую меланхолию.

Вы четко описываете то, что произошло со мной после смерти мамы. Почти сразу после этого мой отец пережил нервный срыв, провел год в психиатрической клинике и до сих пор полностью не оправился. Мой брат погоревал некоторое время и вернулся к привычной жизни. Мне мучительно больно думать, что я никогда не преодолею эту боль, не смогу жить дальше. Я привыкла считать, что со мной что-то не так, и смерть матери стала каким-то ужасным подарком судьбы, чтобы я страдала. На своих фотографиях, снятых после смерти матери, я вижу печальную девушку 16, 17, 18 лет.

Смерть матери полностью изменила мою жизнь. Да, я стала «жесткой» женщиной, которая может справиться с любым препятствием на своем пути. Но еще утрата почти полностью разрушила мою способность доверять другим. Чувства утраты навещали меня, когда я теряла других близких – столкнулась со смертью, разводом, отвержением.

Большое спасибо за то, что пишете об этом.

Сан-Антонио, Техас

Благодарности

За последние 20 лет[1] многие люди помогли мне вложить эту книгу в руки читателей и удержать ее там: Элизабет Каплей, мой агент; Карл Клаус и Мэри Свондер, мои ранние наставники в Университете Айовы; предыдущие редакторы – Элизабет Перл, Джеки Кантор и Марии Кокран, текущий редактор Рене Седлиер, а также сотрудники отделов продаж, маркетинга и рекламы Addison-Wesley, Dell и Da Capo. Вы помогли сотням тысяч женщин разобраться в своих чувствах.

Этому также помогли группы «Дочери без матерей» по всему миру. В США особого упоминания заслуживают Ками Блэк, Кейси Энда, Лори Лукас, Мэри Энн МакКорт, Вики Уолдрон, Дэй Каммингс, Рута Григола, Дон Кланчич и Коллин Расселл. Спасибо Мэрилин Пол, которая управляет группой «Бабочки для матерей без матерей» в Лондоне; Джоанне Аскью, организовавшей первую группу «Дочери без матерей» в Дубае, и Эрике Киз, которая управляет страницей «Дочери без матерей» в Facebook.

Я очень благодарна Айрин Рубаум-Келлер, основательнице группы «Дочери без матерей Лос-Анджелеса» и моему партнеру по проведению первой конференции «Дочери без матерей» в 2014 году. Спасибо Эллисон Гилберт, автору книги «Родители без родителей» (Parentless Parents) и неутомимой подруге по трекингу. Спасибо Дженнифер Лок, автору книги «Черный дрозд» (Blackbird) и моей родственной душе на этом пути. Вы трое восхищаете и год за годом вдохновляете меня.

Карли Рубин и Кэти Грин из Smoke and Apple Films познакомились со мной пять лет назад, когда начали снимать «Клуб мертвых матерей» – документальный фильм о ранней утрате матери, вышедший в телесети НВО. Помощь при создании фильма и знакомство с ними стало большой честью для меня.

Я искренне благодарна 99 женщинам, которые потратили свое время и поделились историями для книги. Их честность и смелость трогали читателей больше 20 лет, и это не предел. Огромное спасибо Венди Хадсон, научному ассистенту по данной книге, которая узнала весь материал изнутри.

Работы Филлис Сильвермен, Дж, Уильяма Уордена, Максин Харрис, Лоры Манте из фонда «Семья продолжает жить» (Family Lives on Foundation), а также всех сотрудников Центра Доги (Dougy Center) в Портленде, штат Орегон, и центра «Наш дом» (Our House) в Лос-Анджелесе, Огромное спасибо всем вам за щедрость и исследования.

Двадцать лет назад перед телестудией программы Today в Рокфеллер-центре стояла женщина. Она держала в руках плакат с надписью «Спасибо, Хоуп». Я дала ей брошюру о группах поддержки в Нью-Йорке. Она стала надежной подругой, психологом и одним из самых преданных волонтеров, которые известны сообществу по поддержке скорбящих детей. Мишель Кофилд, я говорю о тебе.

Тридцать лет назад благодаря комиксам «Арчи» я начала переписываться с девочкой моего возраста из Миннесоты. Мы писали друг другу письма почти каждую неделю на протяжении восьми лет после смерти моей матери от рака, а затем, через два года, после смерти ее матери. Многие годы она была единственной девочкой без матери, с которой я могла поговорить о своей утрате. Сильвия, где бы ты ни находилась сейчас, я хочу, чтобы ты знала, как была важна для меня наша дружба. В тот момент именно в ней я нуждалась больше всего.

Мои брат и сестра поддерживали меня при написании этой книги, пусть их версия событий порой и отличалась от моей. Мой отец умер в 2005 году. Он гордился бы мной, узнав, что эта книга живет до сих пор. Ее настоящая героиня – моя мать, чья жизнь и смерть стали поводом начать писать и первой историей, которой я поделилась с другими.

Наконец, если бы не несколько решительно настроенных женщин в Нью-Йорке, в 1994 году не появилась бы организация «Дочери без матерей». Без нее я не встретила бы своего мужа Узи. Без Узи не появились бы Майя и Иден, каждая из которых носит часть имени моей матери. Благодаря им я поверила в бессмертие. В моих дочерях моя мама продолжает жить.

Введение

Двадцать лет назад вышло первое издание книги «Дочери без матерей. Как пережить утрату». Для меня это стало последним шагом в долгой одиссее, итогом всех лет, на протяжении которых я искала подобную книгу. Мне было 17 лет, когда моя мать умерла от рака груди: уже не ребенок, еще не женщина. По закону я уже могла управлять машиной и через несколько дней после похорон первым делом направилась в местную библиотеку. Я нуждалась в группе поддержки или терапии подросткового горя, но в 1981 году ни того ни другого в пригороде Нью-Йорка не существовало. Библиотека была лучшим вариантом поддержки. Я нуждалась в информации и хотела понять, как себя вести 17-летней девушке, чья мать только что умерла, как думать об этом, как говорить и что. Мне хотелось узнать, почувствую ли я себя когда-нибудь снова счастливой.

Я не нашла подобной книги ни тогда, ни через год. Таких книг не было ни в одном из книжных магазинов, университетских библиотек и компьютерных базах данных в четырех штатах страны, ставших моим домом. Автор каждой книги об отношениях между матерью и дочерью, которую я находила, предполагал, что мать умирает после того, как дочь вступает в средний возраст. Мне было 17 лет, потом исполнилось 18 и 20. Эти книги не отзывались в моем сердце. То же самое относилось к научным работам. В некоторых из них обсуждались краткосрочные последствия ранней утраты родителя для детей. Но никто не говорил о дочерях, лишившихся матерей, и о том, как утрата влияла на них со временем. Я знала, что столкнулась с особыми эмоциональными трудностями, а также обладала точкой зрения, которая серьезно отличалась от точки зрения многих моих друзей. Но я ничего не нашла на данную тему. Молчание, опустившееся на мою семью после смерти матери, эхом отзывалось с полок книжных магазинов. Я не представляла, что тысячи других девочек вроде меня и моей сестры столкнулись с тем же. Казалось, мы пережили нечто настолько странное, редкое и ненормальное, что оно не заслуживало малейшего упоминания в литературе.

На последнем курсе университета мой молодой человек вырезал для меня колонку Анны Квиндлен из Chicago Tribune. «Моя мать умерла, когда мне было 19 лет, – писала Квиндлен. – Долгое время это оставалось всем, что вы должны были знать обо мне, своеобразным описанием моих эмоциональных проблем: “Встретимся у входа через 10 минут. У меня длинные каштановые волосы, маленький рост, красное пальто, и моя мама умерла, когда мне было 19 лет”. В тот день я перечитала статью четыре раза, пока ехала на работу на поезде. Я годами носила эту вырезку в кошельке. Лишь позже, гораздо позже я узнала, сколько женщин по всей стране, лишившихся матерей, сохранили ту же статью, и сколько из них, как и я, почувствовали, что кто-то открыл тайный портал в сокровенные мысли.

Утрата матери не была простым фактом обо мне. Это стало основой моей личности, моим состоянием. Перед тем как написать книгу, я не представляла, сколько женщин испытывали то же самое. Вскоре я узнала: много. Через два месяца после выхода книга «Дочери без матерей. Как пережить утрату» попала в список бестселлеров по версии The New York Times. Я указала в книге свой номер телефона и каждый вечер выслушивала долгие трогательные истории по автоответчику. В то время я жила в Нью-Йорке, и примерно раз в неделю сотрудник местного почтового отделения приносил мне письма читательниц в больших серых мешках. Женщины отправляли их в издательство, которое затем пересылало их мне. «Каким бизнесом вы занимаетесь? – однажды спросил сотрудник почты. – Я тоже так хочу».

В письмах женщины описывали свою утрату и одиночество. Они делились стратегиями, которые помогли им справиться с эмоциями. Читательницы нередко благодарили меня за то, что я признала глубину их утраты. Они испытывали облегчение, так как теперь могли разобраться в своих чувствах. Сотни женщин, лишившихся матерей, приходили на лекции и семинары, желая побыть в одном зале с теми, кто их понимает. «Нас будто связывает тайное рукопожатие», – призналась одна женщина. Другая выразилась еще точнее. «Я чувствую себя инопланетянкой, которая наконец нашла родной корабль», – сообщила она группе.

После смерти матери дочь не прекращает скорбеть. Женщины, потерявшие матерей, всегда интуитивно это знали, хотя в 1994 году такая идея не была популярной. Двадцать лет назад люди верили, что переживание горя предполагает набор предсказуемых этапов, а остальное говорит о его неправильном развитии. Горе считалось и до сих пор считается чем-то, что нужно преодолеть, а не пожизненным процессом приспособления и принятия. Люди, не входившие в сообщество по поддержке скорбящих, не верили, что скорбь может быть цикличной и неравномерной.

Когда моя мать умерла, в нашем городе не было службы поддержки скорбящих семей или хосписа. Лишь социальная работница из местной больницы. Меня настолько злила ее назойливость, что я пряталась в комнатке медсестры, завидев ее в коридоре. После похорон мой отец посетил собрание «Родителей без спутников» – единственной группы поддержки одиноких родителей в пригороде Нью-Йорка. Он оказался единственным вдовцом и мужчиной в комнате, полной женщин, которых бросили мужья. Больше мой отец не ходил на те встречи. Что касается программ поддержки скорбящих детей, в нашем округе они появились через многие годы. Центр скорбящих детей имени Доги, родоначальник всех программ поддержки скорбящих детей в США, открылся в Портленде (штат Орегон) только спустя год, и его влияние распространялось на Восточное побережье в течение шести-семи лет. До этого семьи были вынуждены справляться со своим горем сами.

К моменту выхода книги «Дочери без матерей. Как пережить утрату» в 1994 году ситуация существенно изменилась – в лучшую сторону. Центр имени Доги уже семь лет обучал координаторов в разных штатах. Появились лагеря выходного дня для детей, потерявших членов семьи, а хосписы начали открывать по всему миру. К тому времени люди стали понимать, в чем нуждались скорбящие дети, и разрабатывать способы поддержки.

Безусловно, все это было очень полезно для семей, которые только что потеряли матерей. Но не для читательниц книги «Дочери без матерей. Как пережить утрату»: эти женщины потеряли матерей 10, 20, а то и 40 лет назад. Они выросли под давлением жестких идей о скорби. Многим из них запрещали говорить об утрате. Спустя годы они по-прежнему испытывают последствия серьезной потери – не только из-за смерти матери, но и из-за отношения семьи и сообщества к их потребностям.

Эти женщины пережили утрату в раннем возрасте и не смогли найти поддержку. Они звонили в местные хосписы и спрашивали о группах поддержки, на что им отвечали, что их не могут принять, так как они потеряли близкого человека слишком давно. Или женщины вступали в группы поддержки скорбящих и узнавали, что остальные участники потеряли близких недавно. Другие участники группы не понимали и не задумывались о том, что женщина может скорбеть по своей матери спустя десять и больше лет после ее смерти.

К счастью, с тех пор многое изменилось.

Сегодня группы «Дочери без матерей» и «Матери без матерей», поддерживающие девочек и женщин, лишившихся мам, действуют более чем в 20 городах по всему миру, включая Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Чикаго, Детройт, Сан-Франциско, Лондон и Дубай. Их возглавляют волонтеры. Тысячи женщин, потерявших матерей, могут поговорить о своей утрате с другими благодаря группам в Facebook. Онлайн-мемориалы в память об умерших матерях стали настолько распространенным явлением, что группа психологов занялась исследованием данного феномена. За последние 20 лет сообщество поддержки скорбящих детей серьезно расширилось. Сегодня на сайте Центра имени Доги перечислено более 500 центров поддержки скорбящих детей в США и других странах. Национальный альянс скорбящих детей занимается просветительской работой и помогает детям, семьям и психологам в США. Кроме того, фонд «Семья продолжает жить», созданный в 1997 году, помог более чем тысяче семей поддержать традиции, которые дети когда-то разделяли с умершей мамой или папой. Лагерь «Зона комфорта», основанный Линн Хьюз, которая сама потеряла обоих родителей в 13 лет, проводит встречи выходного дня в пяти штатах для более чем 2500 детей ежегодно. Хьюз также ведет сайт www.hellogrief.org для скорбящих подростков, их опекунов и друзей.

Как писала Филлис Сильвермен, доктор философии, эксперт по переживанию горя и автор книги «Никогда не рано знать» (Never Too Young to Know), «система смерти» в США меняется. Культура все больше открывается теме смерти и горя – отчасти благодаря освещению тяжелых событий телевидением и другими СМИ. Наглядным примером служит выплеск национальной скорби в телеэфире после террористических атак 11 сентября 2001 года и опубликованные в газетах некрологи для каждой жертвы.

Атаки 11/9 стали, вероятно, главным событием за последние 30 лет, которое вынесло скорбь и утрату родителей на передний край национального сознания. В тот день не менее 2990 детей и подростков из Нью-Йорка и Вашингтона потеряли одного родителя, 340 детей лишились матерей. А шестью годами ранее более 200 детей потеряли одного родителя, 30 детей – обоих родителей в теракте в Оклахома-Сити[2]. Во многом из-за этих событий травматическое горе стало отдельной областью в сфере психологической помощи скорбящим детям. Психологи выявили особые потребности детей и подростков, потерявших родителей из-за внезапных жестоких событий.

За последние десять лет изменились причины смерти матерей. Несчастные случаи и рак – по-прежнему главные виновники ухода женщин в возрасте 18–54 лет, хотя за последние 20 лет частота выявления рака среди американок медленно, но уверенно снижалась[3]. По состоянию на 1991 год в США эпидемия СПИДа лишила матерей 18 500 детей. Ожидалось, что к 2000 году их количество достигнет 80 000, но прогнозы не сбылись. Однако в Африке и Азии миллионы детей стали сиротами из-за СПИДа, что вызвало социальный кризис невероятных масштабов. Сегодня впервые в истории США женщины гибнут в войнах. По состоянию на апрель 2013 года более 25 женщин с детьми умерли во время службы в американской армии в Афганистане и Ираке, оставив сиротами более 30 детей, один из которых взял со своей мамы обещание, что она не умрет.

Сегодня мы лучше разбираемся в потребностях детей без матерей и особенностях их взросления, чем 20 лет назад. Ученые Филлис Сильвермен и Дж, Уильям Уорден возглавили знаменитое Гарвардское исследование детского горя. Они в течение двух лет изучали детей, лишившихся одного из родителей. Результаты их работы показали следующее:

1. В целом потеря матери сказывается на детях серьезнее, чем потеря отца. Отчасти дело в том, что смерть матери более заметно меняет жизнь ребенка. Во многих семьях она также означает лишение эмоционального опекуна. Ребенок вынужден адаптироваться к серьезным последствиям такой утраты.

2. Через два года после потери родителя дети, лишившиеся матерей, чаще сталкиваются с эмоциональными сложностями и проблемами в поведении (например, тревогой, истериками, низкой самооценкой и ощущением никчемности), чем дети, лишившиеся отцов.

3. Дети сохраняют более тесную эмоциональную связь с умершими матерями, чем с умершими отцами.

4. Степень устойчивости оставшегося родителя – самый важный показатель адаптации ребенка в будущем. Дети, чей оставшийся родитель не в состоянии вернуться к повседневной жизни, проявляют более высокий уровень тревоги и депрессии, а также чаще испытывают проблемы со сном и здоровьем, чем дети, чей родитель обладает хорошей группой поддержки и устойчивыми психологическими ресурсами.

5. Через два года после утраты лучше справляются дети, чья семья переживала горе активно, а не пассивно, и смогла найти что-то позитивное даже в трудной ситуации.

Несмотря на то что мы начали разбираться в детском горе, ощущения от потери матери не меняются. Не так давно я получила электронное письмо от девушки-первокурсницы. Мать умерла пять лет назад, и в старших классах школы в маленьком городке все знали ее как «девочку, у которой умерла мама». Она поступила в университет в другом штате, уехала подальше от друзей и теперь страдает из-за одиночества и ощущения никчемности. Никто в новом городе не знал ее маму, новые друзья не осознают глубину утраты. Когда кто-то спрашивает девушку о родителях, она пытается избегать слов «мама» и «умерла». Она на собственном опыте поняла, что эти слова гарантированно обрывают разговор. Никто не хочет говорить об умершей матери. И никто не хочет слышать об этом. Некоторые люди даже не понимают, что это означает. «У меня больше нет мамы», – однажды сказала девушка своей новой знакомой. «Нет мамы? – недоверчиво переспросила знакомая. – То есть твои родители развелись?»

Кто из нас обвинит человека в том, о чем мечтает каждый? Мамы бессмертны. Мамы не умирают в молодом возрасте. Мамы никогда не оставляют детей, которых любят. «Мой папа даже не скорбел по моей умершей маме, – говорит 34-летняя Ли, лишившаяся матери в три года. – Он был ошеломлен смертью, которая не вписывалась в его картину жизни. Матери не должны умирать и оставлять пятерых детей. Он говорил себе, что этого не должно было произойти. Но так случилось». Та же ошибочная уверенность защищала Кристен до тех пор, пока ей не исполнилось 16 лет. Тогда ее матери диагностировали рак яичников, и через год она скончалась. Когда Кристен, которой теперь 24 года, говорит об утрате, в ее голосе по-прежнему звучит потрясение. «Если бы десять лет назад вы спросили меня, могла ли умереть моя мама, я бы сказала: “Моя мама? Ни за что”, – признается девушка. – Я никогда не задумывалась об этом. В моем городке никто не терял маму так рано. Я думала, что и со мной этого не произойдет, потому что моя семья была счастливой. Смерть мамы пошатнула мой мир».

Смерть отца, несмотря на схожую травматичность, обычно не вызывает подобного удивления или негодования. Она чуть меньше колеблет наши представления о мире. В какой-то степени мы ожидаем, что отцы умрут раньше матерей. Может, женщин и считают слабым полом, но обычно они живут дольше мужчин. За последние 100 лет в каждой расовой группе в Америке мужчины умирали раньше женщин. Сегодня среднестатистический 20-летний американец доживает до 77 лет, а 20-летняя американка имеет все шансы дожить до 82 лет. Вероятность того, что американские мужчины в возрасте от 15 до 55 лет умрут раньше женщин, превышает 50 %.

Тем не менее это не означает, что женщины не умирают молодыми. Даже наоборот. В 2011 году более 111 тысяч американок умерли в возрасте от 25 до 54 лет. В 2006 году более 676 тысяч американских несовершеннолетних детей лишились матерей, из которых 330 тысяч составляли девочки. Около 25 тысяч девочек потеряли обоих родителей. Я подсчитала: в любой данный год более 1,1 миллиона американских девочек и женщин в возрасте до 60 лет лишались своих матерей, будучи детьми или подростками. Это весьма заниженный показатель, потому что он не включает девушек, которым на момент смерти матери было от 18 до 25 лет, и тех, кто потерял матерей из-за отказа, развода, алкоголизма, ареста или продолжительной болезни[4].

И все же в глубине души никто не хочет верить, что дети без матерей существуют. Это отрицание рождается в уголке нашего сознания, в котором мама олицетворяет комфорт и безопасность, сколько бы лет нам ни было, и в котором связь между матерью и ребенком настолько первородна, что мы приравниваем ее разрыв к эмоциональной смерти ребенка. Человек приносит из детства страх одиночества и брошенности, поэтому ребенок, лишившийся матери, символизирует более темное и менее удачное «Я». Его состояние – ночной кошмар каждого, который нельзя представить и невозможно игнорировать. Однако признать глубину утраты или продолжительность горя означает признать вероятность того, что это может произойти и с нами. Я помню телефонный разговор со своей лучшей школьной подругой. С момента смерти мамы прошло несколько месяцев, и я жаловалась на очередную проблему, связав ее напрямую с этим событием. «Хоуп, – тихо, но уверенно сказала подруга, – перестань так думать. Ты не можешь считать источником всех бед смерть мамы. Да и насколько она затронет твою жизнь?»

Подруга была права, и я знала это, всеми силами пыталась объяснить и оправдать свое несчастье. Иногда мои поступки казались странными, я понимала это. В то же время я была уверена, что смерть мамы безвозвратно изменила меня настоящую и меня будущую. В своей книге «Потеря навсегда» (The Loss That Is Forever) Максин Харрис, доктор философии, поясняет, что, когда родитель умирает молодым, дети как бы встречаются лицом к лицу со смертью, и это навсегда меняет их мировоззрение. «Некоторые события настолько огромны и мощны, что меняют всех, кого затрагивают», – пишет она. Мои мысли и чувства не могли не восходить к событию, которое навсегда разделило жизнь на «до» и «после».

Мне было 15 лет, когда моей матери диагностировали рак, и едва исполнилось 17 лет, когда она умерла. В отличие от взрослого человека, который переживает утрату родителя, будучи развитой личностью, девочка, потерявшая мать в детстве или юности, «впитывает» потерю, делая ее главной, определяющей чертой развивающейся личности. Девочка, лишившаяся матери, в раннем возрасте узнает, что отношения не вечны, безопасность не абсолютна, а семья не постоянна. Она делает взрослые выводы, будучи ребенком, и у нее еще не сформировались серьезные психологические ресурсы для адаптации.

Утрата в раннем возрасте – серьезное событие: с точки зрения развития и поведения девушка вынуждена взрослеть быстрее ровесниц. Как пишет Максин Харрис, смерть родителя отмечает конец детства в большей степени, чем любое другое событие. Когда сотрудники лагеря «Зона комфорта»[5] провели национальный опрос, в котором приняли участие 408 взрослых, потерявших родителя в возрасте до 12 лет, 72 % участников заявили, что их жизнь была бы «гораздо лучше», если бы их мать или отец не умерли молодыми.

Девочка-подросток, потерявшая мать, должна провести похороны, взять на себя ответственность за младших братьев и сестер или дом, заботиться о больной бабушке или дедушке – и все до окончания школы. Смерть матери также означает лишение постоянной поддерживающей семейной системы, которая служила девушке надежной гаванью. Теперь она вынуждена развивать самоуверенность и самооценку другими способами. Без матери девочка обречена самостоятельно собирать образ женщины. Многие девочки отдаляются от матерей в подростковые годы, создавая собственную индивидуальность, и позже пытаются вернуться к ним, став независимыми взрослыми. А лишившись матери в раннем возрасте, девочка двигается вперед в одиночку. Взросление, брак и материнство – совершенно не знакомые для нее события, которые она проживает без поддержки матери, помня о чудовищной потере. «Ты вынуждена стать матерью для самой себя, – говорит Карен, 29-летняя женщина, чья мать умерла девять лет назад. – Ты должна стать человеком, говорящим себе: “Не волнуйся. Ты молодец. Ты так стараешься”. Конечно, можно позвонить друзьям, которые скажут то же самое. И, наверное, другим близким родственникам. Но услышать подобное от человека, который мазал зеленкой твои ободранные коленки и утешал, когда ты получала “тройки” в школе, видел, как ты делаешь каждый шаг, и действительно знал тебя – вот на кого ты можешь положиться. Вот кого ты постоянно ищешь».

Как часто мы прокручиваем в голове прошлое? Эту возможность дает материнство: жизнь с двумя дочерьми постоянно возвращает меня в прошлое, заставляя заново проживать моменты из детства, когда на моем месте была моя мама. Теперь я отношусь к ней иначе. Я поняла, что она была очень изобретательной, терпеливой и преданной. А еще – неопытной и расстроенной. И очень, очень молодой.

Этот опыт – один из многих, который переживают все женщины, лишившиеся матерей. Сколько бы лет эта книга ни стояла на полке, сколько бы женщин, лишившихся матерей, я ни встречала в своих поездках, не перестаю удивляться, как много у нас общего – независимо от возраста умерших и причин смерти, расовой и этнической принадлежности, социально-экономического статуса семей и нашего собственного возраста. Потеря матери уравнивает всех женщин. Главные психологические проблемы, связанные с ней, перекрывают поверхностные черты, которые в противном случае проявились бы в нашем характере. Мы, женщины без матерей, разделяем качества, которыми не отличаются наши подруги. Это обостренное чувство одиночества, осознание собственной смертности, общее ощущение тупика в эмоциональном развитии, будто после смерти матери остановилось взросление. Это желание получить заботу от людей, которые не могут ее дать, стремление воспитать ребенка так, как воспитывала или могла воспитать наша мать, интенсивная тревога из-за возможной утраты близких. Это благодарность за «мелкие моменты» каждого дня и осознание, что каждая утрата изменила, ужесточила и освободила нас, чтобы мы могли меняться и принимать решения, которые иначе не приняли бы.

Вы найдете в этой книге много интервью из первого издания, хотя я добавила несколько новых историй и мнений экспертов, опубликовавших результаты своих исследований после 1994 года. Это издание включает истории 99 женщин без матерей, которые поделились ими со мной лично или по электронной почте. Кроме того, в книгу вошли данные опроса, проведенного в 1994 году (см. Приложение 1), и интернет-опроса 1322 женщин-матерей, лишившихся матерей, который проводился с октября 2002-го по июнь 2005 года. Хотя эти женщины изъявили желание поделиться своими историями и, следовательно, не представляют случайную выборку, их отличает разная расовая и этническая принадлежность, социально-экономические статусы. Они потеряли мать в разном возрасте, начиная с младенчества и заканчивая 30 годами. Самой молодой женщине, поделившейся историей, – 17 лет, самой взрослой – 82 года. Все имена и города изменены, лишь в редких случаях и с личного разрешения указана точная профессия женщины.

После выхода первого издания этой книги в 1994 году моя жизнь полностью изменилась. Если вы найдете ее, прочитаете слова молодой женщины, которая жила одна в крошечной квартире в Нью-Йорке, едва начала строить карьеру и не знала, выйдет ли она замуж, родит ли детей. Ее голос был голосом поиска и догадок, а не опыта и мудрости. Эту книгу я написала с позиции взрослой женщины и жены, которая живет в горах Санта-Моника недалеко от Лос-Анджелеса с мужем и двумя дочерьми. Я собираю им обед в школу, отвожу на уроки фортепиано и тренировки по футболу, проверяю домашние работы по английскому языку. Во многих смыслах я стала тем, кого когда-то потеряла.

И все же многое осталось прежним. В моей жизни сохранилась огромная дыра там, где должна быть мама – теперь бабушка моих детей. Я все еще жалею, что не могу позвонить ей, чтобы поделиться чем-то хорошим или плохим, просто рассказать, как прошел день. Я по-прежнему полагаюсь только на себя и радуюсь упорядоченной, предсказуемой жизни. Хотя я уже не так боюсь умереть молодой, все еще живу в страхе потерять любимых. Со временем он усилился – теперь ставки высоки. Ежедневно я смотрю на дочерей и молюсь, что застану момент, когда они окончат школу и вступят во взрослую жизнь.

Иногда мне хочется позвонить той подруге из школы, которая спросила, насколько смерть матери повлияет на мою жизнь. С уверенностью 33-летней женщины я ответила бы: полностью. Она повлияет на все. Когда мать умирает, дочь скорбит. Но жизнь продолжается, и со временем дочь снова чувствует себя счастливой. Однако нехватка матери и желание снова видеть ее рядом… Я не буду лгать, да вы и сами наверняка знаете – эти ощущения не проходят никогда.

Часть I

Утрата

Утрата дочери для матери и матери для дочери – главная женская трагедия.

Адриенна Рич. Рожденные женщиной

Глава 1

Периоды горевания: переживание горя требует времени

Моя мама умерла в середине лета, когда все деревья стояли в цвету. Прошло 16 месяцев с того дня, как она вернулась от врача, узнав о злокачественной опухоли в груди. 16 месяцев химиотерапии, томографии и отчаянных попыток сохранить маленькие ритуалы, из которых складывался наш обычный день. Мы по-прежнему вместе пили апельсиновый сок и витамины по утрам, но теперь мама принимала белые таблетки овальной формы, которые должны были остановить рак. После уроков я отвозила ее к врачу, и на обратном пути мама обещала, что будет жить. Мне так хотелось верить в это, и я верила, даже видя, как она теряет волосы, затем гордость, а потом надежду. Конец наступил так быстро, что мы оказались совершенно к нему не готовы. Первого июля мама загорала на заднем дворе дома. А ранним утром двенадцатого июля ее не стало.

Моя мать умерла, когда ей было 42 года. Казалось, она прожила половину жизни. Мне только исполнилось 17 лет, сестре было 14, брату – 9. Наш отец не знал, как справиться с тремя детьми и собственным горем. Пока рак не уменьшил семью на одного человека, я считала нас обычной семьей из пригорода Нью-Йорка: отец ездил на работу на Манхэттен, мама воспитывала детей. У нас был аккуратный дом, собака, кошка, две машины, три телевизора.

Трагедия должна была пройти мимо, а не ворваться, распахнув двери настежь.

Как и многие семьи, лишившиеся матери, мы боролись со своими чувствами изо всех сил. В первую очередь это означало, что мы не обсуждали смерть матери и притворялись, будто жизнь продолжается, Моя семья никогда не была слишком эмоциональной, и мы понятия не имели, как нужно горевать. У нас не было друзей или родственников, переживших подобную трагедию. Никакого руководства к действию, никакой поддержки. В течение первого года мы ходили в школу, папа работал, изредка прерываясь на отпуска. Два раза в месяц он возил нас к парикмахеру. Казалось, главный член семьи был настолько незначительным, что его исчезновение требовало минимальных изменений в домашних обязанностях. Гнев, чувство вины, печаль, скорбь – мы подавляли все эмоции, позволяя им вырваться на свободу в самый неожиданный момент, лишь когда их не удавалось сдержать.

Осенью 1982 года я поступила в университет и уехала из дома, мечтала стать журналистом и собиралась прожить жизнь на полную катушку, чего не сделала моя мама. Она окончила университет в 1960 году, получив диплом в сфере музыки и кольцо с бриллиантом от моего папы. Вскоре ее жизнь ограничилась двухэтажным домом в пригороде. Я же решила, что моим домом станет мир. В первые годы после смерти матери я объездила на своей машине всю страну, изучала творчество Кафки и де Бовуар, встречалась с мужчинами разной этнической принадлежности и исколесила Европу в одиночку с рюкзаком за плечами. Но куда бы я ни направлялась, как бы ни старалась, меня не покидала печаль. Кто-то умирает – ты плачешь, а затем жизнь продолжается. Я знала об этом, но не представляла, что последствия утраты будут давать о себе знать на протяжении всей жизни.

Лишь через семь лет я осознала главную истину о горе: чем больше ты его избегаешь, тем сильнее оно становится. Единственный способ отпустить его – стиснуть зубы и прочувствовать боль.

К тому времени я уже несколько лет как окончила университет и работала в журнале в Ноксвилле, штат Теннесси. Офисы компании располагались в 12-этажном здании из красного кирпича. Когда-то здесь находился отель, где, по слухам, провели последние ночи Хэнк Уильямс и знаменитый удав Элиса Купера. Здание располагалось на центральной улице города, рядом с полупустым стеклянным небоскребом, который построил знаменитый Джейк Бутчер, позднее севший в тюрьму. Я делюсь этими подробностями, потому что расположение очень важно. Перед небоскребом находились светофор и пешеходный переход, по которому я ежедневно пересекала Гей-стрит.

У этого квартала была странная история, и она, возможно, имела отношение к чувствам, которые я испытывала той осенью, когда мне исполнилось 24 года. Год выдался непростым. В мае я резко разорвала помолвку с любимым человеком, и мой мир разлетелся на тысячи осколков. Я попыталась все исправить, переспав с другим мужчиной, но он оказался достаточно мудрым, чтобы бросить меня к концу лета. Спустя две недели я была втянута в драку в баре, из-за чего оказалась в больнице с разбитой губой и огромной шишкой на голове. Наверное, вы поняли, что моя жизнь вышла из-под контроля. Я жила одна в маленьком доме, мне едва хватало денег на жизнь, и той осенью я подумывала о побеге. Рассматривала такие варианты, как магистратура в Айове, волонтерство в «Корпусе мира» и жизнь в вегетарианской коммуне в Орегоне. Особых предпочтений у меня не было. Казалось, друзья испугаются, узнав о моих неприятностях, поэтому я проводила много времени в одиночестве, нередко обращаясь за советом к местному котенку. По вечерам, когда накатывало одиночество, я выходила на улицу, собирала полевые цветы и играла с соседскими козами и овцами. Уверена, это покажется вам идиллией, но, честно говоря, я была напугана. Никто не мог позаботиться обо мне, кроме меня самой, и я не справлялась.

К середине октября я много спала и постоянно опаздывала на работу, уходила на обед на два часа и по несколько раз на дню гуляла по Гей-стрит. Однажды я возвращалась из почтового отделения и на середине пешеходного перехода подняла голову. По небу плыло облако, и я увидела, как лучи полуденного солнца резко отскочили от одной из стеклянных панелей небоскреба. Или я почувствовала это? В тот момент меня словно ударили под дых. Я замерла, не в силах вдохнуть. Светофор загорелся красным, и машины начали сигналить. Несколько автомобилей проехало мимо. Кто-то открыл окно и крикнул: «Эй! Ты в порядке?»

Разумеется, я была не в порядке. Стоя там, думала об одном: «Я хочу к маме. Я хочу к маме. Я хочу к маме, сейчас же».

Откуда появились эти мысли? За семь лет после смерти мамы я ни разу не позволила себе скучать по ней. Все это время убеждала себя, что не нуждаюсь в том, чего нет, и что моя свобода и независимость хоть и выстраданы, но являются ценным последствием ранней утраты. С такой дерзкой уверенностью, которой отличаются очень молодые или наивные люди, я решила, что прошла все пять этапов переживания горя. Они были прописаны в брошюре, которую мне дала социальная работница в больнице, когда моя мать умирала.

Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Тогда это казалось мне чем-то простым. Всего пять ступенек к нормальной жизни. В ночь перед смертью мамы я была подавлена и молила Бога об обмене. Хотя я никогда раньше не задумывалась об этом всерьез, в ту ночь просила его забрать меня вместо мамы. Я знала, что семья нуждалась в ней больше. Я пропустила все промежуточные шаги – молитвы вроде «Господи, прошу тебя, пусть моя мама выздоровеет» или «Я обещаю, что больше никогда не буду ей грубить». Я не знала, что она действительно умрет, и теперь, в последние часы, верила, что ее может спасти акт огромного самопожертвования. Рассвет напомнил мне о том, что подобные чудеса происходят редко, но позже я нашла небольшое утешение, зная, что та молитва переместила меня на стадию торга, то есть на средний этап эмоциональной линейки переживания горя.

Спустя семь лет я достигла точки, когда не плакала, начиная говорить о маме. Если кто-то говорил «Мне жаль», узнав о ее смерти, я уже могла ответить сдержанной улыбкой и кивком головы. Время сотворило обещанное целительное чудо. Я поверила, что мне не нужна мать, чтобы выжить. Я думала, что все сделала правильно. Казалось, так или иначе я победила – до того момента на пешеходном переходе, когда я стояла и думала: когда все успело пойти под откос?

Вот что я узнала о горе после того случая: оно нелинейно и непредсказуемо. Его нельзя назвать ровным и сдержанным. Кто-то оказал нам всем медвежью услугу, решив, что процесс переживания горя имеет четкое начало, середину и конец. Это хорошо только на бумаге, а в жизни все иначе.

Переживание горя происходит циклами, как времена года. Это может понять лишь женщина, чье физическое существование следует месячному ритму более чем половину жизни. Веками писатели, знающие о естественных циклах переживания горя, использовали метафоры времен года, описывая процесс, уводящий нас от глубочайшей печали к пику восстановления и обратно.

Переживание горя работает как любой цикл. Один этап заканчивается и начинается новый, немного отличающийся от предыдущего, но идущий в том же направлении. Дочь, потерявшая мать, проходит этапы отрицания, гнева, растерянности и перестройки, но эти реакции повторяются, когда очередная задача, связанная с развитием, пробуждает потребность в родителе. Представьте, что у 13-летней девочки от сердечного приступа умирает мама. Испытывая первоначальный шок и оцепенение, она скорбит как может. А спустя пять лет, на выпускном балу, опять с болью ощущает нехватку матери, и процесс переживания горя запускается снова. Еще через несколько лет девочка опять начинает горевать, планируя свадьбу; рожает первого ребенка, узнает о серьезной болезни или достигает возраста, в котором умерла ее мать. На каждом этапе она сталкивается с новыми сложностями, которые заставляют ее тосковать по материнской поддержке, и с осознанием, что мамы больше нет. Прежние чувства утраты и одиночества возвращаются, цикл начинается заново.

Как я узнала, семь лет – не такой большой срок. Я получила множество писем от женщин, которые поставили свое горе на паузу на 20, 30 лет и даже больше. «Некоторые люди осознают последствия утраты, прожив половину жизни, – поясняет израильский психолог Теймар Гранот, автор книги “Без тебя” (Without You). – Иногда запоздалое осознание возникает из-за перемен в жизни, особенно при наступлении кризиса среднего возраста». По мнению Гранот, женщина может неожиданно осознать связь между своим поведением и детской травмой из-за неуверенности в карьерном выборе, сложностей в отношениях или проблем с собственными детьми.

Наше общество крайне нетерпеливо, мы привыкли быстро удовлетворять свои потребности. Но процесс переживания горя занимает время. Элизабет Кюблер-Росс выделила пять этапов переживания горя, ставшие популярной моделью в 1980-х – 1990-х годах. Они предназначались для смертельно больных пациентов, которые ждали новостей о печальном диагнозе, а не для членов семьи, которых они оставят (на одном сайте, посвященном психологии, эта модель была переименована в «Пять этапов принятия катастрофических новостей». Психологи осуждают ее как модель переживания горя, считая, что она принесла скорбящим скорее вред, чем пользу). Мне больше нравится теория четырех задач по переживанию горя Дж. Уильяма Уордена: принять утрату (задача № 1), осмыслить реальность утраты (задача № 2), привыкнуть к новой жизни (задача № 3) и переселить в эмоциональном плане умершего человека (задача № 4). Но, по правде говоря, я считаю, что процесс переживания горя состоит лишь из двух этапов, и только они имеют значение для большинства скорбящих: на первом вам очень плохо, на втором становится лучше. Переход от первого этапа ко второму – процесс неизбежно медленный, нестабильный и эмоциональный, и у обоих этапов нет жестких правил.

Многие думают, что переживание горя пройдет быстро и предсказуемо. Это приводит к тому, что процесс кажется болезнью, требующей лечения. Мы начинаем относиться к горю так, словно можем и обязаны его «вылечить». В результате нормальная реакция выглядит симптомом серьезного заболевания. Представьте женщину, которая плачет каждое Рождество, думая о матери. Она не может отпустить прошлое или продолжает скучать по материнскому теплу во время праздников? Сколько ваших друзей и коллег думали, что переживание горя ограничится волшебными шестью месяцами или годом? Кто из нас ждал этого от себя? Эта идея часто прослеживалась в словах других людей, но лето, в которое моей матери не стало, перетекло в осень, потом – в зиму. Я начала критиковать себя: Прошло уже полгода. Возвращайся к нормальной жизни. Смирись с произошедшим.

Я пыталась. Действительно пыталась. Но невозможно отменить 15–20 лет жизни с мамой за несколько месяцев. Чтобы появиться на свет, нужно девять месяцев. Кто сказал, что мы отпустим кого-то быстрее?

Горе придет, готовы вы или нет

Психологи десятилетиями спорили, могут ли дети и подростки оплакивать смерть близкого человека. Взрослые вымещают эмоции на разных людях – супругах, любовниках, детях, близких друзьях и самих себе. А дети обычно направляют их на одного или обоих родителей. Когда девушка говорит: «Моя мать умерла, когда мне было 12 лет, и мой мир разрушился», – она не преувеличивает.

Сегодня многие специалисты в области переживания горя соглашаются, что полная адаптация к потере родителя требует элементов, которых часто нет у детей. Это зрелое понимание смерти, речевое развитие и храбрость говорить о своих чувствах. Это осознание, что интенсивная боль не вечна, и способность переместить эмоциональную зависимость от умершего родителя на себя, прежде чем привязываться к кому-то другому. Подобные качества развиваются по мере взросления: ребенок, словно поезд, подбирает новых пассажиров – навыки – на каждом этапе. В момент смерти родителя таких качеств у ребенка обычно мало.

Это не значит, что дети не могут горевать, просто они делают это по-своему. Процесс переживания детского горя более длительный, происходит по мере развития когнитивных и эмоциональных способностей. Пятилетний ребенок, думающий, что смерть – долгий сон, может понять через шесть лет, что его мать не вернется. Ему придется пережить печаль и гнев, которые возникнут с новым осознанием, хоть с момента смерти и прошло уже шесть лет.

На мой взгляд, лучший пример этого процесса – история 20-летней Дженнифер. Ей было четыре года, когда ее мать покончила с собой. Будучи ребенком, Дженнифер знала лишь основные факты о смерти матери. При этом она смогла понять правду, лишь когда сформировались ее когнитивные и эмоциональные способности.

«Моя мать отравилась угарным газом в гараже, – поясняет она. – Долгое время я думала, что с машины упала крышка топливного бака, и она умерла от этого. Звучит нелепо, но я была уверена в этом. Спустя многие годы, в одиннадцатом классе школы, я наконец поняла, что мама сделала все специально. Я рассказывала об этом кому-то и внезапно подумала: “Это глупо. Как можно умереть от крышки топливного бака”?» Спустя многие годы после смерти матери Дженнифер начала новый цикл переживания горя. Она до сих пор пытается принять правду.

Взрослые обычно начинают процесс переживания горя сразу после утраты, но дети делают это урывками. Они скорбят на протяжении жизни, погружаясь и выныривая из своей скорби, испытывая интенсивные вспышки гнева и печали, которые чередуются с долгими периодами игнорирования. «Дети знают, сколько боли могут вынести в определенный момент, и когда достигают лимита, они просто закрываются от нее, переключаются на что-то другое», – поясняют Мэри Энн и Джеймс Эмсвайлер, авторы книги «Помогите своему ребенку пережить горе» (Guiding Your Child Through Grief).

Взрослые часто путают этот процесс с блокировкой горя, думая, что их ребенок не понимает, что произошло, или отрицает утрату. На самом деле он хорошо понимает, что мамы больше нет. Но вместо того чтобы открыто скорбеть, ребенок часто говорит со взрослыми через игры. Например, девочка, потерявшая маму во время террористических атак 11 сентября 2001 года, могла вернуться с похорон и отправиться к своему ящику для игрушек, на который не обращала внимание перед похоронами. Игра отражает ее чувства. Если девочка несколько раз построит высокую башню из кубиков и разрушит ее, вероятно, так она выразит свое ощущение утраты.

Психологи из Центра детского горя Барра-Харриса в Чикаго давно заметили, что реакция ребенка на смерть родителя прямо зависит от поведения оставшегося родителя. «Утрата воспринимается тяжелее, когда оставшийся родитель восстанавливается медленнее, впадает в серьезную депрессию, ведет себя так, будто ничего не произошло, или настолько истощен, что ситуация выходит из-под контроля, – утверждает Нан Бернбаум, работавшая в Центре в 1990-х годах. – Мы заметили, что дети ощущают утрату через шесть-девять месяцев после смерти родителя, когда оставшийся родитель немного приходит в себя. Дети нуждаются в психологической поддержке, чтобы пережить интенсивный стресс. Оставшиеся родители вынуждены собирать воедино осколки своей жизни и возвращаться к привычным делам, прежде чем дети почувствуют себя в безопасности и смогут проявить свое горе. Иногда оставшийся родитель приходит в себя через год. В таком случае ребенок начнет скорбеть и проявит интенсивные реакции через полтора года после утраты». Дети не могут преодолеть этап переживания горя, на котором остановился оставшийся родитель. Если он застрял на конкретном этапе, скорее всего, там же застрянет и ребенок.

Исследователи обнаружили, что дети, потерявшие родителя, для восстановления нуждаются в двух условиях – уравновешенном оставшемся родителе, который удовлетворит их физические и эмоциональные потребности, и открытом и честном обсуждении смерти и ее влиянии на семью. Физической заботы недостаточно. Ребенок, который может поделиться печалью и будет чувствовать себя в безопасности дома, с большей вероятностью справится с болью и избежит серьезного продолжительного стресса. Но если он сталкивается с постоянными трудностями – например, отец не может прийти в себя после утраты, мачеха отвергает его, дома сложилась нестабильная обстановка, – ему предстоит проделать долгий путь.

Подростки очень привязаны к группам ровесников и обладают способностью к абстрактному мышлению, которое позволяет перескочить с мысли «Моей мамы больше нет» на мысль «Моя жизнь никогда не будет прежней». Их процесс переживания горя близок к аналогичному процессу у взрослых людей, но ощущения по-прежнему ограничены уровнем развития. Некоторые психологи считают подростковый период своеобразной формой оплакивания ушедшего детства и рассеявшегося образа всемогущих заботливых родителей. По их мнению, пока мы не завершим этот процесс переживания горя в подростковом возрасте, не сможем горевать по ушедшему близкому человеку. Такой неустойчивый и непостоянный период, как подростковый, может готовить нас к необходимости отпускать людей.

Женщины, потерявшие матерей в подростковые годы, часто говорят о том, что не могли плакать в момент утраты или даже спустя месяцы и годы. Повзрослев, они нередко винят и упрекают себя в этом, задаются вопросами: что со мной не так? почему я не могла плакать? в чем моя проблема?

34-летняя Сэнди, чья мать умерла от рака 20 лет назад, до сих пор помнит свою растерянность. «Я никогда не плакала на похоронах, – признается она. – Не хотела, чтобы кто-то знал, что чувствует 14-летняя девочка. Я помню, как сидела в похоронном бюро и весело болтала с друзьями, потому что не знала, как держаться. Знаете, мне не хотелось вести себя так, словно утрата расстроила меня. Я не знала, как себя вести. Но моя семья владела большой территорией, засаженной лесами. Я уходила туда, садилась на упавшее дерево и много плакала, хотя на похоронах не проронила ни слезинки».

После серьезной утраты дети постарше и подростки плачут не так свободно, как взрослые. Подростки нередко боятся своих глубоких эмоций. Если маленький ребенок может разрыдаться, не думая об истерике, подросток, который чувствует, что может «расклеиться» на глазах у всех, боится показывать свое горе.

Если родитель умирает, когда девочка пытается доказать свою независимость от семьи, она может связывать слезы и другие эмоциональные вспышки с откатом в детство. Она приравнивает плач к проявлению ребячливости и избегает публичных истерик. Одиночество, испытываемое девочкой после смерти мамы, обостряется отдалением, которое является нормальным этапом подросткового периода. В итоге она чувствует себя вдвойне одинокой, боясь выразить горе.

Мне хотелось бы написать, что в моей семье каждый мог публично проявлять чувства, что мы обсуждали смерть мамы и ее жизнь и что все дети получили от отца важную эмоциональную поддержку. Но это не так. Мой отец не мог одновременно нести ношу собственного горя и неожиданно свалившуюся на его плечи ответственность за троих детей. К тому же он не привык просить о помощи. Вряд ли в то время он обсуждал с кем-то смерть жены. Отец никогда не говорил об этом с нами. Когда за ужином кто-то случайно произносил имя мамы, в его глазах появлялись слезы. Он уходил в свою комнату, оставив меня, сестру и брата молча смотреть в тарелки с едой. Когда единственный родитель находится на грани срыва, это очень страшно. Мы старались предотвратить катастрофу по мере возможности. Кроме отца у нас никого не было, мы не могли потерять и его. Когда мы поняли, какие слова выводят отца из себя, на нас, словно густой туман, опустилась тишина. Через два месяца после смерти мамы мы вообще перестали говорить о ней.

Молчание и подавление чувств превратило меня в эмоциональную куклу, искусственную и оцепеневшую, с идеальными пропорциями, которых в жизни не существует. В ту ночь, когда умерла моя мать, я перешла в зону фальшивых эмоций: никаких слез, никакого горя, никакой реакции, кроме сдержанности и огромного желания сохранить статус-кво. Если я не могла контролировать внешний хаос, по крайней мере, старалась уравновесить его внутренней сдержанностью. Как поддаться интенсивным эмоциям, бурлившим внутри меня? На похоронах и после них мой отец сказал родственникам, что я была опорой семьи. «Без Хоуп наша семья развалилась бы», – заявил он, и все дружно закивали.

Разумеется, такая похвала убедила меня в необходимости поддерживать бесчувственную маску. В первые годы я ни разу не сломалась. Моя мать всегда позволяла детям плакать, а отец скорее выступал за подавление эмоций. Кто-то должен был сказать мне, что в гневе и отчаянии нет ничего плохого, но меня лишь хвалили за псевдо-зрелую ответственность. Возможно, это звучит глупо по отношению к 17-летней девочке – что она нуждалась в разрешении на открытое проявление эмоций. Я бы тоже так думала, если бы не пережила это лично.

Семьи вроде моей – не редкость. Многие считают даже безобидное проявление горя напоминанием об утрате и не позволяют себе признать боль семьи. Девочки, лишившиеся матерей и оставшиеся жить с отцами, оказываются в особенно невыгодном положении. В нашем обществе по-прежнему принято, что женщины выражают эмоции, а мужчины их подавляют. Отцы могут ощущать горе так же интенсивно, как и остальные члены семьи, но мужчины, привыкшие подавлять свои чувства, держать все под контролем и решать проблемы, часто не умеют проявлять эмоции на людях и не выносят этого. 20-летняя Лесли потеряла мать в 17 лет. «Мой отец посылал мне явный сигнал: “Не начинай плакать, иначе мы развалимся”, – вспоминает она. – Он действительно так думал. В моем доме горе, скорбь и плач считались чем-то опасным. Нам не разрешали плакать и горевать. Я жалею, что не сказала тогда отцу: “Это неправда, пап”. Жалею, что не плакала. Затем я сказала бы ему: “Видишь? Ничего не произошло. На нас не обрушились молнии”. Он бы тоже плакал, ну и что? Что в этом опасного? Я много плакала, когда проходила психотерапию. Тогда я злилась на психолога. Ничего плохого не произошло. Думаю, в моей семье все считали, что мои эмоции таили в себе огромную негативную силу. Тогда я считала себя всемогущей. Конечно, это было не так».

Горе не исчезает, когда мы пытаемся запереть его на замок в отдаленном месте, но именно это советуют делать многим из нас: не говори о боли, и она исчезнет. Любой, кто опробовал такой подход, знает, насколько он ошибочен. «В итоге тебя выводит из себя не смерть матери, – говорит 29-летняя Рэйчел, потерявшая мать в 14 лет, – а то, что ты не можешь говорить и думать об этом». Порой тишина, в которой нет места ни звуку, навязчивее слов. Если держать рот на замке, рано или поздно горе выйдет наружу – через глаза, уши и поры.

Чувствовать или не чувствовать

Неприятный факт, которого мы все хотели бы избежать, но не можем, заключается в том, что переживание горя приносит боль. «Мелочи – например, когда ты смотришь на свою руку и видишь руку матери – вызывают такую боль, что хочется убежать, – признается 26-летняя Донна, чья мать совершила самоубийство три года назад. – Но ты не знаешь, куда бежать, потому что бежать некуда. Ты звонишь папе и пытаешься объяснить ему это, а он отвечает: “Давай мы купим тебе билет, и ты приедешь к нам”. Но как это поможет? Ты по-прежнему борешься с болью в своей голове».

Клэр Бидвелл Смит написала «Правила наследия» – мемуары о том, как она привыкала к смерти матери в первые годы студенческой жизни, а затем, через десять лет, к смерти отца. Она вспоминает, как жила в состоянии оцепенения в течение трех лет после смерти матери. В 20 лет она бросила университет и начала работать официанткой в Нью-Йорке. Но чувство горя захлестнуло ее гораздо сильнее, чем она могла представить. Смит пишет:

Мое горе заполняет комнаты. Оно занимает пространство и выкачивает воздух. Оно не оставляет места нам.

Мы с горем проводим много времени вдвоем. Мы курим и плачем. Мы смотрим в окно на Крайслер-билдинг, мерцающий вдалеке, и бродим по комнатам квартиры, словно шахтеры, ищущие выход наружу…

Горе очень властно и не разрешает мне уходить куда-то без него.

Я тащу свое горе в рестораны и бары, где мы угрюмо садимся в уголок, наблюдая за остальными. Я беру горе на шопинг, и мы вместе ходим по супермаркету. Мы оба слишком опустошены, чтобы покупать много вещей. Горе принимает со мной душ, и наши слезы смешиваются с мыльной водой. Горе спит рядом со мной. Его теплые объятья, как снотворное, заставляют меня бессмысленно проводить в постели долгие часы.

Горе интенсивно, и оно сбило меня с ног.

Активно переживать горе – значит идти на риск. Нужно перестать себя контролировать и отпустить эмоции. Контроль создает иллюзию нормальности, но какой ценой? И как долго продержится эта иллюзия? 43-летняя Рита, которой было 16 лет, когда ее мать умерла от рака, говорит, что намеренное избегание горя помогло ей притворяться сильной, но не избавило от глубоких эмоций.

Я боюсь, что, если отпущу свою необъятную боль, просто сойду с ума. Я не смогу жить. Умом понимаю, что это не так, но не хочу пытаться. Я перепробовала все психотерапии и всегда иду к психологу с твердым намерением полностью прочувствовать свое горе. Я знаю, что должна проработать эту боль, но у меня не получалось. Я никогда не могла показать свою уязвимость незнакомцу.

Мне не хочется признаваться в этом, но фальшивость и избегание глубоких эмоций – моя сила. Да, звучит странно. Но на каком-то уровне это помогло мне выжить. Я – отличный сотрудник. Когда-то я была секретаршей, как и моя мать, но теперь окончила магистратуру. Я делаю успехи на работе и общаюсь с самыми разными людьми. Мне кажется, все потому, что я остаюсь очень сильной. Я должна держаться, потому что в глубине меня живет маленькая девочка, потерявшая маму. Она сломается от всей этой боли.

Рита готовится взглянуть в лицо своей печали, но это лишь полпути в процессе переживания горя. Нужно еще принять свою боль. Могла ли я признать до того, семилетнего периода жизни в Теннесси, что смерть матери оказала огромное влияние на меня или что я должна была ее переоценить? Нет. Я не собиралась погружаться в свои чувства, даже если бы меня заперли в клетке. Мне пришлось ждать своеобразного взрыва до тех пор, пока боль от игнорирования горя не стала невыносимой.

Эвелин Уильямс – сертифицированный работник и психолог, которая 13 лет вела встречи для студентов Университета Дьюка, лишившихся членов семьи. Она считает, что в глубине души мы знаем, когда наступит момент прочувствовать горе. Студенты, лишившиеся родителей в детстве или подростковом возрасте, вступали в ее группы, готовясь впервые обсудить утрату. Как только они отделялись от своих семей на физическом уровне и достигали психологической и эмоциональной стабильности, без которой нельзя пережить горе без страха одиночества или безумия, им удавалось взглянуть в лицо своему горю. Очевидно, психика защищает нас до тех пор, пока мы не сможем принять боль. Потом звенит внутренний будильник, сообщая нам, что пришло время очнуться и приступить к сложной работе.

Именно интенсивные эмоции помогают признать, что нашей мамы больше нет. Ограждение от них бережет нас от боли в краткосрочном периоде, но это плохая стратегия, если говорить о будущем. «Способность понять и осознать утрату матери возникнет, лишь когда мы много раз столкнемся с реальностью – мамы больше нет, мамы больше нет, мамы больше нет, – поясняет Тереза Рандо, доктор философии и специалист в области переживания горя в Уорике, штат Род-Айленд, которая потеряла отца в 17 лет, а мать в 18. – На протяжении жизни вы будете скучать по ней, хотеть увидеть ее, взять за руку, но мамы больше нет. Каждый раз, когда вы будете осознавать это, вам будет больно, но человек, который избегает этой боли, никогда не справится с утратой. Именно боль учит нас».

Некоторые женщины, как и Рита, осознанно избегают боли. Другие цепляются за нее, чтобы сохранить ощущение утраты – и своих матерей. «Боль может долгое время связывать нас с близкими, – утверждает доктор Рандо. – Возможно, это единственное, что связывает вас с умершим человеком. Иногда отталкивание боли – способ держать себя в руках. Я сохраняла связь с умершими родителями, погрузившись в свое горе. Я с трудом отпустила его, но мне пришлось сделать это и найти другие способы поддерживать связь с родителями».

Позволяя себе горевать, мы выпускаем поток эмоций: страх, возмущение, одиночество, чувство вины. И гнев, даже ярость. Ярость является самой распространенной реакцией ребенка или подростка на смерть родителя. Для девочки, потерявшей мать, это становится дилеммой: ее с детства учили, что «хорошие девочки» не показывают сильные негативные эмоции – хотя бы на людях. В фильмах разгневанные женщины, в отличие от героев-мужчин, десятилетиями изображались жестокими и безумными. Рэмбо выбирался из джунглей, паля по солдатам, под оглушительные аплодисменты зрителей, а боевая поездка Тельмы и Луизы шокировала страну. У женщин мало образцов для подражания, выпускающих на свободу ярость, и мы нередко притворяемся, что ее нет.

И это печально, потому что гнев может стать союзником хотя бы на некоторое время. Наша первоочередная эмоция в ответ на событие может защищать от огромной печали, пока мы не пройдем стадию приспособления. Но зацикливание на гневе не позволит разобраться с глубокими эмоциями – возмущением, одиночеством, растерянностью, чувством вины, любовью. Именно они лежат в основе настоящего процесса переживания горя.

Семь долгих лет после смерти матери я несла свой гнев, будто тяжелый крест. Мне хотелось, чтобы он подтвердил мои страдания, но в глубине души я не знала, как избавиться от этой ноши. Я не могла скинуть его посреди лекции по психологии и беззаботно уйти домой. Уверена, соседки по комнате в студенческом общежитии помнят мои вспышки гнева. В те годы я старалась занять себя – разные предметы, студенческая газета, женский клуб, волонтерство, работа на неполный рабочий день. Я занималась чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Но в редкие свободные минуты шла в свою комнату, хлопала дверью, раскидывала вещи, выкрикивая бессмыслицу, пока не начинало саднить горло. Я срывала одежду с вешалок, бросала книги на пол, швыряла мягкие игрушки в стены. Физическое облегчение немного освобождало, но эта мания пугала меня. И все же иного способа выпустить ярость, накопившуюся внутри, я не знала.

Тот гнев был рассеянным, и я не понимала его. Мне всегда казалось, что гнев должен быть направленным, и хотя направляла часть своих эмоций на отца, я не знала, куда деть остальное. Без конкретной цели он выстреливал в самые неожиданные моменты: когда я говорила по телефону с электриком, ужинала со своим парнем, писала доклад по истории, на котором долго не могла сосредоточиться. В магазинах я глазела на мам с дочками, которые вместе примеряли одежду. Мне хотелось разорвать любую открытку в честь Дня матери, попадавшуюся мне на глаза. Долгое время я ненавидела октябрь, потому что в это время листья меняли цвет и падали на землю, а моя мама, любившая осенние краски, больше не могла этого увидеть.

«Это чувство так знакомо, – говорит 31-летняя Дебби, чья мать умерла от рака восемь лет назад. – Ты едешь в машине и понимаешь, что твой мир развалился на куски. А остальные люди в машине болтают и весело смеются. У них нормальная жизнь, и ты думаешь: “Черт, кто дал вам право смеяться?” В их жизни ничего не произошло. Ты не понимаешь, как все может идти своим чередом, если твоя жизнь никогда не станет прежней. Никогда».

Гнев зачастую подпитывается ощущением утраты и уверенностью в том, что мир обязан чем-то дочери, потерявшей мать слишком рано. Но за ним обычно прячется глубокий гнев по отношению к самой матери. Хотя она любила нас, и плохо злиться на умершего человека, мы все равно злимся – из-за того что он оставил нас. Мать, оставившая ребенка или покончившая с собой, дает дочери прямой повод злиться – Она бросила меня. Но под обвинение также попадают женщины, умершие из-за болезни.

«В начале 1960-х годов, когда мои друзья женились и заводили детей, я выносила судно за своей мамой, – вспоминает 52-летняя Рошель, которой было 24 года, когда ее мать умерла от рака. – Я злилась на маму, потому что она не успела пожить, и злилась на себя, потому что моя жизнь оборвалась вместе с ее смертью». 52-летняя Синтия, которой было девять, когда она лишилась матери, поясняет: «Когда мне исполнялось 20, 30, 40 лет, я вспоминала гнев, который испытывала после смерти мамы. Он был абсолютно неразумным. Она не хотела умереть от пневмонии. И все же в глубине моих мыслей повисла свинцовая туча, злость из-за того, что она сделала со мной. Эта злость разрушила мою жизнь».

Как и Синтия, я знаю, что моя мать не хотела оставлять меня. Знаю, что она очень сильно хотела видеть, как растут ее дети. Но она умерла, и я была вынуждена бороться с разрушительными последствиями ее смерти. Даже сейчас отсутствие мамы ощущается как огромная ужасная дыра. У меня больше нет дома, в который можно приехать на праздники. Нет человека, который утешил бы меня или рассказал, какой я была в детстве. У моих детей нет бабушки. Гнев и печаль, которые я когда-то чувствовала, увидев маму с дочкой в магазине или кафе, уступили место ненависти, которую я испытываю, видя на улице представительниц трех поколений – бабушку, маму и дочь, которые смеются над шуткой или просто решили прогуляться в очередной день совместной жизни.

Я все еще злюсь из-за этого – так сильно, что порой могу затопать ногами и закричать. Вместо занятия йогой я крушила свой дом, вываливала одежду и толкала пустые стулья, представляя вместо них свою мать. Но остатки злости не исчезали. Я до сих пор пытаюсь удержать свою мать? Или ярость стала частью меня?

Как и большинство других эмоций, гнев сопровождается чем-то неприятным. Мой гнев принес с собой огромное чувство вины. С раннего возраста я получала скрытые сигналы о том, что нельзя говорить плохо о мертвых. После смерти матери мы идеализируем ее, возводя в ранг святой. Как писала Вирджиния Вулф, потерявшая мать в 13 лет, «юность и смерть носят нимб, сквозь который сложно увидеть настоящее лицо».

Мы любили своих матерей и хотели, чтобы они были идеальными при жизни. Вот почему восхваляем их, наделяя посмертной идеальностью. Мы утешаем себя, создавая матерей, которых нам всегда хотелось иметь. У 29-летней Карен, чья мать умерла девять лет назад из-за алкоголизма, было настолько тяжелое детство, что она убежала из дома в 14 лет. Несмотря на это, она мысленно возвела свою мать почти в ранг божества. «Я знаю, что, несмотря на алкоголизм, считаю ее умнее и идеальнее, чем когда она была жива, – признается Карен. – Я помню, что вся моя одежда была идеально выглаженной со дня моего рождения. Я знаю, что эти мысли стали мемориалом, способом запомнить ее такой, какой она сама хотела бы быть. А она очень хотела быть идеальной. Сделав ее такой в своих мыслях, я подарила ей уважение, о котором она всегда мечтала».

Как и гнев, идеализация – нормальная и полезная первая реакция на утрату. Концентрация на позитивных качествах матери подтверждает ее важность. Анализ счастливой стороны отношений позволяет мягко начать процесс переживания горя. Но для любых отношений характерна неоднозначность, любая мать сочетает в себе хорошее и плохое. Чтобы полностью пережить горе, нужно признать изнанку идеальности и любви. Не сделав этого, мы запомним своих матерей лишь наполовину и в итоге попытаемся оплакать смерть человека, которого не существовало.

«Мама была святой», – однажды сказала моя сестра, и наши родственники тут же поддержали ее. Я же подумала: «Святой?» Она была щедрой и чуткой, всегда заботилась в первую очередь о других – это верно. Но еще часто нервничала и грустила. Она приняла несколько решений не в мою пользу. Мне не нравится думать об этом и вспоминать ее поступки, которые даже сегодня, с позиции взрослого человека, кажутся мне неразумными или несправедливыми. Я хочу оглянуться и увидеть свою мать лишь как женщину, которая делилась сигаретами и сплетнями на кухне с подругами. Которая аккуратно и тщательно распутывала мои длинные волосы перед школой, когда мне было шесть лет. Которая сворачивалась калачиком и терпеливо слушала, как я нескладно рассказываю отрывок из Хафтары, с которым должна была выступать на бат-мицве[6]. Которая вытащила из сумки коробку тампонов и выкрикивала указания, стоя за закрытой дверью ванной комнаты, чтобы помочь моей лучшей подруге в девятом классе.

Но моя мать была не только такой. Она просила своих детей скрывать информацию от папы, чтобы он не расстраивался, и когда однажды вечером он хлопнул дверью гаража и уехал, она села на кухне и расплакалась. «Что я буду делать? Я никто без него», – кричала она. Мама так переживала из-за своих постоянных неудачных диет, что ничего не сказала, когда я в 1978 году стремительно начала худеть, до тех пор, пока мой вес не составил 46 килограммов при росте 174 сантиметра. Она кричала на меня всю дорогу, когда я во второй раз провалила экзамен на получение водительских прав. «Думаешь, я буду тратить свое время и везде возить тебя? Забудь об этом», – заявила она в тот день. Мама превратила меня, 16-летнюю девочку, в свою конфидентку, рассказав о всех причинах, по которым должна была бросить моего отца, и всех причинах, по которым не могла этого сделать. Так она настроила меня против папы.

Я слышала, что каждая эмоция скрывает импульс противоположной. Но где заканчивается одна и начинается другая? Когда я слишком долго думаю о матери, любовь, гнев и чувство вины смешиваются в один клубок. Мне приходится активно его распутывать, отделять хорошее от плохого, и тогда я позволяю своей матери стать человеком с позитивными и негативными качествами. Я не могла скорбеть по маме до тех пор, пока не позволила ей после смерти стать именно той – ни больше ни меньше, – кем она была при жизни. Если я не могу оплакать смерть матери в ее подлинном виде, частичка моей души навсегда останется связана с частичкой ее души, которую я отказываюсь видеть.

Скорбь по жестокой матери

Сложно понять, как можно питать негативные чувства к любимому человеку. Но негативные эмоции могут связывать людей так же сильно, как и позитивные. Вот почему даже дочери жестоких матерей должны пережить свое горе. Поначалу это покажется невозможным и абсурдным. Зачем скорбеть по матери, которая приносила лишь несчастье? Зачем оплакивать смерть матери, если ты хотела, чтобы ее не стало, или если ее смерть освободила тебя, дала больше, чем ощущение утраты?

Дочь должна оценить все связи, позитивные и негативные, чтобы полностью примириться со смертью матери и продолжать жить. Если мать причиняла страдания, дочь ждет более сложный, болезненный и запутанный процесс. Возможно, она идеализирует умершую мать и пытается сократить боль. Возможно, сосредоточилась на негативе, не в силах признать, что мать, причинившая огромную боль, в глубине души любила ее. 22-летняя Лаура зашла в тупик, когда обдумывала свои отношения с матерью, убитой два года назад.

В первые несколько лет, когда я была ребенком, моя мать была очень заботливой и любящей, потому что я не могла возразить ей. Дети – еще не личность, именно этого она и хотела. Я была ее жизнью. Она говорила мне и сестре: «Ты – причина, по которой я живу», «Я люблю вас больше, чем ваш отец». Я слышала эти слова чаще, чем моя сестра, потому что была копией матери. Повзрослев, я начала высказывать свое мнение, но мама по-прежнему закрывала мне рот. «Ты такая милая, – говорила она. – Моя малышка».

Родители развелись, когда мне было девять лет, и я превратилась в ее конфидентку. Мама делилась со мной всем. Но если ей не нравился мой ответ, она взрывалась, говорила, что я специально так веду себя, и напоминала о проступках, которые я совершила в четыре года. Я впала в глубокую депрессию и страдала от одиночества, особенно после развода родителей… По сути, мамы просто не было рядом…

Я знаю, что она любила меня, но она была такой жестокой. Она просто была жестокой. И я вижу это в себе. Иногда думаю: «Ого, откуда это во мне?» Это качество не исчезает. Я должна активно работать над собой, чтобы измениться.

Я все еще злюсь на нее, но хочу преодолеть это. Я хочу успокоить свой гнев и горе, но они слишком искажены. Я все время думаю: «Нет, я должна ненавидеть ее. Нет, я должна любить ее».

Как и Лауре, 25-летней Джульет пришлось преодолеть свое неоднозначное отношение к семье, прежде чем принять утрату матери, которая умерла, когда девушке было 17 лет. Будучи младшей из семи детей, Джульет росла с родителями-алкоголиками. Она всегда защищала мать и после похорон сама почти на семь лет пристрастилась к алкоголю в попытке заглушить чувства. В 23 года Джульет поняла, что зашла в тупик. «Я загнала себя в угол», – признается она. Ее старшая сестра работала в Обществе анонимных алкоголиков, и Джульет решила вступить в него. Когда она пришла в себя, семь лет чувств нахлынули на нее, и она начала скорбеть по матери. Но в первую очередь ей пришлось преодолеть желание игнорировать свои эмоции, которое ей всегда внушали родители, и канонизировать умершую мать.

Сейчас я злюсь на свою мать, и это странно. Когда я пришла к психологу и впервые рассказала об этом, я говорила шепотом. Психолог спросил: «Почему ты шепчешь?» – и я ответила: «Потому что не должна говорить об этом». Я росла, держа многое в тайне. Мне всегда приходилось скрывать свои эмоции и притворяться. Теперь я поняла, что моя мать отчасти была причиной болезни семьи – алкоголизма. И я так злюсь на нее. Черт, я нуждалась в матери, нуждалась в близком человеке. Но как только я начинаю злиться, тут же хочу защитить ее. Я все время чувствую внутренний конфликт: «Нет, она была очень хорошей и все время старалась для нас». Вот что я чувствую, когда думаю о матери. Конфликт. И мне это не нравится.

Мать, которая жестоко обращалась со своей дочерью в физическом, сексуальном или эмоциональном плане, подрывает ее здоровое чувство «Я», способность доверять, уверенность в собственной безопасности и отношение к миру как к значимому месту. Переживание горя после смерти жестокой матери – попытка дочери вернуть как можно больше того, что у нее отняли. Это не обнуляет жестокое обращение и не означает, что дочь скучает по матери, но не всегда связано с ощущением печали. Смысл данного процесса – отпустить и освободиться.

«Какая-то часть меня не грустит из-за того, что мама умерла, потому что я знаю, что теперь она очень счастлива, – говорит Донна, чья мать покончила с собой три года назад. – Она страдала от огромной боли в спине и животе всю жизнь, а затем от алкоголизма. Внешне всегда казалась счастливой, но глубоко внутри пряталась маленькая девочка, которая стояла на коленях, плакала и мечтала, чтобы о ней кто-то позаботился. Мама нуждалась в любви. Наверное, именно поэтому наши отношения были такими тесными. Я всегда обнимала ее и говорила, что люблю ее, готовила для нее обед и вела из спальни в ванную, когда ее тошнило».

«Через несколько месяцев после ее смерти я не могла припомнить ничего хорошего о ней, – продолжает Донна. – Я не помнила никаких хороших поступков или добрых качеств. Но я знаю, что моя мать сделала много хороших дел. Как только внутренний туман рассеялся, я смогла ухватить то, что было перед моим носом, понять, что это и почему оно вызывает такие ощущения. Смерть матери буквально освободила меня. Я обрела свободу и могу делать то, что не могла делать раньше».

Когда жестокая мать умирает или уходит из семьи, шансы дочери на примирение исчезают. Пока мать жива, возможность воссоединения сохраняется, какой бы хрупкой она ни была. Для дочери, которая цепляется за надежду, что ее мать извинится, поговорит лично или компенсирует потерянные годы, ушедшая возможность – еще одна утрата, которую нужно признать и принять. Ее мать никогда не извинится. Никогда не бросит пить. Никогда не обратится к психологу. Не станет матерью, которой она никогда не была. Но при этом она никогда больше не причинит боли своей дочери.

Все начинается заново

Несколько раз в году по утрам я испытывала острое желание залезть обратно под одеяло и спрятаться от всех. В эти дни календарь становился моим врагом. Первым днем было десятое июля, день свадьбы моих родителей, за которым следовало двенадцатое июля, день смерти моей матери. Затем, девятнадцатого сентября, наступал ее день рождения, после чего я получала короткую передышку перед сезоном зимних праздников. Через месяц, пока я пыталась понять, как переделать римский календарь, чтобы катапультироваться из октября в январь, магазины и супермаркеты украшали витрины, напоминая мне, что в этом году снова ничего не изменится и что любой День благодарения я буду проводить с друзьями в Калифорнии, за 4000 километров от места, которое в своих снах до сих пор считала домом.

Я притворялась, что эти дни ничего не значат, даже поначалу пыталась игнорировать их, но внутренний календарь мешал просто закрыть глаза. 32-летняя Айлин, чья мать умерла, когда ей было три года, написала мне о своей огромной печали, которая всегда охватывает ее при виде заката. Она избегала закатов большую часть своей жизни. Но однажды по пути домой решила все-таки посмотреть закат и прочувствовать свои эмоции. Тогда Айлин вспомнила, что после смерти матери она часто убегала из дома отца перед ужином и садилась на обочине дороги, наблюдая за уходящим солнцем и ожидая, что мама придет и заберет ее домой. Осознав эту связь, Айлин решила отметить важное событие в своем календаре – и обнаружила, что день, в который она решилась посмотреть закат, был днем рождения ее матери.

Некоторые дни или определенное время дня, недели или года могут выступать в роли циклических триггеров, воскрешающих реакцию горя. Праздники, потрясения и чувственные напоминания тоже могут вызывать былые чувства. Тереза Рандо называет их реакциями STUG, то есть реакциями поздних временных вспышек горя (subsequent temporary upsurges of grief). Она утверждает, что кратковременные периоды острого горевания по умершему человеку – нормальный этап переживания горя. Если мы можем предугадать их наступление, как в случае с календарными датами, у нас появится возможность подготовиться к ним. Теперь, когда коллективный ритуал уступил место индивидуальным планам, мы вправе создавать собственные традиции.

31-летняя Адди, которой было 19 лет, когда ее мать умерла от сердечной недостаточности, очень боялась проводить День матери в одиночестве. «Когда-то я работала в магазине подарков, и однажды на День матери мне пришлось заменить коллегу, которая хотела провести день со своей мамой, – вспоминает она. – Весь день ко мне приходили мамы с дочками. Я ненавидела это, злилась и грустила, чувствовала себя обманутой. В тот день я вернулась домой и проплакала целый час. В прошлом году психолог помог мне понять, что я должна была найти способ почтить свою мать. Поэтому я решила заниматься садом в День матери. Я придумала ритуал – сажать цветы и молиться о силе, жизни и свете. Это очень помогло мне, потому что так я проявляла уважение к своей матери и природе и восхваляла аспект своей души, который мог дать начало жизни. Это настоящий дар, который я получила от матери».

Дни рождения тоже активируют реакции горя – не только потому, что они напоминают нам о звонке или открытке, которую мы никогда не получим, но и потому, что праздник приближает нас к страшной цифре: возрасту, в котором умерла наша мать. Мы очень тесно связываем себя с телом матери, и наша жизнь когда-то переплеталась с ее жизнью. Вот почему многие боятся умереть в том возрасте, в котором умерла их мать. Дожить до него – важное событие, пересечь эту черту – огромное достижение.

«Я сталкиваюсь с этим вновь и вновь, – говорит Наоми Рут Ловински, доктор философии, аналитик из Беркли, штат Калифорния, которая часто консультирует женщин, потерявших мать. – Когда некоторые женщины приближаются к возрасту, в котором умерли их матери, они будто сходят с ума: проявляют странные симптомы, впадают в депрессию, у них резко учащается пульс или появляются другие признаки, которым нет медицинского объяснения. Это очень, очень мощная связь».

Вандерлин Пайн, доктор философии, почетный профессор социологии в Университете штата Нью-Йорк в Нью-Палц и один из главных экспертов в области смерти и американского общества, так часто встречал подобную реакцию, что придумал ей название – родительский триггер. Доктор Пайн, которому было 19 лет, когда умер его отец, говорит, что приближение к возрасту, в котором умер родитель того же пола, вынуждает резко осознать свою смертность. Ребенок начинает горевать по умершему родителю, но до этого момента он не мог прочувствовать такой вид горя. «Приблизившись к возрасту, в котором умер мой отец, я понял, что сильно зациклился на этой дате, – поясняет доктор Пайн. – Его смерть спровоцировала мои реакции, но не вернула ощущения, которые я испытал в 19 лет. Я готовился взглянуть на смерть 48-летнего мужчины глазами 48-летнего мужчины. Я испытал потрясение. Мой отец задел триггер внутри меня. В то утро я посмотрел на себя в зеркало и подумал: “Мне 48 лет. Но выгляжу я довольно неплохо для своего возраста! Я как бы посмотрел сквозь себя и подумал: “Как ты мог быть таким молодым? Как ты мог умереть?” Я, 48-летний мужчина, осуждал смерть отца, хотя не был способен на это в 19 лет. Я, 48-летний мужчина, посмотрел на умирающего 48-летнего мужчину и подумал: “Как ужасно!”

Кроме того, существуют скрытые триггеры, которые запускаются без предупреждения, когда вы заняты чем-то другим. Такие реакции горя часто связаны с переходными этапами в жизни женщины – окончанием университета, свадьбой, рождением ребенка, получением новой работы. Эти этапы созревания предполагают рост ответственности, которая провоцирует страх и нерешительность. В такие моменты мы нуждаемся в защите и ищем надежную гавань. «В общем плане эти реакции связаны с опасностями взросления, – утверждает Бенджамин Гарбер, врач и почетный директор Детского центра переживания горя Барра-Харриса. – По мере взросления с вами происходят плохие вещи. В итоге вы умираете. Переходные этапы связаны с ростом ожиданий. От вас ждут большего. С каждым шагом вперед вы испытываете желание вернуться назад. А делая шаг назад, ищете родителя, который поддержал бы вас. Если рядом никого нет, вас охватывает огромный страх». Ивелин Бассофф, доктор философии, психотерапевт в Болдере, штат Колорадо, и автор книги «Нянча самого себя» (Mothering Ourselves), добавляет: «В процессе перехода наша психика выходит из строя. Возникает внутренний конфликт. Нас тянет к людям, которые могут защитить нас, или воспоминаниям о таких людях. Нам хочется ощутить себя в безопасности».

Когда мы достигаем этих этапов, отсутствие матери становится болезненно очевидным. Осознанно или нет мы представляли эти события и думали, что мама будет рядом. А без нее наши предположения сталкиваются с реальностью. Дочь скорбит не только по тому, что было утрачено, но и по тому, чего не будет. Если мать не защищала и не поддерживала ее, она также скорбит по тому, в чем нуждалась, но никогда не получала.

Я очень скучала по маме, когда окончила университет. Тогда никто из членов моей семьи не отпраздновал это событие со мной. Я скучала по маме, когда получила первое повышение по работе, и хотела поделиться новостью с тем, кто гордился бы мной. Я скучала по ней, когда родились мои дочери. Скучала, когда не могла вспомнить, чем смазать укусы насекомых, и когда никто не мог пожалеть меня после неприятного разговора с грубым администратором в больнице. На самом деле меня не волновало, стала бы мама няней моих детей и отправила бы она мне по почте ватные диски и каламиновую мазь. Я никогда не смогу попросить ее об этом – вот что заставляет меня скучать по ней снова и снова.

Обман окончания

Мне хотелось бы верить, что процесс переживания горя конечен или что скорбь раз и навсегда исчезнет. Слово «окончание» маячит перед нами, как шарик, наполненный обещаниями. Оно убеждает нас, что нужно лишь подойти с верного угла и получить приз. Но если бы переживание горя имело достижимую цель, многие из нас почувствовали бы, что приближаются к ней. Из 154 женщин без матерей, опрошенных для этой книги, более 80 % сообщили, что они по-прежнему скорбят по своей матери, хотя она умерла, в среднем, 24 года назад.

Полное завершение процесса переживания скорби – это степень осознания, которую сложно, если вообще возможно, достичь, что в какой-то момент мы перестанем пытаться и ощутим себя беспомощными. Некоторые утраты нельзя пережить – можно лишь ходить вокруг них.

«Окончание? Ненавижу это слово, – признается Тереза Рандо. – Я предпочитаю термин “приспособление”, потому что на разных этапах жизни можно приспособиться к утрате, создать пространство для нее и отчасти примириться с ней. Но позже она все равно даст о себе знать. Горе нужно постоянно прорабатывать. Даже если вы теряете родителя в подростковые годы и позже, все равно его придется прорабатывать снова и снова. Я не верю в идею “закончилось навсегда и больше не вернется”.

53-летняя Кэролайн, которой было 11 лет, когда ее мать умерла от сердечно-сосудистого заболевания, делится своими ощущениями: «Я все еще скучаю по маме. Если бы я была другим человеком, удивилась бы, узнав, что кто-то скорбит по умершей матери 42 года. Как можно не отпустить боль? Я считала горе туннелем. Мне казалось, что на другом его конце боль и чувство утраты исчезнут. Когда я поняла, что мне не нужно переживать свою потерю и что если я не переживу ее, все будет в порядке, мне стало гораздо легче. Я просто смогла принять ее и сказать: “Что ж, в моей жизни произошло это, затем то, а потом это”».

Зигмунд Фрейд считал, что настоящее переживание горя предполагает медленное и полное психическое отделение от объекта любви с конечной целью присоединиться к кому-то другому. Десятилетиями теория служила основой для исследований горя, но современные ученые в области скорби засомневались в возможности этого процесса, уже не говоря о его пользе. Филлис Сильвермен, доктор философии, почетный профессор в Институте медицинских профессий Центральной больницы штата Массачусетс и автор книги «Никогда не слишком рано знать» (Never Too Young to Know), изучила 18 студенток, которые потеряли родителей в детстве. Она обнаружила, что вместо полного отделения от родителей девушки пытались сохранить связь и найти место для ушедших в своей жизни. Так сложилось, что женщины приучены поддерживать отношения, вместо того чтобы разрывать их и стремиться к самостоятельности. Именно поэтому поддержка связи с умершим родителем – более естественная реакция. По мнению Сильвермен, если попросить их оборвать связи с прошлым, переживание горя усложнится.

Многие из 125 детей, опрошенных в ходе Гарвардского исследования детского горя, тоже нашли способы сохранить связь с умершим родителем. Фактически те из них, кто не смог создать внутренний образ умершего родителя или поддерживать ощущение связи с ним, со временем столкнулись с большими сложностями. Очевидно, детские воспоминания об ушедшем родителе и способность поддерживать постоянные внутренние отношения с ним важны для здорового развития ребенка.

Наконец, мы перешли к тому, что Сильвермен называет «относительным видением горя». Согласно этому понятию поддержание связей с ушедшими близкими гораздо важнее, чем их разрыв и отделение. Именно первое помогает минимизировать боль и страдания.

Когда дочь теряет мать, интервалы между реакциями горя со временем увеличиваются, но само переживание горя не заканчивается. Тоска всегда находится в сознании, готовая выйти на поверхность в любой момент и самым неожиданным образом. Это не патология, а норма. Вот почему, открывая подарок, входя в супермаркет или переходя оживленную улицу, вы, сколько бы лет вам ни было, сгибаетесь пополам от боли и испытываете тоску по матери, потому что она умерла, когда вам было 17 лет.

Глава 2

Время перемен

Стадии развития жизни дочери

В 1973 году отец подарил маме енотовую шубку. Она достигала середины бедра, застегивалась на коричневую молнию, и мама носила ее все зимы моего детства. Тогда мы жили в пригороде Нью-Йорка. Конечно, ей не требовалась шуба – шерстяное пальто было бы гораздо полезнее. Но в середине 1970-х годов в Спринг-Вэлли мех стоял в одном ряду с «кадиллаком». Через пару лет после того как папа сделал этот подарок, родители поставили бассейн на заднем дворе. Иначе и быть не могло.

Енотовая шубка не являлась таким же способом заявить о себе, как длинное норковое манто, но это все равно шубка, и мама носила ее в любое время суток. Она была высокой женщиной с широкими квадратными плечами, и шубка ей шла. Мех отливал серо-коричневым – почти в цвет коротких маминых волос. При таком монохроме ярко-красная губная помада бросалась в глаза. Когда мама отвозила меня куда-нибудь, я любила сидеть на пассажирском сиденье и гладить мягкий мех. Ночью, когда родители возвращались из кино, боулинга или от соседей, папа отвозил няню домой, а мама приходила ко мне в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. Я вставала на постели и прижималась лицом к ее шее. От мехового воротника тянуло холодком, и я ощущала легкий аромат Chanel No. 5 на ее коже. Chanel был ее выбором на ночь. Днем она носила Charlie.

Несколько моих одноклассниц носили в школу заячьи шубки, а все остальные меха предназначались взрослым. Несколько женщин в нашем районе носили шубы из меха лисы и норки длиной по щиколотку, получив их в подарок от мужей на годовщину свадьбы. Обычно эти женщины водили Mercedes. Моя мама ездила на «универсале». Машина была достаточно большой, чтобы вместить шесть моих подружек одновременно, и я не придавала этому значения до тех пор, пока в девятом классе все не начали носить одежду от известных дизайнеров. У меня такой не было, и это обладало огромным смыслом. Однажды после уроков мама отвезла меня в универмаг и купила две пары вельветовых брюк Gloria Vanderbilt и пару джинсов Jordache. По ее словам, она знала, как мне хочется стать «своей».

Мне тогда было 14 лет. Я еще не стеснялась ходить везде с мамой, но к концу года променяла ее компанию на компанию подруг. Часами зависала на парковках и в гостиных чужих домов, соглашаясь признать существование родителей, лишь когда мне нужно было добраться до дома. При этом я все еще чувствовала безопасность и облегчение, зная, что хоть и отвергла свою мать, она не забыла обо мне. Однажды зимой, когда я училась в десятом классе, мне стало плохо на уроке испанского. Пришлось позвонить маме и попросить ее отвезти домой. Я лежала на кушетке в кабинете школьного врача, когда она приехала. На ней была енотовая шубка, ее щеки порозовели от мороза, а на локте висела дорогая сумочка. Мама быстро подошла ко мне, потрогала рукой лоб и заполнила форму освобождения. Тогда я подумала, что мама воплощала собой энергию, яркость и силу. Пока мы шли по школьным коридорам, мне хотелось распахнуть каждую дверь в учебные классы и закричать: «Смотрите все! Посмотрите на мою молодую красивую маму. Она пришла спасти меня».

Это произошло незадолго до того, как мама заболела. В том же году она перенесла операцию, потеряла волосы и набрала 18 килограммов из-за белых таблеток, которые принимала каждое утро. Мама плакала, глядя на себя в зеркало. Теперь она проводила больше времени одна, сидя дома. Когда я везла ее домой с химиотерапии, она держала меня за руку, чтобы побороть тошноту. Ей оставалось жить всего одну зиму, больше она не носила енотовую шубку. На самом деле я не помню, чтобы эти 16 месяцев она носила что-то, кроме ночных сорочек и купальников, хотя у нее было много вещей. Я мысленно представляю ее в красивой одежде, словно надеваю двухмерные платья на бумажную куклу. Когда память размывается, на помощь приходит фантазия. С тех пор прошло больше 20 лет, и с каждым годом я помню все меньше.

И все же некоторые вещи мне хотелось бы забыть. Наверное, в те годы я не была простым подростком. В 15 лет пыталась провозгласить свою независимость, и меня мало интересовали семейные дела. Я была занята другим. Когда мама готовила обед и ходила на маникюр с подругами, я пробовала наркотики с друзьями. Когда ее подруги сплетничали за игрой в маджонг на нижнем этаже нашего дома, мы с моим парнем лежали на полу в соседней комнате, и он трогал меня под футболкой. В общем, типичные подростковые занятия 1980-х. Но затем в один день все закончилось.

– Эта шишка – рак, – сообщила мама в середине марта перед тем, как мне исполнилось 16 лет. Она вернулась от хирурга, и я выбежала ей навстречу.

– Что это значит? – спросила я, попятившись.

– О боже, – воскликнула мама, схватившись за поручень лестницы. – Это значит, что хирургу придется удалить мою грудь.

Наверное, она сказала что-то еще, но я ничего не слышала.

– Нет! – закричала я, убежала в свою комнату и хлопнула дверью. Когда она постучалась, я крикнула: – Уходи! Оставь меня!

Уже тогда, лежа на полу, я знала, что это событие точнее отмечало конец моего детства, чем первые месячные и поцелуй. Я позвонила подруге и сказала:

– У моей мамы рак. Можно я приду?

Затем я пробежала больше километра, чтобы встретиться с ней и еще несколькими подругами. Я бежала, ни о чем не думая, перепрыгивала низкие надгробья на кладбище, оказавшемся на пути. Я заставляла себя бежать, будто сила движения могла катапультировать меня в другое место и время.

После мастэктомии моя мать сидела на кухне, сжимая резиновые мячики, которые ей дал хирург, чтобы укрепить мышцы. Я научилась превращать гнев в молчание. В воздухе повисло требование отца: «Не расстраивай свою мать». Я тихо включала музыку и говорила за столом, только когда ко мне обращались, тайком впускала парней ночью через окно своей комнаты. Я колебалась между возмущением и страхом, застыла в состоянии неопределенности, боялась отдалиться от матери (если это произойдет, что с ней будет?) и одновременно злилась на ее раковые клетки, которые мешали мне сделать это (если этого не произойдет, что будет со мной?). Каждый раз, когда я набиралась уверенности, чтобы шагнуть в сторону автономности, домашняя ситуация уверенно возвращала меня на прежнее место. Боже, это было ужасно.

Четвертого июля, через две недели после того как мне исполнилось 17 лет, я пришла домой с концерта и заглянула в спальню родителей, чтобы сообщить о своем возвращении.

– Я дома.

Мама лежала в кресле и лениво щелкала пультом. Увидев меня, она выпрямилась и улыбнулась.

– Как прошел концерт? – поинтересовалась она.

– Хорошо.

– Кто выступал?

– Джеймс Тейлор. И еще пара человек.

– Неплохо. Сколько он продлился?

– Два часа.

– Два часа? Долго. Был перерыв?

– Нет.

– Расскажи, сколько человек было?

– Много.

Она сыпала вопросами, и мое раздражение росло до тех пор, пока через пять-шесть вопросов я не взорвалась. С криком «Что за допрос? Мы что, в третьем классе?» я убежала в свою комнату. Моя мама умела играть на фортепиано. Ее никогда не интересовала фолк-музыка. Почему она внезапно заинтересовалась концертом? Через пару минут в мою комнату, не постучав, ворвался отец.

– Какого черта ты так себя ведешь? – рявкнул он. – Твоя мама плачет. Она не может выйти на улицу. Все, что ей нужно, это чтобы ты проводила с ней немного времени. Ты даже на это не способна?

Я заставила себя взглянуть на него. Мои щеки покраснели от стыда. Папа так разозлился, что его била дрожь, но он не кричал. Тогда я впервые заподозрила, что мать умирает.

После похорон я собрала ее одежду в коробки, чтобы пожертвовать ее на благотворительность.

– Я не могу сделать это, – сказал отец, позвонив мне в конце июля. – Ты сможешь собрать вещи, пожалуйста?

Я собрала одежду в тот же день. Моя лучшая подруга молча сидела на кровати родителей, чтобы поддержать меня, и я бездумно упаковывала вещи, аккуратно складывая каждый свитер, ожидая, что записка с прощанием, которую мама так и не написала, упадет на пол. Я старалась не думать об одежде. Но как? Каждая вещь хранила свою историю. Бело-зеленое домашнее платье мама надевала, когда готовила ужин. Красный купальник, который она носила после операции, мы выбрали вместе. Фиолетовый велюровый свитер я надела, когда мы делали общую фотографию в десятом классе. Я методично разбирала ящики, слева направо, заполняя огромные коробки, стоявшие на полу.

Закончив, я вынесла коробки в коридор, к шкафу, где хранилась верхняя одежда, и затем что-то произошло – зазвонил телефон или мы с подругой решили перекусить. Я так и не вынула одежду из этого шкафа. Енотовая шубка осталась висеть за старым папиным пальто из овчины и лыжными комбинезонами моей сестры, пока я не поступила в университет и не уехала из города.

Почему я взяла ее с собой? Разумеется, я не думала, что смогу незаметно увезти шубку, но я попыталась сделать это, спрятав ее в своих вещах, отправленных грузовой компанией в Чикаго, Никто из моей семьи ни разу не сказал, что шубка исчезла. Возможно, они не заметили, Возможно, они не возражали. Я не знаю. Переехав на Средний Запад, я повесила ее в шкаф, сначала в комнате общежития, потом в съемной квартире, в которой прожила три года. Я не собиралась ее носить, но подозревала, что однажды надену ее.

Реакция соседок по комнате, увидевших шубку моей мамы, была любопытной, Когда мама умерла, я взяла из ее шкатулки с драгоценностями обручальное кольцо, которое потом несколько лет носила на правой руке. «Как прекрасно», – ахали люди, когда я рассказывала им, откуда оно. Шубка вызывала другую реакцию – удивление или отвращение. Однажды подруга попыталась объяснить мне. «Обручальное кольцо отражает твое будущее, – заявила она. – Но дохлые еноты? Ты будто заворачиваешься в прошлое».

Я никогда не пыталась объяснить, что старая шубка грела мою душу, и это бесценно. Да и разве кто-то понял бы меня? Я никому не признавалась, что в первые годы иногда открывала шкаф и прижималась лицом к меху, пытаясь найти участки, которые сохранили аромат духов Charlie.

За четыре года учебы я надела шубку всего один раз. Мои однокурсники были жесткими либералами. Когда я присоединилась к ним, они начали отказываться от мяса, подписывать петиции и посещать митинги за права животных. Такие импульсы, как возмущение и сопротивление, были хорошо мне знакомы. Они помогали ощутить близость с матерью или, по крайней мере, сберечь в памяти последние совместные дни. После ее смерти я бунтовала гораздо дольше, чем должна была. Я переходила с курса на курс, накапливая обиды, как бусины на браслетах, которые плели мои подруги из женского клуба. Мой мир разделился на белое и черное. Пока я могла найти новую жертву и примкнуть к ней, мне было все равно, правдивы ли факты, к которым я обращалась.

На третьем курсе я узнала, что в пригороде Чикаго молодые люди вроде меня облили красной краской прохожих в шубах. Возможно, это были лишь слухи. В любом случае, к тому времени материальная привлекательность шуб угасла в моих глазах. Однажды я перебирала шкаф и в ужасе отпрянула, увидев кучу мертвых животных. Затем я поняла, что это.

Мне стыдно признавать, но тогда я не избавилась от шубки. Она осталась со мной еще на год. А потом я просто вытащила ее перед занятиями и надела. Стояло холодное утро – лучшее время, чтобы носить мех. Но, пройдя пару кварталов, я почувствовала себя очень глупо. Мимо проходили люди в куртках и длинных пальто, и я поняла, что больше не могу носить енотовую шубку. Это не было связано с меховыми фермами или боязнью красной краски. Меховая шубка – серьезное дело. Дело женщин, жен и матерей, ужинов с друзьями в феврале и походов в оперу в Нью-Йорке. Я поняла, что оно связано с моей матерью и почти не связано со мной. Я поспешила обратно в квартиру и затолкала шубку в шкаф. А через две недели сложила ее в сумку с другими вещами и отдала на благотворительность.

Иногда я думаю, как бы ощущалась потеря матери, если бы я провела с ней на пару лет больше или если бы я знала ее на пару лет меньше. Нас бы ждали годы антипатии и споров? Или мы стали бы подругами? Женщины, потерявшие матерей в раннем детстве, часто смотрят на меня с завистью, видя годы, которых у них не было. Женщины, которые пережили утрату после 20 лет, утверждают, что не пережили бы это в 17 лет. Так лучше иметь маму и потерять ее или не иметь вообще? Я не могу ответить на этот вопрос. Знаю, потерять мать ужасно в любом возрасте. Сколько бы лет нам ни было, мы нуждаемся в материнской любви, стремимся к чувству защищенности и комфорта, которые, по нашему мнению, в периоды болезней, перемен или стресса может обеспечить только мама.

Так много книг написано об отношениях между матерью и дочерью и так мало – о потере матери. Нам естественным образом хочется взглянуть на жизнь, когда мама жива, и думать, что все изменится, если ее не станет. Но все не так просто. Тот факт, что мать помогает ребенку сформировать самооценку, необязательно значит, что у ребенка без матери нет самооценки. Просто он формирует ее другими способами. Вот почему важен возраст, в котором ребенок теряет мать. Он показывает, какие задачи развития ребенку придется решить, какие эмоциональные и когнитивные инструменты помогут ему пережить катастрофу и перейти на новый этап жизни.

Раннее детство (6 лет и младше)

Трише было три года, когда ее мать умерла после двухлетней борьбы с раком. Теперь ей 25 лет, и она хорошо помнит общее чувство растерянности и покинутости в тот период:

Я помню примерно месяц до смерти мамы. Было Рождество. Она смогла встать с постели и сесть в папино кресло в гостиной, чтобы смотреть, как мы открываем подарки. Я помню, что мы старались вести себя тихо. Помню что-то вроде ауры спокойствия. Было очень необычно, что мама смогла прийти к нам. Я помню, что она носила парик. Тогда я не очень понимала это. Забавно, сохранились фотографии меня маленькой в ее парике. Теперь он мне нравится. Но тогда я думала: «Разве это не смешно? Мама носит парик. Почему никто не смеется?»

Еще я помню, как папа пришел к нам и сообщил, что мама умерла. Мы с сестрой, которой было пять лет, лежали в постели. Я, помню, даже не поняла, что папа имел в виду, но он плакал. Моя сестра тоже расплакалась, а я была растеряна. В то время я часто чувствовала себя растерянно и неуверенно. Еще помню похороны. Мы с сестрой были одеты в красные бархатные платья. Я помню ощущение бархата на коже. И ощущение потерянности. Однажды отец сказал мне, что самым сложным для него в следующие месяцы было то, что я просыпалась по ночам, требуя привести маму. По его словам, я много кричала. Но я не помню этого.

Триша провела со своей матерью всего три года, но этого времени оказалось достаточно, чтобы ощутить глубокую связь и понять, что она лишилась важной части жизни. С тех пор она пытается восстановить воспоминания. Триша по-прежнему ищет истории, фотографии и предметы, которые могут рассказать ей больше о маме и времени, которое они провели вместе.

Чтобы ощутить потерю матери, ребенок в первую очередь должен выработать способность скучать по кому-то. Обычно это происходит в возрасте полугода или года. Девочка, потерявшая мать в более раннем возрасте, растет, почти не чувствуя связь с ней. Доречевые чувственные воспоминания о самой первой заботе глубоко спрятаны в психике. Ребенок не помнит, как его держали на руках, как с ним говорили или кормили. 27-летняя Лиза, которой было четыре месяца, когда ее мать умерла, говорит с очевидным сожалением: «Я ничего не чувствую между нами. У меня есть фотографии мамы и папы после их свадьбы, мамины фотографии. Я смотрю на них и думаю: “Какой она была?” Будто вижу незнакомку, которая не совсем незнакомка. Я уверена, что раз была у нее в утробе, у меня осталась неосознанная связь с ней. Должно быть хоть что-то, но я не могу сказать: “Это моя мама, и я знаю ее такой”».

Дочери, которые потеряли матерей в младенчестве, растут скорее с ощущением нехватки, а не утраты. «Поскольку ребенок никогда не знал родителя, он не чувствует себя оторванным от того, кого любил и ценил, – поясняет Максин Харрис. – Эти дети хранят так называемые “отсутствующие воспоминания” историю о матери, лицо которой не помнят и фотографий которой нет в семейном альбоме». «Утрата требует предварительных отношений, – пишет Харрис в книге “Утрата навсегда” (The Loss That Is Forever). – Один человек почувствует пустоту, другой – только ощущение нехватки. У тех, кто в раннем возрасте пережил смерть родителя, пустота неизбежно связана с расплывчатым образом того, кого они не знали».

Хотя у маленьких детей ограниченная память и способность понимания, как считает британский психиатр Джон Боулби, их способности не приравниваются к нулю. Он заключил, что маленькие дети ищут маму там, где она появилась в последний раз, и ассоциации сохраняются во взрослом возрасте. Например, дочь, чья мать любила отдыхать в кресле, будет с тоской смотреть на это кресло и связывать данный предмет мебели со стрессом.

Женщина, потерявшая мать в младенчестве, может помнить особые тактильные или визуальные образы, например, волосы, руки или кожу, которые она связывает с матерью, 33-летняя Аманда, чьи родители развелись, когда ей было три года, говорит, что до сих пор не уверена, реальны ли ее ранние воспоминания о маме. «В 20 лет я начала спрашивать отца о местах и людях, которые помнила, и он говорил: “Да, похоже на правду” или “По-моему, все было по-другому”, – говорит Аманда. – Однажды я вспомнила, как мама расчесывала волосы, перекинув их вперед, папа тоже это помнил. Это поразило меня, потому что я делала точно так же: в состоянии стресса всегда трогала свои волосы и перекидывала их на лицо». Осознание такой связи, пусть и слабой, помогло Аманде ощутить близость с матерью, которую она вряд ли когда-нибудь увидит вновь.

Травма разлуки часто выделяет конкретную сцену или событие и фиксирует его в памяти ребенка. Женщины, которым было три-четыре года, когда их матери умерли, признались, что в деталях помнят некоторые события. Хотя маленькие дети не понимают смерть полностью (это происходит через пять-шесть лет), они чувствуют что-то странное, зачастую улавливая реакции окружающих. Если маленький ребенок останется один на один с чувством растерянности, некоторые воспоминания будут беспокоить его долгие годы после события.

41-летняя Клаудия, которой было четыре года, когда она потеряла мать, вспоминает вечер, когда та умерла, гроб в доме и похороны. «Я помню, как меня ведут на похороны, и я стою у могилы, – рассказывает она. – Мне казалось, что они будут опускать гроб вечно. Я думала, как глубоко он опустится. Люди дали мне цветы, чтобы я возложила их, но когда я подошла к могиле, яма показалась такой глубокой. Я почувствовала, что должна прыгнуть. Конечно, я не прыгнула, но мне действительно хотелось прыгнуть к маме. Вот что я чувствовала». Событие оставило настолько глубокий эмоциональный отпечаток в памяти Клаудии, что она более 20 лет отказывалась ездить на кладбище – до тех пор, пока не умер ее отец. Когда она оказалась у могилы, на нее нахлынули печаль и страх, которые она испытала в четыре года. «Моя тетя дотронулась до моего плеча и сказала: “Давай, детка. Иди. Возложи цветы на его гроб”, – вспоминает Клаудия. – Я не хотела делать этого, потому что помнила, как смотрела в яму. Мне не хотелось подходить к ней. Поэтому я быстро подошла, бросила цветы и отошла в сторону».

Маленькие дети зависят от взрослого человека, который оказывает им поддержку и помогает пройти запутанный лабиринт ранних навыков развития. Обычно этот человек – мама. Первый и самый глубокий социальный контакт ребенка происходит с матерью, эти отношения влияют на его развитие. Боулби и другие ученые в области привязанности заметили, что дети, чьи матери реагируют на их сигналы и общаются с ними в течение первого года жизни, с большей вероятностью укрепят социальные навыки и смогут выработать крепкую привязанность к другим, чем дети, чьи матери страдали от тревоги или избегали их.

Если эти первые прочные отношения обрываются, роль матери может занять отец, бабушка, старшая сестра, домработница – любой приветливый и надежный человек, готовый уделить ребенку время и силы. Среди детей любого возраста главным фактором, вызывающим стресс, является не потеря матери, а отсутствие постоянной, любящей и заботливой поддержки. Ребенок, который может вступить в крепкие отношения с другим взрослым после смерти мамы, с большей вероятностью вырастет без серьезных психологических проблем. Хотя он часто дает понять, что новый опекун не сравнится с потерянной мамой, ему будет легче, если он наладит с ним отношения, похожие на отношения с мамой.

По мнению Аманды, она смогла выйти замуж за надежного человека, завести семью и обрести счастье, несмотря на развод родителей и проблемы с мачехой, потому что провела четыре года с бабушкой. После развода родителей, когда Аманде было три года, она жила с бабушкой, дедушкой и дядей до тех пор, пока отец не женился снова. «Моя новая семья была очень заботливой, – поясняет она. – Я не знаю, почему бабушка с дедушкой взяли меня к себе, но мне всегда хотелось, чтобы они сказали отцу: “Оставь нам Аманду, а сам занимайся своей жизнью” У нас до сих пор очень теплые отношения, даже лучше, чем мои отношения с отцом и мачехой». В детстве и подростковом возрасте Аманда получала от бабушки любовь и заботу, которую не давали отец и мачеха. Бабушка рассказала ей о первой менструации и позже помогла вернуться в школу, оплатив учебу.

Способность Аманды наладить связь с надежным взрослым человеком в раннем детстве и поддерживать ее в настоящем дала надежную основу, которая понадобилась, чтобы уйти из дома отца в 18 лет и уверенно начать самостоятельную жизнь. Если бы после смерти мамы Аманда не нашла ей замену, раннее развитие могло пойти под откос. Исследование с участием девочки Люси, проведенное Элизабет Флеминг и описанное в книге Эрны Фурман «Родитель ребенка умирает» (A Child s Parent Dies), подтверждает тяжелые последствия ранней потери матери, когда у ребенка нет заботливых опекунов.

Люси было 10 недель, когда ее мать неожиданно умерла. Родственники по материнской линии какое-то время воспитывали Люси, после чего двоюродный брат взял девочку к себе. Родной отец часто ездил в командировки, и когда Люси исполнилось шесть лет, он женился на женщине, у которой было трое детей. Девочка стала жить в новом доме. В это время отец отказывался отвечать на вопросы о родной матери, о которой Люси почти ничего не знала. В 11 лет Люси страдала лишним весом и энурезом. В это время она начала ходить к Элизабет Флеминг, психологу. По ее мнению, потеря матери в раннем возрасте, нестабильное детство и табу на обсуждение родной матери привели к тому, что Люси начала переедать, замкнулась в себе, игнорировала свои чувства, переняла качества окружающих и в новых отношениях надеялась получить то, что когда-то потеряла.

Она не могла повлиять на перемены в своей жизни. Люси позволяла отношениям сходить на нет, вместо того чтобы их разрывать. Ей пришлось побороть желание ходить ко мне на сеансы, потому что оно заключало и желание получить от меня больше, чем я как психолог могла ей дать. Благодаря нерегулярным сеансам она также взяла разрыв отношений под контроль. Я ждала ее и никогда не знала, в какое время Люси придет. Точно также она когда-то не знала, когда вернется из командировки отец. Неспособность контролировать жизнь и смерть, приход и уход других людей, свое тело привели к тому, что она была главной в отношениях… Люси держала меня на расстоянии. Она словно боялась, что, если вложит силы в наши отношения, болезненное разочарование вернется. Она призналась, что ей тяжело заводить друзей, потому что ее часто бросали.

Сопротивление более поздним привязанностям защищало Люси от ожидания разлуки. Многие женщины, потерявшие матерей в раннем возрасте, столкнулись с тем же. Им кажется, что любовь связана с риском потери. Доверие и надежность были когда-то подорваны. Зачем рисковать новой утратой?

«Если у ребенка нет надежных и прочных отношений со взрослым после ухода родителя, он держит свои чувства внутри, потому что так безопаснее, – поясняет Тереза Рандо. – Позже ребенок думает: “Я не буду никому доверять. Я узнал, что это небезопасно. Даже если ты очень милый, я тебе не верю”. Будущие привязанности рушатся, потому что ребенок не проработал те, которые уже сформировались. Ему все время приходится защищаться, и отчасти эта защита заключается в том, чтобы не вступать в тесные контакты с людьми».

39-летняя Джанин провела в таком защитном коконе почти 37 лет. Ей не было и двух лет, когда ее мать умерла. Когда исполнилось 12, умерла бабушка, заменившая девочке маму. Двойная утрата, после которой начался подростковый период, проведенный с эмоционально холодным отцом и мачехой, вынудила Джанин замкнуться. Теперь она учится жить иначе.

У меня есть собака, и ее люблю. Недавно со мной ночевал друг, и я впервые позволила кому-то спать со мной в одной постели с тех пор, как завела собаку. После этого она очень разозлилась на меня и сжевала очки. Моя собака еще никогда так себя не вела. Я была в ярости. Наверное, глупо учиться на поступках собаки, но неожиданно я поняла, что могу злиться на нее и по-прежнему любить. Тогда я подумала: «Наверное, это как расти с мамой». Ты знаешь, что можешь ошибиться, разозлить кого-то, а он все равно будет любить тебя и не прогонит. Я никогда не ощущала подобного раньше. Думаю, это чувство, разрешение самой себе любить кого-то и быть любимой – одно из самых сложных заданий в моей жизни.

Позднее детство (6-12 дет)

Некоторые психологи полагают, что детям, потерявшим родителя на этой стадии развития, особенно тяжело адаптироваться к утрате. У них достаточно развиты когнитивные и эмоциональные навыки, чтобы прочувствовать утрату, но мало ресурсов по управлению эмоциями. Застряв между переменами и адаптацией, дети нередко пытаются игнорировать свои тяжелые чувства. Психолог Джудит Мишне пишет:

Они стараются избегать упоминаний об умершем родителе и погрузиться в игры, просят «сменить тему». Избегание необратимой утраты подкрепляется фантазиями о возвращении родителя. При этом ребенок признает факт смерти. Эти тенденции признания и отрицания существуют параллельно, идут рука об руку.

Зигмунд Фрейд называл данный феномен – разрешение факту и фантазии, принятию и отрицанию существовать бок о бок – расщеплением. Так или иначе мы все сталкиваемся с ним, когда теряем родителя. Но в позднем детстве внутреннее напряжение усиливается, если ребенок получает минимальную или неверную информацию о том, что кажется ему серьезным событием. Малышу обычно говорят, что его мама «ушла» или «заснула», и он часто воспринимает такие слова буквально. Но более взрослый ребенок, который к семи-восьми годам понимает смысл болезней и смерти и распознает эвфемизмы, чувствует себя отставленным в сторону, проходной фигурой в семейной драме.

Мэри Джо, которой было восемь лет, когда ее мать умерла, знала о тяжелой болезни мамы, но отец не говорил с ней об этом. Она слышала, как мама кричала от боли, – это был подавляемый образ, хотя и не выдуманный. Но молчание членов семьи запутало Мэри Джо настолько, что она хранила в себе страх и чувство утраты почти 30 лет.

Никто не говорил со мной после смерти мамы, и я не понимала, что происходит. Пытаясь завести разговор, я слышала в ответ: «Кем ты себя возомнила?» или «Мы не говорим об этом». Атмосфера в семье принуждала к молчанию, потому что говорить о смерти было слишком больно. Многие члены семьи не знали, как справиться со своими чувствами. Годами я делала то же, что и остальные: не думала об утрате и молчала. Я верила, что должна просто принять ее и жить с этим. Мой отец не говорил о смерти, потому что ему было слишком тяжело. Но восьмилетний ребенок не знает, что об этом больно говорить, думает, что об этом нельзя говорить. Я многие годы не могла закрыть этот гештальт.

Годами мне казалось, что я приняла смерть мамы, пока в 30 лет впервые не пришла к психологу. Во время наших первых сеансов мы говорили о моей маме. Однажды психолог сказал: «Представь, что твоя мать сидит рядом и говорит: “Я здесь и хочу вернуться в твою жизнь”. Я буквально согнулась пополам и воскликнула: «Нет, нет, нет. Я не выдержу эту боль». Это стало открытием для меня, потому что я думала, что научилась жить с утратой.

Через год после смерти матери младший брат Мэри Джо погиб из-за несчастного случая. Отец, перенесший две утраты и смерть собственного отца год назад, защищался от боли, отказываясь обсуждать печальные события. «Мне было очень сложно, потому что в детстве я считала себя виноватой во всем, – поясняет Мэри Джо. – Я думала, что, если бы повела себя иначе, наша жизнь сложилась бы по-другому».

Мать уходит из семьи из-за плохих детей. Родители умирают, потому что их дети того хотят. Это примеры магического мышления, которое возникает из эгоцентризма ребенка и его причинно-следственной системы убеждений. Магическое мышление обычно наблюдается у трехлеток, и женщины, лишившиеся матерей, подтверждают его проявления в детстве и позже. Дочери считают смерть или уход матери последствием своих поступков. Испугавшись собственной силы, девочки винят себя и раскаиваются. Они начинают вести себя либо очень плохо, надеясь, что мать вернется и спасет их, либо настолько хорошо, что никто больше не захочет их бросить.

Дочь, потерявшая мать в позднем детстве, может подробно помнить совместно проведенное время, а позже она ищет в этих воспоминаниях подсказки, как должна вести себя женщина. Мать является первым и главным образцом женского поведения для дочери. Она учит ее, как общаться с мужчинами, следить за домом, совмещать семью и карьеру и воспитывать детей. Личность девочки во многом формируется на основе общения с матерью, ее поведения и качества их отношений.

«Пятилетняя девочка понимает, каково это – быть маленькой дочкой. Поверх этого накладывается опыт в возрасте семи лет, потом – девяти, – поясняет Нан Бернбаум. – Это не значит, что первые черты исчезают. Просто уровни наслаиваются один на другой. Затем отношение дочери к матери взрослеет, и она видит ее более реалистично, с недостатками. Начинает видеть то, в чем мама не очень хороша. Она по-прежнему очень ценит ее, но перестает считать богом. Взрослеет и отношение девочки к своим способностям. Она начинает понимать: “Я лучше мамы в этом” или “Чтобы сделать это, мне нужно попросить папу”. Она начинает видеть все в реальном свете».

Смерть матери останавливает этот процесс, качества девочки застывают на определенном этапе развития. «Без жизненного опыта новые слои личности не появятся, – говорит Нан Бернбаум. – Дети, которым было восемь-девять лет, когда они потеряли мам, порой понимают, исходя из своих ранних ощущений, как делать ту или другую вещь. Они знают, что должны сделать, чтобы у них появились способности, как у мамы, но это жесткое и ограниченное понимание. Иногда дети осуждают себя, проявляют чрезмерную критичность или идеализируют маму. Они пытаются быть похожими на нее. Это одно из главных последствий утраты родителя – личность ребенка перестает развиваться».

53-летняя Кэролайн до сих пор ежедневно думает о матери. Ей было 11 лет, когда мамы не стало. Но мать, которую мысленно представляет Кэролайн, – родом из детства, когда она готовила завтрак для всех и пела с дочерьми. Хотя Кэролайн воспитывает своих детей, она говорит, что при знакомстве с заботливым человеком ей нравится ощущать заботу. Когда я брала у нее интервью для этой книги, она только что вернулась от отца и его третьей жены. Эта женщина проявляет о Кэролайн заботу, в которой та нуждается сейчас, через 42 года после смерти мамы.

Сегодня, пока ехала домой, я думала о том, как сильно люблю свою новую маму. Она приготовила обед в дорогу, потому что у меня не будет времени поесть. Я вынула контейнер из сумки. В нем был запеченный сельдерей с сыром и чудесный сэндвич с майонезом, который я обожаю, а еще со шпинатом вместо салата латука. Мама хорошо знает меня. А еще она положила две большие красивые салфетки и пластиковый контейнер с мокрым бумажным полотенцем, чтобы вытереть руки, потому что я не смогу помыть их в машине. Еще я нашла чудесное домашнее печенье – не три, а целых восемь штук. Это прекрасно. Я забочусь о других людях, но никто не заботился так обо мне. Теперь это делает моя новая мама. Если ты потерял родную мать, это не значит, что тебе больше не нужна материнская забота. Мне 53 года, обо мне заботится 75-летняя женщина, с которой я знакома всего два года. И мне это нравится.

Дети и утрата: попытки бороться, попытки расти

Когда мать умирает, дочь, сколько бы лет ей ни было, сталкивается с переменами и печалью. Психологические защитные механизмы, которые формируются у ребенка, более примитивны и уязвимы, чем механизмы взрослого человека. Если взрослый использует когнитивную и эмоциональную зрелость, чтобы пережить утрату, ребенок обычно скатывается в более раннее поведение, уходит в воображение, отождествляет себя с мамой или начинает серьезно вредить себе.

Вымещение. Обычно ребенок не в силах вынести в одиночку эмоциональную боль после смерти матери. Скорбящие дети нередко держат чувства внутри. Они отказываются обсуждать печальное событие, притворяются, что ничего не произошло, и не разрешают себе прочувствовать боль напрямую. Наблюдая за брошенными детьми во время Второй мировой войны, Анна Фрейд обратила внимание, что они часто вымещали свои переживания и чувство одиночества на умерших матерях. «Я должен позвонить мамочке. Ей очень одиноко», – вот общее желание всех детей, тосковавших по маме.

Другие позволяют себе горевать лишь на расстоянии. 32-летняя Хиллари говорит, что не плакала в шесть лет, когда ее мать умерла, но через пять месяцев она едва не пережила тяжелый срыв, когда умер ее хомяк. Хиллари прятала чувства, вызванные смертью матери, глубоко внутри, пока спустя несколько месяцев постороннее событие не вытащило их на поверхность. У кого-то этот процесс занимает годы.

Перенос. Взрослый человек, потерявший спутника жизни, сможет какое-то время прожить без близких отношений с другим человеком, а ребенок, лишившийся родителя, не может жить в одиночестве без серьезных эмоциональных последствий. Он остается на «необитаемой земле привязанности», как ее называла Анна Фрейд. Ребенок изолирован и оторван от всех, у него нарушается способность вступать в отношения с другими. Вместо отделения от умершей матери девочка может попытаться быстро перенести чувства зависимости, потребности и ожидания на любого взрослого. Им может оказаться отец, старший брат или сестра, близкий родственник, учитель, соседка или психолог. В подростковом периоде туже роль выполняет молодой человек или лучшая подруга. Перенос полезен, если ребенок слишком мал, чтобы оторвать свои эмоции от умершего родителя, но если позже он не отделится от образа матери, чтобы оплакать потерю, продолжит искать маму в людях, которые ее заменят.

Задержка развития. Смерть матери плохо сказывается на развитии ребенка. Он вынужден взять ответственность за себя в слишком раннем возрасте, что приводит к развитию лишь некоторых областей. В то же время ребенок может отождествлять себя с ранней стадией развития, чтобы сохранить отношения с умершей мамой и отрицать необратимость смерти. В результате он вырастет, сохранив некоторые черты ранней стадии развития. Часть его личности застрянет в детстве или подростковом периоде. Взросление станет невозможным: он по-прежнему привязан к детству. «Сама по себе утрата родителя не ведет к задержкам развития, но это случается, если некоторые обстоятельства не позволяют оплакать потерю, – поясняет Нан Бернбаум. – Все способности и интересы девочки развиваются, но некоторые незрелые аспекты остаются неизменными. В 20-летней девушке будто живет 10-летний ребенок. Пока процесс переживания горя не закончится, она будет чувствовать незаконченность, и ее тоска не исчезнет».

Девочка, развитие которой остановилось в некоторых областях, позже столкнется с эмоциональными проблемами, когда приступит к задачам и примет на себя обязательства, характерные для более старшего возраста. Без социального влияния матери ей будет тяжело повзрослеть на интеллектуальном и эмоциональном уровне. 25-летняя Триша, которой было три года, когда умерла ее мать, говорит, что начинает новые любовные отношения в надежде обрести человека, который будет заботиться о ней, как о ребенке. Пока ее подруги выходят замуж и заводят семьи, она признается: «Я просто ищу человека, который будет нянчиться со мной. Я так отличаюсь от всех».

Запоздалые реакции. Когда ученые, проводившие Гарвардское исследование детского горя, изучили детей школьного возраста, которые потеряли родителя год назад, они не обнаружили серьезных различий в поведении или психике между этими детьми и теми, у кого были живы оба родителя. Но по прошествии двух лет дети без родителя чаще проявляли агрессию, чем их ровесники, не терявшие родителя. Кроме того, они были более замкнутыми и страдали от низкой самооценки. Другие исследования показали, что скорбящие дети проявляют тревожные симптомы через три года после смерти родителя.

Пубертатный период (подростковые годы)

Пубертатный период, для которого характерен внутренний хаос и без утраты матери, представляет собой, пожалуй, единственный период человеческого развития, когда навязчивое и параноидальное поведение считается нормой. В суете взросления кажется, что все правила меняются. Родители становятся навязчивыми и странными, подруги – непредсказуемыми и соперничающими, мальчики в школе – загадочными и неожиданно интересными. Конечно, главные перемены происходят внутри. Переменчивое настроение девочки, зарождающаяся сексуальность и новые когнитивные навыки вызывают непривычное чувство разногласия. «Это просто возраст», – говорили наши родители, и отчасти они были правы. По большей части подростковый период представляет собой потерю и восстановление равновесия. Он связан с рождением новой, более зрелой личности, медленно выходящей из семейного кокона.

По крайней мере, так должно быть. Если в эти годы происходит травмирующее событие, процесс сбивается. Любые задачи подросткового периода – обретение независимости, улаживание проблем со взрослыми, попытки смириться с неоднозначностью и неопределенностью, обретение способности к близким отношениям, развитие сексуальности, попытки управлять эмоциями, формирование системы ценностей и сохранение ощущения целостности и компетентности – могут прерваться или затормозиться из-за смерти матери. Кроме того, бессонница, проблемы с учебой, невнимательность, плохое поведение, пониженный аппетит, депрессия, алкогольная зависимость и преступления нередко становятся проблемами скорбящих подростков в первый год после утраты. Спустя два года после утраты тревога, депрессия и замкнутость этих подростков усиливаются. В отличие от ровесников из полных семей они считают себя несоциальными и думают, что не способны контролировать свою судьбу.

Дочки-матери: когда связь обрывается

Мы, люди, – существа социальные. Наше счастье зависит от других. Отделяясь от человека или группы, мы естественным образом хотим наладить отношения с другими. При нормальном развитии девочка-подросток ослабляет привязанность к матери и направляет больше энергии в отношения с группой ровесников, а иногда с романтическим партнером. Это серьезный разрыв, но он не окончателен. Дочь периодически возвращается к маме в периоды стресса. Двигаясь по траектории «два шага вперед, один назад», подросток переходит в состояние независимости, которое помогает окончательно отделиться от семьи и завести свою.

Девочка может испытывать позитивные и негативные эмоции по отношению к своей маме, это нормально. Чувства любви и защищенности связывают ее с важным источником заботы и поддержки, а гнев и обида помогают отдалиться и сохранять дистанцию, которая нужна для перехода в самостоятельную жизнь. В эти годы дочь полностью признает, что ее мать неидеальна. Она может даже смущаться или стыдиться, сравнивая ее с другими женщинами. Девочка делает важный шаг в сторону независимости, когда осознает, что не хочет быть такой, как ее мать. Она признает, что у нее есть силы стать другой, и начинает двигаться к этой цели.

Отделение редко проходит легко. Зачастую оно усложняется поведением матери. Мамы часто считают дочерей продолжением себя и в большей степени связывают себя с дочерьми, а не с сыновьями. По этой причине они могут помешать дочерям отделиться от них. При этом мама сама когда-то была подростком и понимает, что ее дочь должна стать самостоятельной, поэтому подталкивает ее к взрослой жизни и независимости[7]. В этот период немногие матери и дочери понимают друг друга, борьба обычно продолжается до позднего подросткового возраста дочери. В начале 1980-х ученые изучили 100 автобиографией студенток Колледжа Уэллсли. По результатам исследования, более 75 % девушек по-прежнему относились негативно к своим матерям.

Когда у девушки-подростка умирает мать, то, что было временным отстранением с надеждой на более позднее примирение, становится необратимым разрывом. Ей хочется кричать: «Подожди! Я имела в виду совсем другое! Вернись!»

На пике бунтарского поведения девушка может винить себя и сожалеть, если ее мать умерла. В ее воспоминаниях 15 лет отношений сократятся до шести ужасных ссор за последний год. Иногда я думаю о том, как обижала свою маму, выкрикивая: «Ты меня не любишь!», «Я тебя не люблю, я тебя ненавижу!» – и самое ужасное и сбывшееся: «Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое!» В такие минуты я злюсь на подростка, которым когда-то была. Я никогда не думала, что моя мать умерла, потому что я хотела этого, но у многих девочек остается склонность к магическому мышлению, возникшая еще в детстве.

«Когда человек, с которым у нас сложились неоднозначные отношения, умирает, особенно если только что произошла ссора, мы нередко испытываем огромную боль и угрызения совести за все злые мысли о нем, – поясняет Арлин Инглендер, дипломированный социальный работник со степенью MBA и психотерапевт в Норт-Палм-Бич, штат Флорида. Она специализируется в области горя и осложненной скорби. – В состоянии стресса люди откатываются на более раннюю стадию развития. У подростков и даже взрослых снова возникает магическое мышление на осознанном уровне. Они верят, что в каком-то смысле причастны к смерти».

34-летняя Ли вспоминает разговор с лучшей подругой, когда ей было 13 лет. «Мы говорили о том, что казалось важным девочкам-подросткам, – делится она. – Обсуждали, кого мы хотели бы потерять, если бы нам пришлось выбирать. Я выбрала маму, потому что была ближе с отцом, и моя жизнь мало бы изменилась. Через пару месяцев мама умерла от инсульта. Мне было 13 лет, и я училась в католической школе. Прошло много лет, прежде чем я перестала считать, что в тот момент Бог услышал меня».

Девочка-подросток может также винить себя в том, что она не была «хорошей» дочерью, и грустить из-за потерянной возможности исправиться. 27-летней Поле было 15 лет, когда ее мать умерла. Она винила себя за то, что часто ссорилась с ней. «Мне кажется, если бы я знала, насколько тяжело она была больна, я не говорила бы те ужасные вещи, – признается Пола. – Я до сих пор вспоминаю свои плохие слова. Но теперь добавляю самой себе: “Что ж, ты была подростком. Тебе было нелегко”, или: “Возможно, у тебя был ПМС”. В общем, я говорю себе что-то, чтобы успокоиться. Потому что теперь, когда мне 27, у меня нет возможности поболтать с мамой, посмеяться и спросить: “О, помнишь это?”»

«Ты надеешься, что твоя мама поймет, что у тебя был сложный период и это не навсегда, – продолжает Пола. – Ты надеешься, что она не умерла, думая, что ты ее не любила. Я очень боюсь этого. В такие моменты говорю себе: “Все в порядке. Что сделано, то сделано. Она все понимала. Вы больше не вместе, но если бы она была рядом, ты все исправила бы”».

Как и Пола, я пытаюсь унять свое чувство вины, говоря себе, что моя мама когда-то говорила то же самое своей маме. И хотя отношения Полы с матерью были сложными сами по себе, они показывают, что могло бы произойти в моем случае.

«Дочь должна понять: ее мать знала, что враждебное отношение – нормально, – утверждает Ивелин Бассофф. – В фильме “Язык нежности” была сцена, в которой мать умирает, а ее старший сын злится и бунтует. В этот момент она говорит: “Я знаю, что ты любишь меня”. Это чудесная сцена, которая, на мой взгляд, отражает альтруистичную, заботливую и щедрую мать. Она произносит эти слова, несмотря на ужасное поведение сына, и тем самым делает ему потрясающий дар. Но мне кажется, что даже в жизни без такого примирения можно понять, что вы вели себя плохо и не могли найти общий язык с мамой, но она была достаточно зрелой и мудрой женщиной, чтобы знать, что со временем вы исправили бы отношения. Целительная мысль звучит так: “Моя мудрая и взрослая мать понимала, что рано или поздно я пройду этот период”».

Взросление – индивидуальный процесс. Дети-подростки отделяются от матерей в разном возрасте. Кто-то вовсе не отделяется. Если мать умирает или уходит из семьи, при этом между ней и дочерью сложились теплые и близкие отношения, девочка вряд ли будет винить себя в ее смерти или уходе. Тем не менее она ощутит огромную боль. Ее реакция на утрату напомнит реакцию зависимого ребенка, внезапно оказавшегося в открытом море без крепких отношений в качестве спасительного берега. Мариана, которой было 16 лет, когда ее мать умерла от почечной недостаточности, рассказала мне, как боялась потерять мать, потому что в подростковом возрасте была очень робкой. Должно быть, она заметила мое удивление – я действительно поначалу не поверила в это. Мариана была, пожалуй, самым открытым человеком из всех опрошенных мной женщин на той неделе.

Когда моя мама умерла, я была очень застенчивой. Я почти не выходила из дома. В семье меня прозвали “отшельницей”, потому что я редко выходила даже из своей комнаты. Мы с мамой были очень близки. Она была мне не только мамой, но и лучшей подругой. Потеряв мать, я потеряла близкую подругу. Она делала все для меня, поэтому я была не готова к жизни. Мама защищала меня от всего.

Окончив школу, я сразу устроилась на работу. Если бы мама была жива, я бы, скорее всего, поступила в университет рядом с домом, но мне не хотелось оставлять папу одного. Он не выходил из больниц из-за диабета и депрессии. Я проработала год и решила устроиться волонтером в Конгрессе США. Из-за волонтерства я почти не проводила время с семьей, но чувствовала, что, если не уйду из дома, сойду с ума. Работа с Джо в Конгрессе все изменила. Он был очень молодым, всего на 10 лет старше меня. Я работала с молодыми современными людьми. Для работы на политической арене нужна раскрепощенность. Волонтерство изменило меня. Наконец я сбросила внутреннюю раковину.

Смерть матери вынудила Мариану стать самостоятельной. Вряд ли она обрела бы самостоятельность так быстро, если бы это вообще произошло. Девушки, которые теряют мам в самые турбулентные периоды жизни, редко развивают определенные черты. Задержки в развитии характерны не только для детей. Они могут возникнуть и в подростковом периоде, когда подросток испытывает противоречивые чувства к матери в момент утраты и по ряду причин не может пройти горевание и отделиться от нее. 32-летней Гейл исполнилось 18 лет, когда умерла ее мать. У девушки было восемь братьев и сестер, и она была так крепко (и несчастливо) привязана к матери, что ее отделение произошло лишь через 12 лет после утраты.

Мои отношения с матерью были такими разными. Всю мою жизнь она серьезно болела – эмоционально и физически. Мама родила меня в 40 лет. Иногда она была моей подругой, иногда управляла мной. Она точно знала, как я должна прожить жизнь. Я стала последним ребенком в семье, и мама прочно привязалась ко мне. Она с трудом отпустила остальных братьев и сестер, когда для них пришло время уйти, но я не отделилась от нее в подростковом возрасте. Я пыталась, но мы были очень близки, будто связаны пуповиной. Когда я думаю об этом, мне кажется, что у нас было одно тело на двоих. Я была ей, для нее, с ней. Когда я кричала – а я часто кричала, пытаясь одолеть ее в подростковом возрасте, – я всегда в итоге сдавалась, потому что победить маму было невозможно.

Последние годы стали периодом, когда я переосмыслила свою жизнь. Я пересмотрела отношения с мамой и поняла, что не горевала по ней после ее смерти. Я прожила много лет, захлопнув эту дверь с мыслями: «Ну вот. Я просто продолжу жить и не буду об этом думать». Теперь, когда я наконец скорблю по маме, чувствую, что только перешла в подростковый период.

Процесс переживания горя нередко активирует эмоции, возникшие в момент утраты. Девушка, которая возвращается в прошлое, будучи взрослым человеком, может обнаружить, что проходит этапы развития, которые не были завершены в подростковом периоде. Девушки вроде Гейл, застрявшие на начальном этапе развития, наконец взрослеют. Те, кто был вынужден слишком рано повзрослеть и чувствует, что обошел подростковый период, говорят, что позволяют себе вести себя безответственно или беззаботно даже спустя 10–15 лет.

Утрата раздувает типичные проблемы и стресс подросткового возраста. Легче ли детям, потерявшим матерей в более раннем возрасте, пережить эти бурные годы? По-видимому, нет. Исследование, проведенное в 1950-х годах в Хэмпстедской клинике детской терапии в Англии с участием детей-сирот, показало, что дети, лишившиеся матери в первые пять лет жизни, сталкиваются с большим количеством проблем в подростковом возрасте, чем дети, потерявшие матерей именно в этот период. Многие дети, потерявшие матерей до пяти лет, пережили предподростковую фазу, которая часто сопровождается лихорадочным поиском материнской фигуры. Возможно, они нуждались в привязанности, которую позже можно было ослабить.

Люси, девочка, потерявшая маму в младенчестве, о которой мы говорили ранее в данной главе, рухнула в эту пропасть, став подростком. Она никогда не считала мачеху достойной заменой матери и почти ничего не знала о родной маме. В 15 лет она впала в депрессию. Вот что писала Элизабет Флеминг в своем исследовании:

Депрессия отмечалась чувствами подавленности и безнадежности. Люси с трудом вставала по утрам, потеряла интерес к общению и не ходила в школу. Она словно окаменела внешне и внутренне – раньше эта черта не проявлялась. Кроме того, усугубились старые проблемы: она набрала вес, ухудшилось ее здоровье, и девочка расцарапала свое запястье. Люси связывала сложности с грустью после расставания с первым парнем… Отчаяние возникло из-за того, что у нее не было образа родной матери, от которого она могла отстраниться в детстве и на который можно было бы равняться или не равняться во взрослом возрасте. В следующие два года Люси самостоятельно собирала информацию о матери, чтобы сформировать связный образ, которого никогда не было. Затем она впервые побывала на могиле матери. Эти достижения положили конец признакам депрессии.

Очевидно, отделение от матери или материнской фигуры в подростковом возрасте – важный этап превращения девочки в уверенную и самостоятельную женщину.

Подростки и утрата: отношения с ровесниками

В университете я состояла в женском клубе. Как у многих студенческих женских клубов, у моего были свои ежегодные традиции. В начале каждого учебного года все 64 девушки собирались в одном зале. Мы садились в круг на светло-голубом ковре, и руководительница клуба объясняла правила. В этом году каждая должна была рассказать историю на тему «То, о чем не знала моя мама». Одна девушка рассказала о ночной поездке в другой город в нетрезвом виде. Другая поделилась пикантной историей о заигрывании в ванной с соседом. Все истории сопровождались смехом и периодическими восклицаниями «Да ладно!» или «Не может быть!». В какой-то момент я поняла, что на меня смотрят 63 пары глаз.

Я молча сидела, не отрывая глаз от своих ногтей и обдумывая возможные варианты действий. Стоило ли мне участвовать в игре? И что тогда? Рассказать правду? Или извиниться и выйти из комнаты? Девушка, сидевшая слева, толкнула меня локтем.

– Твой черед, – сказала она.

Я подняла голову.

– Пожалуй, я откажусь, – сказала я.

– Ни за что!

– Перестань!

– Расскажи, расскажи, расскажи!

– Нет, я же сказала, что пропущу ход, – возразила я.

Девушки окончательно развеселились.

– Брось!

– Ты что, скрываешь что-то особенное?

– Ни за что, все должны рассказать историю.

Я запаниковала и замерла. Неожиданно у меня вырвалось:

– У меня нет мамы, но есть папа. Я могу рассказать вам о том, чего не знает он.

В комнате повисла неудобная тишина. Я рассказала замысловатую историю о парне, с которым познакомилась в Новом Орлеане этой зимой. Я не помню подробностей. Вряд ли тогда я уделяла им внимание. Мне хотелось побыстрее закончить и избавиться от всеобщего внимания, которого я избегала весь год.

Я высидела еще несколько историй. Руководительница клуба заметила, что у меня дрожит подбородок, и вывела меня в коридор.

– Мне так жаль, – сказала она, протягивая пачку бумажных платков, и я разрыдалась. – Мне так жаль. Я не знала.

Никто не знал. Да и откуда? Я никогда не рассказывала о своей утрате. Женский клуб был моим убежищем от трагедии, которую я скрывала от всех. Он стал местом, где я притворялась беспечной тусовщицей, не обремененной грузом прошлого. В комнате, обставленной со вкусом, я притворялась, что не отличаюсь от остальных. В городке, что в 1300 километрах отсюда, все знали меня как девочку, у которой умерла мама.

Группа ровесниц, важный молодой трибунал в жизни девочки-подростка, играет огромную роль после смерти матери. Многие подростки направляют большую часть энергии, которую они когда-то вкладывали в отношения с родителями, в отношения с ровесницами или лучшими подругами. Девочка, потерявшая члена семьи, скорее всего, обратится за помощью к подруге. Но многие подростки никогда не переживали тяжелую утрату. Ровесницы зачастую не понимают чувства девочки и не осознают степень ее утраты.

27-летняя Робин, которой было 16 лет, когда ее мать умерла, вспоминает, какими сложными были ее отношения с подругами в то время. Она до сих пор благодарна однокласснице, которая помогла ей в первый тяжелый год:

В то время я не могла общаться со многими подругами. Они жаловались на то, как много нам задавали уроков, а я думала: «Тоже мне проблема.

Как можно переживать из-за этого, если моя мама умерла?» Еще я чувствовала, что они соревнуются между собой за то, от кого из них я буду зависеть больше. Это сводило меня с ума. Мне казалось, что я не могу сказать что-то одной подруге, не расстроив при этом остальных. У меня была подруга, которая всегда смотрела на меня как на брошенного щенка и говорила: «Ох, как мне тебя жаль». Я чувствовала, что должна утешить ее и дать понять, что со мной все хорошо, чтобы она не переживала. Я сама держалась с трудом. Как я могла помочь кому-то другому?

Но когда моя мама болела, я работала волонтером и помогала вьетнамским беженцам. Там я познакомилась с другой девушкой-волонтером. Раньше мы не были близки. Она выглядела очень рассудительной и всегда оставалась отстраненной, не давала волю чувствам. С ней я смогла по-настоящему поговорить о болезни и смерти мамы. Эта девушка ни разу не сказала: «Мне так жаль, бедняжка». Вместо этого она спросила: «Каково тебе?» Она дала мне возможность поговорить о моих чувствах и не проявляла при этом жалость. Я думаю, многие из моих подруг ужасно боялись этой темы, поэтому не могли поговорить со мной. Но та девушка из центра не знала мою маму, и это тоже сыграло свою роль. Остальные подруги знали, поэтому ее смерть казалась им более реальной, чем той девушке. Я начала проводить с ней много времени. Мы часто общались, и мне стало гораздо легче.

Это один из самых больших страхов девочки-подростка – страх, что ее отвергнут друзья, особенно когда члены семьи ошеломлены утратой и не могут уделить ей время. В ходе отделения от семей у подростков появляется много общего с сиротами: чувство отчуждения и изоляции, низкая самооценка, неустойчивые домашние условия и боязнь быть отвергнутым. Девочки без матерей нередко стыдятся того, что у них нет одного из родителей, ведь многие считают это важным. Девочка-подросток, которая думает, что из-за смерти матери она будет отличаться от других и станет изгоем, постарается избегать разговоров об утрате или скрыть свой гнев, чувство вины и растерянности, депрессию и тревогу от друзей. У нее сформируется стоический и безэмоциональный стиль адаптации. Отчасти подростки ведут себя так, чтобы соответствовать «допустимому» поведению в группе, но таким образом они могут и защищаться от серьезных чувств тревоги и горя. Девочка, которая всегда выглядит спокойной, рискует столкнуться с неразрешенным ощущением горя в будущем. Современные исследователи знают, что это, в свою очередь, может привести к депрессии, заболеваниям, а также наркотической и алкогольной зависимости.

В то же время, отталкивая эмоции горя, девочка может излучать огромную энергию, стараясь выглядеть нормально на людях. Она словно говорит: «Посмотрите, я капитан футбольной команды, староста класса, лучшая ученица, и у меня главная роль в школьном спектакле. Со мной все в порядке!» Ее самоопределение начинает формироваться еще при жизни матери и меняется лишь после ее смерти, которую нельзя отменить. Позволить личности развиваться по новому маршруту – значит осознать себя подростком без матери; вряд ли девочка выбрала бы такое самоопределение, и уж точно она не захочет его афишировать. Теперь она пытается сформировать новую личность, которая будет существовать независимо от прошлого.

В попытке переделать себя девочка старается выглядеть взрослой и самодостаточной. Неудивительно, что женщины без матерей, страдающие расстройствами пищевого поведения, алкогольной или наркотической зависимостью, утверждают, что их проблемы начались в подростковые годы. Подростковый период – время переживаний и поисков, но девушка без матери, желающая контролировать свое тело или окружающий мир, может начать вредить себе. 25-летняя Джулиет начала курить и пить, когда ее маме диагностировали рак. Как только здоровье матери ухудшалось, она стала вести себя еще хуже. «Накануне первой химиотерапии меня поймали на краже в магазине, – вспоминает Джулиет. – Я украла дешевый лак для ногтей, и меня отвезли в полицию. Затем у мамы началась ремиссия, но перед операцией по удалению щитовидной железы я напилась на вечеринке, меня вырвало на посторонних людей, и я почти ввязалась в драку. Я много пила и употребляла марихуану, когда мама умерла. Все становилось хуже до тех пор, пока мне не исполнилось 23 года и я не взяла себя в руки». Когда перемены происходят вокруг и внутри, девочка без матери пытается утешить себя мнимым самоконтролем.

Новая хозяйка дома

Когда после смерти мамы прошло восемь дней (таков период скорбения по иудейским правилам), я начала возить брата к парикмахеру, а сестру – к зубному врачу. У меня всегда были деньги, отложенные папой на ведение домашнего хозяйства. Я даже получила мамину машину. И одним махом превратилась из 17-летней девочки в 42-летнюю женщину. Хотя я никогда не противилась новой роли в семье, тайком подсчитывала минуты до желанной свободы. Поступив в университет, я уехала из города так быстро, что на дороге остались следы колес моей машины. После этого хозяйкой дома стала моя 15-летняя сестра.

Девочка-подросток вынуждена стать мини-версией мамы для остальных членов семьи, когда мать заболевает, уходит из семьи или умирает. В современном обществе, в котором забота о детях и домашние обязанности разделяются между мужем и женой, старшая дочь обычно берет на себя роль матери, даже если в семье есть старший брат. Это угрожает развивающейся личности девочки. Когда 16-летняя Мариана потеряла маму, ей пришлось взять на себя домашние обязанности, включая ответственность за младшую сестру. «Когда тебе 16 лет и домашние обязанности всегда были на маме, ты реагируешь так: “Что, значит, я должна стирать одежду? Что, значит, я должна мыть посуду?” – признается Мариана. – Первые месяцы были очень тяжелыми. Моя тетя – я звала ее Мисс Чистюля – приходила и проверяла дом. Это сводило меня с ума. Я до сих пор ненавижу мыть посуду. Еще я каждый вечер готовила ужин и старалась заботиться о сестре, которая была тем еще ребенком. В общем, я вела себя как подросток днем в школе, а потом приходила домой и начинала убирать или готовить, как мать или жена».

Когда девочка сталкивается с подобной ответственностью, у нее есть три варианта: полностью принять новые обязанности, принять их частично или не принять вообще. Если девушка достаточно взрослая или самостоятельная, чтобы сопротивляться, она может отказаться от материнской роли – и потом винить себя за то, что бросила семью. Иногда она понимает, что не может удовлетворить потребности семьи, лишь после безуспешных попыток на протяжении нескольких лет, «Девочки, которые вынуждены взять на себя роль матери, сталкиваются с очень разными проблемами, – утверждает Филлис Клаус, дипломированный социальный работник и психотерапевт в области семейных отношений. Она работает в Институте Милтона Эриксона в Санта-Розе, штат Калифорния, и ведет частную практику в Беркли. – Либо они трудятся не покладая рук и выматываются в попытке удовлетворить собственные потребности, либо избегают ответственности нездоровым образом, например связавшись с плохой компанией или сбежав из дома».

Подросток, который должен стать няней для больной матери, родителем для младших братьев и сестер или сиделкой для скорбящего отца, может выработать такие качества, как сострадание и эмпатию, которые пригодятся в будущем. Многие хорошие качества, которые люди обычно связывают с работой сиделок и нянь, проявляются у девочки-подростка, вынужденной заботиться о членах семьи. Исследования показали, что дети, взявшие ответственность за других после смерти члена семьи, вырабатывают чувство компетентности. Они с большей вероятностью успешно адаптируются к утрате. Но в западных странах роль сиделки не подходит девочкам-подросткам в силу возраста. Они берут на себя ответственность, присущую более поздней стадии развития, и не успевают пройти стадию, на которой находятся в данный момент. К тому же они вынуждены резко взрослеть именно в тот период, когда сами отчаянно нуждаются в заботе.

Нет ничего, что бы подтолкнуло подростка к взрослению быстрее, чем смерть родителя. Его мысли, обязанности и сознание взрослеют буквально за ночь, но тело и окружающий мир постоянно напоминают о том, что он еще ребенок. Сложно быть настоящим взрослым, если ты до сих пор ездишь на занятия на желтом школьном автобусе. «Я чувствовала себя гораздо взрослее ровесников, – признается 32-летняя Франсин. Ей было 13 лет, когда ее мама впала в кому после инсульта, и 17 лет, когда она осталась одна. – У меня много подруг, которые на 10 лет старше меня. Меня всегда тянуло к независимым людям. Но порой я ощущала себя ребенком. Мой муж говорит, что иногда я такая способная и зрелая, а порой веду себя как ребенок. Мне пришлось быстро повзрослеть, я просто не могла оставаться ребенком. Недавно я решила взять перерыв и работать всего три дня в неделю. Отчасти это связано с тем, что я хочу побыть ребенком. Я рада, что наконец готова сделать это».

Последние 24 года жизни я пыталась понять, что уместно в моем возрасте. Часто ощущала, что после смерти мамы разделилась на три части. Одна часть меня немедленно повзрослела до 42 лет и переняла ответственность мамы. Другая часть застряла в 17-летнем возрасте и тянулась к образу мамы и наших отношений. Третья часть, та, о которой я знаю меньше всего, развивалась по нормальному маршруту. Многие годы мне хотелось схватить себя 42-летнюю и себя 17-летнюю и слепить из них одного человека.

Молодые взрослые (20–30 лет)

Если подростки заняты формированием идентичности, люди в возрасте 20–30 лет начинают применять свою идентичность в большом мире. Вот почему девушка, потерявшая мать в этом возрасте, может быть самой игнорируемой и непонятой дочерью. Скорее всего, она живет отдельно от родителей, заботится о себе или своей семье. Смерть матери вызывает у нее эмоциональный взрыв. Именно ей чаще всего говорят: «Твоя мама умерла, когда тебе было 23? Но тебе она уже не была нужна», – словно важность матери резко падает до нуля после того, как девушка перестает быть подростком.

Поступление в университет, свадьба или самостоятельный переезд – важные моменты в развитии, но появление нового дома не обрывает наши эмоциональные связи с оставленным домом. Как ни парадоксально, успешный переход во взрослую жизнь зависит от того, сохранится ли у человека надежная основа – обычно это родная семья, – к которой можно обращаться в моменты стресса. Он пробует новое и возвращается домой для поддержки или передышки.

«Если женщина теряет мать в раннем взрослом периоде, то есть в возрасте от 19 до 23 лет, утрата вызывает конфликт, потому что он затрагивает все, – говорит Филлис Клаус. – Человек только начал развивать карьеру и свою жизнь, нуждается в поддержке. А вместо этого ему приходится возвращаться к оставшемуся родителю и членам семьи и помогать им. К тому же уровень интеллектуального понимания значительно повышается. Появляются мысли вроде “Как я справлюсь без мамы?” Человек теряет не только маму, но и поддержку и поощрение, в которых нуждается, а также обмен, который должен происходить между матерью и ребенком в этот период».

Точно так же младенец растет и постоянно возвращается к маме за порцией уверенности и поддержки. Только теперь этот ребенок – взрослая женщина, ее уход длится недели или месяцы, а общение может происходить по электронной почте или телефону.

«В 20–30 лет человек испытывает огромное желание быть связанным с домом, – утверждает Наоми Ловински. – Мама – исходная точка. Вы можете злиться на нее и хотеть стать совершенно другим, но ваша мать – источник сил. Она – ваши истоки. Вы всегда оглядываетесь в поисках ее. Возможно, вам 25 лет, и вы знаете, что ваша мама ужасна. Это определяет вашу жизнь. Но если вам 25 лет, и у вас нет мамы, как вы узнаете, где сейчас находитесь? Это очень тяжело. В данный период вы нуждаетесь в связи. Возможно, папа окажет дочери неоценимую поддержку, но он не женщина. Его помощь и внимание совсем другие».

По мере взросления и особенно когда девушка сама становится мамой, образ матери меняется. Как и ребенок, который впервые осознает, что его мама не может решить все проблемы, «молодая взрослая» девушка осознает, что у ее мамы свои сильные и слабые стороны. Хотя девушка по-прежнему хочет, чтобы ее мама была идеальной, она начинает постепенно снижать свои ожидания. Мать, в свою очередь, начинает принимать дочь как самостоятельного человека, который в состоянии принимать решения. Обе стороны дают и принимают, притягивают и отталкивают, достигая определенного компромисса, в основе которого лежит если не понимание, то хотя бы взаимное уважение.

С тех пор как девочка впервые выходит из-под крыла мамы, она всегда пытается вернуться к ней из своих первых воспоминаний. Внимание и любовь, которые ей когда-то уделяла мама, становятся идеалом, который дочь продолжает искать. Она должна была уйти, но воссоединение становится ее постоянной целью. Хотя мама больше не занимает такое место в сердце взрослой дочери, как двадцать лет назад, воссоединение может наладить отношения матери и дочери. После того как девочка-подросток полностью отделяется от своей семьи, она часто возвращается к матери, считая ее главным человеком в женских отношениях.

20-30 лет – годы, когда многие женщины впервые осознают, что у их матерей есть качества, которые они ценят в друзьях. Это эмпатия, мудрость, опыт. Смерть матери в период, когда девушка заново ее обрела, кажется жестокой шуткой. 35-летняя Кристина, у которой выдалась бурная юность, только наладила отношения с мамой, когда смерть их разлучила.

Мне было 18 лет, когда у моей мамы нашли рак груди, и 23 года, когда ее не стало. В то время я жила в другом штате. У нас были довольно хорошие отношения, потому что мы не жили вместе. Она скучала по мне, я – по ней, и мы часто переписывались. Однажды она приехала ко мне, и мы отлично провели время. Когда она умерла, мне было гораздо тяжелее, чем моим сестрам, потому что мы не жили вместе. Я очень винила себя за это, мои сестры тоже. Это было тяжело. Перед моим переездом мама сказала: «Поезжай, повеселись. Делай то, что считаешь нужным». Сестры не понимали этого. Они очень переживали из-за того, что я на восемь лет уехала в другой город. Наверное, маму тоже удивило мое решение, но мне кажется, она была рада тому, что я путешествовала и не сидела на одном месте.

Мне очень повезло, что мы наладили отношения до того, как она умерла. Но я думала: «Боже, какая несправедливость. Мы только стали подругами». Когда я была ребенком, мой папа работал официантом, и мы часто ходили в кафе и пили детские коктейли. Повзрослев, я смогла приходить и пить что-то покрепче с папой. То же самое сложилось между мной и мамой: я повзрослела и теперь могла говорить с ней на взрослые темы. Мы забыли о былом. У меня была своя жизнь, у нее – своя, и нам было хорошо вместе.

Желание воссоединиться с матерью – особый импульс, возникающий независимо от того, жива ли мать. Девочка, потерявшая маму в детстве или подростковом возрасте, достигает 20 лет и чувствует себя готовой воссоединиться – но с кем? С чем? Когда мне было 20 лет, я впервые ощутила потребность в надежной женской фигуре. Тогда я отчаянно искала того, кто взял бы меня за руку и повел вперед, но человека, к которому меня тянуло больше всего, не было. Мои попытки найти замену маме оборачивались неудачей. 29-летняя Карен, которая потеряла маму девять лет назад, выразила мои чувства словами: «Это почти обряд посвящения для женщины – иметь возможность вернуться к маме и стать подругами, найти общий язык. Но когда ее нет, это становится невозможным. Я словно оказалась в подвешенном состоянии, ждала чего-то, чтобы заполнить пустоту, искала способ все изменить. Но не могла. Это навязчивая идея, потому что потребность не исчезает». Когда мать умирает очень молодой, дочь чувствует незавершенность. Она продолжает искать отсутствующий кусочек и пытается заполнить внутреннюю пустоту.

Утрату матери как взрослой подруги психологи называют вторичной потерей. Она незаметна в момент отделения, но со временем даст о себе знать. 20-летние дочери часто представляют вторичные потери – никто не поможет им организовать свадьбу, не даст совет о воспитании ребенка, у детей не будет бабушки. Они предвидят долгосрочные последствия смерти матери. Конечно, девушки идеализируют своих матерей. Мама, которая перевязывала ободранную коленку восьмилетней девочке, необязательно утешит 18-летнюю дочь после расставания с парнем и не ослабит боль при родах 26-летней. Но в эти моменты мы нуждаемся именно в такой маме.

Смогла бы моя мама, ушедшая с работы в возрасте 25 лет, чтобы воспитывать меня, дать мне совет по работе, в котором я нуждалась в свои 20? Смогла бы она, выйдя замуж девственницей, поддержать меня, когда в 18 лет я боялась возможной беременности? Испугалась бы она моих сексуальных стандартов, которые отличались от ее принципов? Когда я пытаюсь составить более зрелую версию моей матери, которая учила меня пользоваться тампонами и спокойно говорила о способах контрацепции, я всегда захожу в тупик. Я не могу представить свою маму 60-летней. В моих мыслях ей всегда будет 42 года, а я как ее дочь никогда не перейду черту 17 лет.

Есть в этом своя печальная красота – в том, что моя мама навсегда останется молодой. Я никогда не увижу, как она стареет, и мне не придется переживать о ней в старости. Но это значит, что скоро я переживу свою мать. Я ощущала это уже в 20 лет. Хотя мы взрослеем по-разному, у нас с мамой было одинаковое подростковое время. Мы любили своих родителей, но не всегда разделяли их точку зрения, окончили школу, поступили в университет и влюбились. Но мама вышла замуж в 21 год, а я решила заняться собой, поступила в магистратуру и отложила свадьбу и материнство до 30 лет. Это решение твердо отделило мой взрослый опыт от ее опыта.

Что ж, в этом нет ничего необычного. Многие мои подруги, чьи матери по-прежнему живы, скажут то же самое. Дочери часто оставляют матерей позади. Это факт. Но многие из моих достижений вызывали горький осадок, потому что моя мама когда-то надеялась достичь того же, но ей не хватило времени. Я побывала в десятке стран. Я поздравляла брата на его свадьбе. Я увидела первый день нового века. Через два года мне исполнится 43.

Более поздние годы

Мне постоянно пишут женщины, которым на момент утраты было 30, 40 или больше лет. Меня это поражает. Я пережила утрату в гораздо более раннем возрасте и наивно полагала, что женщина, которой больше 25–30 лет, спокойно воспримет смерть 60-70-летней женщины. Она не почувствует, что у нее отняли что-то важное слишком рано.

Я еще никогда так не ошибалась. Когда-то я переехала в Нью-Йорк, чтобы подготовить первое издание этой книги. Однажды я отправилась в мебельный магазин на Бродвее, чтобы купить диван. После того как покупка была совершена, я разговорились с менеджером Соней. Слово за слово, и я рассказала ей о своей работе. Когда я пояснила, что пишу о женщинах, потерявших матерей, Соня отложила бумаги в сторону и схватила меня за локоть. У нее заблестели глаза, и она прошептала: «Хотите, я расскажу вам о своей семье? Моя мама умерла несколько лет назад. Тогда я не была ребенком. Мне 42 года. Но, знаете, это нелегко в любом возрасте». Одна из моих подруг – ей чуть за 40 – регулярно ездит из Лос-Анджелеса в Финикс к своей больной матери. Та проходит химиотерапию, но шансов на выздоровление нет. Опыт моей подруги не менее ужасен, чем опыт любой женщины, у которой я брала интервью для этой книги. В каком-то смысле он даже сложнее: подруга должна не только смириться с фактом болезни матери и ее скорой смертью, но и нести огромную ответственность по заботе о ней, будучи единственным ребенком в семье. Это серьезно усложняет жизнь с практической и эмоциональной точек зрения. Она одновременно выполняет роли скорбящей дочери, мамы и жены.

Элизабет Нагер и Брайан Де Врис, исследователи из Государственного университета Сан-Франциско, изучают феномен онлайн-мемориалов, которые взрослые женщины создают в память о своих умерших матерях. Ученые признают, что смерть родителя – распространенное и ожидаемое событие для людей среднего возраста. В возрасте 40–60 лет более 50 % американских женщин переживут смерть одного или обоих родителей. Тем не менее, по словам Нагер и Де Врис, утрата матери во взрослом возрасте «отражает тысячи эмоций и психологический ощущений. Смерть родителя – это потеря истории и воспоминаний, которые формировали отношения и остаются их частью. Она ведет к новому восприятию времени и самого себя, ведь грань между жизнью и смертью размывается. Смерть обрывает или навсегда меняет отношения, сложившиеся в детстве».

Женщины среднего возраста долго тоскуют по умершим матерям, даже если смерть была ожидаемой. Несколько исследований с участием взрослых женщин, которые недавно потеряли матерей, показали следующее:

○ Спустя три месяца после утраты 80 % участниц заявили, что по-прежнему очень скучают по своим матерям.

○ Смерть матери стала одним из самых тяжелых событий в жизни 74 % участниц.

○ 67 % участниц продолжали проявлять эмоциональную реакцию, в том числе испытывали чувство грусти и желание плакать, на протяжении от одного до пяти лет после смерти матери.

○ 86 % участниц сообщили об изменении своих приоритетов после смерти матери. 66 % участниц сменили работу в течение года-пяти после утраты.

○ 40 % участниц сблизились с братьями и сестрами. 25 % участниц чаще конфликтовали с братьями и сестрами, чем до смерти матери. Обычно это происходило в семьях, где братья и сестры не помогали умирающей матери или в которых отношения изначально были натянутыми.

○ 36 % участниц сблизились с отцами после смерти матери. Но отношения 18 % участниц с отцами стали более напряженными или отстраненными.

○ 75 % участниц считали благословением смерть своей матери в этом возрасте.

○ 72 % участниц не посчитали смерть матери чем-то несправедливым.

○ 80 % участниц верят, что когда-нибудь встретятся со своими матерями.

Более молодые женщины (ближе к 40 годам, чем к 60) тяжелее восприняли утрату, как и те, у кого сложились позитивные отношения с матерью. Женщинам, которые по-прежнему зависели от своих матерей в эмоциональном плане, тоже было сложнее принять утрату. Так много женщин, посетивших мои семинары и лекции, годами заботились о больных мамах, порой ценой брака или собственного материнства. Для них смерть матери требовала не только изменения повседневных привычек и обязанностей, но и отказа от роли сиделки.

Напряжение, которое испытывает более взрослая дочь, когда ее мама умирает, столь же важно, как и напряжение «молодой взрослой» дочери. Но эти ощущения разные. Взрослая дочь, скорее всего, выполняет несколько ролей – жены, матери, бабушки, коллеги, поэтому ее отношения с матерью обычно занимают второстепенное место с точки зрения личности и психики. Ее мать, вероятно, выполняла еще больше ролей: бабушки для детей, тещи для мужа, подруги. Это важные потери в жизни дочери, которые нужно оплакать.

Исследование Центра исследований женщин Колледжа Уэллсли напоминает нам о том, что в силу меньшей продолжительности жизни мужчин отношения дочери с матерью – обычно самые долгие в жизни. Когда они обрываются, смерть кажется непостижимым и глубоким событием независимо от того, сколько дочери лет. Она все еще ребенок своей мамы, и утрата вызывает у нее ощущения брошенности, гнев и печаль. Журналистка и писательница Меган О'Рурк, которой было 32 года, когда от рака толстой кишки умерла ее мать, с болью заявляет: «Человек был с тобой всю твою жизнь, а затем исчезает навсегда. Это противоречит любой вере».

Тем не менее в момент смерти матери у взрослой дочери уже сформировалась личность. Она обладает более зрелыми навыками адаптации, чем подросток или ребенок. Ее личность не формируется в процессе переживания горя, а задействует то, что уже есть. Хотя в начале цикла женщина может плакать, отрицать смерть или замыкаться в себе, на каком-то уровне она понимает, что приспособление к смерти родителя – важная задача развития для человека среднего возраста. Смерть родителя в этом возрасте разрушает ее представления о будущем. При самом благополучном сценарии она осознает позитивные качества матери, которые ей хочется перенять, отрицает негативные, которые ее беспокоили, и возвращается к нормальной жизни – без матери.

«Хотя первоначальные отношения между матерью и дочерью могут испортиться, они никогда не обрываются», – пишет Марта Роббинс в своей книге «Зрелые женщины и смерть матери» (Midlife Women and Death of Mother). Женщина, лишившаяся матери, продолжает переосмысливать связь с ней на протяжении жизни, меняя свое отношение и пытаясь найти место для каждого образа, возникающего у нее в голове.

Женщина, потерявшая мать в детстве, подростковом или раннем взрослом возрасте, нередко переживает вторичную потерю, когда достигает определенных этапов зрелости в среднем возрасте и позже. Она нуждается в поддержке более зрелой и опытной женщины. 53-летняя Кэролайн, которой было 11 лет, когда умерла ее мать, говорит: «Я очень скорбела по маме, повзрослев, могла бы перенять ее взрослые женские знания. Я не знала, каково быть взрослой женщиной и пережить менопаузу. Каково оглядываться на прожитую жизнь и думать о смерти. Моей маме было 47 лет, когда она умерла. Наверное, у нее еще не наступила менопауза. Я не знаю. Но женская мудрость, которую она могла передать мне… Я скорблю по ней». Хотя у Кэролайн были две заботливые мачехи и много близких подруг, она всю жизнь нуждалась в знаниях матери.

Матери прямо связаны с нашей историей и гендером. Независимо от нашего отношения к ним пустота, которую вызывает их уход, никогда не заполнится полностью. 33-летняя Сьюзан, чья мать умерла три года назад, поясняет: «Когда моя мама умерла, многие пытались утешить меня словами: “Ну, у тебя по-прежнему есть отец. У тебя есть брат и сестра. У тебя чудесный муж и прекрасные дети”. Знаете что? Это верно. Абсолютно верно. Но у меня нет матери».

Глава 3

Причина и следствие

Отсутствие тактики – лучшая тактика

Моя мама умерла такой смертью, о которой никто не любит говорить. Внезапно. Неожиданно. В страхе и растерянности. Ее тело было ослаблено серьезной болезнью, дух раздавлен ложными надеждами. Она с трудом ложилась на носилки и рыдала за опущенными шторами в реанимационной палате. У нее больше не было сил сидеть. Я держала ее за руку до тех пор, пока не пришел врач и мой отец не попросил меня выйти из палаты. Облокотившись на серебристый таксофон, я уставилась на плитку под ногами. Я никогда не видела свою мать такой беспомощной. Еще никогда ее тело не было таким слабым. И никогда поражение не было таким явным.

Но именно эти эмоции я помню до сих пор, потому что эти воспоминания приходят первыми на ум. Визуальные образы сложнее всего описать. Последняя стадия рака, когда человек пытается удержать контроль над телом, которое полностью отказывает, – невыносимое зрелище. «Это твоя мама, это твоя мама, это твоя мама», – мысленно повторяла я, когда смотрела на койку в палате. 16 месяцев химиотерапии превратили мою маму в женщину неопределенного возраста, раздули ее тело, как воздушный шарик, и отняли темные кудрявые волосы. Когда метастазы проникли в печень, ее живот раздулся настолько, что в момент смерти она выглядела так, словно вот-вот родит. В этом есть обидная ирония. За несколько часов до того, как мама потеряла сознание, она утратила способность разборчиво говорить. Мы пытались расшифровать отчаянные хрипы, но так и не поняли, что она пыталась сказать.

Позже отец сказал мне, что ее последними словами были: «Позаботься о моих детях». Она прошептала их ему перед тем, как впасть в кому. Мне хочется верить в это. Наверное, вы знаете эти истории о людях, которые провели в коме не одну неделю, а потом резко открыли глаза, перекрестились или даже сели и произнесли осмысленную фразу, прежде чем умереть. Вот почему я думаю, что все возможно. В последние минуты жизни возможно все что угодно, если ты отчаянно этого хочешь.

Но последние слова мамы – не моя история. Это история моего отца. У каждого из нас своя версия событий и хрупкая правда. Моя сестра помнит тот или иной случай по-своему, а подруга из школы напоминает о событиях, о которых я забыла. Я никогда не узнаю, правда это или вымысел. Единственная история, в которую я верю, это моя история. В моей версии мама ни о чем не просила папу на смертном одре, потому что она не знала, что умрет.

То, что она рассказывала мне, то, что я слышала и придумала, чтобы заполнить пробелы, – все объединилось в странную мозаику, создало извилистую тропинку, которая ведет в двухместную больничную палату. Я знаю, что все началось в 1979 году. Аллерголог обнаружил у мамы шишку под мышкой. Мама попросила гинеколога проверить ее. «Пустяки, – сказала врач. – Вам ведь всего 40 лет. Возвращайтесь через полгода, и мы снова все проверим». Спустя полгода тот же врач сказала, что шишка не увеличилась. «Раз она не растет, это не рак, – заявила она. – Простая киста. Вы здоровы». Как-то раз, через два месяца, мы с мамой сидели на кухне и ели арахис. Она сказала, что, наверное, стоит удалить эту шишку – на всякий случай. Но операция была дорогой, а в то время у нас было туго с деньгами. Спустя очередные полгода или чуть больше мама отправилась к другому гинекологу, которая немедленно потребовала сделать маммографию, а затем направила к хирургу на биопсию. Хирург покачал головой и рекомендовал сходить на консультацию к другому врачу. Просто на всякий случай.

После того как маме сделали мастэктомию, я сидела у нее в палате, и мама сказала, что рак распространился лишь на некоторые лимфоузлы. Это означало, что врачи смогут ее вылечить. Через неделю началась профилактическая химиотерапия. Спустя первые полгода лечения, в ноябре, мама сделала томографию, и результат оказался негативным. В апреле она сделала еще одну томографию. «Все чисто, – с улыбкой сказала она. – Хорошие новости». В мае онколог назначил новое лечение. По словам мамы, это была лишь мера предосторожности, потому что у нее был немного пониженный уровень лейкоцитов.

В моей истории мы все относились к раку и химиотерапии как к временным неудобствам, словно болезнь мамы была незначительным недомоганием, которое мог вылечить любой. Когда я застала маму рыдающей в ванной комнате и держащей в руках первый клок волос, я напомнила ей, что волосы отрастут в течение года. Мы превратили покупку первого парика в комедийную сценку. Я дефилировала по залу магазина в кудрявом парике, изображая кинозвезд 1970-х, и утверждала, что мне не идет быть блондинкой. В мае мама начала вязать мне свитер для поездки в горы, который она хотела доделать до начала осени, когда должно закончиться ее лечение. Лишь когда она заметно ослабла, а ее живот начал раздуваться, до меня дошло: что-то не так.

Теперь я пытаюсь понять: с какой точностью можно определить, когда тело переходит грань между «я здорова» и «я умираю»? Есть ли конкретный момент, доля секунды, когда число здоровых клеток резко снижается и жизнь не может продолжаться? Или есть одна клетка, единственный виновник, чье ненормальное деление создает порог там, где ничего не было? Моя мама слишком быстро пересекла эту черту. Я помню, как одним вечером она сидела в кресле перед телевизором, перекинув ногу на ногу и с нетерпением ожидая, пока ее живот уменьшится, а на следующее утро она не могла встать с постели.

Отношения моего отца с религией всегда ограничивались ежегодной отправкой чека на покрытие взносов в синагогу. Когда он решил поговорить с раввином, я осталась с матерью одна. Она лежала в постели на нижнем этаже дома, там, где воздух немного охлаждал ее покрасневшую кожу. Когда я отвела ее в туалет, она села на унитаз и протянула рулон туалетной бумаги, не глядя мне в глаза. Она стыдилась своей слабости. «Мне так жаль, что ты должна делать это», – вновь и вновь повторяла мама. Когда я вела ее в постель, она споткнулась и закричала:

– Я хочу умереть! Я не хочу так жить.

– Не говори так, – велела я, подкладывая подушку ей под голову. – Ты так не думаешь. Никогда так больше не говори.

Я уверена, что тогда так не думала, но теперь знаю, что тот час, который провела в темной комнате с умирающей матерью, был самым жутким в моей жизни. Все вокруг сократилось до крайностей: жизнь и смерть, жара и холод, светлые надежды и глубокое отчаяние. В какой-то момент я потеряла связь с компромиссом и долгое время не могла ее восстановить.

Утром маму начало рвать черной желчью, и отец вызвал скорую. Пока она ворочалась в беспокойном сне, папа вывел меня в гостиную и сказал, что она скоро умрет.

– Маме нужно в больницу, и я сомневаюсь, что она вернется, – сказал он.

Я уставилась на обивку дивана – голубые и зеленые «огурцы» на бежевом фоне. Мне показалось, что они начали двигаться.

– Когда все успело зайти так далеко? – спросила я, не отрывая глаз от дивана.

– Я давно об этом знал, – ответил папа. – Еще когда маме сделали операцию прошлой весной.

– Что?

– Хирург вышел из операционной и сказал, что не сможет удалить все метастазы, – признался он. Его голос никогда не был таким жестким. – По его оценкам, ей оставалось жить год. Но как я мог сказать об этом ей или вам?

«Что?» – подумала я, и папа прочел обвинение в моем взгляде.

– Нам повезло, – продолжил он, встав с кресла. Во дворе раздалась сирена скорой помощи. – Она прожила на четыре месяца дольше, чем ожидалось.

«Повезло?» – думала я, стоя за шторой в больничной палате. Я держала маму за руку и прижимала кубик льда к ее потрескавшимся и окровавленным губам. Разве нам повезло?

Когда отец вышел заполнить бланки страховки, мы с мамой снова остались одни. Она лежала на каталке и плакала с закрытыми глазами. Слезы текли из уголков ее глаз.

– Мне так страшно, – прошептала она. – Я так боюсь, что умру, – она сжала мой локоть. – Скажи мне, Хоуп, скажи мне, что я не умру.

Что дочь должна сказать матери в их последние совместные минуты? Выполнить ее просьбу означало бы солгать. Сказать правду – значит, проявить неуважение к ее просьбе. У меня не было готового ответа, а врать не хотелось. На чьей стороне я была – на стороне родителя, которому верила больше, или родителя, с которым останусь? Я вдавила ногти в ладони и прошептала:

– Я с тобой. Я тебя не оставлю.

Я знала, что уклонилась от ответа на вопрос. Меня до сих пор не отпускает чувство, что в самую важную минуту я подвела маму.

В тот день в больницу приехали все члены нашей семьи. Мы с тетей сели на черном диване в приемном покое.

– Это кошмар, настоящий кошмар. Меня окружают клоуны, – воскликнула я.

Мы смешивали метафоры, несли чушь, но, казалось, никто этого не замечал. Слишком многое нам нужно было осознать за короткое время.

– Что со мной происходит? – спросила мама по телефону у своего онколога. Я прижимала трубку телефона к ее уху и знала, что врач не договаривал. Лишь тогда я осознала, как много людей скрывали от нее правду.

На следующий вечер она впала в кому. Врач собрал нашу семью в коридоре. Он предупредил, что мама может пробыть в таком состоянии несколько дней или недель, даже месяц. Он сказал, что мы должны готовиться, «Месяц? – подумала я, зажав рот рукой, чтобы не запротестовать вслух, – Как мы выдержим этот месяц?» Вероятно, мама думала о том же. Она умерла на следующее утро, в 02:43. Отец держал ее за руку, а мы с сестрой спали на кушетке в приемном покое.

В ночь перед смертью мамы я показала женщине, лежавшей за ширмой на соседней койке, фотографию своей семьи, снятую прошлой весной.

– Я хочу, чтобы вы знали, какой она была на самом деле, – сказала я. – Чтобы не запомнили ее такой, какая она сейчас.

Я знала, что в первую очередь говорила это самой себе. Прошло несколько лет, прежде чем я вспомнила маму такой, какой она была до того, как у нее нашли рак груди. Прежде чем я преодолела ужасный образ – мама лежит в коме на больничной койке, и у нее кожа желтушного цвета, – хотя она провела в этом состоянии всего два дня.

Когда люди спрашивают, от чего умерла моя мать, я отвечаю: «От рака груди». Для них это причина смерти. Я же до сих пор помню магазин, в котором мы купили ее первый протез. Помню голос, проговаривающий фальшивые результаты томографии. Помню ощущение ее руки, сдавливающей мою. Я могу сказать вам, отчего умерла мама, всего в трех словах, но описание их глубинного смысла займет страницу.

Моя мама умерла от рака. Моя мама покончила с собой. Однажды моя мама просто исчезла. Это довольно незаурядные предложения с точки зрения грамматики, но это не простые утверждения. Просидеть всю ночь с мамой, которая мучается от боли, найти ее предсмертную записку на кухонном столе или узнать подробности ее внезапной смерти – эти образы останутся с нами навсегда, пока мы не заблокируем их полностью. Психологи сходятся во мнении, что причина смерти родителя, а также стадия развития ребенка и способность оставшегося родителя перенести утрату являются главными факторами, которые определяют, сможет ли ребенок адаптироваться к утрате в долгосрочном плане. По словам Нан Бернбаум, причина смерти влияет на то, как отреагирует семья, какой тип поддержки нужен и какие стрессоры повлияют на ребенка после смерти родителя. «Допустим, мама восьмилетней девочки болела раком три года, – поясняет она. – Значит, когда девочке было пять лет, ее мама проходила разное лечение, мучилась тревогой и с трудом поддерживала отношения с детьми. Все это влияет на ребенка еще до того, как мама умерла. Потерять маму в автокатастрофе в этом возрасте – совсем другое. Нельзя утверждать, что один опыт травматичнее другого, просто он по-разному влияет на развитие ребенка».

Из 149 женщин, лишившихся матерей и знавших причины их смерти, у 44 % мама умерла от рака, у 10 % – от сердечной недостаточности, у 10 % – в автокатастрофе и у 7 % – из-за суицида. У некоторых женщин мать умерла из-за пневмонии, инфекционного заболевания, осложнений после родов, аборта или выкидыша, почечной недостаточности и инсульта (по 3 % в каждой группе). Оставшиеся назвали в качестве причины смерти алкоголизм, передозировку наркотиками, аневризму, инсульт и осложнения после операции. Пять женщин сообщили, что не знают причину смерти.

В группе поддержки «Дочери без матерей», которую я возглавляю, в начале первого собрания мы всегда обсуждаем причину смерти. Женщины, у которых мамы умерли из-за длительных заболеваний, всегда думают, что потерять маму быстро и не видеть ее страданий гораздо проще. Женщины, у которых мамы умерли внезапно или неожиданно, нередко возражают: они отдали бы все, лишь бы иметь время попрощаться. Лишь услышав истории остальных, они признают, что хорошего способа потерять близкого человека нет – все это, как выразилась одна 26-летняя девушка, «разные степени ада». Каждая причина болезненна, каждая утрата заставляет задуматься о том, как мы повели бы себя, желая предотвратить смерть. Но разные причины смерти вызывают разные реакции – гнев по отношению к самоубийцам, чувство вины по отношению к жертвам домашнего насилия, терроризма и войн, беспомощность и страх – во время природных катастроф и безнадежность – при смертельных заболеваниях. То, как мать умирает или уходит, влияет на реакцию дочери.

Продолжительная болезнь

Когда пару лет назад Келли подхватила инфекцию мочеполовой системы, она честно сказала гинекологу: «Я не люблю врачей, не доверяю современным лекарствам и не буду принимать таблетки». Но она не стала объяснять причины своего отношения. Хотя ее мать умерла от метастатического рака молочной железы 15 лет назад, Келли, которой теперь 30 лет, связывала медицину с химиотерапией и неудачей.

Моя мама болела три года. Перед смертью, летом, она приняла огромную дозу радиации, и я была единственным ребенком в семье, который по-прежнему жил с родителями. Я помню, как ходила с мамой в больницу и смотрела, как ее готовят к лучевой терапии. Тогда я думала: «Это безумие». Я уверена, что мое отношение к врачам и медицине сложилось в те годы. Мама была утыкана капельницами, как подушечка для иголок. Она походила на наркоманку – столько синяков у нее было на руках. Дошло до того, что у нее не осталось здорового места на руках, чтобы сдать анализ крови. Я думала: «Это не для меня».

За несколько дней до смерти мамы я услышала, как отец сказал врачу: «Ни за что. Мы не можем подвергнуть ее еще одной операции». В ту ночь я окончательно потеряла надежду. Поняла, что выхода нет и что больше ничего не сделать. Теперь все зависело оттого, сколько протянет ее тело. После этого я поверила в человечность эвтаназии. У меня сформировалось отвращение к последним усилиям в медицине или технологиях, когда ничего нельзя изменить. Я навсегда запомнила имя доктора Джека Кеворкяна[8]. Если со мной что-нибудь произойдет, я в первую очередь обращусь к нему.

Я не обращусь к врачам до тех пор, пока мне действительно не станет плохо. Я не люблю лекарства. Когда я подхватила инфекцию мочеполовых путей, врач отнеслась ко мне с большим пониманием. Она объяснила, что из-за типа бактерий она не могла посоветовать мне природные или гомеопатические средства. Мне пришлось принимать антибиотики. Я пропила их два дня и бросила. Просто я ненавижу все, что связано с медициной.

Как и Келли, женщины, чьи матери смертельно больны, обычно переживают несколько конфликтов сразу. Они видят, как любимый человек угасает, испытывают беспомощность и гнев, пытаются жить обычной жизнью и вынуждены приспосабливаться к постоянному ухудшению здоровья матерей. Это очень тяжело. Спустя 15 лет Келли справилась с чувством вины: в подростковом возрасте она нередко ссорилась с больной мамой. Но она по-прежнему не доверяет врачам и очень боится заболеть раком сама.

Хотя смерть – самая глубокая утрата, ребенок, чья мать умирает из-за продолжительной болезни, обычно переживает другие потери в это время. Меняется семейный уклад, ведь вся семья приспосабливается к болезни одного из ее членов. Ребенок чувствует, что ему уделяют меньше внимания. Иногда возникают финансовые проблемы. К тому же меняется восприятие ребенком матери. Повзрослев, женщина может помнить свою мать лишь как тяжелобольного человека. У нее могли не сложиться отношения с мамой, пока та была здорова. Девушки-подростки не всегда хотят жертвовать своей жизнью и проводить больше времени дома по желанию семьи. По мере развития болезни девушка, возможно, станет сиделкой для матери. Преждевременная смена ролей может вызвать у обеих чувства гнева и возмущения.

Девушка также осознает, что ее убеждения о родительской силе разбились вдребезги. Мама больше не всевластная фигура в семье, наделенная чудесной способность защищать детей от стресса и боли. «Когда ребенок наблюдает медленное угасание родителя, он не только видит скорую смерть, но и теряет сильного защитника», – поясняет Максин Харрис.

Не у всех женщин есть возможность поговорить с кем-то из семьи о своих страхах, потому что их родители, братья и сестры переживают то же самое. Мама – прибежище дочери в тяжелые периоды, но она вряд ли сможет выполнять эту роль, если сама боится и тревожится.

Это стало серьезной проблемой для Стейси, которая была единственным ребенком в неполной семье. Ее отец умер, когда ей было девять лет, а мама подхватила ВИЧ, когда Стейси исполнилось пятнадцать. В последующие четыре года она заботилась о маме, ходила в школу и пыталась преодолеть осуждение и чувство стыда, связанное с ВИЧ и СПИДом. И все это – без эмоциональной поддержки мамы, которая когда-то была ее близкой подругой. «Я потеряла ее, когда она была еще жива, – вспоминает Стейси. – Я помню, как однажды сама подхватила простуду. Мне хотелось побыть с ней, просто полежать рядом и почувствовать поддержку. Но я не могла, потому что мои бактерии были опасны для нее. Она не могла позаботиться обо мне, и это очень ранило меня. Мой отец умер неожиданно, и я помню свои мысли: «Жаль, что я не была рядом с ним в тот момент». А теперь умирала мать. Она медленно угасала, и мне кажется, это было даже тяжелее».

Многие психологи сходятся во мнении, что внезапную смерть тяжелее перенести в краткосрочном плане, потому что семья должна перестроить свой уклад в период шока и отрицания. Ожидаемая смерть – когда факт открыто обсуждается – дает семье шанс постепенно подготовиться к утрате. 32-летняя Саманта, которой было 14 лет, когда ее мама умерла после двухлетней борьбы с болезнью, вспоминает, как ее мама пыталась подготовить пятерых детей к жизни без нее. «Она знала, что умрет, поэтому делала то, что считала важным, – вспоминает Саманта. – Она задумывалась о том, как будет течь жизнь в семье без нее. Кто будет убирать дом? Кто будет готовить? Она использовала время, чтобы сплотить нас и научить всему. Она никогда не говорила: “Я научу всех вас готовить”, – но делала это, лежа в постели. Мы по очереди занимались ужином, и она каждый день объясняла, как готовить то или иное блюдо. Мы носились между кухней и спальней, чтобы записать рецепт и проверить, правильно ли все делаем. Мы учились, даже не зная об этом». После смерти матери Саманта и ее многочисленные братья и сестры без особых проблем приняли на себя домашние обязанности. По ее словам, это помогло им почувствовать себя способными и уверенными – в детстве и взрослом возрасте.

Длительная болезнь тоже дает семье время на предварительное переживание горя. Оплакивание начинается до смерти матери. Когда девочка знает, чем закончится болезнь мамы, у нее есть время привыкнуть к этой мысли, отказаться от надежд и ожиданий.

28-летняя Бет обнаружила, что предварительное оплакивание возможно, но редко представляет собой завершенный процесс. Ей было 24 года, когда матери диагностировали рак. У Бет было почти два года, чтобы привыкнуть к тому факту, что ее мать умрет. «Мой отец говорит, что он скорбел по маме, когда она болела, – рассказывает она. – Но для меня все было иначе. Да, мы плакали и горевали, пока наша мама умирала, но когда все закончилось и нельзя было ничего вернуть, мой мир развалился на части». По мнению Бенджамина Гарбера, такая реакция нормальна. Он считает, что даже при наличии времени на подготовку нельзя ощутить смерть до того, как человек умрет. «Вы можете предвидеть ее, и, конечно, вам будет легче воспринять ее, как в случае с насильственной смертью, – поясняет Гарбер. – Но в конечном счете подготовка к утрате почти не имеет смысла. Пока человек рядом, говорит, смеется и плачет с вами, он жив. Вот и все».

Это действительно так, когда мама по-прежнему энергична и жизнеспособна, но на поздних стадиях многих болезней человек страдает от ужасной боли, если вообще находится в сознании. В такой ситуации долгие периоды предварительного горевания зачастую осложняются возмущением дочери из-за того, что ее жизнь приостанавливается. Но главное – ее беспокоит тайное желание, чтобы мать наконец умерла.

«Когда пациент серьезно болен, дочери, особенно дочери-подростки, желающие стать самостоятельными и проводить больше времени с друзьями, на каком-то уровне просто хотят, чтобы все скорее закончилось, – утверждает Арлин Инглендер. – Это значит, что они желают, чтобы их мать умерла, потому что хотят вернуться к нормальной жизни. Подобные мысли вызывают у них огромное чувство вины».

«Женщины должны понять, что в моменты большого стресса такие мысли нормальны, – говорит Инглендер. – Таково человеческое желание – жить счастливой, здоровой и продуктивной жизнью. Очень тяжело видеть, как любимый человек страдает от боли, и знать, что он не наслаждается жизнью. Когда мы желаем любимому человеку смерти не только потому, что хотим избавить его от боли, но и потому, что хотим жить нормальной жизнью, это не хорошо и не плохо. Такова природа человека».

Бет и ее сестра Сесиль вспоминают, как скорбели по больной матери на протяжении 21 месяца. Или почти скорбели. В их семье слово «рак» считалось синонимом смерти. Никто не произносил его после того, как матери поставили диагноз, никто не обсуждал неблагоприятные прогнозы. Сестры видели, что здоровье их мамы ухудшается и она неизбежно умрет. Тем не менее они пытались скрыть свой страх от родителей, которые продолжали изображать оптимизм и надежду. Поэтому плакали в машине, пока ехали к родителям, улыбались и притворялись счастливыми во время общения с ними, а затем снова плакали в машине по пути домой. По их мнению, если бы они открыто выразили горе, подорвали бы состояние семьи.

Сегодня Сесиль понимает, как плохо на ней сказался тот период. «Я долго приучала себя никогда так не жить, – тихо говорит она. – Я привыкла притворяться, жить в постоянном стрессе и паниковать от любого звонка. Я начала скорбеть по матери лишь полгода назад, хотя с момента смерти прошло больше года. Теперь я немного выдохнула. И поняла, что на самом деле очень злилась на маму за то, что она не говорила о своем состоянии и заставляла меня притворяться. Это понимание все изменило. Оно возникло внезапно, – Сесиль щелкает пальцами, – но пришлось ждать больше года».

Когда дочь видит, как угасает ее мать, она испытывает постоянную травму. Чувствует себя беспомощной, злится и боится одновременно. Она то пытается защитить свою мать, то злится на нее. Этот «танец» признания и отклонения может длиться годами.

26-летней Холли было 12 лет, когда ее матери диагностировали рак яичников, и 15 лет, когда та умерла. Она – младшая из троих детей. Во время нашего разговора, который длился 2,5 часа, она едва не расплакалась, вспомнив, как ее мама безуспешно боролась с болезнью, а сама она, будучи подростком, злилась и переживала из-за своей беспомощности.

Я помню, как один раз мама вернулась домой с химиотерапии. Она всегда была сильной женщиной, поэтому сама ездила на процедуру. Мне было 14 или 15 лет, у меня еще не было прав, и я не могла отвозить ее в больницу. Она долго продержалась после всех сеансов химиотерапии, чтобы управлять машиной. Но в тот день она вошла в дом, села за кухонный стол, не раздеваясь, и ее вырвало на саму себя. Это было ужасно. Очень страшно. Очень больно. Тот случай глубоко отражал ее болезнь. Маму вырвало на зимнее пальто. Жизнь вышла из-под контроля. Мне стало очень больно. Я сильно испугалась. В тот момент почувствовала огромную волну любви к маме вперемешку со страхом и беспомощностью. Я хотела позаботиться о ней так, как она заботилась обо мне, когда я болела, но не могла этого сделать.

Однажды я написала в своем дневнике, что, если мама поправится, в наших отношениях будеттрещина. Слишком травматично видеть ее в таком состоянии и так долго. Как я могла простить ее за то, что она вселяла в нас страх и печаль? Теперь я понимаю, что, если бы мама поправилась, мы были бы счастливы. Но ее болезнь настолько травмировала меня, что я долго думала, что не смогла бы вернуться к нормальной жизни с мамой.

Мама, вернувшаяся домой с сеанса химиотерапии, не была той матерью, на которую Холли равнялась предыдущие 12 лет. «Новая» мама казалась подростку беспомощной и слабой. Побочные эффекты химиотерапии, такие как тошнота, облысение, потеря или набор веса, а также последние стадии СПИДа и других прогрессирующих заболеваний могут превратить когда-то энергичную мать в человека, которого дочь будет бояться или отвергать. В обществе, где ценится женская красота, больная мать становится изгоем. Дочь чувствует себя неполноценной и стыдится ее.

Способность матери принять перемены в своей внешности посылает дочери четкие сигналы о болезни, стрессе, женственности и теле. Например, мать, которая спокойно отнесется к облысению, покажет дочери, что женщину определяет не внешность. Но если она впадет в депрессию и откажется выходить из дома, дочь будет стыдиться ее.

25-летняя Ронни, которой было 16 лет, когда ее мама умерла после четырех лет химиотерапии, говорит: «Я всегда восторгалась горделивостью своей мамы. В детстве я красилась ее косметикой и хотела выглядеть так же хорошо, как она. Но в какой-то момент лечения она, по ее словам, стала выглядеть ужасно. Она смотрела в зеркало и говорила: «Это ужасно. Я выгляжу невыносимо. Теперь ты меня ненавидишь?» Мама не разрешала приходить своим друзьям, потому что не хотела, чтобы они видели ее неидеальной». Сама Ронни относит себя к типу женщин, «которые красятся, даже если идут в поход». Она признает, что в дни, когда ощущает себя уродливой и подавленной, тоже не выходит из дома.

Впитав тревогу матери из-за перемен во внешности, после ее смерти дочь всеми силами старается отвоевать тело, которого лишилась ее мама. Стараясь контролировать внешность, чего не могла делать ее мама, она установит для себя строгие стандарты физического совершенства. Каждый волосок должен быть красиво уложен, каждая калория подсчитана. По мнению таких девушек, оступиться – значит на шажок приблизиться к смерти. Расстройства пищевого поведения вроде анорексии и булимии – крайние проявления потребности в контроле, но многие женщины описывают другие проблемы, возникающие из-за жестких требований к себе. Я по-прежнему берегу свои длинные волосы, потому что помню, как мама, плача, держала в руках клоки собственных волос. Я знаю, что это неразумно – облысение вызвали лекарства, а не рак, – но на каком-то уровне верю, что чем больше у меня волос, тем дальше я от смерти.

Андреа Кэмпбелл, доктор философии и психолог из Санта-Фе (Нью-Мексико), часто консультирует женщин, потерявших матерей. Ей было десять лет, когда ее мама умерла от рака груди. Сама Кэмпбелл уделяет огромное внимание своему весу. «Моя мама была крупной и всегда следила за весом, – поясняет она. – Когда она умирала, весила всего 41 килограмм. Теперь, вдруг теряя вес, я жутко боюсь, что умираю. На протяжении восьми лет во мне было не меньше пяти лишних килограммов. До этого я теряла вес и снова набирала его. Так я пыталась почувствовать себя в безопасности».

Самовосприятие дочери зависит от ее способности перенять некоторые черты матери и отклонить другие. Этот процесс усложняется, если дочь помнит мать тяжелобольной. «Дочь не хочет быть похожей на мать, потому что это значит, что с ней произойдет что-то ужасное, – поясняет Наоми Ловински. – Она будет плохо себя чувствовать, потеряет волосы. Мать – не тот человек, на которого дочь хочет равняться».

Чтобы отделиться от матери и так гарантировать собственное выживание, дочь пытается эмоционально отдалиться от матери. Но отвержение также обрывает связь дочери со здоровой матерью, той, которая когда-то была молодой и необремененной больницами, лекарствами и тревогами. Именно на нее дочь хотела бы быть похожей. «Большинство женщин, которых я консультирую, работают над внутренними отношениями с матерями, независимо от того, жива ли она, и своей способностью к материнству, – утверждает доктор Ловински. – Женщина, которая потеряла мать в раннем возрасте, не может проработать свои отношения, потому что не знала маму здоровой. Тогда она пытается восстановить образ здоровой мамы, чтобы воссоздать хорошие отношения и применить их к своей способности быть матерью». Для этого дочь должна уделить внимание тому, что было до болезни матери. Фотографии здоровой мамы и истории из ее жизни помогут нам понять, какой она была до нашего рождения и в первые годы, проведенные вместе.

Продолжительная болезнь и неоднозначная утрата

Небольшая группа дочерей без матерей выросла в семьях, где мамы болели продолжительными прогрессирующими заболеваниями, например рассеянным склерозом или ранней болезнью Альцгеймера. Либо проводили много времени в больнице или лечебном центре. В таких условиях мамы не могли выполнять свою роль, и утрата вызывала у дочерей растерянность и неопределенность. Мама была живой, но недееспособной. Она была мамой, но не могла участвовать в жизни семьи. Если здоровье матери ухудшилось из-за родов, дочь часто испытывает чувство вины.

51-летнюю Жозефину воспитали бабушка и отец. Мать, страдавшая рассеянным склерозом, не могла заботиться о ней. Жозефине было 20 лет, когда ее мама умерла, но она считает, что потеряла маму гораздо раньше.

На самом деле у меня не было мамы. Она заболела рассеянным склерозом, когда была беременна мной. Я единственный ребенок в семье. Ей прооперировали мозг во время беременности. Врачи ничего не нашли; решили, что в мозге скопилась вода, но позже диагностировали рассеянный склероз. Мама уже была частично парализована к моменту родов, поэтому бабушка переехала к моему отцу, чтобы заботиться обо мне. Мама постоянно находилась в больницах, пока мне не исполнилось девять лет, затем ее поместили в специальное медицинское учреждение. Там она и умерла, когда мне было 20 лет.

Мы навещали ее каждые выходные, но все, что я знала о ней, это то, что эта женщина не выходила из больниц. Я была слишком маленькой, и у меня не осталось никаких воспоминаний о ней как о матери. Она могла говорить, но была прикована к постели. Я почти не помню, чтобы она воспитывала меня.

Для своей дочери мать, помещенная в медицинское учреждение или долгое время пребывающая в коме, находится где-то между жизнью и смертью. Ее нельзя считать ни живой, не мертвой. Невозможно предсказать, когда и как она умрет. Одна женщина, чья мама провела в коме из-за инсульта почти все ее подростковые годы, вспоминает: «Хотя мы знали, что она умрет, испытали шок, когда это произошло. Я думала, что буду готова к этому, но в итоге почувствовала себя разбитой. Лишь тогда я осознала, что цеплялась за слабую надежду. Мне казалось, что пока мама жива, она может поправиться».

Неожиданная смерть

По мнению Филлис Сильвермен, смерть всегда кажется неожиданной, даже когда ожидаема. «А когда родитель просто “падает замертво” удар по семье невозможно переоценить», – уточняет она. Сердечные приступы, несчастные случаи, самоубийства, насильственная смерть, осложнения при беременности и родах, акты терроризма, природные катастрофы, войны и другие причины внезапной смерти[9]сразу ввергают семью в кризис. Такая утрата – тяжелая проверка на прочность. «Одна из загадок человеческой природы – то, что совершенно неподготовленный человек может пережить такой удар и жить дальше», – писал Марк Твен, потеряв свою любимую дочь Сьюзи в 1896 году. Жизнь резко меняется – слишком быстро, чтобы спокойно перестроиться.

Моментальный шок, недоверие и хаос, следующие за внезапной смертью любимого человека, могут приостановить переживание горя до тех пор, пока члены семьи не осмыслят обстоятельства утраты. Когда девочка верит, что мир – безопасное и приветливое место, и ее убеждения рушатся в один миг, ей нужно пересмотреть и перестроить свои принципы, прежде чем она сможет принять материнское отсутствие. Мы оплакиваем потерю, лишь чувствуя себя достаточно уверенно, чтобы отказаться от некоторого контроля. Если мы ждем очередного удара, это становится невозможным.

26-летняя Донна вспоминает, как ехала из Сан-Франциско в больницу в другом городе, узнав, что ее мать покончила с собой. «Я ворвалась в реанимацию, – вспоминает она. – Во мне кипел адреналин. Слез не было. Я с трудом выговорила: “Я Донна Барри. Где мой отец?” Медсестра отвела меня в палату, и я увидела маму, лежавшую с трубкой во рту и бинтом на лице. Папа сидел рядом, держал ее за руку и плакал. Я обернулась и накинулась с кулаками на медсестру, словно слетела с катушек. Осознала реальность лишь спустя долгие месяцы. Я знала, что мамы больше нет, но мне по-прежнему казалось, что она вернется. Мама приходила ко мне во сне. Люди постоянно спрашивали, как я себя чувствую. Я отвечала: “Я не хочу об этом говорить”, – а они возражали: “Донна, ты должна поговорить об этом”».

Посторонние люди думали, что Донна поначалу отрицала смерть матери, но, как поясняет Тереза Рандо, немедленная реакция на внезапную смерть – скорее чувство недоверия. «Когда близкий человек умирает неожиданно, у вас нет времени постепенно перестроить свои ожидания, сказать себе: “Следующее Рождество мы встретим без нее” или: “Когда я зайду в ее комнату, ее там не будет” – поясняет Рандо. – Человек резко умирает, и вы не можете быстро изменить свое мышление в соответствии с новостью. Это огромный удар по мировоззрению. В вашем мире всегда был этот человек. Мама – это мама. Как она может исчезнуть?»

Неожиданная смерть в большей степени, чем любая другая утрата, учит детей тому, что отношения непостоянны и могут закончиться в любой момент. Это осознание способно серьезно изменить их развивающуюся личность. 44-летняя Карла отложила брак и рождение детей до 40 лет, потому что в свои 20–30 лет боялась привязываться к людям. Глубокое ощущение отвержения и брошенности, которое она испытала в возрасте 12 лет, когда ее мать покончила с собой, и в возрасте 15 лет, когда самоубийство совершил отец, внушило ей страх неожиданной утраты близкого человека. «С тех пор как моих родителей не стало, я жила в постоянном ожидании катастрофы. Мне казалось, что я могу потерять близкого человека в любой момент, буду не готова к этому и не смогу защитить себя», – признается Карла. Сегодня она построила успешную карьеру, вышла замуж и родила двоих детей. Но детские ощущения убедили ее в том, что рано или поздно близкие люди обязательно уйдут.

Самоубийство родителя – один из самых сложных видов утраты, который может пережить ребенок. Оно неожиданно и жестоко. Даже дочери, которые знают о психическом заболевании и депрессии матери, порой воспринимают суицид как отказ матери от ребенка. «Для ребенка самоубийство родителя – аналог слов “да пошла ты”, – поясняет Андреа Кэмпбелл. – Это “Я не могу жить для тебя.

Я не могу жить с тобой. Возможно, ты обидишься, но я обижена больше”».

После суицида матери дочь вынуждена бороться с волной эмоций, которые включают усиленный гнев, чувство вины и стыда, пониженную самооценку; чувства несовершенства, ущербности и провала; страх близости и разрушенную уверенность в том, что ее больше не отвергнут. Подростки, чьи родители покончили с собой, чаще страдали от алкогольной и наркотической зависимости во второй год после утраты, чем подростки, чьи родители погибли неожиданной смертью или из-за несчастного случая. Психологи заметили, что среди детей младшего школьного возраста главными симптомами является плохая успеваемость в школе, расстройства пищевого поведения и сна. Дети постарше начинают злоупотреблять наркотиками и алкоголем, прогуливают уроки, замыкаются в себе или проявляют агрессию. Они также могут демонстрировать посттравматическое поведение, например не помнить, что произошло с их родителями; верить, что они тоже рано умрут, тормозить в развитии, видеть травмирующее событие во сне и воспроизводить его в играх. Суицид и психологические расстройства связаны между собой, поэтому многие дети подвергаются стрессу и хаосу дома до смерти родителя. И все это может происходить в культурной среде, где обычно стыдят оставшихся членов семьи, независимо от их возраста.

«С тех пор как я узнала, что моя мать покончила с собой, не выношу слово “суицид”, – признается 20-летняя Дженнифер, которой было четыре года, когда умерла ее мама. – Я даже не уверена, что точно понимаю его смысл, но как только его кто-то произносит, я чувствую, как краснею до ушей. Я всегда боялась, что кто-то обернется и скажет: “Ты! Ты – та самая девочка, чья мама покончила с собой!”»

Психологи Альберт Кейн и Айрин Фаст, первые исследователи самоубийств родителей, изучили 45 детей в возрасте от 4 до 14 лет, страдавших психологическими расстройствами после суицида родителей. Они обнаружили, что их преобладающей реакцией было чувство вины. Дети часто задавались вопросами: «Почему я не смог спасти их?», «Они были несчастливы из-за меня?». Кейн и Фаст также обнаружили, что мало кто из оставшихся родителей обсуждал суицид с детьми. Некоторые открыто отказывались говорить на данную тему. Каждый четвертый ребенок из исследования Кейна и Фаст видел что-то, связанное с суицидом, но его убеждали, что родитель погиб другим образом. Это еще одна причина, по которой самоубийство родителей нередко разрушает доверие ребенка.

Кейн и Фаст также выявили, что иногда дети настолько связывали себя с родителем в подростковом или взрослом возрасте, что повторяли суицид матери или отца. В некоторых случаях параллель была удивительной: 18-летняя девушка утопилась ночью на том же пляже, что и ее мать много лет назад. Когда исследователи из Детского центра Джонса Хопкинса в Балтиморе проанализировали данные более чем 500 тысяч детей за 35-летний период, выяснили, что дети и подростки, чьи родители покончили с собой, совершали самоубийство в три раза чаще, чем дети, чьи родители погибли другим образом. Тем не менее молодые взрослые не были подвержены тем же рискам. Судя по многочисленным исследованиям, склонность к суициду сохраняется в пределах семьи. Дженнифер печально сообщает, что в ее семье никогда не обсуждали смерть матери и что она, а также ее старшая сестра пытались покончить с собой, будучи подростками. Поступив в университет, Дженнифер впала в депрессию и чувствовала себя одинокой. Суицид казался ей единственным выходом.

Другие дочери проявляют отдельные симптомы, связанные с самоубийством матери. 25-летняя Марджи описывает хаос в ту ночь, когда проснулась от криков бабушки и узнала, что тело ее мамы нашли в гараже. Тогда Марджи было семь лет. «Мое главное детское воспоминание – огромный страх по ночам, когда я лежала, будто окаменев от ужаса, – вспоминает она. – Думаю, я боялась, потому что была одна, а еще потому, что моя мама умерла ночью.

Почти всю жизнь я страдала бессонницей и лишь недавно осознала причину».

Жестокость или изувечения, характерные для суицидов, насильственной смерти и несчастных случаев, могут поглощать мысли девочки, вызывать кошмары и принимать в ее воображении более ужасные формы, чем было на самом деле.

Дети, ставшие свидетелями или физически вовлеченные в смерть родителя, подвергаются дополнительному стрессу. 39-летняя Джанни не помнит автокатастрофу, в которой погибла ее мать, когда ей был 21 месяц. «Когда я уехала из города и поступила в университет, вдруг начала видеть катастрофу во сне, – говорит Джанин. – До сих пор не знаю, реальны картинки из моих снов или это воображение. Некоторые образы точно выдуманы, но мне кажется, что я вижу эти сны, так как пытаюсь прожить тот случай, вспомнить его и наконец успокоиться. Я видела, что сижу на переднем сиденье, задыхаюсь и наблюдаю что-то красное. Я представляла, как мама закрыла меня своим телом, и поэтому я задыхалась. Конечно, на самом деле все было иначе, но мне хочется верить, что она пыталась защитить меня. Днем, когда я слышу сирены или вижу мигающие огни, меня охватывает страх, и я начинаю дрожать. Наверное, так я говорю себе: “Тебе нужно уделить внимание тому, что произошло”».

Реакция Джанин может говорить о поздней форме посттравматического стрессового расстройства – синдрома, который часто развивается у жертв тяжелых событий. Ленор Терр, врач и специалист по детским травмам, изучила 26 детей из Чоучиллы, штат Калифорния, которые находились в захваченном школьном автобусе в 1976 году. Она отметила следующие признаки посттравматического поведения: страх, гнев, отрицание, чувство стыда и вины, искаженное понимание произошедшего, ощущение, что будущего нет; постоянные кошмары. Терр выяснила, что многие посттравматические страхи детей оставались точными, конкретными и связанными с похищением людей. Например, дети боялись фургонов (их использовали похитители) и школьных автобусов (они находились в нем в момент угона). Они также боялись действий, связанных с первоначальной травмой, например снижения скорости в процессе езды. Терр обнаружила, что некоторые детские страхи сохранились во взрослом возрасте. Психолог Лула Рэдмонд отметила похожие характеристики у сотен людей, члены семьи которых были когда-то убиты. Даже если дети и взрослые не являлись свидетелями убийства, они все равно страдали от кошмаров, флэшбеков, расстройств сна и пищевого поведения, боязни незнакомцев, раздражительности и вспыльчивости. Эти признаки появились сразу после смерти членов их семьи. Некоторые сохранялись на протяжении пяти лет.

После насильственной смерти члена семьи ребенок нередко испытывает чувство вины, злится, боится и мечтает отомстить. Интенсивность реакции может испугать его, заставив сомневаться в своей психике. Эти эмоции усложняются, если ребенок стал свидетелем убийства или знаком с убийцей. В 2007 году 64 % женщин были убиты членом семьи или близким партнером. 45 % всех женщин убили мужья, бывшие мужья, молодые люди или девушки. Их дети зачастую теряли обоих родителей: один был убит, другой арестован. Поскольку убийства случайны и всегда жестоки, дети чувствуют себя особенно уязвимыми и беспомощными. Дети, чьи родители были убиты, позже хотят собрать как можно больше информации об убийстве, каким бы жестоким оно ни было. Попытки понять смысл и найти виновника – важный способ восстановить контроль, предсказуемость и справедливость в мире дочери.

22-летней Лоре было 19 лет, когда ее мать выследил и застрелил бывший молодой человек. Через год дело дошло до суда, и Лора решила присутствовать на заседаниях.

Я хотела присутствовать на всех судебных заседаниях, но выдержала лишь три. Юристы сказали мне, что я могу выйти, когда будут показаны фотографии и доказательства, но я сказала: «Нет, я хочу все увидеть». Я не верила, что мама мертва. Я должна была это увидеть…

Марк, мужчина, убивший ее, получил максимальный срок – 25 лет. Я сидела в суде и думала: «Я смотрю на тебя, сукин сын». Но не только я смотрела на него. На него смотрели мы с мамой. Пока я была в суде, мама будто воскресла во мне. Или я притворялась ею и ощутила ее энергию. У меня еще не было своего гнева, но внутри злилась мама, поэтому я притворялась ею. Я сидела в задних рядах зала суда, скрестив руки. Она всегда так делала, когда злилась.

Таким образом Лора наладила связь со своей матерью и смогла испытать интенсивные эмоции, над которыми сегодня работает с психологом. Дети, мать которых была убита, нередко проявляют запоздалую реакцию горя. Психологи из Центра скорбящих детей имени Доги в Портленде, штат Орегон, обнаружили, что дети, у которых был убит член семьи, часто говорят, что их чувства оказались «приостановлены» до конца расследования или судебного процесса, пока шок не начал ослабевать или ситуация не прояснилась. Обычно в расследование убийства втянуты полицейские, журналисты, адвокаты и судьи. Как правило, информация о смерти человека не раскрывается до начала судебного слушания. Очень часто, даже когда подробности известны, детям не говорят, что произошло, и они вынуждены сами воссоздавать историю.

Кроме того, убийства наряду с актами терроризма и природными катастрофами выносят горе семьи на всеобщее обозрение. Это может как помочь ребенку, так и помешать его восстановлению. Вероятно, самым очевидным примером стали атаки, произошедшие 11 сентября 2001 года. Тогда около 3000 детей в возрасте до 18 лет потеряли родителей, из них 340 детей – мам. В 1995 году более 200 детей потеряли одного из родителей при взрыве Федерального здания имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити. Освещение терактов в прессе и период национального траура поначалу создали ощущение общности и признания, но когда журналисты успокаиваются и страна продолжает жить дальше, горе становится особенно острым и личным.

Ежегодные траурные мероприятия в память о жертвах теракта нередко заново активируют горе выживших. Каждое 11 сентября «детей 11/9» накрывает волна воспоминаний об ужасных обстоятельствах гибели их родителей – телевизионные спецвыпуски, классные часы в школах, фотографии в газетах. Ежегодные кампании мешают ребенку отделить хорошие воспоминания о родителе от трагической сцены его смерти, а это важная цель процесса переживания горя.

Дети, чьи родители покончили с собой, были убиты, стали жертвами терроризма или природных катастроф, должны оправиться от травматического горя – разрушительной смеси травмы и утраты. Травматическое горе возникает, когда близкий человек умирает неожиданно, смерть предполагает жестокость или нанесение увечий, в ней есть элемент предотвратимости и/или случайности, когда она включает тяжелые многочисленные смерти. Человек сталкивается с двойными последствиями – посттравматическим стрессом и горем. По мнению Терезы Рандо, этот опыт гораздо серьезнее других.

В то же время всеобщее внимание к травматическому горю после атак 11 сентября помогло начать диалог о внезапных и травматических смертях. У девушек, лишившихся матерей, впервые возникла площадка, на которой можно было обсудить утрату. 37-летняя Беатрис, которой исполнилось 11 лет, когда ее мать погибла в авиакатастрофе, всегда чувствовала себя оставленной наедине со своим горем из-за драматических и необычных обстоятельств смерти мамы. Вскоре после 11 сентября она стояла на вокзале и слушала, как группа людей обсуждала ужас терактов. «Я сказала кому-то: “Я помню, каково это – когда чужой человек едет на маминой машине домой из аэропорта, и ты понимаешь, что она больше не вернется”, – вспоминает Беатрис. – Раньше я не могла сказать подобное другим людям. 11 сентября нормализовало мой опыт. Теперь он казался менее странным».

Девушки, чьи матери погибли случайно, часто думают, что могли предотвратить трагедию, если бы находились рядом, задержали маму, вовремя извинились. Дочери представляют себя ключевыми героями событий, которые в противном случае слишком трудно осмыслить. «Почему я не слышала, как она спускается по лестнице? – задается вопросом Элис, 15-летняя героиня романа Лесли Петрик “Год и один день” (A Year and a Day), чья мама покончила с собой, – Почему я не поцеловала ее перед сном? В ту ночь мне даже не приснился кошмар. Я не встала, чтобы попить. Я проспала всю ночь, словно наутро все останется прежним. Почему мама не пришла ко мне и не разбудила? Я бы сказала ей что-нибудь. Возможно, одного слова было бы достаточно».

Этот феномен настолько распространен, что получил название – синдром «если бы…». «Если бы я задала еще один вопрос маме перед тем, как она вышла из комнаты, она не оказалась бы на перекрестке в тот злополучный момент», – подобные утверждения позволяют дочери обвинить себя и обрести контроль над непредсказуемым миром.

Шиле было 14 лет, когда однажды утром она обнаружила, что мама умерла от сердечного приступа. Лишь через 10 лет Шила перестала винить себя в ее смерти.

Меня долго угнетал тот факт, что я опоздала. Чувство, что я могла спасти ее, если бы пришла на минуту раньше.

Долгие месяцы я не разрешала себе думать об этом. Позже в университете читала учебник по патопсихологии и наткнулась на список симптомов, вызванных стрессом, которые могут привести к проблемам сердца. У моей мамы были многие симптомы, и я решила, что должна была распознать их в 14 лет и спасти ее. Потом я зациклилась на моменте перед смертью. Мой брат последним видел ее живой, и я думала, что, если бы на его месте была я, заподозрила бы неладное и успела бы вовремя отвести ее ко врачу.

Я до сих пор злюсь, чувствую себя брошенной и оставленной, но чувство вины немного ослабло. Я принимаю жизнь такой, какая она есть. Признаю, что люди очень стараются, хотя этого и недостаточно. Я осознала это, когда поняла, что мой отец и мачеха, пусть они и не были лучшими родителями, старались для меня. Я действительно поверила в это, и понимание помогло мне. Благодаря ему я также поняла, что в детстве тоже старалась для родителей. И, осознав это, признала, что не могла спасти маму. Не я стала причиной ее смерти, и я бы не спасла ее. Я всегда знала, что не убивала маму, но мне казалось, что должна была ей помочь. Наконец, в возрасте 24 лет я поняла, что не обладала такой способностью.

Многие женщины, чьи матери умерли внезапно, утверждают, что это событие изменило их сознание. Поняв, что рано или поздно жизнь закончится, они начали ценить каждое мгновенье. Постоянно говорят «Я тебя люблю» мужьям и детям перед любым расставанием – на случай, если больше никогда не увидятся. В попытке осмыслить утрату некоторые женщины решили, что она была необходимым шагом их личного пути. 25-летняя Хезер, которой исполнилось 14 лет, когда ее мать убили, поясняет это так:

Я не знаю, откуда у меня возникли такие мысли в 14 лет, но помню, как сказала друзьям: «Я не хочу стать грубой. Я не хочу стать жестокой. Я хочу стать сильнее после того, что произошло». Эта надежда оставалась со мной на протяжении старших классов и университета. Я пыталась быть выше трагедии, и теперь это решение кажется мне правильным. В последние годы я поняла, что не проработала огромный гнев и чувство вины, потому что пыталась быть сильной. Я пропустила некоторые этапы горевания, и мне пришлось пройти их позже. Но я горжусь тем, что справилась. Думаю, я все же смогла стать лучше.

Девушки вроде Хезер проходят то, что психологи называют посттравматическим ростом. Это сравнительно новое направление в области исследований травмы. Оно сопровождается позитивными переменами в результате борьбы с очень тяжелыми жизненными кризисами, например утратой, болезнями, жестокостью или физическими отклонениями. Главное слово здесь – борьба: рост нельзя считать прямым и обязательным следствием травмы. Но, видимо, попытки измениться после трагедии способны вывести на новый уровень самосознания. Невролог и психиатр Виктор Франкл пишет в своей революционной работе «Человек в поисках смысла», что, попадая в ситуации, которые не изменить, мы вынуждены меняться сами. Рост, следующий за травмой, более распространен у подростков и молодых взрослых, чем у детей, так как у детей еще не сложилось восприятие мира.

Уход из семьи

Мать, бросившая дочь, вызывает ряд вопросов: кем она была? какая она теперь? где она? почему ушла? Как и ребенок, чья мама умерла, брошенная дочь живет с утратой и одновременно с этим борется, осознавая, что ее мать жива, но недосягаема. В отличие от смерти, уход из семьи не является непоправимым событием.

Дочерям, чьи мамы ушли из семьи или не могли заботиться о них, кажется, что их потребности проигнорировали. В результате они чувствуют себя ненужными и никчемными даже больше, чем те, чья мама умерла.

«Как бы тяжело это ни было, смерть не предполагает отказ, – поясняет Джина Миро, доктор философии, доцент психологии в Государственном университете Джонсона в Вермонте. Ей было три года, когда ее мама умерла. – В психологическом плане дочь, которую бросила мать, находится в зоне гораздо большего риска, чем дочь, чья мама умерла. Если ваша мама умерла, вы можете сказать: “Я знаю, что она не хотела уходить и не хотела умирать. Она не могла остановить болезнь или предотвратить несчастный случай”. А брошенные дети остаются с багажом вопросов: “Что я сделал не так? Наверное, я был плохим ребенком. Я был недостоин любви. Я так расстроил маму, что она ушла от меня”. Это очень тяжело принять».

Уход матери – как в физическом, так и в эмоциональном плане – серьезно вредит самооценке дочери. В своей статье «Уход родителей. Уникальная форма утраты и нарциссическая травма» Джудит Мишне пишет, что оставленные дети могут страдать от депрессии, чувства опустошенности и вины, наркотической зависимости, неконтролируемого гнева, патологической лжи, любви к выдумкам и нехватки эмпатии. По ее словам, этим детям зачастую нелегко оплакать ушедшего родителя, потому что они не могут отпустить образ идеализированной мамы. Верят, что однажды она вернется.

Брошенная дочь злится, обижается и грустит. Она также страдает от эмоциональных травм, ведь ее бросили, оставили и игнорировали.

Физическое разделение

33-летняя Аманда вспоминает, как сидела на обочине дороги, дергала себя за волосы и думала, где мама, вернется ли она. Ей было три года, когда ее мать лишили родительских прав. Затем она исчезла из ее жизни. Все детство Аманды было наполнено ощущением тоски. «Мне так хотелось к маме, – говорит она. – Моей любимой книгой была “Ты моя мама?” Филипа Истмена. Маленький птенчик теряет маму. Он отправляется к разным животным и предметам и спрашивает: “Ты моя мама?” Я была зациклена на этой книге. Вряд ли я уделяла внимание концовке, в которой птенец находил маму. Меня больше интересовал поиск и переполняло ощущение утраты».

Мечты о воссоединении с матерью и желание вернуть потерянные годы могут не выходить из головы брошенной дочери. В то же время боязнь еще одного отвержения или отсутствие информации мешают искать ушедшую мать в подростковом или взрослом возрасте. Мысль «Теперь она захочет увидеть меня» усложняется мыслью «Но она не хотела видеть меня тогда». В итоге девочка растет без мамы. Ее женская идентичность формируется на основе обрывков воспоминаний, идеализированных образов и любых крупиц информации, которые она узнает от членов семьи и друзей.

Когда мать бросает ребенка или попадает в тюрьму, обида или чувство стыда в семье могут помешать дочери раскопать прошлое. Как уточняет Ивелин Бассофф, если брак рушится, утрата может быть не столь тяжелой для отца, сколько для дочери. Чтобы узнать о маме, нужна помощь папы. В итоге все попытки выяснить правду заходят в тупик. Отец Аманды изредка подтверждал ее ранние воспоминания, но не хотел делиться новой информацией. «Однажды я набралась храбрости и попросила его рассказать о маме, – делится Аманда. – Он сказал: “Знаешь, Аманда, она была одной из «Ангелов ада[10]», и я знаю об этом потому, что у нее была фирменная кожаная куртка. Знаешь, как ее можно получить?” Я покачала головой.

Тогда папа сказал, что для этого нужно переспать с 13 байкерами на бильярдном столе. Меня долго тошнило после этой истории. Наверное, папа устал от моих расспросов и просто хотел обо всем забыть. Но в своих мыслях я постоянно общалась с мамой, слышала песню и понимала, что мама любила ее. Я не знаю, как это описать. Связь между нами существует до сих пор».

Иллюзии об идеальной матери редко соответствуют реальности, в которой мать бросила ребенка или осознанно лишила себя шансов быть вместе. Если дочь растет без мамы, нет возможности сравнить ее образ со своими фантазиями и уравнять ожидания. Вот почему крайне идеализированная версия матери нередко одерживает верх. Дочь цепляется за образ Хорошей матери, потому что боится гнева и боли, которые возникнут, если она признает Плохую мать. Но пока она не признает оба образа мамы и не отбросит крайности, не сможет полностью осмыслить горе и пережить утрату.

43-летняя Линда говорит, что смогла отпустить идеализированные представления о матери, когда ближе к 30 годам осознала, что никогда не воссоединится с ней. В отличие от Аманды, Линда иногда виделась с матерью в детстве. Ей был год, когда родители развелись, и она жила со своими бабушкой и дедушкой, проводя выходные то с отцом, то с матерью. Когда ей исполнилось пять лет, мать снова вышла замуж и уехала в город за 1000 километров. Вместо того чтобы забрать Линду с собой, она навещала ее раз в год. «Насколько я знаю, маму не лишили родительских прав, – рассказывает Линда. – Но она плохо ладила с бабушкой. Говорила, что хотела забрать меня, но бабушка пригрозила подать в суд. Мама утверждала, что не хотела ссориться с бабушкой, но, по-моему, это нелепо. Нельзя бросать ребенка из-за того, что ты боишься своей матери. Даже если все правда, это не кажется мне разумным объяснением».

Бабушка умерла, когда Линде было 11 лет. Девочка стала жить с отцом и мачехой. Ее родная мать, родившая троих детей во втором браке, ни разу не попыталась забрать ее. Спустя девять лет, став самостоятельным взрослым человеком, Линда написала ей письмо, в котором поделилась своим стрессом. Ответа не последовало.

Удивление Линды переросло в возмущение, и она поклялась, что больше никогда не свяжется с матерью. Принять финальное отвержение было очень нелегко, но Линда не жалеет о своем решении. Сегодня она работает художником, состоит во втором успешном браке и воспитывает шестилетнего сына. «Я думаю, что все закончилось хорошо», – признается Линда. В ее голосе нет обиды, но она добавляет, что ей приходится много работать каждый день, чтобы преодолеть глубокий страх остаться одной во взрослой жизни. Это постоянное напоминание о детской утрате.

Эмоциональная недоступность

Алкоголизм, наркозависимость, психические расстройства, жестокое поведение – все это мешает матери наладить связь с ребенком. Виктория Секунда, автор книги «Когда ты и твоя мать не можете быть подругами» (When You and Your Mother Cant Be Friends), называет такой тип материнства «онемением». Мать существует, но не предлагает эмоциональной поддержки. Она словно машина, под капотом которой ничего нет. Дочь пытается завести эту машину, надеясь, что, если все сделает правильно, двигатель заведется.

«Ситуация отвержения очень сложная, – говорит Андреа Кэмпбелл. – Когда у матери проблемы с психикой, ребенок переживает это гораздо острее, чем если мама умерла. Он думает: “Я ее не заслуживаю. Должно быть, я сделал что-то плохое. Я недостоин мамы. Если бы я был хорошим, она осталась бы”».

37-летняя Джослин вспоминает себя в пятилетием возрасте. Тогда она верила, что психическое расстройство мамы возникло по ее вине. С пяти до восьми лет Джослин жила с бабушкой, а мама находилась в специализированном медицинском учреждении. Бабушка игнорировала постоянные просьбы девочки навестить маму и отвезти ее домой. «В итоге я решила, что мама не любит меня, иначе взяла бы меня к себе, – вспоминает Джослин. – То же самое я думала о папе, потому что он тоже не забрал меня. С раннего возраста я чувствовала, будто живу сама по себе». По ее словам, это убеждение во многом определило ее взрослую жизнь. Хотя Джослин говорит тихо и спокойно, ее гнев очевиден. «Да, моя мама была жива, – говорит она. – Но я не могла на нее положиться. Вот к чему это привело. Я действительно обижена. Мне было не на кого положиться, и я знала, что мне всегда придется заботиться о себе самой. Теперь я уверена, что мне никто не нужен, что я справлюсь сама».

Джослин признается: ей пришлось перестать надеяться, что мать однажды станет той, в ком она всегда нуждалась. Как Ивелин Бассофф поясняет в книге «Матери и дочери: любить и отпустить» (Mothers and Daughters: Loving and Letting Go), главный шаг в процессе восстановления брошенной дочери – признать, что мать не любила ее всем сердцем или не любила вообще.

Признавать, что тебя не любила мама, очень больно, и многие оставленные женщины борются с этим фактом. Даже если матери продолжают унижать, они не отворачиваются от них, остаются преданными дочерьми и постоянно ждут материнского признания и одобрения, которое никогда не получат. Даже отстраняясь от нелюбящих матерей, они воссоздают в жизни ситуации, повторяющие ранние отношения с ними.

Например, некоторые дочери неосознанно выбирают мужчин, которые отвечают им также, как делала когда-то мать. Пытаясь растопить сердца этих мужчин и завоевать их любовь, они неосознанно просят о материнской любви.

29-летняя Карен соглашается с этим. В 13 лет она сбежала из дома из-за алкоголизма матери. Несмотря не эмоциональную холодность, Карен на протяжении шести лет надеялась, что мама будет рада ее возвращению.

Когда мне исполнилось 13 лет, мама окончательно утратила рассудок. Буквально за ночь она вычеркнула меня из своей жизни. Она не хотела иметь со мной ничего общего и установила множество преград. Я была подавлена настолько, что пыталась покончить с собой. Психиатр посоветовала мне уйти из дома. Но я всегда продолжала надеяться, что так или иначе мы помиримся. Я надеялась все шесть лет, пока мама не умерла.

Все эти годы я ждала, что она скажет: «Карен, прости меня». Но этого не произошло. Вот почему мне кажется, что я потеряла ее дважды. В день смерти матери я подумала: «Ну вот и все. Я больше никогда не получу ее одобрение».

Даже после смерти матери Карен искала то, чего у нее никогда не было. Среди любовников, друзей и коллег она получила репутацию «приемной». Это ее способ получить внимание и признание, которое она не получила в детстве. Когда недоступная мать умирает, дочь часто скорбит не только по тому, что потеряла, но и по тому, чего она не получила, хотя могла получить – однажды, в других обстоятельствах.

По словам доктора Бассофф, многие женщины находят способы компенсировать отсутствие материнской любви. «Прочувствование и обсуждение боли – унижение от того, что тебя не любят, гнева по отношению к холодной матери, тревоги по поводу возможности стать такой же, страха возмездия из-за ненависти к ней – работает как целительный бальзам, – пишет она. – Когда терапия проходит успешно, женщины понимают, что их матери, несчастные и неуверенные в себе люди, больше не могут их обидеть. Если бы матери продолжили вредить им, дочери смогли бы уйти».

Наличие заботливого отца смягчает ощущение отвержения, и многие женщины, считавшие своих матерей эмоционально отстраненными, благодарны отцам за любовь и поддержку. По их мнению, это помогло стать уверенными и вступить в полноценные отношения во взрослом возрасте.

Мать 35-летней Шари страдала маниакальной депрессией и вела себя непредсказуемо, но отец был надежным и добрым. Благодаря ему детство Шари было более сносным, чем могло бы быть.

Жить с матерью было очень тяжело. Я любила и ненавидела ее. В детстве мы с сестрами думали: «Боже, пусть она умрет. Как нам убить ее?» Это ужасно. Она умерла, когда мне было 23 года. Тогда я подумала: «Не могу поверить. Она умерла? Рак действительно убил ее?» Когда живешь с психически больным человеком, который ведет себя безумно, кричит и бьет тебя, ты думаешь: «Такие люди проживут еще 200 лет». Мне пришлось преодолеть чувство вины. Я думала: «На самом деле я не желала ей смерти». Но это неправда, и я ничего не могу сделать с этим, поэтому заставила себя просто жить дальше.

Мой отец всегда говорил, что я могу стать тем, кем захочу, и должна делать все, что захочу. Он поддерживал меня, был источником вдохновения. Когда моя мама приходила в себя, она тоже становилась очень заботливой. В остальное время ее забота улетучивалась, а настроение могло измениться в любой момент. В детстве мне пришлось нелегко. Иногда мама была очень нежной, и я понимала, что она любила нас. Но именно отец помог нам встать на ноги.

Спустя два года после смерти матери Шари вернулась в родной город, чтобы заботиться об отце, которому диагностировали рак. Она хотела стать источником поддержки, каким он всегда был для нее в тяжелые минуты. Сейчас Шари готовится к свадьбе, а отец остается для нее образцом родительского поведения. По словам Шари, мать показала ей, какой она не хочет быть.

Некоторые женщины вроде Шари очень боятся стать похожими на своих матерей. «Женщины, у которых были плохие матери, нередко этого боятся, – утверждает Филлис Клаус. – Они задаются вопросом: “Буду ли я жестокой, как моя мать? Буду ли я такой же злой, как она?” Они часто стараются отличаться от матерей, но это происходит неосознанно. По сути, они воссоздают их поведение и образ жизни». Шаблон повторяется, когда женщины, которым приходится заботиться о матерях, сами становятся матерями и ждут, что их дочери будут заботиться о них.

Как и женщина, у которой мать умерла или ушла из семьи, эмоционально брошенная дочь должна выйти за пределы образа Плохой матери. Ее задача – взглянуть на свою мать максимально объективно и комплексно, отобрать воспоминания и перенять лучшие качества. В конце концов, нельзя считать себя брошенными, пока у нас есть мы сами, наши потребности и желания.

Глава 4

Поздняя утрата

Научиться отпускать

Мы познакомились на студенческой вечеринке. Я услышала, как он обсуждает стихи Томаса Харди на заднем крыльце дома. Я прочитала всего одно стихотворение этого автора, и то еще в школе, но все равно присоединилась к разговору. Мне захотелось узнать его поближе. В ту ночь мы нашли другие темы для обсуждения… и говорили, говорили, говорили. К концу недели я знала, что готова выйти замуж за этого человека. Через три с половиной года он подарил мне на Рождество плюшевого медведя и кольцо с бриллиантом.

К тому времени он заканчивал магистратуру, я была готова уехать из Теннесси, и мы планировали перебраться в Калифорнию, где ему предложили работу. На первый взгляд, наше совместное будущее казалось безграничным. Но в наших отношениях существовали проблемы. Первой являлась моя мать, чье отсутствие я изо всех сил старалась игнорировать. Второй – его мать, чье присутствие игнорировать было сложнее. У меня, как оказалось, «неправильная» национальность и «плохое» происхождение, я разрывала их сплоченную семью. Таковы основные жалобы. Потенциальная свекровь активно выражала свое недовольство. Меня пугала ее неприязнь, а мои робкие попытки наладить отношения усложняла моя уверенность в том, что одна мать оставила меня, а другая хочет, чтобы я исчезла. Мы с ее сыном постоянно ругались из-за этого. Я чувствовала себя брошенной и хотела, чтобы он занял более твердую позицию. Он чувствовал давление и продолжал утверждать, что ничего не может сделать. Это продолжалось до тех пор, пока я не поняла, что выйти из ситуации должна сама. За месяц до нашего переезда в Калифорнию я оставила кольцо с бриллиантом на кофейном столике в гостиной и ушла.

Я знала, как справиться со смертью, но не с разлукой. Вот почему я превратила разрыв помолвки в мини-смерть и отказывалась отвечать на его письма, начала встречаться с кем-то другим. Я собрала все его подарки, включая плюшевого медведя и наши общие фотографии, в коробку и убрала ее в шкаф. Я не горжусь своим поведением, но я не знала, как справиться с ситуацией иначе. Знала, как оборвать отношения, но не умела их наладить. Когда неоплаканная смерть – твой стандарт утраты, более поздние разлуки жестоким образом похожи на первую.

Но на этот раз боль не засела внутри. Когда потрясение от разлуки постепенно угасло, я начала скорбеть с такой силой, что как-то вечером буквально рухнула на колени. Не имело значения, что разлуку спровоцировала я. Я по-прежнему ощущала всеобъемлющее чувство утраты. Спустя пять месяцев я продолжала оплакивать разрыв четырехлетних отношений. Тогда я поняла, что мои чувства берут начало в более глубоком месте, а не там, где когда-то был мужчина, которого я любила.

45-летняя Ива усердно кивает, когда я делюсь этой историей. Ей было восемь лет, когда мать умерла, и ее опыт более поздней разлуки во многом совпадает с моим. «Мой муж ушел два с половиной года назад, бракоразводный процесс закончился через год, – рассказывает она. – Тогда я не понимала, почему меня так задело произошедшее. Сколько людей разводятся, и многие не страдали так, как страдала я. А я действительно страдала. Поначалу думала, что я эмоциональнее отношусь к вещам, и отчасти это верно. Но тот опыт показал, что мои страдания во многом были связаны не с мужем, а с моей мамой. Теперь я пытаюсь разобраться в первой утрате и ее последствиях для меня».

37-летняя Ивонна перенесла утрату гораздо легче. По ее словам, развод, который она пережила три года назад, и решение ее сына-подростка жить с отцом вызвали минимальную эмоциональную боль по сравнению с той, что она испытала в 12 лет, когда умерла ее мать. «Я считаю разлуку и утрату неизбежной, – признается Ивонна. – Я готова к ним, никогда не обманывала себя тем, что все постоянно.

Я знаю, звучит жестоко, но, по-моему, это честный подход. У меня хорошие отношения со многими. Я хочу, чтобы после смерти люди помнили меня».

Почему одни женщины, пережившие раннюю утрату, легко адаптируются к поздним разлукам, а другие живут в вечном страхе одиночества? Никто не знает. Многие психологи сходятся во мнении, что конкретный опыт ранней утраты формирует личность ребенка, которая определяет, как он будет относиться и справляться с более поздними разлуками. Влияние на личность зависит от следующих факторов.

Индивидуальный характер

Каждый рождается со своим характером. Одни дети обладают врожденной устойчивостью, которая позволяет им быстро оправиться после трагедии и следовать цели в жизни, несмотря на трудности. «Это не значит, что таких людей не расстраивает смерть, – уточняет Тереза Рандо. – Но после утраты они справляются с ней лучше, чем люди с более слабым характером». Врожденная устойчивость помогает понять, почему некоторые дети сохраняют здоровую психику, несмотря на тяжелые обстоятельства, и почему одни и те же факторы стресса оказывают разное влияние на двух братьев или сестер.

Другие дети отличаются врожденной восприимчивостью к утрате, и каждая трагедия буквально калечит их. Психолог и писательница Кларисса Пинкола Эстес, доктор философии, называет таких людей сенситивами. В книге «Растопить сердце каменного ребенка. Мифы и истории об отвержении и ребенке без матери» (Warming the Stone Child: Myths and Stories About Abandonment and the Unmothered Child) она поясняет: «Настоящий ад для сенситива – быть оставленным и жить без материнской любви, потому что эти люди, стоит лишь дотронуться до них, начинают истекать кровью. У таких людей словно нет кожи. Они живут с обнаженными нервами». Какую бы поддержку ни получили девушки, пережив утрату, они по своей природе не способны быстро оправиться после потери.

Ранние стили привязанности

По мнению британского психиатра Джона Боулби, самый первый стиль привязанности определяет устойчивость или уязвимость ребенка для поздних тяжелых событий. Хотя он изучал детей лишь в возрасте до шести лет, его теория предполагает, что тип связи, который девочка формирует со своей мамой, определяет, насколько легко она перенесет ее утрату. Юная дочь с тревожной привязанностью, то есть та, которая впадает в панику всякий раз, когда теряет маму из вида, не обладает эмоциональными навыками, чтобы принять уход матери или привыкнуть к другому близкому человеку без стресса и протеста. Как ни парадоксально, детям с безопасной привязанностью к главному опекуну легче отпустить более поздние отношения.

Восприятие и реакция

Девочка, которая считает себя способной и заботится о себе после смерти матери, нередко пытается контролировать окружающий мир. Если она менее остро реагирует на утрату, сможет развить высокую самооценку и самоуверенность, которая оградит ее от поздних стрессов. Она знает, что может положиться на свои внутренние ресурсы.

Девочка, которая считает себя беспомощной и бессильной, скорее всего, вырастет со страхом будущих утрат. Эти люди часто обладают так называемым внешним локусом контроля – уверенностью в том, что они жертвы обстоятельств. Вместо того чтобы довериться своей способности адаптироваться, девочка живет в постоянном страхе очередной утраты и возможного срыва.

Например, 43-летняя Мэри Джо, которой было восемь лет, когда она потеряла маму, и девять, когда умер ее младший брат, выросла наблюдательной католичкой. Она пришла к выводу, что Бог наказал ее за плохое поведение. Считая себя бессильной против Божьей воли, в детстве Мэри Джо часто лежала в постели и представляла, как лежит в гробу. Девочка была уверена, что умрет следующей. Она боялась потерять отца, а повзрослев, начала бояться потерять мужа, работу и дом. «Я всегда жила начеку и беспокоилась, кого или что я потеряю следующим», – признается Мэри Джо. Когда ей было чуть за 20, она развелась с мужем. Это еще сильнее убедило ее в том, что она не может контролировать свою жизнь.

Способность переживать горе

Дочь, которая обладает внутренней зрелостью и может выражать свои чувства, находит в утрате смысл и налаживает прочные отношения с другими, с большей вероятностью примет смерть матери и отнесется к будущим разрывам без излишней травмы или боли. Но если дочери запрещали злиться или грустить, она увязла в отрицании или чувстве вины и выросла с боязнью разлуки, может никогда не принять первую утрату. В 1960-х – 1970-х годах Эрна Фурман и группа детских психологов из Кливленда изучали феномен утраты родителей. Они обнаружили, что, если ребенок не пережил горе полностью (а чаще всего так и бывает), смерть другого любимого человека во взрослом состоянии часто запускает элементы ранней утраты, включая те же механизмы адаптации, которые ребенок когда-то использовал. Мой знакомый психолог поясняет это так: «Камень падает сразу на дно колодца». Но многие женщины сталкиваются с проблемой: то, что помогло им пережить утрату в детстве, вряд ли сработает в 35 лет.

Когда новая утрата возвращает человека к смерти матери, он заново переживает первоначальное горе. Последующие утраты могут быть важным элементом переживания горя в долгосрочном плане.

Это верно, когда поздняя утрата возвращает нас к более ранней, но такую последовательность нельзя считать неизбежной. Поздняя утрата лишь в некоторых случаях активирует раннюю. Это зависит от того, кто умер или покинул женщину во второй раз, от того, сколько времени прошло с момента первой утраты, ее причины и возраста женщины. Например, Ива потеряла отца через 25 лет после смерти матери. Обстоятельства второй смерти были совершенно другими, и она восприняла утрату обособленно от смерти мамы. Но когда муж, всегда оказывавший ей эмоциональную поддержку, ушел через восемь лет брака, разлука и отчаяние Ивы были близки к ее ощущениям после смерти матери. Вторая утрата заставила пережить первоначальное горе, чего она не сделала в детстве.

Ситуация усложняется, если смерть или уход матери не является первой утратой в жизни дочери. Смерть отца, брата или сестры, развод родителей, проблемы в семье или тяжелый переезд могли произойти и начаться еще до смерти матери. 6 % из 154 женщин без матерей, опрошенных для этой книги, сначала лишились отца. У 13 % участниц опроса родители расстались или развелись до того, как умерли их матери. У этих женщин смерть матери часто активировала элементы более ранней утраты и защитные механизмы, сформировавшиеся в тот период.

Как ни странно, проблемы в семье, например алкоголизм или жестокое поведение родителей, способны помочь дочери справиться с утратой матери – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. «Утрата – не новое событие для этих детей, – поясняет Тереза Рандо. – Они уже знакомы с чувством беспомощности. Но гораздо лучше быть дочерью, у которой есть то, что я называю “слишком хорошим детством” без утрат, потому что со временем ей будет легче бороться». Ребенок с тяжелым прошлым, научившийся «онемению» в раннем возрасте, может воспользоваться этим навыком, чтобы справиться с первоначальным шоком после смерти или ухода мамы. Но, скорее всего, у него не возникнет прочная основа, которая поможет справиться с переменами и неизбежными утратами в будущем.

Мысли о будущем: негативный прогноз

Вскоре после рождения моей первой дочери я пришла на встречу клуба «Мама и я» и слушала, как другие уставшие новоиспеченные мамочки жаловались на проблемы. Одна мама не могла уложить сына спать дольше чем на 45 минут. Другая переживала, что минералы в воде, которую она пила, плохо влияли на здоровье сына через грудное молоко. Женщина, сидевшая рядом со мной, пожаловалась на свекровь, которой не нравилось, что ее внучка пользуется пустышкой.

После таких банальных проблем материнства мне не хотелось делиться собственными страхами. Я могла лишь представить, как все повернутся в мою сторону и вскинут брови, когда я скажу: «С тех пор как родилась моя дочь, я боюсь, что умру и оставлю ее без матери. Или что она заболевает неизлечимой болезнью, проведет несколько недель в больнице, умрет у меня на руках, и мы с мужем не сможем жить без нее».

Умом я понимала, что превращаю материнство в полномасштабную катастрофу, но в глубине души не считала свои страхи надуманными. Пережив раннюю утрату, люди превращают в катастрофу даже банальные повседневные события. Дети никогда не опаздывают на ужин потому, что не заметили, как пролетело время: их похитил маньяк. Головная боль – не мигрень: это опухоль головного мозга, а ты слишком долго не обращалась к врачу. Турбулентности не бывает: самолет скоро рухнет. Максин Харрис называет это «пугающей неуверенностью». Жизнь наполняется ею после тяжелой утраты. «Эти люди считают мир переменчивым и непредсказуемым. Они боятся, что и самую надежную вещь легко потерять в одно мгновенье», – пишет она.

32-летняя Джесс, которой было 13 лет, когда умерла ее мать, соглашается с этими словами: «Я всегда прошу мужа позвонить, если он опаздывает с работы. Если он не звонит, впадаю в панику. Я не боюсь, что он мне изменяет, уверена – он лежит мертвый где-нибудь на трассе».

Когда-то нас оставил тот, кого мы любили. Кто сказал, что это не повторится?

Мрачные представления обычно имеют мало общего с реальностью. Это последствия уязвимости женщины, связанной скорее с ее ожиданием будущей утраты, а не необработанным горем в прошлом. Как правило, люди не считают себя уязвимыми для тяжелых событий, пока не переживут утрату или катастрофу вроде ранней потери родителя. Когда дочь теряет мать, она рано узнает, что человеческие отношения не вечны и их финал нельзя контролировать. Ее чувство доверия и уверенности рушатся. Что мы имеем в результате? Ощущение внутренней хрупкости и огромной уязвимости. Женщина осознает, что она уязвима для плохих событий, и боязнь схожих утрат может стать главной чертой ее личности. «Я знаю, что смерть мамы сделала меня такой циничной, – признается 25-летняя Марджи, которой было семь лет, когда ее мать покончила с собой. – Я часто думаю: “Почему моего парня еще не сбил автобус? Что мешает этому случиться? Какая удача спасет всех дорогих мне людей от смерти?”»

По словам Теймар Гранот, любой человек, переживший травматичную утрату, остро реагирует на возможность будущей утраты. «Зачастую взрослые не понимают, почему ребенок проявляет интенсивную тревогу, оказавшись в ситуациях, которые на первый взгляд кажутся простыми, – пишет она. – Острая реакция ребенка связана с травматичными воспоминаниями, которые немедленно выходят на поверхность, как только он оказывается в ситуации с элементами потенциальной утраты и разлуки. У детей, переживших травматичную утрату, даже начало ситуации, содержащее риск утраты, пробудит глубочайшие страхи и тревоги». И это состояние не исчезает по мере взросления. Мы часто сохраняем такие черты во взрослом возрасте.

44-летняя Карла, потерявшая обоих родителей к 15 годам, говорит: «Когда мы едем куда-нибудь на машине, я часто думаю: “Что, если мы вылетим на встречную полосу и один из моих сыновей погибнет?» Я знаю, что другие мамы тоже об этом думают, но мне кажется, что у меня подобные мысли возникают слишком часто. Я признаю их и говорю себе: “У тебя появилась эта мысль. Теперь отмахнись от нее. У тебя прекрасные сыновья и хорошая жизнь”. Вряд ли люди считают меня угрюмой, но порой я чувствую, будто тону в темноте. Это довольно странное ощущение».

Дочери без матерей часто испытывают интенсивный и непропорциональный страх потерять близкого человека. В силу психологического отождествления с телом матери они часто излишне беспокоятся о своей безопасности или здоровье. «Эти люди не боятся рисковать в карьере и других сферах жизни, – поясняет Филлис Клаус. – Их страхи очень конкретны и связаны с болезнями или несчастными случаями. Это остаток запоздалого посттравматического стресса после первой утраты, который запускается из-за возможных пугающих событий».

Ключевое слово здесь – «возможных». Мы боимся не определенности, а вероятности. Если утрата матери ввергает жизнь семьи в хаос или вызывает чувство брошенности, даже риск будущей утраты может вызвать у ребенка тревогу и спровоцировать оборонительное поведение. По мере взросления тревога может выйти за рамки первоначальной утраты, из-за чего человеку будет тяжело принимать решения в силу боязни катастрофы. Он не захочет рисковать и будет стремиться к безопасности, стараясь контролировать как можно больше аспектов своей жизни.

32-летняя Кэндес описывает свою личную жизнь как смесь компромиссов и отрицания, серию попыток сохранить отношения, обреченные на провал. «Сколько раз я мирилась с проблемами в отношениях, лишь бы не рисковать очередной утратой, – признает она. – Я всегда стараюсь угодить людям. Наверное, отчасти это связано с тем, что я боюсь остаться одна. Моя мама умерла, когда мне было 14 лет. На каком-то уровне я приравняла ее смерть к отказу от жизни и от нас – ее семьи». Когда потенциальные перемены пробуждают воспоминания о катастрофе, кажется, что однообразие гарантирует безопасность. Это одна из причин, по которой так много женщин, лишившихся матерей, цепляются за плохие отношения, работу или дом, хотя знают, что пора выйти на следующий уровень.

Недавно меня попросили назвать самую большую трудность взрослой жизни. Мне не пришлось долго думать над ответом: тяжелее всего научиться бороться с разлукой и утратой. Иногда я могу принять серьезное решение и разорвать дружеские отношения или не сдержать обещание, доверяя своей логике. Но когда-то я настолько не выносила разлуку, что начинала плакать, оставляя дочку в садике. Она любила садик, но я боялась, что она будет скучать по мне весь день.

– Все в порядке? – ежедневно спрашивала администратор садика. Мне было сложно ответить на этот вопрос.

– Просто иногда мне тяжело ее оставлять, – поясняла я.

– С ней все будет хорошо, – утешала меня женщина. Уж она-то за свою жизнь повидала сотни разлук родителей и детей.

Что ж, возможно, она была права. Моя дочь никогда не пряталась в уголке игровой комнаты, видя, что я ухожу (она сразу начинала играть с другими детьми). Мой муж не собирается исчезнуть без предупреждения или пояснения. Боль в горле, скорее всего, – простая боль в горле, а не опухоль. Я знаю, что все в порядке. Но пока не увижу доказательства безопасности, пока не буду знать это наверняка, часть меня останется начеку. В глубине души я всегда буду ждать плохое и выдвигать ненужные, надуманные предположения.

Потеря второго родителя

Когда мне исполнилось 20 лет, я потребовала у отца рассказать об условиях его страховки жизни. У него было неплохое здоровье, но я должна была убедиться, что мы с братом и сестрой не останемся ни с чем. В любой момент с ним могло что-нибудь произойти. Я знала это наверняка. Поздней ночью я останавливалась у двери в его комнату, прислушиваясь к мерному дыханию. Если из спальни не доносилось ни звука, я распахивала дверь, желая проверить, что его грудь поднимается и опускается. «Я просто проверяю, – убеждала я себя. – Просто проверяю, что мы по-прежнему в безопасности».

Отец прожил еще 20 лет. Какой бы печальной и трагичной ни была его смерть, она принесла мне небольшое облегчение. Теперь я знала, что худшее позади. Как и моя мать, он умер из-за печеночной недостаточности, но, в отличие от мамы, дома, в окружении семьи.

Каждый знал о его состоянии. Эта смерть кардинально отличалась от смерти моей матери в 1981 году, и по этой причине я восприняла ее легче. Но я не думала, что она оставит такую огромную дыру в моем сердце, что я буду так скучать по нему как отцу и дедушке.

Да, я уже теряла родителя раньше, но в смерти отца было что-то другое. «Ты уже проходила через это», – напоминали друзья, пытаясь меня подбодрить. Да, это так. И все же – нет. Моя роль дочери сузилась после смерти мамы, а теперь она полностью исчезла – после смерти отца я окончательно перестала быть ребенком. Долгие недели я жила как во сне, ошеломленная пониманием того, что перестала быть чьей-то дочерью.

Потеря одного родителя учит нас, каково это – терять родителя. Но она не готовит нас ко второй потере. «Смерть второго родителя – переход в абсолютно новый мир, – утверждает Тереза Рандо, которая потеряла обоих родителей к 18 годам. – Когда один родитель умирает, мир полностью меняется, но вы по-прежнему не одиноки. Когда умирает второй, это потеря всех связей. Что с вами происходит? Вы лишаетесь своей истории, ощущения связи с прошлым и последнего барьера между вами и смертью. Даже если вы взрослый человек, становиться сиротой странно».

Самосознание дочери существенно меняется, когда умирают оба родителя. Мир разваливается на части. Если девочка относится к категории молодых взрослых и в состоянии принимать решения, вторая утрата выводит ее на новый уровень, где она подчиняется лишь самой себе. «Я потеряла обоих родителей к 26 годам, – говорит 35-летняя Кристина. – Внезапно я потеряла всех, кто говорил мне, что делать. Теперь я могла делать все, что захочу. Это очень страшное чувство – когда ты внезапно становишься свободной и осознаешь, что никто тебя не контролирует. Никто не спросит: «Что ты делаешь?”, никто не скажет: “Наверное, тебе стоит об этом задуматься”. Внезапно на тебя наваливается полная ответственность за свои поступки, и ты думаешь: “Что мне делать?”».

По словам Кристины, потеря обоих родителей в раннем возрасте помогла ей стать более зрелой и независимой женщиной, чем она стала бы, сложись ее жизнь иначе. Как утверждает Кларисса Пинкола Эстес, сироты не только теряют, но и получают. «Они обладают отличной интуицией, потому что столько всего перенесли, – говорит она. – У них сформировался радар, который помогает предвидеть новый удар. Повзрослев, они постоянно проявляют бдительность – нередко в крайней степени – и могут говорить о людях не только плохое, но и хорошее. Единственная проблема в том, что они часто игнорируют свою интуицию, особенно когда думают, что нашли любовь. Это почти как обменивать валюту».

Когда дочь рано теряет одного родителя, смерть второго может запустить новый цикл скорбения по первому. 32-летней Мариане было 16 лет, когда ее мать умерла. Спустя два месяца, которые она провела в шоке и отрицании, ощущение горя дало о себе знать.

Мне понадобилось пять лет, чтобы пережить горе. Каждый год перед днем рождения мамы, датой ее смерти и годовщиной свадьбы родителей я чувствовала себя совершенно разбитой. А затем, спустя пять лет, все прошло. Я не перестала скучать по маме, но боль утихла. А когда умер папа, я едва не сошла с ума. Он умер в прошлом ноябре, через 15 лет после смерти мамы. Тогда я поняла, что у меня больше никого нет. Я почувствовала, что потеряла обоих родителей, а не одного. Смерть папы воскресила воспоминания о маме и то мое горе.

Хотя вторая утрата активировала процесс скорбения по матери и причинила новую боль от утраты обоих родителей, Мариана пережила смерть отца, будучи взрослой женщиной. Она была более уверенной и эмоционально зрелой, чем 16-летняя девочка. Фаза острого горя после смерти отца началась незамедлительно и закончилась примерно через год. В преддверии первой годовщины его смерти Мариана говорит, что чувствует себя более сильной и подготовленной к этому дню, чем в подростковом возрасте после смерти матери.

Ива, которой было восемь лет, когда она потеряла мать, и 35 лет, когда умер отец, восприняла потерю родителя во взрослом состоянии иначе. Ее ровесники тоже постепенно лишались родителей, и она восприняла смерть как травматичное, но своевременное событие. В результате Ива пережила горе и адаптировалась к утрате без серьезного длительного стресса. «В отличие от взрослого, ребенок воспринимает смерть иначе, – утверждает она. – Когда мне было восемь лет, я ничего не понимала. Смерть же отца была трагичным и печальным событием, но не ошеломила меня. Я все понимала. Я не осознавала, какой ошеломляющей была смерть матери до тех пор, пока через 25 лет не умер отец».

Утрата родителя в детстве или подростковом возрасте достаточно травматична, но у некоторых молодых дочерей смерть матери предшествует или следует за смертью отца. Каждый месяц я получаю электронные письма от женщин, у которых оба родителя умерли в молодом возрасте.

Хотя сиротой принято считать ребенка в возрасте до 18 лет, у которого умер хотя бы один родитель, многие из нас, услышав это слово, представляют ребенка из книг Чарльза Диккенса – одинокого бродягу, у которого живы оба родителя. В 2003 году 29 140 американских детей в возрасте до 18 лет подходили под это описание – их называют двойными сиротами. Еще 32 тысячи двойных сирот находились в возрасте от 18 до 36 лет. При более подробном изучении ситуация усложняется. В 2012 году UNICEF определила, что 13 миллионов двойных сирот в возрасте до 18 лет жили в Субсахарской Африке, Азии, Латинской Америке и странах Карибского бассейна.

По словам Теймар Гранот, для такого ребенка «ощущение отчаяния и утраты безгранично. Целый мир рушится, и он чувствует, что остался один. Внезапно он перестает быть обычным ребенком с родителями и семьей и теряет все, что у него было». Для ребенка утрата второго родителя обычно означает смену места жительства и появление новых опекунов. Привычный уклад – в силу альтруизма или норм закона – нарушают родственники, соседи, социальные работники и другие люди. Ребенок может начать жить с родными или в приемной семье. Если у него есть братья или сестры, они становятся единственной живой ниточкой, ведущей к родной семье. Их важность для ребенка может вырасти.

43-летняя Дарлин осталась с младшей сестрой после того, как потеряла обоих родителей в разных автокатастрофах к десяти годам, «Мы с сестрой всегда были очень близки, – вспоминает Дарлин. – Если бы кто-то попытался разлучить нас, это стало бы последней каплей. Вряд ли бы я выдержала. Наверное, если бы я была единственным ребенком в семье, вела бы себя иначе. Но у меня была сестра, и мы рассчитывали на взаимную поддержку, принятие и одобрение. Мы до сих пор поддерживаем друг друга».

Несколько утрат за короткий промежуток времени могут серьезно навредить детским навыкам адаптации. Вместо того чтобы горевать по умершим родителям, сироте часто приходится направлять всю эмоциональную энергию на повседневную жизнь. Масштаб травмы слишком велик, чтобы принять ее. Только спустя многие годы и повзрослев, человек, который обрел стабильность благодаря личному развитию и другим отношениям с людьми, может переосмыслить утраты, принять смысл боли и начать ее обрабатывать.

Осиротевший ребенок может долго и безуспешно искать замену утраченной родительской любви. 35-летней Диане было 13 лет, когда ее родители погибли в аварии. Следующие три года она прожила в девяти местах, пытаясь найти то, что когда-то ей принадлежало. «Я была заблудшей душой, – признается Диана. – Начала принимать наркотики. У меня не было никаких ограничений в сексуальной жизни. Я искала любовь и все, что могло заглушить боль, помочь почувствовать, что я на своем месте». Диана обнаружила, что шутки разряжают обстановку и вызывают симпатию у людей. Юмор стал ее защитным механизмом, смягчил чувства одиночества и растерянности.

Сегодня Диана успешно работает стендап-комиком. Ее ранний опыт потери обоих родителей пробудил огромное желание жить. Диана надеется, что ее зрители видят и ценят это. «Я очень энергичная, людей это притягивает, – говорит она. – Вы даже не представляете, какими историями они делятся со мной после выступлений. Невероятными историями о боли и мучениях. Многие женщины подходят ко мне и говорят, что начали свой путь к восстановлению.

Признаются: “Знаешь, ты дала мне сил! Я не знаю почему. Я мало рассказываю о своем прошлом на сцене. Они просто чувствуют это».

Само понятие «сирота» (orphan) отражает уникальное состояние одиночества и мудрости. Когда-то алхимики называли этим словом уникальный драгоценный камень, найденный в императорской короне и похожий на тот, который сегодня называется солитером. Они считали его философским камнем. В давние времена он был бесценным. Его отрицали глупцы и почитали мудрецы. Тогда считалось, что сироты обладают особыми знаниями и мудростью, которой нет у остальных.

Некоторые сироты находят утешение в этом сравнении и обретают смысл в своей двойной утрате. 25-летней Марджи было семь лет, когда умерла ее мать-одиночка. Девочка стала жить с эмоционально холодным отцом и враждебной мачехой. Сегодня Марджи не поддерживает с ними отношения. «После смерти мамы я чувствовала себя одинокой, и это в какой-то степени усиливало мое ощущение, что я другая, – признается она. – Мне казалось, я должна сама заботиться о себе. Иногда я задумываюсь, действительно ли плохо ощущать свою уникальность. Возможно, я извлекла из этого что-то полезное». Чувство «особенности» помогло Марджи пережить одиночество в подростковом возрасте и компенсировало раннюю физическую утрату матери и эмоциональную утрату отца. Теперь, повзрослев, Марджи понимает, насколько опасно такое самоопределение. В глубине души она рада тому, что отличается от других женщин, но следит за тем, чтобы это ощущение не переросло в манию величия.

Как показывает история Марджи, женщине не нужно терять обоих родителей, чтобы считать себя сиротой. Многие женщины, у которых жив один или оба родителя, считают себя сиротами в духовном или эмоциональном плане. Они хорошо понимают, каково это – быть сиротами при наличии родителей. Матери не поддерживали их в эмоциональном плане. Отцы почти не участвовали в жизни семьи. Важные эмоциональные потребности этих детей не были удовлетворены.

Когда рано осиротевшие девочки пытаются понять, почему на их долю выпала трагедия, они обращаются к религии, философии, логике, даже афоризмам – всему, что поможет поверить, что они не прокляты, и что мироздание не настолько случайно, что катастрофа может произойти с любым человеком в любой момент. Девочка задействует любые доступные когнитивные и эмоциональные ресурсы. В подростковом и взрослом возрасте она постоянно обновляет мысленные образы, пытаясь заново обрести утешение на каждой стадии развития.

Дарлин, лишившаяся обоих родителей к десяти годам, говорит, что продолжила искать смысл утраты во взрослом возрасте:

Когда мне было 30–40 лет, я чувствовала, что должна найти ответ. Мы с мужем воспитывались в религиозных семьях, но после свадьбы редко ходили в церковь. После рождения сына мы решили дать ему схожее воспитание и начали ходить в церковь. Тогда я много молилась, просила о помощи и поддержке. Мой муж умеет поддержать разговор на религиозные темы. Мы разговариваем часами. Я никогда не знала и не узнаю, почему мои родители умерли, или почему это произошло со мной. Но мне хочется верить, что на то были причины. Мне нравится думать, что мама умерла, потому что скучала по папе, и теперь они счастливы вместе. Такие мысли очень помогают.

Утрата – непроизвольная часть жизни, как биение сердца, и такая же неизбежная, как наступление ночи. Это особенно верно для женщин, которые в силу особенностей своего пола расстаются и теряют друг друга естественным образом. В эссе «Обычные утраты женщин» Лила Калиник поясняет, что, хоть мужчины и сталкиваются с утратами в жизни, женщина переживает серьезную утрату почти каждое десятилетие. Это обособление от матери в первые годы; конец детства, когда начинается менструация; второе обособление в подростковые годы; возможная утрата фамилии после свадьбы; утрата некоторых элементов материнства или карьеры, если она решит не совмещать семью и карьеру; уход детей из дома; утрата детородной способности после менопаузы. Поскольку женщины обычно живут дольше мужчин, они также рискуют стать вдовами.

Женщины буквально окружены утратами в биологическом и социальном плане. В таких условиях утрата матери – трагическое, но неизбежное событие.

Повзрослев, Ива, Мэри Джо и Марджи нашли чутких наставниц, которые помогли пережить горе после смерти матери. Другие женщины, опрошенные для этой книги, упомянули крепкие религиозные убеждения, надежных любовников и супругов, близких друзей. Эти источники поддержки помогли им справиться с утратой без лишней тревоги.

«После первой смерти нет другой», – писал поэт Дилан Томас. Он понимал, какой серьезной может быть первая утрата. Она висит над нами, определяя нашу реакцию на будущие разлуки, до тех пор пока мы не разберемся с ней. Когда вы теряете родителя в раннем возрасте, у вас формируется острая чувствительность к поздним утратам. Самое трудное – не похоронить этот ранний опыт, а понять и принять его, не дать ему помешать способности наслаждаться жизнью.

Часть II

Перемены

– Джоани Нейтан сказала, что должен пройти год, прежде чем ты привыкнешь к этому, – сказала Кейтлин.

– Значит, еще месяц, – ответила Чики. После несчастного случая прошло уже одиннадцать месяцев.

– Вряд ли я привыкну к этому, – с отвращением заявила Делайла.

– Кажется, она была больше, чем просто мамой, – призналась Софи.

Все кивнули. Исчезла не одна, а тысяча вещей. Несмотря на рождественскую атмосферу, дом был наполнен утраченными вещами… Девочки развесили украшения там же, где всегда: вертеп – на китайском столике в коридоре, лавровый венок – на перилах лестницы, гирлянды из деревянных фруктов – на стенах. Они привязали рождественские открытки к перилам, как всегда делала мама, и зажгли свечу, от которой пахло сосновой хвоей. Ничего больше не было прежним.

Сьюзан Мино. Обезьянки

Глава 5

Папина дочка

Дуэт отца и дочери

Мой отец не отличался общительностью. По вечерам, когда мама куда-нибудь уходила, он предпочитал оставаться дома, слушать радио и разгадывать кроссворды. Мама планировала все социальные мероприятия, устраивала ужины, заводила новых друзей. Неудивительно, что после ее смерти отец стал говорить еще меньше. Долгие годы во время редких телефонных звонков он спрашивал меня о погоде и работе машины. Позже начал интересоваться моими дочерьми. Отец хотел слышать только хорошие новости. Если я упоминала маму или говорила, что у меня выдался тяжелый день, ответом было молчание. Если я начинала говорить о его пристрастии к алкоголю или лишнем весе, он быстро прощался, и наш разговор обрывался. Отец мог перезвонить через несколько дней или недель. Всю свою взрослую жизнь я задавалась вопросом, кто из нас сдастся первым и ответит на звонок.

Причина моей огромной боязни разлуки проста: мама умерла, когда мне было 17 лет. Но это всегда казалось мне бессмысленным. Хотя ее смерть показала, что любые отношения непостоянны, я знаю и всегда знала, что мама не хотела умирать. Но мой отец… это совсем другая история. Страх его ухода, символического и реального, зародился в детстве, когда он резко выходил из дома после споров с мамой. Страх достиг высшей точки, когда я училась на втором курсе университета. В тот вечер мне позвонила сестра. Она плакала и умоляла сделать что-нибудь, потому что папа устал от обязательств отца-одиночки и решил уйти из дома.

В тот вечер он никуда не ушел, но мы с братом и сестрой быстро научились ходить по этому минному полю. Старались не поднимать темы, которые могли вывести отца из себя. Моя подруга, потерявшая маму в восемь лет, сравнивает такое поведение с танцем между угрозой отказа и отрицанием себя. Попытки решить любую болезненную проблему с ее отцом, особенно если проблема была связана с матерью, могли привести к уходу отца из дома. Но притворяться, что этих тем не существует, – значит отрицать реальность. Мы с братом и сестрой были слишком юными и запуганными, чтобы позволить себе рисковать полным одиночеством. Вот почему мы сделали выбор в пользу молчания. Когда отец проявлял эмоции и показывал нам свою боль, мы сознательно возвращали его в безопасное состояние подавления. Когда он нервно расплакался на бар-мицве моего брата, я резко толкнула его локтем и зашипела. Для меня его слезы означали первый этап возможного срыва, который мог лишить меня единственной защиты. Отец никогда не позволял мне выражать свои чувства, и я платила ему той же монетой. Лишь спустя многие годы я позволила ему проявить свои эмоции.

Мой отец умер в возрасте 74 лет в окружении детей и внуков. Но у него не было супруги или близких друзей. Он так и не женился повторно. Насколько мне известно, даже ни с кем не встречался. Отец жил один в маленькой опрятной квартире, стены которой украшали десятки фотографий его детей и внуков. Через 24 года после смерти мамы простое упоминание ее имени доводило его до слез. Он отказывался говорить о ее последних днях, и судьба заставила его прожить их. Главной причиной смерти мамы была печеночная недостаточность. Отец же умер от рака печени. Последние 72 часа его жизни, пока печень постепенно прекращала работать, с абсолютной точностью отражали последние три дня маминой жизни. Если до того момента я не верила в карму, то поверила в нее перед смертью отца.

Эксперты по переживанию горя считают важным поддерживать отношения с умершим. По их мнению, внутренний диалог продолжается долгое время после ухода близкого человека. Теперь, когда я пытаюсь обнаружить отца внутри себя, я нахожу лишь тишину, но она не кажется некомфортной или незнакомой. Долгие паузы и уловимые многоточия наполняли наше общение, пока отец был жив. Иногда я пытаюсь поговорить с ним, но даже теперь не знаю, о чем говорить. Последние 20 лет его жизни мы редко говорили о чем-то более важном, чем прогноз погоды. Это заставляет меня задуматься: мы вообще общались иначе?

Чтобы понять, с чего все началось, нужно вернуться в прошлое.

Я почти не знаю, как жил отец до моего рождения. Он вырос в семье с обоими родителями и старшим братом в Нью-Йорке во время Великой депрессии. Его бабушка и дедушка управляли газетным киоском. По субботам отец ходил на двойной сеанс в кинотеатр за четвертак и покупал три конфеты за 10 центов. Истории о детстве, которыми он делился со мной, были короткими и продуманными уроками-притчами, с помощью которых он хотел чему-то меня научить. Когда я попросила выделять больше карманных денег, отец рассказал, как однажды попросил у мамы пятак, чтобы купить рожок мороженого, а она не смогла найти мелкие монетки. Когда директор школы предложил перевести меня из детского сада прямиком в первый класс, он настоял, чтобы я осталась с ровесниками. Сам он пропустил два класса начальной школы и в итоге был несчастен: всегда слишком мал, чтобы завести настоящих друзей.

Я могу рассказать вам многое о семье моей мамы, о ее родителях, бабушке и дедушке, которые уехали из России и Польши, о восьми дядях и тетях, двух младших сестрах. Я знала всех. А семья отца всегда была для меня загадкой. Она небольшая – сейчас живы лишь его брат и дети брата. Отец всегда хранил в тайне свое прошлое. Однажды я нашла в его комнате маленькую черно-белую фотографию отца – темного серьезного мужчины, так похожего на него. С тех пор я нередко пробиралась на цыпочках в комнату отца и смотрела на фотографию, пытаясь понять, кем был мой дедушка. Однажды мама рассказала, что дедушка, умерший сразу после знакомства родителей, пережил сердечный приступ в 52 года. «Вот почему я всегда прошу твоего папу не пить, не курить и следить за своим весом», – пояснила она. Когда несколько лет назад я сказала об этом отцу, он очень удивился. «Но мой отец умер от рака, когда ему было 57 лет», – заявил он и больше не сказал ни слова.

Слова писательницы Виктории Секунды идеально описывают мою семью, которую я знала первые 17 лет своей жизни: «Матери отражают день, отцы отражают ночь – и выходные, праздники, ужины». Мама всегда была рядом. Отец был опрятным мужчиной с усталым лицом. Каждое утро он уходил на работу до того, как я просыпалась, и всегда возвращался к ужину. Его сферой влияния оставалось все быстрое и конструктивное. Он научил меня играть в футбол и косить траву. Проверял мои уравнения по математике и формулы по физике. Показал мне, как ставить палатку. Он был строгим командиром моего детства, далеким, но важным человеком, который задавал правила в доме. Он выдавал карманные деньги и отчитывал нас. Когда мы ездили куда-то вместе, за рулем всегда был отец.

Мама будила меня каждое утро, следила за тем, чтобы я выпивала стакан свежевыжатого апельсинового сока на завтрак, и всегда кричала на прощание: «Хорошего дня!» – пока я брела на автобусную остановку. Она была дома, когда я возвращалась из школы. Покупала мне одежду, ездила со мной на школьные экскурсии и читала сказки перед сном. Мама научила меня играть на фортепиано, готовить обед из трех блюд и вязать простенькие шарфы. Уроки, требовавшие терпения и повторения, я выполняла под ее надзором. В результате большую часть времени я проводила с мамой.

В то утро, когда мама умерла, отец собрал нас, троих детей, на кухне. Он поднял голову и растерянно моргнул, будто спрашивая: «Мы встречались раньше?» В тот момент я впервые поняла, что у меня остался один родитель, и это мой отец – человек, которого я почти не знала. Столько книг посвящено комплексу хорошей и плохой матери, но мало кто говорит о том же разделении среди отцов. «Один человек, два отца. Папочка и Другой отец», – так Летти Коттин Погребин описывает своего отца в мемуарах «Дебора, Голда и я». Когда память меня подводит, старые семейные видео 1960-х напоминают о том, что папочка носил меня на плечах и разрешал задуть свечи на торте в честь его дня рождения. Этот папочка – человек, который в первые годы после смерти жены всеми силами пытался ее заменить. Он перестроил свой рабочий график, чтобы возвращаться домой к 17:00. Он выдавал нам деньги на покупку одежды. Однажды он пришел домой с микроволновкой и сам научился готовить. Обычно я накрывала на стол и смотрела, как он готовил ужин – огромный мужчина в фартуке листал новые кулинарные книги, а в бокале рядом шипел виски с содовой. В теплые месяцы он жарил мясо во дворе, и два раза в неделю мы заказывали еду на дом.

Я любила его за эти усилия, лишь смутно понимая, насколько сложно было перейти с роли мужа и отца на неполный день и освоить роль полноценного родителя-одиночки. Я помню его суровое лицо, когда мы впервые решили съездить куда-нибудь вместе после смерти мамы. Никто из детей не хотел сидеть на заднем сиденье. Но в основном я видела лишь Другого отца. Я всегда защищала маму, когда они с отцом спорили, и во время наших «девчачьих разговоров» я узнала об их браке все, о чем не должна знать 16-летняя девочка. Я слышала, что, когда мать делится с дочерью обидой на мужа, она делает из дочери союзницу, как бы сковывает ее отношениями и мешает наладить связь с отцом. Отчасти мой гнев на отца возник из-за этого. А еще потому, что он не сказал маме, насколько серьезной была ее болезнь. Он не дал ей шанса обратиться к вере, которой она дорожила, или попрощаться с нами по-другому. Кроме того, я злилась на отца за то, что он был просто отцом. Если после смерти моя мать стала для меня святой, отца я сделала главным грешником. Как бы он ни старался, не мог угодить мне. И его главная вина заключалась в том, что он не был мамой.

Я всегда знала, что отец любил нас, своих детей. Он проявлял любовь любыми возможными способами: короткими телефонными звонками, 10-долларовыми купюрами, которыми набивал карманы моей одежды, когда я уходила из дома; посылками, которые приходили, как часы, накануне дня рождения одного из нас. Открытка была подписана: «С любовью, дедушка» или «С любовью, папа». Мои взрослые друзья и молодые люди, которые познакомились с ним в поздние годы, считали его вежливым, тихим, сдержанным и одиноким мужчиной. Но когда-то я знала его как эмоционально непредсказуемого человека, который много пил. Как человека, который вел себя как ребенок, из-за чего его детям казалось, что они должны заботиться о нем. Одно дело – принять хорошее и плохое в матери, которая умерла, и совсем другое – примирить чувства любви и обиды к родителю, который жив. Раньше я считала дистанцию между мной и отцом странной, даже постыдной, но когда попросила 93 женщин без матерей описать свои отношения с отцами, обнаружила, что не одинока. Лишь 13 % опрошенных женщин назвали свои отношения с отцами «потрясающими», 31 % – «слабыми», а остальные разместили где-то посередине. Некоторые из этих дочерей когда-то были близки со своими отцами и утратили связь после смерти мамы. Другие сообщили, что отношения испортились, когда в семье появилась мачеха. Третьи признались, что их связь с отцом никогда не была прочной, хотя они не замечали этого, пока мать была жива.

Независимо от обстоятельств, названные цифры в лучшем случае расстраивают, в худшем – вызывают тревогу. На протяжении последних десяти лет многие ученые изучали важность оставшегося родителя для адаптации скорбящего ребенка. В каждом исследовании вердикт был очевиден: хорошие отношения между скорбящим ребенком и оставшимся родителем помогают смягчить плохие последствия утраты. Натянутые отношения или отношения, сопровождающиеся игнорированием либо жестокостью, могут плохо влиять на ребенка, например вызвать депрессию и повышенное кровяное давление или ослабить самооценку и стрессоустойчивость.

Исследователи пытались выявить прямую причинно-следственную связь между ранней утратой родителя и депрессией. Сегодня принято считать, что оставшийся родитель представляет собой важное связующее звено. Депрессия чаще появляется у скорбящих детей, которые не получают эмоциональной поддержки от оставшегося родителя, чем у тех, к которым родитель проявляет заботу и сострадание. «Без сомнений, самое важное внешнее влияние на эмоциональное состояние ребенка и его адаптацию к утрате оказывает родитель или взрослый, который воспитывает его», – утверждает Теймар Гранот.

Работа Филлис Сильвермен и Уильяма Уордена, пожалуй, самый полный источник знаний о детях без матери, воспитываемых отцом. Когда ученые сравнили группу детей без матерей с группой детей без отцов, они обнаружили, что дети из первой группы чаще сталкивались с переменами в повседневной жизни, а их эмоциональные потребности удовлетворялись реже. У них быстрее появлялась мачеха, а отец чаще впадал в депрессию. Это в свою очередь повышало шансы развития депрессии у ребенка.

В 2012 году более 1,1 миллиона американских девочек в возрасте до 18 лет жили с отцами без матерей[11]. Из всех детей, живущих с одним родителем, эти девочки чаще сталкивались с личными проблемами, особенно в подростковые годы. Гарвардское исследование детского горя показало, что девочки-подростки, оставшиеся без матери и воспитываемые отцами после ее смерти, гораздо чаще вели себя импульсивно или нарушали закон, чем девочки, живущие без отца. «Часто они были старшими детьми в семье и приняли на себя обязательства по готовке и заботе о братьях или сестрах, – поясняет Уильям Уорден. – Отчасти это причина их возмущения. Отцы часто приводили новых пассий в дом, и это тоже обижало дочерей. Общей конкретной причины нет. Но в целом девочки-подростки, потерявшие матерей, вели себя хуже, чем девочки-подростки, лишившиеся отцов».

По мнению Ричарда Уоршака, доктора философии, клинического профессора психологии в Юго-Западном медицинском центре Техасского университета и эксперта по отцовской опеке, девочки, воспитанные отцами, отличаются пониженной самооценкой и повышенной тревогой, в отличие от мальчиков, воспитанных отцами, и детей обоих полов, воспитанных матерями. Одна из причин – отцовские сомнения и неуверенность в воспитании дочерей. Другая причина – боязнь девочек стать «супругой-дублершей».

«Когда отец вынужден воспитывать ребенка другого пола, процесс усложняется, – поясняет Нан Бернбаум. – Отчасти на него влияет его самоотождествление со своими родителями. Благодаря отождествлению с его матерью отец может понять свою дочь. Воспоминания о том, как его отец относился к матери и сестрам, формируют понимание, как вести себя с женщинами. Если мужчина спокойно воспринимает аспекты личности своей матери, он сможет почерпнуть из них важную информацию. Но если у него сложились плохие отношения с мамой, вряд ли будет надежная основа, которая поможет наладить связь с дочерью».

Когда мать умирает или уходит из дома, отцы и дочери оказываются в неожиданной и неловкой ситуации. Они незнакомцы и близкие люди, союзники и враги. 32-летняя Морин – младшая из троих детей в семье. Ей было 19 лет, когда мать умерла. «Пока мама была жива, мы с отцом существовали параллельно, – признается Морин. – Она действительно отдалила меня от него. Мне пришлось выстраивать отношения с отцом с нуля. Когда через шесть недель после похорон он начал встречаться с другой женщиной, в доме была очень напряженная атмосфера. Я не знала, что делать со своей злостью. Мачеха помогла мне и отцу поговорить как взрослые, а моя личная зрелость позволила уладить конфликт. Сегодня у нас неплохие отношения».

Многие дочери без матерей связывают свои проблемы, особенно в интимных отношениях, не только с утратой мамы, но и со своими отношениями с отцом. 25-летней Марджи было семь лет, когда ее разведенная мать покончила с собой. Девочка начала жить с отцом и мачехой, но никто из них не поддерживал ее и не помогал пережить детское горе.

Мой отец был очень, очень злым…Что можно считать противоположностью заботы? Безразличие? Я всегда боялась отца. Он мог нагрубить и довести до слез. Мачеха была ужасной. Мы так и не нашли общий язык. Недавно я поняла: их решение не давать мне, семилетней девочке, скорбеть по маме было жестоким. Если мой отец не мог оказать эмоциональную поддержку, он должен был найти для меня того, кто смог бы это сделать.

Мне пришлось развивать детские защитные механизмы, чтобы выжить в его доме. Вряд ли эти навыки помогут сегодня. Одно из моих главных убеждений – никому нельзя доверять. Я никогда не доверяла отцу и мачехе, и теперь мне кажется, что доверять кому-то – глупость. Мне всегда приходилось все делать самой. Я не могла ни о чем просить и показывать уязвимость. В то время у меня не могло быть потребностей, о них пришлось забыть. Но теперь я состою в романтических отношениях, и у меня хорошие друзья. Я чувствую себя более защищенной в эмоциональном плане. Наверное, теперь я могу открыться чуть больше и, возможно, даже выразить свои потребности.

В исследовании Университета Детройт-Мерси, проведенном в 1993 году, психолог Бетт Гликфилд изучила 83 взрослых, которые потеряли родителей в возрасте от 3 до 16 лет. Вот что она обнаружила: участники, которые помнили своих оставшихся родителей как добрых и заботливых людей, чаще доверяли другим во взрослом состоянии. «Если ребенок может свободно обсудить с оставшимся родителем обстоятельства смерти, выразить свое горе или задать вопросы об умершем, он ощутит эмоциональную поддержку. Родитель должен поощрять независимость и доверие к другим», – утверждает Гликфилд. Дочерям, которые чувствуют себя в безопасности после смерти матери, легче выстраивать отношения с другими.

26-летняя Холли говорит, что не сторонилась бы мужчин, став взрослой, если бы чувствовала, что может доверять другим людям. Но ее чувство доверия было подорвано, когда отец бросил девочку вскоре после смерти матери. По словам Холли, в детстве она никогда не чувствовала эмоциональной связи с отцом. После смерти матери – тогда Холли было 16 лет – она не надеялась, что их отношения потеплеют. Но она не думала, что отец начнет жить с новой девушкой через полгода и оставит ее с пожилой двоюродной бабушкой. Через год Холли поступила в университет и уехала из города. Обиженная и одинокая, девушка поклялась, что больше никогда не допустит ошибки и не станет никому доверять:

В детстве мой отец постоянно говорил мне о ценности семейной сплоченности. Его решение бросить меня вызвало шок и глубоко ранило. Теперь я часто думаю, что не смогу позволить себе выйти замуж или даже встречаться с кем-то. Я еще не научилась правильно заботиться о себе. Из-за поведения отца я ужасно боюсь принять от кого-то то, что мне хочется или в чем есть нужда. Я боюсь зависимости, которую предполагает такое принятие. В особенности это затрагивает мои отношения с мужчинами. Я лучше останусь без того, в чем нуждаюсь, чем доверюсь другому человеку.

Отец – первый человек противоположного пола, с которым сталкивается дочь. Отношения с ним становятся самым влиятельным прообразом более поздних отношений с мужчинами. На протяжении детства и подросткового возраста дочь ищет в поведении отца подсказки о том, как вести себя с мужчинами. Девочки обычно считают образцом поведения своих мам, но в какой-то степени фемининность дочери формируется благодаря отцу, который проявляет традиционно мужские качества практичности и настойчивости. Отцы также укрепляют типичное поведение в дочерях, незаметно заставляя их перенимать стремление к взаимодействию и заботе. Но когда мать умирает или уходит из семьи, отец, проявляющий традиционно мужское поведение, не может удовлетворить все потребности дочери. Его способность – или неспособность – выполнять роль родителя неожиданно укрепляется. Сильные и слабые стороны в этой области становятся более заметными и важными, чем раньше, когда жена была жива.

Кроме того, после утраты в отношения между отцом и дочерью добавляется новый уровень – способность отца пережить горе. «Даже сегодня отцы по-прежнему не привыкли много говорить о своих чувствах и показывать их детям. В некоторых случаях они не хотят, чтобы дети проявляли свои чувства», – утверждает Расселл Херд, доктор философии и преподаватель образовательной психологии в Кентском государственном университете в Кантоне, штат Огайо, Не стоит забывать, что оставшийся родитель сам пытается адаптироваться к тяжелой утрате.

Мужья редко живут дольше своих жен. Они не всегда готовы в эмоциональном и практическом плане к потребностям повседневной семейной жизни. Когда дети нуждаются в поддержке и заботе больше всего, овдовевшим отцам по понятным причинам нечего им предложить.

Четыре типа отцов

Интервью с более чем 90 женщинами, лишившимися матерей, выявили четыре распространенные стратегии борьбы, которым следуют отцы после смерти супруги. Они не исключают друг друга: иногда отец сочетает элементы нескольких стратегий или переключается с одной на другую. Отец постепенно привыкает к роли родителя-одиночки, и потребности дочери с возрастом меняются. То, как начались отношения между отцом и дочерью, покажет, в какой точке они закончатся. Но отсутствие матери может изменить отношение отца к дочери. События совместно проведенных месяцев или лет серьезно влияют на уверенность, самооценку и способность дочери налаживать крепкие отношения во взрослом состоянии.

Отец по имени «Я в порядке, ты в порядке»

25-летняя Триша только начала скорбеть по матери, которая умерла, когда ей было три года. Лишь недавно она поняла, что способна пережить этот процесс. Ее отец, а также четыре старших брата и сестры не показывали своего горя.

Реакцию отца на смерть матери Триши можно описать четырьмя словами: молчание, избегание, новый брак. Он требовал от семьи жить так, словно дети никого не потеряли, а за обеденным столом всегда стоял один пустой стул. Я называю такое поведение «синдромом “Бонанцы”» в честь Бена Картрайта, главы семьи из телесериала «Бонанца». По сюжету герой воспитывал троих сыновей от трех жен. Эти женщины умерли молодыми – одна во время родов, другая от нападения индейцев, третья упала с лошади. В сериале герои почти не говорят о них. Единственное исключение происходит в серии, в которой средний сын Хосс влюбляется в умирающую женщину. Бен отводит его в сторону и торжественно заявляет: «Сын, я похоронил трех жен. Мой совет – ты должен принимать это как мужчина».

Детство и подростковый период Триши прошел в атмосфере молчания. Утрата сильно ее травмировала. «Еще пару лет назад я не верила, что именно у меня умерла мама, – признается она. – Думала: “Какое ужасное событие выпало на долю трехлетнего ребенка”, – какого-то ребенка, но не меня. Я не чувствовала связи с утратой. В то же время я не могла даже говорить о своей матери до девяти или десяти лет, потому что меня оглушали эмоции. Наверное, я чувствовала себя растерянной, так как никогда не могла показать свои чувства».

Еще в детстве Триша узнала, что отец по имени «Я в порядке, ты в порядке» возвращается к нормальной жизни, пытаясь защититься от эмоциональной боли и избежать горя своих детей. Он редко говорит об умершей жене, потому что боится перестать быть защитником семьи – по его мнению, эта роль предполагает защиту детей от эмоциональной боли. Они часто быстро женятся, погружаясь с головой в новые отношения (52 % вдовцов женятся в первые 18 месяцев после смерти жены. По оценкам, более половины этих стремительных браков заканчиваются разводом или расставанием).

Отец Триши снова женился через два года после смерти жены. Он хотел, чтобы новая жена заменила мать, которую его пять детей все еще помнили и по которой до сих пор скучали. «Женившись на Мэриан, он словно сказал нам: “Дети, это ваша новая мама” – вспоминает Триша. – Меня это очень смущало. Я должна была называть мачеху мамой, но ведь я знала, что у меня была другая мама, о которой никто не говорил. Все будто притворялись, что ничего не произошло. В итоге я возненавидела мачеху. Я грубила ей, потому что она заменила человека, в котором я нуждалась больше всего, и обвиняла ее во всем, что происходило в нашей семье».

Дети часто повторяют реакцию оставшегося члена семьи на утрату. С подобным отцом дети нередко убеждают себя, что их горе должно быть минимальным, ведь отец не показывает боль. Братьям и сестрам Триши было от 3 до 16 лет, когда мать умерла. Их стратегия борьбы привела к плохим последствиям, когда чувства растерянности и горя вырвались на свободу. Старшая сестра Триши забеременела и родила в 16 лет. Старший брат, который был особенно близок с мамой, перестал слушаться отца и сбежал из дома. Семья превратилась в разрозненную группу людей, которые проводили вместе лишь Рождество – в натянутой и неловкой атмосфере.

Триша не чувствовала семейной поддержки и не могла общаться с отцом или мачехой. Она уехала из дома и стала странницей, пожив в Англии, Китае и Японии, прежде чем обосноваться в США. «Я всегда обижалась на людей. Думала, на моей стороне никого нет, меня никто не поддерживает, – поясняет она. – Я часто чувствую себя более эмоционально зависимой, чем другие люди. Лишь недавно я поняла почему. Я нуждаюсь в эмоциональной поддержке. Мне тяжело построить хорошие отношения с мужчинами, так как я ищу в них сильного родителя. Я всегда бросаю мужчин в обиженных чувствах, потому что не нахожу в них то, что ищу».

Более 20 лет Триша повторяла отцовскую стратегию борьбы, пытаясь затолкнуть утрату подальше в прошлое и отрицая ее длительные последствия. Но когда два года назад ее молодой человек погиб в автокатастрофе, Триша поняла, что больше не может сдерживать боль. Начался ее процесс переживания горя. В первую очередь, она решила называть мачеху по имени и открыто обсудить свои чувства с отцом. «Скорбя по своему молодому человеку, я вернулась к отцу, – рассказывает Триша. – Однажды вечером я вывела его во двор и сказала: “Я здесь, потому что скорблю, и я не уеду, пока не успокою свои чувства. Знаешь, это все из-за смерти мамы. Утрата очень повлияла на меня. Как бы себя ни вели остальные члены нашей семьи, я очень расстроена”». Тот момент изменил отношения Триши с отцом. «Какая ирония – я единственный ребенок в семье, видевший его слезы, – добавляет Триша. – Я единственная, в присутствии которой он позволил себе расплакаться». Теперь отец и дочь пытаются наверстать годы молчания.

Беспомощный отец

Чтобы рассмотреть эту категорию отцов, обратимся к греческой мифологии. Когда царь Фив Эдип узнал, что убил своего отца и женился на собственной матери, он выколол себе глаза и добровольно изгнал себя из города. Голодный и босой, Эдип блуждал по фиванским долинам, но проводником ему стала его дочь Антигона. Она была преданной, послушной и осиротевшей – ее мать Иокаста покончила с собой, когда узнала, что на ней женился ее же сын. Антигона олицетворяла собой дочь «беспомощного отца». Если бы она дожила до взрослого возраста, несомненно, ощутила бы последствия такой преданной услужливости.

К счастью, современные трагедии имеют меньшие масштабы. Длительное горе, зависимость и неспособность жить без женской заботы – типичное описание беспомощности отца после смерти супруги. Необходимость работать, в одиночку воспитывать детей и содержать дом ошеломляют отцов буквально до оцепенения. «У моего коллеги жена недавно погибла в автокатастрофе, – рассказывает Тереза Рандо. – Эта женщина делала то, что делают многие женщины: оплачивала счета, принимала все решения. Коллега не знал, как оплачивать счета, и никогда не покупал продукты. Он действительно зависел от жены. Во многих случаях после смерти мужа женщина знает, как содержать дом, потому что у нее больше подобного опыта. Хотя смерть отца обычно означает потерю источника дохода, детям легче адаптироваться к утрате, если оставшийся родитель хорошо знаком с повседневной рутиной. Во многих случаях этот человек – мать».

Когда хроническое горе повергает отца в состояние беспомощности и его скорбь словно не имеет границ, он становится жертвой отчаяния, апатии и депрессии. Может забыть о своем внешнем виде, запустить дом и игнорировать детей. В семье умер лишь один родитель, но ребенок чувствует, что лишился обоих. «Это немного смягчается благодаря поддержке бабушки, тети, братьев или сестер, – говорит Расселл Херд. – Но дети испытывают двойной удар. Они словно теряют обоих родителей – один умер, а другой эмоционально отстранился».

Кто в таких случаях обычно сохраняет семью сплоченной и берет на себя домашние обязанности? Дочь. Это произошло в семьях Дениз и Джейн. Они познакомились на неформальной встрече, которую я устраивала для дочерей без матерей. Сидя в гостиной моего дома и наслаждаясь вином и сыром, они обнаружили, что у обеих отцы с трудом адаптировались к утрате и надеялись, что дочери возьмут на себя домашнее хозяйство.

35-летняя Дениз описывает своего отца как «нежного, любящего, ребячливого, но очень замкнутого мужчину», который пережил эмоциональный срыв после смерти супруги. Хотя Дениз было всего 12 лет, она быстро поняла, что должна взять на себе домашние обязанности и заботиться о двух младших сестрах, одна из которых очень похудела после смерти матери. Опека над отцом стала первым и главным отношением с мужчиной, и это серьезно повлияла на то, как повзрослевшая Дениз выбирала партнеров для романтических отношений.

Когда отцу позвонили из больницы, он выронил телефонную трубку и разрыдался. Я стояла рядом, похолодев. Через секунду подумала: «Кто-то должен поговорить с врачом». Поэтому я подняла трубку и ответила. С того момента я стала той, у кого нет чувств, человеком, который существует лишь для того, чтобы заботиться о дорогих людях. Мама слишком рано приучила меня довольствоваться малым и гордиться этим ощущением. Она воспитала меня мученицей, и я действительно стала ей после смерти мамы. Превратилась в юную домохозяйку. Я считала себя особенной, потому что могла обходиться малым, в отличие от остальных членов семьи, которые требовали внимания и любви. С годами внутри меня накопилась огромная злость.

Мой отец никогда не задумывался о том, что фактически я стала женой для него и мамой для сестер. Подросткового периода у меня не было. Я не общалась с мальчиками. Не занималась сексом. Не красилась и не носила платьев. Но у меня были прекрасные романтические мечты. Я мечтала о принце на белом коне. Теперь я хочу построить отношения с мужчиной, который всегда больше и сильнее меня, который будет защищать меня. Другого я не потерплю. Мой отец был размазней. Я не могу представить, как мужчина издевается надо мной или пытается поставить на место, и, если честно, мужчины не производят на меня большого впечатления. Еще в детстве я поняла, что у боженьки (в оригинале – папочки-боженьки) глиняные ноги. Сейчас я поддерживаю отношения с отцом, но до сих пор считаю его одним из тех, кто постоянно ноет и плачет. Каждый раз, когда я слышу очередную историю об эмоциональном мужчине, я думаю: «А я выросла с таким. Оставьте его себе».

Дениз была вынуждена рано повзрослеть и удовлетворять не только свои потребности, но и потребности остальных членов семьи. Она стала очень способной и независимой женщиной. По ее словам, самое сложное во взрослой жизни – научиться зависеть от других. «Я все еще учусь делегировать задачи на работе, – признается Дениз. – И я очень близка со своим раввином. Я никогда не получала такой поддержки, не привыкла, что кто-то сильный не захлебывается моей энергией». Она по-прежнему ищет партнера для близких отношений, который будет соответствовать ее стандартам после семи лет, проведенных в доме беспомощного отца.

38-летняя Джейн внимательно слушает историю Дениз. Джейн было 13 лет, когда ее мать-алкоголичка умерла от рака яичников. Девушка стала единственным источником эмоциональной поддержки для отца, который умер четыре года назад. Сегодня Джейн боится доверять людям, хотя мечтает об отношениях с заботливым человеком. «Я притягиваю мужчин-тряпок, – заявляет она. – Но я не получила материнской любви, и у меня нет детей. Я словно говорю некоторым мужчинам: “Хочешь материнской любви? Да пошел ты. Я не хочу быть чьей-то матерью”. Я все время привлекаю мужчин, которые нуждаются в мамочке, хотя сама нуждаюсь в мужчине-отце. Я хочу, чтобы кто-то заботился обо мне». Женщины, выполнявшие роль родителя в раннем возрасте, не ищут любовников или мужей, о которых надо заботиться. Они хотят, чтобы заботились о них.

Отстраненный отец

25-летняя Ронни считает себя «ультранезависимой и очень жесткой, в отличие от многих женщин». Она стала такой в 15 лет, когда лишилась матери. Тогда Ронни осталась с 17-летней сестрой, с которой они часто ссорились, и отцом, которого она почти не знала. Мама была главным человеком в жизни, и после ее смерти отец Ронни сохранил эмоциональную пропасть, которая уже существовала между ним и дочерьми.

«Мой отец всегда был псевдобоссом семьи, – делится Ронни. – Мама позволяла ему думать, что он главный, но все знали, что главной была она. После смерти мамы отец был ошеломлен. Мне кажется, он боялся нас, потому что понятия не имел, как воспитывать двух девочек. Нашим воспитанием занималась мама, а отец зарабатывал деньги. После ее смерти он просто сказал: “Хорошо, дети. Вот моя чековая книжка. Если вам что-то нужно, выпишите чек”».

Ронни – дочь «отстраненного отца», человека, который мало заинтересован в жизни дочери и после смерти матери отдаляется от нее еще больше. Если матери склонны считать своих детей продолжением себя, отцы чаще возводят стены между собой и детьми. После смерти матери или ее ухода из семьи отец может отдалиться от детей психологически (например, из-за наркотической зависимости или эмоциональной холодности) или физически (например, отказаться от детей). Зачастую дистанция растет во время подросткового периода дочери, когда отец чувствует себя особенно неопытным и не может позаботиться о ней. Подростковый период – настолько сложное время для отцов и дочерей, что даже новоиспеченные папы нередко переживают, что их ждет в будущем.

Несколько женщин, потерявших матерей в подростковом возрасте, рассказали мне, что вскоре после печального события их отцы покинули дом, почти перестав контролировать детей. Это произошло и с Ронни. Примерно через два года после смерти мамы ее отца повысили на работе, и ему пришлось переехать на Средний Запад. Сестры остались в доме на Восточном побережье с домработницей.

Тем временем отец Ронни купил новый дом в Мичигане. Сначала он приезжал к детям по выходным, потом дважды в месяц, а затем лишь по праздникам. «Раньше я понимала отца, – признается Ронни. – Я хотела, чтобы все считали меня взрослой и самостоятельной. Но в глубине души я была очень обижена. Спустя пять лет, когда я окончила университет и перестала зависеть от отца, мой гнев вышел на свободу. Я не разговаривала с ним восемь месяцев – настолько была зла».

Проводя подростковые годы в пустом доме, Ронни и ее сестра устраивали вечеринки и свободно тратили отцовские деньги. Финансовая поддержка была единственной ниточкой, связывающей их с отцом. «Так он проявлял свою любовь – через чековую книжку, – поясняет Ронни. – Он не умел показывать свои чувства по-другому, и мы с сестрой пользовались этим. Мы могли купить еды на 200 долларов, зная, что он и слова не скажет». Те годы повлияли на отношение Ронни к деньгам и любви. Когда она грустит или переживает, ей сразу хочется что-нибудь себе купить. Ту же тактику использовал ее отец, желавший порадовать дочь-подростка.

Когда Ронни и ее сестра будили соседей шумными вечеринками и тратили семейные деньги на косметику и одежду, они пытались пробудить реакцию – любую – отца, который быстро скрылся за горизонтом их жизни. Я слышала подобные истории: девочки курили марихуану на кухне или занимались сексом со своими молодыми людьми, когда их отцы смотрели телевизор в соседней комнате. Они отчаянно пытались привлечь внимание отцов и пробудить в них родительское желание контролировать их.

Дочь отстраненного отца считает любое внимание, даже гнев, признаком заботы. Она ведет себя то как пай-девочка, чтобы он не смог не заметить этого, то так плохо, что подобное поведение невозможно игнорировать. Но девочка быстро узнает, что ее попытки быть хорошей обычно вызывают мимолетную улыбку и поглаживание по голове. Отец скорее начнет действовать, узнав о проблемах, – хотя бы для того, чтобы восстановить мир в семье. Поэтому дочь провоцирует отца, пытаясь вызвать ответную реакцию. Но она быстро заходит в тупик: плохое поведение не дает внимания, любви и тепла, которое она надеется получить. В итоге девочку ждут лишь вспышки гнева и конфликты. Она испытывает разочарование, ощущение никчемности, а затем обиду.

«Я клялась, что заставлю отца заметить меня, – признается 33-летняя Джеки, которой было 13 лет, когда ее мать умерла, – Но после двух лет постоянных замечаний из школы и прогулок после комендантского часа я поняла, что он никогда не скажет мне об этом. О чем он думал? Что если игнорировать мое поведение, все пройдет? Моя потребность во внимании не проходила. В итоге я сдалась и попыталась получить внимание у других мужчин. Я вела довольно беспорядочную жизнь в университете и потеряла первую работу, потому что пыталась угодить руководителю отдела, но игнорировала главную начальницу. Это ведущая тема моей жизни: я пытаюсь заставить мужчин заметить меня».

Исследование с участием 72 студенток, проведенное в 1983 году, стало первым, в котором ученые изучили влияние отцовского контроля (как отец задает и поддерживает правила в семье). Исследователи обнаружили, что девушки, которые получали поддержку и любовь от отцов, чаще вырастали уверенными и счастливыми женщинами, развитыми по возрасту. Если домом управляет отстраненный отец, семейные правила и ограничения зачастую слабо определены, а порой детям кажется, что их вовсе нет. Ронни считает, что ей повезло: домашняя анархия компенсировалась строгими правилами приходской школы. «Мне кажется, я действительно влипла бы в проблемы, если бы не взрослые, которых я ежедневно видела в школе для девочек, – поясняет она. – Они стали моими единственными образцами самоконтроля».

Как и многие дочери отстраненных отцов, Ронни выросла очень независимой. Если дочь беспомощного отца растет настолько способной и самостоятельной, что чувствует необходимость заботиться об окружающих, дочь отстраненного отца гораздо более независима в эмоциональном плане. Повзрослев, она боится зависеть от других. Когда-то ее оставила мать и бросил отец, поэтому она тщательно отбирает несколько человек, которым может открыться. «Очень отстраненная, очень холодная: обычно так обо мне говорят люди, – с грустью (или смирением?) признает Ронни. – Я могу открыться лишь некоторым. Я очень боюсь, что меня снова оставят».

Неспособность отстраненного отца эмоционально поддержать дочь после смерти матери возникает не из-за неумения заботиться о ней, а из-за неспособности показать заботу. Нам часто говорят, что отцы старались и что мы можем залечить раны прошлых отношений, если поймем их трудности и снизим планку ожиданий. Это верно. Но подобный совет не сотрет воспоминания о плохой эмоциональной поддержке. Если отец «старался», это не значит, что он «был неплохим отцом». Дочери отстраненных отцов должны научиться самостоятельно заботиться о себе либо найти другой источник поддержки. «Когда несколько лет назад мой отец начал ходить к психологу, он решил, что должен возместить все мои годы одиночества и стать отцом, которым никогда не был, – делится Ронни. – Мне пришлось сказать ему: “Слишком поздно. Я уже выросла”». Как и многие дочери отстраненных отцов, Ронни научилась заботиться о себе и не хочет никого подпускать, особенно тех, кто ее уже подвел.

Героический отец

Отец Саманты работал, содержал дом и удовлетворял потребности своих пятерых детей. Он был «героическим отцом», и благодаря его поддержке Саманта выросла уверенной и устойчивой женщиной.

Ее семья всегда была сплоченной. Саманте исполнилось четырнадцать, когда умерла мама. После ее смерти отец продолжил и даже углубил отношения со своими четырьмя дочерьми и одним сыном, став их единственным родителем.

Когда мама была жива, отец всегда поддерживал нас с той секунды, как входил в дом после работы. Мы рассказывали ему, что произошло за день, а потом садились ужинать. Мы говорили, говорили, говорили, а потом папа помогал нам с уроками или мы играли в футбол во дворе. Когда мамы не стало, у него была заложена прочная основа, и он проделал колоссальную работу, чтобы сохранить ее. Папа считал это пожизненным обязательством перед мамой. Иногда после смерти мамы дети теряют обоих родителей. Это не про нашу семью. У нас остался папа, и он работал с удвоенной силой, чтобы сохранить семью и сделать нас счастливыми.

В подростковом возрасте я всегда чувствовала себя уверенно, потому что папа внушал нам это чувство. Он как бы говорил: «Все будет хорошо, жизнь хороша, вы в безопасности, так пользуйтесь этим». Папа внушал нам эту идею, и я перенесла ее во взрослую жизнь. Вот почему я так уверена в себе. Это не значит, что мне нечему учиться или что у меня нет возможностей для развития. Просто я позитивно отношусь к каждому дню.

Героический отец обычно участвует в воспитании ребенка и ведении домашнего хозяйства, пока его жена жива. У него теплые и любящие отношения с детьми. После смерти жены он скорбит, позволяя детям выражать свои чувства, и умело перераспределяет роли в зависимости от того, кто и что может делать. Многие дочери, назвавшие своих отцов героическими, жили в многодетных семьях, в которых братья или сестры могли оказать дополнительную поддержку, если отец чувствовал себя перегруженным. Это важная черта семей с героическим отцом. Если дочь может разделить свои потребности между отцом и другими надежными членами семьи, если ей не нужно возлагать на отца чересчур большие надежды, его шансы разочаровать дочь снижаются.

Героический отец не идеален и может изредка впадать в депрессию или подвергаться вспышкам сомнений. Тем не менее он твердо контролирует ситуацию. Несмотря на собственное горе, он поддерживает безопасные комфортные условия, которые впитывают шок дочери после утраты, формируют ее уверенность и самооценку. По этим причинам в таких семьях смерть отца может стать для детей гораздо более серьезным ударом. В отличие от дочерей беспомощных или отстраненных отцов, вынужденных игнорировать свои потребности, чтобы не разочароваться, у дочери героического отца есть человек, на которого можно положиться. Даже повзрослев, она нередко продолжает обращаться к нему за эмоциональной поддержкой. Хотя дочь реагирует на смерть отца без огромной обиды или чувства вины, которое часто преследует других дочерей, утрата впервые вызывает у нее чувство одиночества. Дочери с другими отцами часто испытывают одиночество, потеряв мать.

32-летняя Ким расплакалась во время нашего двухчасового разговора лишь один раз – когда сообщила, что ее отец умер от рака семь лет назад. Мама умерла, когда Ким было два года. У девушки были старшая сестра и брат. Она описывает отца как «потрясающего, щедрого, замечательного человека». Хотя отец трижды женился после смерти первой жены, Ким никогда не чувствовала себя ненужной или брошенной.

Мой папа… Мы были очень близки. Видите? Я плачу, только когда говорю о папе. Он замечательный. Я была младшим ребенком в семье. А папа был спокойным и терпеливым, настоящим образцом для подражания. В подростковые годы я вытворяла безумные вещи, экспериментировала с наркотиками и сексом. Но я никогда не делала того, что могло серьезно навредить мне. Например, я сразу начала принимать противозачаточные и отказалась от некоторых видов наркотиков. Я была довольно разумным ребенком и очень благодарна отцу. Он никогда не говорил: «Если забеременеешь, домой не возвращайся», – или что-то в этом духе. Он был образцовым папой. Порядочным гражданином. Всегда платил налоги. Папа всегда доверял мне, а я доверяла ему. Его любили все. Когда он умер, каждый из нас думал: “Почему он?”»

Ким благодарна своему героическому отцу, который всегда заботился о ней в детстве. По ее словам, папа помог ей вырасти эмоционально стабильным человеком, благодаря чему она счастливо вышла замуж.

Как и Ким, 22-летняя Кристен хвалит своего героического отца и героического отчима. Оба помогли ей пережить смерть матери пять лет назад и заложили эмоциональную основу, на которую она может положиться сегодня. Несмотря на это, Кристен признает, что даже у героического отца есть пределы. Недавно гинеколог поставил ей довольно неприятный диагноз. Девушка обратилась к обоим отцам за финансовой и эмоциональной поддержкой. «Как только я побывала у врача, они оба сказали: “Значит, все улажено? Отлично!” – делится Кристен. – Они больше не хотели говорить об этом. Лишь убедиться, что я в порядке». Ее голос слегка дрожит, когда она добавляет: «Какими бы чудесными они ни были, они никогда не понимали меня на 100 %».

Несмотря на все свои достоинства, героический отец не может полностью заменить внимательную и заботливую мать. Пытаясь сделать это, он рискует уделить слишком много времени и энергии детям, что может привести к конфликту, когда он начнет встречаться с другой женщиной или займется чем-то, не связанным с семьей.

Другая девочка папы

Представим идеальный сценарий в семье после смерти матери. Отец и дочь вместе скорбят, семья медленно адаптируется к новой реальности. Дочь по-прежнему скучает по маме, но чувствует себя достаточно уверенно, чтобы доверять отцу. Она – его маленькая девочка, а он – ее идеальный папа. Проходит год, другой. Однажды вечером отец входит в дом и говорит: «Дети! Я хочу познакомить вас с Марджори [Энджи, Сэнди, Сью]».

35-летняя Коринн до сих пор помнит тот вечер в мельчайших подробностях, хотя прошло уже 24 года. Она не признала новую девушку отца, с которой он начал встречаться спустя восемь месяцев после смерти матери. Тогда Коринн было 11 лет.

Когда она вошла в дом, я развернулась и ушла в свою комнату. До этого случая как-то раз папа подошел ко мне и старшему брату и попросил разрешения встречаться. Тогда я подумала: «Наверное, он шутит. Встречаться? Мой папа?» Я промолчала, и он решил, что я не против. Кактолько эта женщина вошла в дом, я поняла, что не хочу ее знать. Отец злился на меня, и мы постоянно ругались. Они расстались через полгода. По отношению к ней я вела себя очень жестоко. Возможно, поэтому она и рассталась с папой. Я знаю, что мой отец понимал, почему я вела себя как несносный ребенок. Но прошло много времени, прежде чем он простил меня.

Переход отца в сферу романтических отношений требует серьезной перестройки психики дочери. Теперь папа не принадлежит ей: им нужно делиться с кем-то другим. Когда в жизни дочери появляется незнакомая взрослая женщина, ее отношения с отцом портятся. Среди всех женщин, опрошенных для этой книги, те, чьи отцы быстро женились после смерти жены, чаще остальных имели проблемы в общении. У 66 % женщин, посчитавших свои отношения с отцом «слабыми», отцы повторно женились в течение года после смерти жены. Лишь у 9 % женщин, назвавших свои отношения с отцами «превосходными», отцы быстро вступали в новый брак.

26-летняя Одри помнит шок, который она испытала в 14 лет, когда отец объявил о предстоящей свадьбе, через полгода после суицида матери. Будучи единственным ребенком, Одри привыкла к полному вниманию родителей. После смерти мамы она тайно надеялась, что отец будет посвящать ей в два раза больше времени.

«Когда мне исполнилось 15 лет, я устроила настоящий бунт, – делится Одри. – Отец и другая женщина? К тому же у нее двое своих детей. Я думала: “Кто эта прилипчивая женщина в жизни моего отца? И с чего она взяла, что может стать частью моей жизни?” Я издевалась над ней, пока не поступила в университет и не уехала из дома. Теперь я отношусь к ней как к жене своего отца, и пока она не пытается изображать мою маму, мы нормально ладим. Она пытается сплотить нашу семью, и я ценю это. Но у меня до сих пор плохие отношения с отцом. Я нуждалась в его поддержке после смерти мамы, а он ухлестывал за всеми разведенными женщинами в нашем городе. Я все еще работаю над своим гневом. Но пока мне не хочется даже обедать с ним».

Одри обижена на своего отца из-за его нежелания говорить о матери после суицида. Несмотря на вспышки депрессии, мать заботилась о ней, и после ее смерти Одри почувствовала себя преданной и брошенной. Она хотела, чтобы ее чувства признали, но отец отказывался обсуждать утрату с дочерью. Его способом преодоления горя стала быстрая свадьба. Как и многие дочери без матерей, Одри посчитала поведение отца предательством по отношению к маме. Ей казалось, что лишь она почитала первоначальную связь с ней.

Для иллюстрации подобного конфликта Наоми Ловински обращается к сказке о Золушке. В сказке французского писателя Шарля Перро, жившего в XVII веке, Золушка просит отца привезти ей веточку дерева из города, которую она сажает на могиле матери. Выросшее дерево говорит с Золушкой голосом матери. «Так дочь сохраняет связь с родной матерью, хотя отец оборвал эту связь, женившись на настоящей ведьме, – поясняет доктор Ловински. – Это очень, очень тяжелая ноша для маленькой девочки. Она злится на папу и проецирует на него образ Плохого отца. Ей кажется, что после свадьбы он бросит не только дочь, но и ее мать».

Более взрослые дочери обычно проявляют сострадание к овдовевшему отцу. Они не столь эгоистичны, как дети помладше, и понимают его потребность в отношениях. Но поначалу им сложно принять союз отца с другой женщиной, особенно если они еще не оплакали смерть матери.

Сестрам Сесиль и Бет было 29 и 26 лет соответственно, когда их мать умерла после двух лет болезни. Они выместили свою грусть и злость на отце, когда спустя пять недель после похорон он сообщил им, что познакомился с другой женщиной. «Мое горе немедленно исчезло, уступив место злости и ненависти, – вспоминает Бет. – Я была жестокой и несчастной, не отдавала себе отчет в собственном поведении».

«Так оно и было, – кивает Сесиль. – Но мне кажется, что на то были основания. Папа никак не отреагировал на смерть мамы. Он уходил из дома каждый вечер, а потом познакомился с этой женщиной. Теперь мы хорошо ладим, но он просто привел ее в дом, и мы возмутились. Сказали: “Мы только что потеряли маму. Да, ты говорил, что скорбел все два года, пока она умирала, но нужно пережить горе и после ее смерти. Ты не даешь нам такой возможности”».

Сестры чувствовали, что отец бросил их, когда они особенно нуждалась в сплоченной семье. Обе признали дилемму: им хотелось, чтобы отец был счастлив, но они понимали, что их мать заслужила большего уважения, и отвергли новую спутницу отца. «Проблема была не в том, что отец начал встречаться с кем-то другим, – поясняет Сесиль. – А в том, что он заставил нас принять это, когда мы были не готовы. Через три месяца после смерти мамы он сказал, что любит эту женщину и хочет жениться на ней. Три месяца!»

Бет закатывает глаза, когда вспоминает хаос следующих месяцев. Сестры злились и боялись, что отец забудет о них и сделает выбор в пользу новой жены. «Мы были очень жестокими, – признается Бет. – Я говорила папе такое, что никогда никому не сказала бы. Например: “Выпусти меня из машины. Я не хочу тебя видеть. Я тебя ненавижу”. Папа горевал, но по-своему. Ему пришлось вернуться к нормальной жизни, и он сделал это».

Когда отец заявил о желании жениться, сестры предложили компромисс. Они попросили подождать, пока со дня смерти матери пройдет хотя бы год. Отец согласился, и их отношения постепенно начали теплеть. Когда сестры поняли, что отец считал приоритетом родную семью, их доверие и уважение к нему начали восстанавливаться. Год ожидания позволил им привыкнуть к отсутствию мамы и к тому, что в доме будет жить другая женщина. Сестры также поняли, что отец не собирался бросать их.

«Он четко обозначил свои приоритеты, – делится Сесиль. – Главным для него были мы с Бет. Это сохраняется и по сей день. Отец четко отделил свою жизнь с нами от жизни с новой женой. Мы подружились с ней и ее детьми. Как только поняли, что угрозы нет, оттаяли. Мы возражали лишь потому, что отец навязал нам свое решение». Бет со смехом добавляет: «Я даже не помню, когда снова полюбила отца. Мне хотелось бы, чтобы обстоятельства его нового брака сложились по-другому, но он действительно счастлив. Он относится к своей новой жене так же хорошо, как когда-то к маме, но я все равно вижу разницу». По мнению сестер, так он проявляет вполне заслуженное уважение к умершей жене и родной семье.

Табу на инцест

Примерно через месяц после смерти матери отец начал пить. Он никогда не пил раньше, и это сильно меня пугало. Я помню, как боялась, что он начнет приставать ко мне. Кроме алкоголизма, других причин для этого страха не было. Я помню, как однажды вечером он напился, и я закрыла дверь в свою комнату на замок. Когда мне было пять лет, ко мне начал приставать пьяный мужчина в подъезде. Возможно, поэтому я так себя вела. Других причин не знаю. Теперь я жду, как Опра Уинфри и гости ее телешоу, что нахлынут воспоминания.

Рита, 43 года, единственный ребенок в семье, потеряла мать в 15 лет

В полной семье присутствие матери и совесть отца идеально подавляют сексуальное влечение отца к дочери. Хотя легкое притяжение отца к дочери допустимо, Виктория Секунда в книге «Женщины и их отцы» (Women and Their Fathers) поясняет, что табу на инцест настолько заложено в разуме большинства мужчин, что они даже не могут представить влечение к дочери. Эти сексуальные чувства бессознательны у многих мужчин и вынуждают их немного отдаляться от дочерей, когда они приближаются к подростковому возрасту. Дочерям кажется, что отец бросил их, это усиливает неловкость и одиночество – чувства, характерные для подросткового периода.

Мать одновременно является сексуальным партнером и источником материнской защиты в доме. Во многих семьях она представляет собой символический барьер между отцом и дочерью. Когда мать исчезает из семьи, исчезает и естественный буфер между отцом и дочерью. С возрастом сексуальность дочери развивается, и она все больше осознает, что отец – мужчина со своими потребностями. Если в доме нет мачехи, а сам отец ни с кем не встречается, дочь признает, что этот взрослый мужчин ни с кем не спит. Если границы между родителем и ребенком снижаются до такой степени, что дочь берет на себя многие обязанности матери, растерянность отца и дочери может привести к активному избеганию или отвержению.

«Женщины без матерей часто рассказывают мне о том, как они боялись находиться с отцами наедине, – говорит Коллин Расселл, семейный психолог в Милл-Вэлли (Калифорния). Она ведет группы поддержки для женщин, лишившихся матерей, на протяжении десяти лет. – Даже если отец не проявлял сексуального поведения, в семье сложилась атмосфера, которая пугала и казалась непредсказуемой. Дочь напоминала отцу жену, и долгое время он вымещал на ней свой гнев».

Дениз было 12 лет, когда умерла ее мать. Став подростком, она начала бояться отца. «Мой отец был таким безответственным, – вспоминает она. – В моей семье сложилось правило: он ребенок и не может позаботиться о себе. Он не несет никакой ответственности. Поэтому я чувствовала, что должна защитить отца от сексуального влечения ко мне и моим сестрам. Я предчувствовала это, потому что была подростком и ощущала влечение. В своем доме я являлась матерью: готовила ужин, делала все по дому. Думаю, что на каком-то уровне хотела своего отца и ненавидела его за то, что он не спал со мной. Разумеется, я бы скорее умерла. Теперь мне больно даже говорить об этом. Если бы эта мысль воплотилась, я бы вскрыла себе вены».

Подобные мысли часто возникают в семьях с «соблазняющим отцом», который окружает дочь двусмысленными намеками или относится к ней как к «суррогатной богине». Так писательница Сигна Хаммер называет замещающий образ канонизированной умершей жены. Даже если отец не домогается дочери, ее страхи реальны и опасны.

«На каком-то уровне девочка чувствует, что должна стать женой отца – эмоциональном либо физическом, – поясняет Наоми Ловински. – Или отец чувствует, что девочка должна быть его женой. Ребенок берет на себя неподъемную ношу – отвечает за всю женскую сторону в семье». Если происходит инцест, травма нарушает сексуальное самоопределение девочки, перечеркивает нормальный процесс развития и усложняет более поздние отношения с мужчинами. Она вынуждена слишком рано принять на себя взрослую роль, став женщиной в теле ребенка.

Роман Джейн Смайли «Тысяча акров», удостоенный Пулитцеровской премии, показывает, что может произойти с дочерью, оставшейся без матери и ставшей жертвой инцеста. По сюжету Джинни, средняя дочь в семье, работающей на ферме в Айове, теряет мать в подростковом возрасте. Она растет с очень неоднозначным отношением к сексу и браку. Со временем она начинает вспоминать, как отец лежал с ней в постели ночью. Воспоминание об инцесте в подростковые годы вводит ее в эмоциональный ступор. В итоге Джинни разводится с мужем и уезжает из родного города в надежде исправить свою жизнь.

За пределами обиды и прошлых чувств вины

Требуется соседка по дому. Должна любить детей. В распоряжении – большой современный дом с бассейном и семьей, которая потеряла мать. В доме живут две дочери и отец. Дети хотят новую «маму», особенно 12-летняя девочка. Другому ребенку 16 лет.

Объявление в Valley Advocate, еженедельной газете Западного Массачусетса и Южного Вермонта

Недавно у моей супруги нашли агрессивную форму рака груди, давшую метастазы в органы. Больше всего я переживаю за свою жизнерадостную, добрую и наивную 17-летнюю дочь. Как мне помочь ей принять эту тяжелую утрату?

Письмо отца, живущего на Среднем Западе

Было бы несправедливо и ошибочно предполагать, что после смерти матери отцы не задумываются о своих дочерях. Они знают, что любовь – нечто большее, чем чек, отправленный по почте. Но отцы также осознают эмоциональные ограничения, которые общество накладывает на мужчин. Им тяжело пережить свое горе. Как поясняет Тереза Рандо, в отличие от женщин, скорбящие мужчины склонны замыкаться в себе. Сложно прийти к согласию, когда дочь нуждается в утешении, а отец хочет отдалиться от всех.

«Он – мой отец. Он должен был заботиться обо мне», – настаивает женщина, лишившаяся матери. Это крик сироты, которую разочаровал собственный отец. Под воздействием семьи и общества у каждого человека складывается особое мнение о том, что значит быть родителем. Мы знаем, какую работу может выполнять мама, а какую – папа. Когда мать умирает, ребенок обычно надеется, что о нем будет заботиться оставшийся родитель, но немногие отцы готовы принять на себя такие обязательства.

По словам Максин Харрис, оставшийся родитель становится главным человеком в жизни ребенка. «Как единственный родитель он или она несет груз детских ожиданий и фантазий, – пишет она. – Он больше не может быть просто родителем, а должен быть “идеальным”». Для девочки, оставшейся без матери, это значит, что отец должен быть не только отцом, но и матерью, защитником, опекуном, чемпионом, источником поддержки, образцом для подражания и кормильцем.

Многие годы, живя с отцом, я ожидала от него слишком многого. Я помню, как разговаривала с сестрой по телефону и в очередной раз жаловалась на него. «Знаешь, в чем твоя проблема? – спросила она. – Ты хочешь, чтобы он стал мамой. А он ей не станет».

Сестра абсолютно права. В тот момент я поняла причину своего разочарования. Я знала, что мой отец – обычный человек с ограниченными возможностями. Просто я не могла принять их.

Постоянно ожидая, что мой отец станет кем-то большим, чем он мог быть, я продолжала верить, что забота в моей семье не исчезла вместе с матерью. На самом деле так оно и было. Когда я научилась расставаться с иллюзиями, мне пришлось расстаться и с мечтой о сильном, решительном и эмоционально отзывчивом защитнике. Я хотела, чтобы мой отец был именно таким.

Я знаю, что где-то в душе у меня по-прежнему есть место, где я чувствую себя никчемной и нелюбимой, потому что один родитель умер, а другой замкнулся в себе. Когда я познакомилась с другой женщиной, лишившейся матери и ощущавшей похожие чувства, между нами, словно молния, вспыхнула связь, мгновенная радость, которую испытываешь, когда находишь человека, которому не нужно ничего объяснять. Мы уже знали свои секреты и разделяли общие страхи. Но мы всегда говорили о своих отцах неуверенно, не повышая голос, будто сложные отношения с первым мужчиной в нашей жизни настолько подорвали уверенность в себе, что мы не могли говорить о них с твердостью или силой.

Мне никогда не было легко с отцом. Нас не связывали тела, взаимные желания или мечты. Многие годы мне казалось, что общего у нас – фамилия и воспоминания о женщине, которая умерла несколько десятков лет назад. Затем у меня родились дети, благодаря его интересу и любви к ним мы нашли общий язык. Порой мне было тяжело видеть, как мои дети наслаждаются веселой, любознательной, счастливой стороной отца, которую я знала лишь в детстве, если вообще когда-то знала. Но я сидела, поджав губы, и не вмешивалась. Проблемы с отцом были моими проблемами. Они не касались моих детей.

До самого конца мы с отцом изо всех сил старались наладить отношения. За несколько недель до его смерти я прилетела к нему в пригород Нью-Йорка. Мы с братом и сестрой должны были узнать, как он хотел, чтобы его похоронили, но никто из нас не горел желанием говорить об этом. Настал мой черед навещать отца, поэтому я решила выполнить это задание.

Было начало декабря, и мой отец уже несколько недель оставался прикован к постели. Его навещали волонтеры из хосписа и преданная помощница. На следующий день после приезда я поставила стул рядом с его кроватью и сжала руку, которая осталась пухлой, несмотря на стремительную потерю веса.

– У нас еще есть время, – сказала я. – Но мне нужно кое о чем поговорить с тобой. Если не хочешь говорить об этом – не нужно, но будет лучше, если ты попробуешь.

К этому разговору меня готовила подруга Сьюзан, социальный работник. На мой взгляд, все началось неплохо.

– Хорошо, – ответил отец. – Давай поговорим.

– Может, мне нужно о чем-то позаботиться? Что-нибудь подготовить для тебя?

Отец растерянно покачал головой, словно удивляясь вопросу.

– С финансами все в порядке, и я составил завещание, – ответил он. – Нет, все готово.

– А похороны? Ты хочешь, чтобы тебя похоронили с мамой?

– Конечно, – сказал отец.

Разговор шел хорошо. Слишком хорошо. Слишком холодно. Я получила нужные ответы, но ожидала другого. Чего-то более содержательного, черт побери. Больше у меня не будет такого шанса. С этой мыслью на меня нахлынули эмоции.

– Я буду скучать по тебе, – вырвалось у меня. – Очень, – слезы потекли по моему лицу. – Есть ли что-то, о чем ты хочешь сказать мне, пока еще есть время? – спросила я.

Отец сжал губы и задумался, затем покачал головой. Нет.

Мы сидели молча.

– Ты боишься? – не выдержала я.

– Нет, – спокойно ответил отец. Он кивнул в сторону фотографий внуков, прикрепленных к зеркалу на стене. – Это единственное, что причиняет мне боль.

Он мирно скончался через две недели, перед рассветом. С ним до последнего была моя сестра. Именно такой смерти я желала маме.

В свои последние дни она была ошеломлена серьезностью болезни и отказывалась верить, что жизнь подходит к концу. Умирая, отец встретил смерть смело, с достоинством и внутренней силой, которую никогда не проявлял в жизни. Это заставило меня задуматься: какие секреты он таил? Какие способности мог бы проявить? Я поняла, что могла бы узнать о нем очень многое. В тот день я ждала от него совсем другого, но, возможно, со временем я пойму, что именно в этом ответе я и нуждалась.

Глава 6

Сестра и брат, сестра и сестра

Отношения с братьями и сестрами (или их отсутствие)

Моя сестра переехала в Лос-Анджелес спустя два месяца после моего возвращения в Нью-Йорк. Это произошло случайно. Долгие месяцы мы обсуждали, как я наконец закончу десятилетние скитания и перееду на Манхэттен, где мы будем жить в теплых сестринских отношениях в двадцати кварталах друг от друга. Но через шесть недель после моего переезда Мишель позвонила и сообщила, что ее пригласили на собеседование в Лос-Анджелес. Она успешно его прошла и должна немедленно переехать – обидно упускать такой шанс. Через три недели она уехала.

Мягко говоря, я чувствовала себя разбитой – замаячила знакомая боль разлуки. Но я не была удивлена. Мишель переехала на Манхэттен в год, когда наш брат Гленн поступил в университет. Так хотя бы один ребенок жил бы рядом с отцом (на всякий случай, будто простое присутствие могло предотвратить несчастье). Многие соглашения в нашей семье были негласными, поэтому, когда Мишель начала собирать вещи в огромные коробки, я не возражала. Мы обе знали, что происходит. Наступил мой черед стать якорем, а ей пришло время расправить паруса и выйти в открытое море.

Через пять лет, когда Гленн вернулся в Нью-Йорк, я уехала в Лос-Анджелес – к своему молодому человеку, но меня утешало понимание, что сестра где-то рядом. Она помогла спланировать мою свадьбу, встретившись с организатором, администратором ресторана и фотографом за три дня. Мишель была единственной подругой невесты и на свадьбе произнесла такой тост, что довела гостей до смеха сквозь слезы.

Сострадание и поддержка поздно пришли в наши отношения. Подростками мы плохо ладили. Как и большинство сестер с разницей в три года – слишком мало, чтобы играть в родителя и ребенка, и слишком много, чтобы быть ровесницами, – мы выросли, враждуя и соревнуясь за любовь брата и ограниченное время родителей. Теперь я понимаю, что, когда наша мама умерла, мы с Мишель не обрели утешение друг в друге. Знакомая пропасть расширилась. Родственные связи наделяют фальшивой уверенностью, когда семью накрывает волна перемен. Конкуренция была нашим традиционным кодексом правил.

Родители учили нас защищать младшего брата и заботиться о нем, и мы делали это изо всех сил. Но не испытывали эмпатии друг к другу. Напряжение между братьями и сестрами часто представляет собой несдержанную ярость, и после смерти мамы Мишель стала моей мишенью. Она, в свою очередь, постоянно нападала на меня. Пока мы ругались и игнорировали друг друга, родилась новая странная конкуренция: кому будет тяжелее после смерти мамы, кто больше сделает для Гленна и получит больше внимания от папы.

Все это происходило на фоне натянутой нормальности и невыраженного горя. Наш отец иногда говорил, что один человек важнее группы и что мы должны научиться заботиться о себе сами. Поначалу эта идея казалась мне неплохой. В 17 лет я не могла заботиться о младшем брате, поэтому для поступления выбрала университет, который находился в 1500 километрах от Нью-Йорка. Побег был моим планом. Но за обидой, которую я питала к Мишель, стоял защитный рефлекс и связь, которую не смогли убить ни вражда, ни расстояние. В ту ночь, когда отец позвонил и сообщил, что уходит из семьи, я попыталась договориться с ним по телефону, в итоге скатившись до угрозы: «Если ты бросишь своих детей, я заберу их». В тот момент я поняла, что эти слова не были пустым обещанием. Несмотря на давние проблемы, Мишель тоже это понимала. Когда мы вспоминаем ту ночь, она говорит, что начала собирать вещи, готовясь к переезду в мой дом.

Я не знаю, когда в наших отношениях наступил перелом. Возможно, мы просто повзрослели. Но я точно знаю, что в ту ночь между мной и Мишель родилось взаимопонимание: невзгоды помогли нам найти общий язык. Потеряв мать, каждая из нас обрела сестру. Вряд ли мы подружились бы в других обстоятельствах.

Чтобы эта история не казалась слишком банальной и слащавой, я должна признать, что мы не заменили друг другу маму. Мишель – по-прежнему моя младшая сестра. Она расстраивается, если я веду себя не как образец для подражания. Я – по-прежнему старшая сестра, и меня часто удивляет и злит, если она ведет себя более разумно, чем я. Даже когда мы стараемся преодолеть эти чувства, ошибки прошлого не стереть.

В ту ночь 1992 года, перед тем как Мишель переехала в Лос-Анджелес, я не выдержала и разрыдалась.

– Не плачь, – умоляла она. – Ты должна быть сильной ради меня.

– Я не могу всегда быть сильной, – возразила я. – Черт. Ты единственная, благодаря кому я чувствую себя уверенно. Не хочу, чтобы ты уезжала.

Очень быстро, будто дождавшись своей очереди, Мишель выпалила:

– Да? А как же день, когда ты поступила в университет и уехала? Мне ведь было всего пятнадцать.

В тот момент я поняла, насколько глубоко скрыты воспоминания о предательстве. Как бы далеко мы с Мишель ни уехали друг от друга, обязательно к ним вернемся.

Старшая дочь из двух, средняя дочь из пяти, младшая сестра и старшие братья – комбинации разнообразны, и женщины, лишившиеся матерей, представляют их все. У 85 % женщин, опрошенных для этой книги, есть братья или сестры, которые всегда были главными героями общей семейной истории.

Я уже говорила, что отношения дочери с матерью нередко являются самыми долгими в жизни. Но те, у кого есть братья или сестры, особенно сестры, находятся в отношениях, которые могут длиться даже дольше, чем отношения с родителями. Их качество и глубина со временем меняются. Как и в прогнозе погоды, в них бывают бури и солнечные дни.

Отношения с братьями и сестрами возникают в тот момент, когда рождается второй ребенок. Если мать умирает или уходит из семьи, прочность и качество этих отношений быстро становится очевидной. Отношения с братьями и сестрами редко меняются кардинально, когда в семье происходит трагедия, например смерть матери. Как произошло в моей семье, ранние принципы кажутся неправильными. Братья и сестры, которые были близки и поддерживали друг друга, после утраты становятся еще ближе. Аналогичным образом братья и сестры с более слабой связью отдаляются сильнее, особенно если мать объединяла разобщенных членов семьи. Поддержка или помощь членов большой семьи может предотвратить крайние реакции. Ранние принципы поведения обычно проявляются еще ярче, до тех пор, пока не стихнет фаза травмы. Это нередко продолжается и во взрослом состоянии.

25-летняя Марджи помнит, как тихо сидела с младшим братом на постели бабушки в то утро, когда их мать покончила с собой. Их родители были разведены, и хотя Марджи не исполнилось и семи лет, она превратила свою панику и растерянность в яростное желание всегда быть рядом с пятилетним братом, которого ее учили защищать. «Я поняла, что мир взрослых разрушился на части, никто не мог и не хотел заботиться обо мне в тот момент, – признается Марджи. – Поэтому я немедленно решила взять эту ответственность на себя. Я понимала, что он – моя семья и что мы оба в одной лодке, как команда». Сегодня Марджи с братом «удивительно близки», она по-прежнему заботится и поддерживает его.

Немедленное желание Марджи защитить брата отчасти могло быть защитной реакцией против собственного горя. Это помогло ей отвлечься от своей растерянности и злости, возникшей после суицида матери. Это подтверждают исследования. Ученые доказали, что братья и сестры находят друг в друге поддержку, когда матери нет.

Доказано, что даже трехлетний ребенок может успокоить испуганного младшего брата или сестру: так поступит около половины всех детей дошкольного возраста в трудную минуту.

31-летняя Конни, которой было семь, когда мать умерла, помнит, как забралась в постель к своей двенадцатилетней сестре в ту ночь, узнав трагическую новость. «Мне было очень страшно, и она обнимала меня, пока я плакала, – вспоминает Конни. – С тех пор лишь с ней я могу спокойно говорить о нашей маме».

Исследуя две группы, каждая из которых включала четырех сестер, психолог и доктор философии Расселл Херд обнаружил, что отношения с братьями или сестрами могут выступать в роли защитного фактора в семьях, переживших раннюю утрату родителя. В обеих изученных семьях девочкам было от 3 до 10 лет на момент смерти отца. Обе матери были ошеломлены горем, и у девочек не было возможности обсудить утрату и ее воздействие на них. Но они объединились, чтобы поддержать друг друга в эмоциональном плане. А повзрослев, страдали депрессией реже, чем женщины, фактически потерявшие обоих родителей. «Очевидно, даже враждующие дети, которые поддерживают друг друга и пытаются научиться разрешать конфликты сообща, могут сформировать навыки, способствующие переживанию горя, и не стать жертвами депрессии во взрослом состоянии», – поясняет Херд.

46-летняя Клаудия осознала ценность близких отношений с сестрами и братьями еще в детстве. «В мои школьные годы мы переезжали восемь раз, – рассказывает она. – Менялись дома, соседи, друзья. Отец почти не уделял нам внимания из-за работы. Мама старалась помочь, но покончила с собой, когда мне было четырнадцать». Единственным, что не менялось в ее детстве, были две сестры (младшая и старшая) и младший брат. После смерти матери четыре ребенка буквально стали родителями друг для друга. Две старшие сестры воспитывали младших брата и сестру. Повзрослев, они сохранили близкие отношения. И хотя теперь все живут в разных уголках страны, собираются вместе – уже со своими детьми – не реже одного раза в год.

Сегодня Клаудия учит своего сына и дочь, как важно состоять в близких отношениях. «Я хочу, чтобы мои дети знали, что должны помогать друг другу, – поясняет она. – Мои сестры и брат спасли мне жизнь. Недавно я летала на Средний Запад, чтобы помочь младшей сестре с детьми, а в прошлом апреле я ненадолго ездила к старшей сестре: у ее мужа третья стадия рака. Каждый раз я говорила своим детям, как важно для меня помогать сестрам и брату».

Но я обнаружила, что семей, в которых братья и сестры отдаляются друг от друга после смерти матери, гораздо больше. Дочери в таких семьях часто называют мать «человеком, который связывал всю семью» или «солнцем, вокруг которого вращались отдельные планеты». Утрата центрального звена разрушала систему. Скорее всего, такие семьи никогда не были сплоченными.

27-летняя Лесли, которой было 16 лет, когда ее мать умерла от рака, почти не общалась со старшими братьями в детстве. Они до сих пор не поддерживают отношения. «Возможно, мы всегда избегали друг друга, просто нас объединяла мама. После ее смерти стало очевидно, что мы не были настоящей семьей, – с тихим сожалением поясняет Лесли. – Мы разъехались по разным уголкам земного шара».

31-летняя Виктория, которой было восемь лет, когда умерла ее мать, говорит еще лаконичнее. Она была младшей из троих детей. «Моя семья – как Багамские острова, – заявляет она. – Одно и то же название, но никакой связи».

В своих мемуарах «Черный дрозд», ставших бестселлером, Дженнифер Лок описывает сцену со своим старшим братом Б. Дж., которая произошла в день смерти матери. Когда Б. Дж. узнал о трагедии, он выбежал из дома. Дженнифер нашла его в местном парке через несколько часов, но брат и сестра, которые всегда ссорились и враждовали, не нашли утешения друг в друге. Их разговор в парке показывает, как сложные отношения между братом и сестрой могут отдалить детей после смерти матери:

– Просто уходи, – говорит Б. Дж.

– Папа хочет, чтобы ты вернулся домой, – возражаю я.

Б. Дж. опускает голову, прижав подбородок к груди. Его глаза темнеют. Я не знаю, злится ли он или грустит, но подхожу к нему вплотную. Я не знаю, что делать и что говорить. Я касаюсь его руки.

Б. Дж. поднимает голову и смотрит на меня.

– Она не твоя мама, – шепчет он.

Я опускаю руку. Его слова ранят меня.

– Моя, – возражаю я.

– Просто уходи, – приказывает Б. Дж.

Он ставит свой скейтборд на тротуар и уезжает. Я стою, опустив руки. У меня раскалывается голова.

Я иду в парк и останавливаюсь у пруда… Ветер щекочет кожу, и волосы попадают мне в рот и глаза.

Без мамы в жизни нет никакого смысла. Это как потеряться, оказавшись на краю света и зная, что тебе больше некуда идти.

Тем не менее враждующие братья и сестры могут объединиться в момент трагедии, чтобы поддержать друг друга. Актриса Рома Дауни, которой было 10 лет, когда ее мать умерла от сердечной недостаточности в родной Ирландии, вспоминает, как их со старшим братом везли домой из больницы в тот день.

С нами была лучшая подруга мамы, и нам пришлось вызвать такси. Она села рядом с водителем, мы с братом – сзади. Каждый отвернулся и уставился в свое окно. Мы были в том возрасте, когда братья и сестры обычно враждуют. Не могли смотреть друг на друга. В нашем общем горе каждый был сам по себе. Подруга мамы расплакалась, и водитель такси спросил: «Вы в порядке?» Она ответила: «Нет, я потеряла свою лучшую подругу». Водитель спросил: «Кого?» – а потом добавил: «О, я ее знал. Она была очень веселой». Подруга ответила, показав на нас: «Да, это ее дети». Мужчина сказал: «Ох, мне так жаль, дети, так жаль слышать об этом». Его слова повисли в воздухе. Я помню, что почувствовала – не увидела, а почувствовала, – как брат взял меня за руку своей маленькой ладошкой. Мы просто держались за руки.

Разрозненность братьев и сестер часто вытекает из особенностей материнской семьи: мать неосознанно переносит их на создаваемую ячейку общества. Например, мать, которая всегда завидовала старшей сестре, может непреднамеренно вызвать схожую вражду между двумя собственными дочерьми, уделяя больше внимания младшей. Или может наладить более прочные отношения с ребенком, который похож на нее ростом, весом, характером, порядком рождения. Манипулятивная мать нередко вызывает чувство обиды у своих детей. Ее смерть позволяет им общаться друг с другом на равных и восстановить детский разрыв. Сложно помириться спустя годы накопленных обид, и в некоторых семьях такой шанс появляется очень поздно. Иногда мать уходит из семьи, но продолжает оказывать негативное влияние на детей через телефонные звонки и конфликты.

После смерти матери братья и сестры нередко направляют свой гнев или растерянность друг на друга, особенно когда старшие дети ошеломлены новыми обязанностями, а младшие чувствуют себя потерянными или брошенными. 31-летняя Джой вымещала гнев на старшей сестре, пока ее мать медленно умирала от рака. «Я ходила в больницу каждый день, – рассказывает она. – Мне было нелегко с отцом, и ежедневные поездки в больницу на протяжении трех недель очень утомляли. Моя сестра побывала у мамы всего дважды за все время, а один раз приехала с подругой, которая почти не знала мою мать. Я была в ярости. Так я справлялась с болью от потери матери – вымещая злость на сестре».

Джой всегда была ответственной дочерью и все время проводила дома. Ее сестра стала наркоманкой и родила двух внебрачных детей. Тем не менее Джой всегда считала, что мать больше любила сестру. Пока мать оставалась в больнице, она решила стать идеальной дочерью и получить долгожданное одобрение. После смерти матери Джой утешала себя тем, что именно она, а не сестра, облегчила ее последние дни.

Сестры часто выставляют напоказ свои хорошие поступки, постоянно ругаясь и сравнивая, кто больше пожертвовал собой. Я потеряла больше, нем ты! Мне больнее, чем тебе! Я была лучшей дочерью!

Тереза Рандо называет подобные ссоры «конкуренцией между скорбящими». Несмотря на вражду, сестры на самом деле заинтересованы получить внимание и признание боли. «Так человек пытается почувствовать себя особенным, когда чувствует обездоленность, – поясняет доктор Рандо. – Он старается получить что-то, к чему можно обратиться, когда утрата слишком тяжела. Другой вид конкуренции возникает, когда взрослые сестры хотят меньше участвовать в жизни семьи. Тогда вы услышите: “Я не хочу заботиться о папе. Это будешь делать ты” или: “Я встречала прошлое Рождество с папой. Это Рождество с ним будешь встречать ты”».

По словам Виктории, ее старшая сестра Мег, которая вернулась домой в возрасте 26 лет, чтобы заботиться о семье после смерти матери, по-прежнему считает себя мученицей, хотя с тех пор прошло более 20 лет. Зацикленность Мег на своей жертве погубила отношения между сестрами еще в детстве Виктории и не дает им подружиться сегодня. Виктория не пытается скрыть свою обиду, когда описывает поведение Мег после смерти матери.

«Я разрушила ее жизнь, – говорит Виктория. – Она все время говорила: “Мне пришлось вернуться домой и заботиться о тебе. Ты разрушила мою жизнь”». Злясь из-за новых обязанностей после смерти матери, Мег вымещала разочарование на восьмилетней Виктории, которая выросла с огромным чувством вины. Она считала себя ношей на плечах старшей сестры, которую когда-то обожала. Виктория по-прежнему чувствует, что должна возместить все причиненные неудобства. Она подолгу выслушивает Мег, когда та рассказывает ей по телефону о своих проблемах. «Когда мой психолог сказала: “Знаешь, ты не обязана выслушивать жалобы сестры, если не хочешь” – я ответила: “Вы не понимаете. Я должна заботиться о своей сестре, потому что разрушила ее жизнь”», – вспоминает Виктория. Тогда психолог ответила: «Просто перестань делать это».

Сегодня Виктория пытается отдалиться от Мег, которая считает, что младшая сестра должна заботиться о ней.

Виктория и Мег – сестры, которые могли избежать огромной обиды, если бы в прошлом одной не пришлось воспитывать другую. Их история поднимает более серьезный вопрос: что происходит, когда одна сестра заменяет другой маму?

Мини-матери и их неожиданные дети

После смерти матери самые большие ожидания обычно возлагаются на старшего ребенка. Сыновья, как правило, должны возглавить семью и взять на себя финансовые и организационные вопросы. Дочери же вынуждены заботиться о младших братьях и сестрах, оставшемся родителе и стареющих бабушке и дедушке.

Хотя роль матери не соответствует стадии развития дочери, некоторые исследования показывают, что забота о младших братьях и сестрах может повысить самооценку дочери, сформировать устойчивость к стрессу и помочь проработать чувство утраты. Когда психолог Мэри Эйнсворт и ее коллеги опросили 30 молодых матерей, потерявших родителя в детстве, они обнаружили, что женщин, которые успешно пережили утрату, объединяли две черты. Во-первых, они ощущали семейную сплоченность: каждый мог выразить свои чувства, поделиться горем и получить поддержку. Во-вторых, они смогли взять на себя ответственность за других членов семьи в период переживания горя.

27-летняя Робин признается, что забота о младшей сестре и брате помогла ей почувствовать себя ответственной и компетентной. Но эта обязанность была не по плечу 16-летней девочке. После смерти матери Робин в течение двух лет заменяла маму своей 13-летней сестре и 8-летнему брату – пока отец снова не женился.

Я чувствовала большую ответственность за своего брата, но не знала, как справиться с ним. Он был очень сложным ребенком и считал себя главным. Хотел, чтобы я отвела его в магазин игрушек, и, если я отказывалась, закатывал истерики. Я чувствовала себя такой виноватой, что уступала. Когда отец решил снова жениться, я подумала: «Слава богу, с нами будет жить эта женщина». Она полюбила моего брата, а он ее. Это очень помогло мне. В какой-то момент я смогла отпустить все и сказать себе: «Он снова стал моим братом. Я снимаю с себя ответственность за него». Я не винила себя за то, что поступила в университет в другом конце страны, лишь потому, что мачеха переехала в наш дом через месяц после моего отъезда.

Разумеется, после свадьбы отца возникли огромные проблемы и конфликты, особенно между мачехой и моей сестрой. Сестра постоянно звонила и плакала, когда у меня были занятия. Соседки по комнате говорили: «Тебе звонит сестра. Она снова плачет». Я очень поддерживала ее и продолжаю поддерживать до сих пор. Она всегда звонит мне, явно не справляется сама.

Забота о младшем брате и сестре помогла Робин укрепить связь с матерью и в каком-то смысле стать мамой для самой себя после ее смерти. Сегодня она вполне может позаботиться о себе и часто дает себе те же советы, что брату и сестре, когда они обращаются за помощью.

32-летняя Кэтлин тоже адаптировалась к утрате, добровольно став матерью для себя. Будучи вторым ребенком из четверых детей, Кэтлин была единственной дочерью в семье. Ее учили заботиться о братьях, и она ответственно отнеслась к этой роли. В 18 лет взяла под опеку своего 13-летнего брата и воспитывала его в одиночку.

Высокая, спокойная и задумчивая Кэтлин выглядит и ведет себя как умудренный жизнью человек. Ей было 16 лет, когда мать умерла от рака. Спустя год от алкоголизма умер отец. Когда младший брат Пол, страдая от одиночества в интернате, позвонил Кэтлин ночью, она решила, что перевезет его к себе. Тогда она училась в университете. Достигнув совершеннолетия, Кэтлин обратилась в суд по делам семьи и оформила опеку. «Многие говорили: “Ты такая молодая. Как сможешь позаботиться о брате-подростке?” – вспоминает Кэтлин. – Но я поняла, что своей помощью помогала и себе. Тогда я жила в комнате в общежитии, другого дома у меня не было. Когда Пол начал жить со мной, я как бы создала дом и для себя». Кэтлин и Пол обратились к чуткому декану в университете Кэтлин, и она разрешила им переехать в одну из квартир, предназначенных для молодых студенческих семей. Они жили вместе, пока через четыре года Пол не поступил в университет и не уехал к старшему брату на Западное побережье. Но когда два года назад Кэтлин развелась, оба брата переехали в маленький городок Новой Англии, где у нее был свой дом. «Я не знаю, что притягивает их ко мне – я сама или то, что я отражаю, – говорит Кэтлин. – Наверное, они видят во мне свой дом». Кэтлин и Пол снова живут вместе, старший брат поселился на той же улице, а третий, живущий в Калифорнии, иногда навещает их.

В 2010 году более 262 тысяч взрослых братьев и сестер воспитывали младших членов семьи из-за отсутствия других взрослых. Братья и сестры были третьей по величине группой родственников-опекунов для детей в возрасте младше 18 лет после бабушек и дедушек, а также дядь и теть. Подобная практика воспитания вызвала всеобщий интерес после выхода драматического сериала телеканала Fox «Нас пятеро». Его главными героями стали пять братьев и сестер, потерявших обоих родителей в автокатастрофе. Сериал транслировался с 1994 по 2000 год. Свою роль в привлечении внимания к проблеме также сыграл роман-бестселлер Дэйва Эггерса «Душераздирающее творение ошеломляющего гения», где автор рассказывает, как воспитывал младшего брата после смерти родителей. Братья и сестры тоже могут заботиться друг о друге в случае семейных проблем, таких как наркотическая зависимость, тюремное заключение родителя, депортация или отвержение одного или обоих родителей. Их успех во многом зависит от того, насколько хорошо они переняли или смогут перенять родительские навыки, необходимые для воспитания ребенка, а также от участия в их жизни других членов семьи. Поддержка друзей, соседей и представителей религиозных организаций тоже оказывает положительное влияние.

В исследовании Университета Невады в Лас-Вегасе, проведенном в 2013 году, приняли участие 77 взрослых братьев и сестер, которые заботились в общей сложности о 154 младших членах семьи. Ученые обнаружили, что 46 % опекунов было меньше 30 лет; 45 % не создали собственную семью; 41 % полностью поддерживали младших братьев и сестер в финансовом плане. Практически 80 % были законными опекунами младших братьев и сестер или собирались получить этот статус. 34 % выразили желание взять к себе младшего члена семьи, чтобы тот не попал в интернат. 89 % опекунов были старшими сестрами. Многие из них выполняли родительские функции еще при жизни матери.

Если старшая сестра неожиданно становится полноценным опекуном для младших членов семьи, ее позиция в семье меняется. Теперь она больше, чем сестра, но меньше, чем мать. Матери без матерей, заботящиеся о младших братьях и сестрах, говорят, что часто испытывают дискомфорт в этой роли. «Кто я? – спрашивают они себя. – Мать? Сестра? Ни то ни другое? Или и то и другое?» «После моего отъезда в университет сестра почувствовала, что должна стать мамой для нашего брата, – говорит Робин. – Но ей всегда казалось, что она не справлялась. Да и как это было возможно? Недавно сестра призналась в этом брату, и я думаю, он сделал для нее лучший подарок, сказав: “Мелинда, ты моя сестра. Я никогда не думал, что ты станешь мне матерью”».

Хотя сестра может заменить умершую или ушедшую из семьи мать, я обнаружила мало доказательств того, что из нее получится отличная замена матери. Как отмечает Расселл Херд, сестра не может проявить полноценную заботу и поддержку, как взрослый человек. Из всех женщин, сообщивших, что у них появилась замена матери после ее смерти, лишь 13 % сказали, что этим человеком стала сестра. Примерно столько же опрошенных назвали учительницу или подругу. Гораздо чаще сестра проявляет физическую заботу к братьям и сестрам. Но в эмоциональном плане она слишком юна, чтобы удовлетворить потребности ребенка. И сама нередко еще ребенок. Сложно давать личный пример младшему брату или сестре, если ты старше всего на пару лет.

«Когда сестра вынуждена стать матерью для братьев и сестер, возникают реальные проблемы, – утверждает Ивелин Бассофф. – Она не справляется. Старается, терпит неудачу и испытывает чувство вины. Очень часто, не имея возможности контролировать детей, она прибегает к телесным наказаниям, что тоже вызывает чувство вины. Жизнь – не сказка о Питере Пэне и Венди».

Братья и сестры родились в одном поколении и разделяют одно место в семейной иерархии. Они растут, готовясь заботиться друг о друге. Это не односторонние эмоциональные контакты, в отличие от контактов родителей и единственного ребенка. Отношения между матерью и ребенком отличаются неравной властью. Когда сестра берет на себя роль матери и проявляет больше власти, чем обычно допускают отношения с братьями и сестрами, система выходит из строя. Теперь братья и сестры находятся на разных уровнях. Иногда, спустя многие годы, сестра осознает, что не может наладить связь с братьями и сестрами, оставленными позади.

35-летняя Дениз потеряла мать, когда ей было 12 лет. Она стала мини-матерью для двух младших сестер. Дениз поясняет, что ее чувства по отношению к ним были по большей части материнскими. «Даже теперь я не отношусь к ним как к сестрам, – признается она. – Считаю своими детьми. Я бы легла ради них под поезд. Я очень их люблю, но они никогда не делились со мной секретами. А я никогда не рассказывала им о своей жизни». Когда мать Дениз умерла и она приняла на себя материнскую роль, сестры начали относиться к ней как к защитнице и старшему члену семьи, а не союзнице. Шестисемилетняя разница в возрасте между повзрослевшими братьями и сестрами обычно сокращается в своем значении. Но сегодня три сестры по-прежнему относятся друг к другу согласно ролям, которые сформировались 23 года назад.

12-летняя Дениз считала принятие материнской роли необходимостью, а не выбором. Кто-то должен был заботиться о сестрах, и она поняла, что подходила на эту роль лучше других. Ее участие в их воспитании не соответствовало возрасту, но понимание, что дома сестер ждал человек, пусть не идеальный, но на которого можно положиться, позволило девочкам почувствовать себя в безопасности.

По словам Дениз, ее сестры до сих пор сохранили это чувство, а ей самой его не хватает.

Младшие братья и сестры нередко выигрывают от прочных отношений со старшими братьями и сестрами после утраты. Став взрослыми, они нередко благодарят их, даже если не ценили заботу в детстве. Исследование Бенджамина Гарбера, в котором приняли участие семь подростков, потерявших родителя в возрасте от 7 до 10,5 лет, показало, что четыре ребенка, которые справлялись с утратой лучше всего, состояли в крепких отношениях со старшим братом или сестрой. 32-летняя Ким говорит, что ее брат (сегодня ему 42 года) помог ей развить самооценку и чувство собственного достоинства после того, как их мать умерла, когда Ким было два года. «Я всегда говорю людям, что стала бы размазней без большого братика, – со смехом признается она. – Даже когда я была ребенком, он всегда брал меня с собой. Когда ему исполнилось 16 лет и он играл в музыкальных группах, выступая перед безумными толпами, все равно не оставлял меня одну. Только представьте: кто захочет таскать с собой шестилетнюю сестру? Но брат брал меня, и я чувствовала, что мы – единое целое».

Однако есть серьезные риски, связанные с тем, что один брат или сестра видит в другом замену умершему родителю. Старшая сестра или брат может стать объектом, на котором младший член семьи будет вымещать гнев. Накопившиеся чувства способны превратиться в обиду и глубокую ненависть. Младший брат или сестра могут разозлиться, если старший брат или сестра покинут дом, чтобы начать взрослую жизнь. Старший брат или сестра может ощущать большую власть над младшим членом семьи и не позволять ему отделиться. Или младшая сестра надеется на полную поддержку сестры, которая упрямо отказывается от новой роли.

«Когда я училась в старших классах, обратилась за советом к сестре, которая была на пять лет старше, – вспоминает 32-летняя Роберта. Ей было 15 лет, когда ее мать умерла. – А она сказала: “Я не собираюсь разбираться с твоими проблемами”. Она дала понять, что какую бы боль я ни испытывала, не собирается мне помогать. Я была потрясена и очень обижена. Не думала, что моя сестра настолько эгоистична. И всегда считала ее умной. Но даже сегодня она говорит мне: “Обратись к психологу. Я ничего не знаю”. В общем, это хороший совет, но, прозвучав впервые, он причинил мне огромную боль». Тем не менее Роберта признает, что решение сестры не брать на себя материнскую роль позволило ей остаться сестрой. Хотя сегодня они не очень близки, Роберта говорит, что хорошо понимает смысл отношений между сестрами.

Когда старшая сестра пытается заменить мать младшей, обе сталкиваются с проблемами развития, включая подростковое отделение и сопротивление, которые обычно возникают в отношениях между матерью и дочерью. Но старшей сестре тяжело выдержать эти перемены, а младшая сестра оказывается в тупике, переходя в новую фазу развития, и затем понимает, что не может продвинуться вперед.

43-летней Мэри Джо, младшей из трех сестер, было восемь лет, когда умерла ее мать. Ее фактически воспитала старшая сестра Патти, которой было 13 лет, когда она взяла на себя уборку и готовку для семьи. Она стала главным опекуном Мэри Джо. «Я шла к Патти, когда у меня началась менструация или происходило нечто подобное, – делится Мэри Джо. – Она действительно стала мне мамой. В то время это имело огромные преимущества для меня и огромные недостатки для нее. Всю свою жизнь Патти страдала депрессией, которая плохо сочеталась с ощущением “я старшая девочка в доме и должна взять на себя все обязанности”».

Мэри Джо выросла, состоя в близких отношениях с Патти, которая, в свою очередь, когда-то состояла в близких отношениях с матерью. Шесть лет назад, достигнув возраста, в котором у ее матери диагностировали рак, Патти совершила попытку самоубийства. Мэри Джо навещала ее в больнице и умоляла обратиться к психологу. Через несколько месяцев Патти умерла из-за передозировки лекарствами.

Сегодня Мэри Джо сама ходит к психологу. Она пытается проработать эту утрату и разобраться с проблемами Хорошей и Плохой матери в отношениях с сестрой. «Патти действительно пыталась наладить мою жизнь, когда я была ребенком, но она не справлялась, – поясняет Мэри Джо. – Я то любила ее, то ненавидела. Упорно пытаюсь вспомнить моменты, когда Патти была добра ко мне, но помню и негативные вещи. Она контролировала мои эмоции из-за власти, которую имела надо мной».

В идеальной ситуации дочь, лишившаяся матери, вымещает потребности на отце и получает дополнительную поддержку от братьев или сестер, если они есть. Средние дети, которые могут частично взять на себя новые обязанности, но по-прежнему полагаются на других членов семьи в моменты стресса, оказываются в лучшем положении. У них появляется ощущение компетентности, а еще есть основа, которая наделяет их чувством эмоциональной защищенности. 32-летняя Саманта, которой было 12 лет, когда ее мать умерла, осталась с отцом и четырьмя сестрами. Она могла положиться на отца, помогала младшей сестре и обращалась с вопросами о своем теле, подругах и мальчиках к старшей сестре. Три старшие девочки были близки до смерти матери. Сегодня они живут в соседних городах и созваниваются несколько раз в неделю.

Мы с сестрами просыпались по выходным раньше всех, готовили завтрак для семьи, а потом ложились обратно в постель и болтали по два-три часа обо всем подряд. Иногда мы делали то же самое ночью. Вот почему со своими проблемами я всегда шла к сестрам. Иногда к подругам, но первым делом – к сестрам. Если одна из нас не знала ответа на вопрос, мы пытались найти его вместе или обращались к взрослым. Самая старшая сестра знала многое о теле человека и была для нас источником информации. Теперь она замужем и воспитывает троих детей. Она спокойно говорит о беременности и родах и будет авторитетом для меня, если я выйду замуж и рожу детей.

Саманта признается, что ей хотелось бы стать матерью, но она не спешит. Побыв матерью для младшей сестры на протяжении 20 лет, хочет немного отдохнуть. Многие женщины без матерей, которые заботились о младших братьях и сестрах, выражают аналогичное мнение: «Я уже вырастила троих детей. Теперь хочу посвятить время себе».

Конечно, воспитывать ребенка, к чьему рождению ты готовилась, – совсем другое дело. Тем не менее женщины, воспитавшие младших братьев или сестер и позже родившие собственных детей, часто понимают, что ранний опыт позволил им подготовиться к материнским обязанностям. 36-летняя Бриджит, которая заботилась о двух младших братьях с 12 лет и до отъезда в университет, говорит, что после рождения сына роль матери не показалась ей новой. Она никогда не переживала, что будет плохой матерью. «Воспитывать ребенка несложно, – поясняет Бриджит. – Но мои братья не были очень маленькими, поэтому в некоторых областях мой опыт очевиден, а в других я почти ничего не знаю».

Бриджит не общается со своим отцом и мачехой, а ее бабушка и дедушка умерли. Однако, по ее словам, братья дарят ее сыну безусловную любовь, которую она сама когда-то получала от бабушки с дедушкой. «Мои братья не умеют обращаться с детьми, поэтому поначалу они говорили: “О, он такой милый, мы его любим” – делится Бриджит. – Но теперь Алексу четыре года, он звонит моим братьям, рассказывает о хулиганах из садика и спрашивает, что должен делать. Моим братьям приходится напрячь мозги. Я всегда с восторгом слушаю, как они общаются. Именно в такие минуты мне кажется, что, хоть моя мама умерла и мне пришлось воспитывать братьев, мы трое – настоящая семья».

Очередность рождения

Обычно мы не задумываемся о том, какое влияние оказывает очередность рождения, но наша позиция в семье создает набор внутренних ролей и идей, которые влияют на наше мировоззрение. По мнению психологов и докторов философии Маргарет Хупс и Джеймса Харпера, смерть родителя может изменить сигналы о ролях, которые ребенок получает при рождении. Средний ребенок, привыкший полагаться на других, может внезапно стать опекуном, если старший покинет семью. Младший ребенок, привыкшей к ласке и заботе, будет вынужден принять больше обязанностей, чем раньше.

Роли братьев и сестер перемешиваются, если отец повторно женится и в семью входят сводные братья и сестры. Если в приемной семье появляются, скажем, два старших ребенка, они часто соревнуются за лидерство в новой группе. Если позиции братьев и сестер наслаиваются друг на друга, в семье возникают конфликты, которые прекратятся, когда будет определена новая иерархия.

Ниже описаны распространенные реакции дочерей на утрату матери в зависимости от очередности их рождения. Они были выведены на основе личных интервью, данных опросов и опубликованных психологических исследований[12].

Старшая дочь

○ Быстро взрослеет и берет на себя обязанности по заботе о семье, но из-за проявления власти в раннем возрасте любит командовать, став взрослой.

○ Привыкает служить другим, растет эмпатичной и чуткой.

○ Часто быстро уходит из дома, чтобы сбежать от ответственности, и потом испытывает чувство вины, или остается дома дольше, чем планировали остальные члены семьи, и жертвует собой ради других.

○ Не чувствует связи с ранним детством, если никто не может рассказать ей о том периоде, но выступает в роли семейного историка, который может рассказать младшим братьям и сестрам об их детстве.

○ Ей тяжелее отделиться от ушедшей матери, чем ее братьям и сестрам. В исследовании Амхерстского колледжа, в котором приняли участие студенты обоих полов и всех очередностей рождения, старшие дочери сообщали о самом высоком уровне связи с матерями и самом слабом ощущении своего «Я».

○ Меньше остальных боится потерять отца. Лишь одна из десяти старших дочерей с живым отцом очень боится его смерти, в то время как смерти отца боится одна из четырех младших дочерей. Возможно, это связано с тем, что старшие дочери зачастую перестают зависеть от родителей после смерти матери.

Средняя дочь

○ Одновременно является старшей и младшей сестрой. Она испытывает растерянность, не понимая, какая роль обеспечивает ей большую безопасность в семье. Любой ребенок после смерти матери должен иметь возможность возвращаться к более ранним шаблонам поведения, поэтому средняя дочь может считать себя младшей сестрой и обращаться к старшей или брату за поддержкой. Если старший брат или сестра не могут заботиться об остальных, она может принять на себя роль старшей сестры или отказаться заботиться об остальных членах семьи.

○ Чувствует себя брошенной или исключенной и покидает дом раньше, чем остальные братья и сестры, чтобы отделиться от семьи и стать самостоятельной.

○ С наименьшей вероятностью найдет замену матери. 44 % опрошенных средних дочерей заявили, что у них никогда не было мамы.

Младшая дочь

○ Ее нередко считают маленьким ребенком. От нее скрывают информацию о болезни или смерти матери, что ведет к растерянности или обиде по отношению к другим членам семьи. Она растет, не доверяя тем, кто скрывал от нее правду. Или начинает верить, что все взрослые скрывают информацию.

О Обнаруживает, что другие члены семьи, пытающиеся справиться с горем, недооценивают или переоценивают масштаб ее утраты.

Если все думают, что младшей дочери пришлось тяжелее других, все внимание уделяется ей. Если думают, что младшей дочери пришлось легче других, потому что она почти не помнит маму, это позволяет игнорировать боль ребенка.

○ Злится из-за того, что провела мало времени в полноценной семье. Ей особенно тяжело на семейных праздниках.

○ Осознает неидеальность людей или отсутствие образцов для подражания, когда старшие братья или сестры, став подростками или молодыми взрослыми, берут на себя дополнительные обязанности, срываются или исчезают из семьи.

○ С наибольшей вероятностью станет «папиной дочкой». Ей тяжелее всего, когда он заболевает или умирает. Из всех опрошенных женщин, которые сказали, что «очень» боятся смерти отца, самая большая группа – 50 % – состояла из младших дочерей.

○ Считает себя членом семьи, на которого утрата оказала самое глубокое влияние в долгосрочном плане. 48 % младших дочерей, опрошенных для этой книги, сообщили, что утрата матери стала «единственным и определяющим событием» их жизни, по сравнению с 27,22 и 23 % старших, средних и единственных дочерей соответственно. Кроме того, половина взрослых женщин, сказавших, что они не могут назвать положительные последствия ранней утраты, включала младших дочерей.

Единственный ребенок

○ Обычно получает больше материнского внимания, чем другие дети. Фактически она и теряет больше, чем остальные.

○ Лучше общается со взрослыми, что помогает ей найти замену матери.

○ Учится на взрослых романтических отношениях, наблюдая за родителями, и теряет главный образец поведения, когда мать умирает. Если у девочки нет мачехи или если мать ушла из семьи, она не понимает, как взрослые женщины должны относиться к мужчинам.

○ С трудом принимает мачеху потому что привыкла, что отец полностью посвящает себя ей.

○ Более эгоистична, чем другие дети. Ее главные переживания после утраты связаны с ней самой: «Что со мной будет?» Это может привести к почти навязчивой боязни потерять отца.

○ Хочет стать «идеальной», чтобы отец не бросил ее, как когда-то бросила мать.

○ Учится тому, как вести себя с родителем, наблюдая за вторым родителем, в отличие от других детей, которые наблюдают за братом или сестрой. Таким образом, после смерти матери дочь ведет себя с отцом так, как когда-то вела мать, что может привести к путанице в ролях.

Дочь в большой семье (пять и более детей)

○ Иногда старшие братья и сестры заботятся о ней задолго до смерти матери, потому что мать разрывалась между детьми. Если у девочки уже есть замена, ей легче адаптироваться к переменам в семье после смерти мамы.

○ Видит прирожденного лидера или учителя среди братьев и сестер; он и заменит мать для младших детей. Обычно это старшая или вторая после нее дочь.

○ Если она сама – старшая, может чувствовать себя использованной и злиться из-за необходимости заботиться о младших братьях и сестрах.

○ Пользуется поддержкой группы братьев и сестер. Например, семья с семью детьми часто делится на две возрастные группы. После смерти матери братья и сестры обращаются к своей группе, а не к семье в целом. Братьям и сестрам обычно тяжело принять следующего младшего ребенка, поэтому отношения нередко формируются между первым и третьим ребенком или третьим и пятым.

○ Должна конкурировать с другими братьями и сестрами за любовь оставшегося родителя. В итоге каждый ребенок не получает достаточно внимания, чтобы компенсировать утрату.

○ Если она – младший ребенок, после смерти матери ее могут отправить жить со старшим братом или сестрой либо к другим родственникам. Тогда она чувствует себя ненужной и изолированной от семьи, считает себя ношей.

○ Приобретает эмоциональную защищенность в группе из-за ее размера (что повышает шансы на обретение союзника) и разного состава (присутствие ровесников и родителей). С другой стороны, большие семьи часто сталкиваются с денежными проблемами, из-за чего их члены чувствуют себя неуверенно. Когда родитель умирает, незащищенной семье любого размера трудно сплотиться.

○ Зачастую ее воспитывают по-другому, нежели старших и младших братьев и сестер, потому что со временем родители пересматривают мировоззрение и техники. Одна и та же мать может воспитывать первого и девятого ребенка по-разному. У старшей дочери мама могла присутствовать на свадьбе и при рождении первого ребенка, в то время как младшая дочь еще не закончила начальную школу. Эти сестры столкнутся с разными второстепенными утратами, а это значит, что у них возникнут разные потребности и шаблоны переживания горя.

Твоя версия или моя?

У нас с мамой сложились довольно тесные отношения. Она умерла, когда миновала большая часть моего неприятного подросткового периода. Думаю, мы были близки к тому, чтобы стать больше чем подругами.

36-летняя женщина, которой было 19 лет, когда ее мать умерла

Мне кажется, я была отдушиной для своей матери. Кем она была для меня – не знаю. У нас было много общего, например любовь к классической музыке и религия. Я не помню, чтобы говорила с ней о том, о чем обычно девочки говорят со своими мамами. Наши отношения были довольно поверхностными. Благодаря мне она обрела стабильность и надежность, которая упростила ей жизнь. По большей части, я была рада придерживаться этой роли.

33-летняя женщина, которая потеряла мать в 16 лет

Я не помню, чтобы мои отношения с матерью были близкими. Конечно, мы делали что-то вместе. Например, она отвела меня в салон, чтобы мне прокололи уши, и подарила котенка, когда папа уехал в командировку. Я не знаю, насколько нашей отстраненности способствовали отношения и насколько – мой возраст. Я была довольно дерзким подростком. В то время все, что делала мама, казалось мне странным. Я не общалась с ней. Обычно я делилась всем с сестрой.

31-летняя женщина, которая потеряла мать в 14 лет

Наверное, вы решили, что это истории трех разных женщин. Но это не так. Выше приведены мнения сестер Кэтлин, Бренды и Келли, которые описывают отношения с матерью, умершей от рака 17 лет назад.

Как показывает данный пример, сестры и братья воспринимают свою мать и ее утрату по-разному. Смерть матери неодинаково влияет на детей в силу ряда причин, среди которых – разные стадии развития, очередность рождения, предыдущие болезни и смерти близких людей, индивидуальные обстоятельства, связанные со смертью матери, и личные отношения с родителями. Даже если дети росли бок о бок, как часто бывает с детьми-погодками, их ощущения после утраты матери могут совпадать в одних аспектах и сильно отличаться в других. Порой их истории звучат так, словно были рассказаны близнецами, которых воспитали разные матери.

Иногда так и есть. Братья и сестры в позднем подростковом или раннем взрослом возрасте росли, как правило, под влиянием матери и с обоими родителями. Младшие братья и сестры обычно взрослеют без матери с отцом или в приемной семье. 45-летняя Ива говорит, что до недавней встречи с семьей всегда считала, что характер ее 38-летнего брата сформировался под влиянием внешних сил. «Я всегда считала Эндрю организованным, сдержанным ребенком, – поясняет она. – Я знаю, что во мне и в моем среднем брате есть тот же потенциал, хотя мы расслабленнее. Эндрю – самый младший, но он и самый успешный из нас, много работает и ни перед чем не останавливается. Он очень практичный. Когда я встретилась с ним в последний раз, поняла, что Эндрю стал таким, потому что у нас были разные мамы. Моя мачеха – практичный и не такой расслабленный человек, как наша мама». Это понимание помогло Иве осознать причину различий между ней и Эндрю. Теперь она выдохнула с облегчением, потому что всегда сравнивала себя с ним и винила себя за то, что выбрала другой образ жизни.

Даже когда братья и сестры растут с одними родителями, их ощущение после утраты матери могут разниться. Например, Кэтлин, Бренда и Келли жили в одной семье, когда у их матери диагностировали рак. Но в течение двух лет Кэтлин поступила в университет, а Бренда перешла в школу-интернат, расположенную более чем в 1000 километрах от дома. Из трех сестер лишь Келли жила с родителями. В тот год их мать начала серьезное лечение химиотерапией, и 13-летняя Келли, единственная из детей, видела его последствия. Она хорошо помнит, как ходила в супермаркет с мамой, которой было настолько плохо от лекарств, что ее тошнило в хлебном отделе, а позже на парковке. Келли единственная испытала страх и беспомощность того времени. Неудивительно, что сегодня ей тяжелее говорить о раке груди и болезни матери.

Кэтлин, Бренда и Келли признаются, что обращаются друг к другу, чтобы восполнить пробелы в памяти. Но в других семьях, особенно когда братья и сестры изначально отдалены друг от друга, расходящиеся воспоминания и точки зрения могут усугубить разлад. Если дочь, лишившаяся матери, считает раннюю утрату главным событием в ее жизни и связывает с ней остальные события, воспоминания о матери и утрате станут главными кирпичиками ее самовосприятия. Она видит угрозу в брате или сестре, которые оспаривают ее восприятие прошлого. Брат или сестра, желающие сохранить собственные воспоминания, будут до последнего защищать свою версию событий.

«Мой брат, сестра и я по-разному воспринимаем те два года, в которые умерли наши родители, – делится Тереза Рандо. – Конечно, люди видят все по-своему. Но моя сестра помнит события особым образом, и я уверена, что она неправа. Например, как-то раз она сказала: “Разве ты не помнишь, что дядя Боб и тетя Рия приезжали к нам каждые выходные?” Но мы с братом знаем, что они не приезжали каждые выходные. Они приехали один, максимум два раза. Тем не менее моя сестра уверена, что они приезжали постоянно. Возможно, вы решите, что кого-то из нас тогда не было дома, но мы всегда были дома».

Когда воспоминания братьев и сестер разнятся, главный вопрос не в том, чьи воспоминания верны, а чьи – нет, а в том, кто что запомнил и почему. Доктор Рандо считает, что ее сестра поверила в частые приезды дяди и тети, потому что это напоминало ей о заботе в тот период, когда три юных сироты чувствовали себя уязвимыми и брошенными. Отказаться от этих воспоминаний значило признать боль от одиночества в раннем возрасте.

53-летняя Кэролайн утверждает, что ее постоянное сопротивление противоречивым воспоминаниям сестры о детстве возникло из-за ее высокомерности (она была старшей) и собственных проблем с переживанием горя. Кэролайн было 11 лет, когда ее мать умерла. Будучи второй из четверых детей, она описывает себя как «сестру с безошибочной памятью, которая даже сегодня может рассказать, какую еду на похороны принес каждый сосед». Когда она и ее младшая сестра Линда начали писать книгу о детстве, Кэролайн заявляла, что воспоминания сестры неверны, всякий раз, когда они не совпадали с ее воспоминаниями. Но Кэролайн считала книгу частью своего процесса переживания горя. По мере восстановления она поняла, что все чаще принимала воспоминания сестры.

Это помогло мне отпустить убежденность в том, что я все знаю. Теперь я понимаю, что знаю то, что пережила сама, но не знаю ничего об остальных, даже таких близких людях, как моя сестра, потому что ее жизнь полностью отличалась от моей. Мы провели вместе почти все детство, но она иначе воспринимала общение с матерью. Обычно я играла с братом, делала что-то, носилась по улицам, а Линда сидела дома с мамой, училась готовить и говорить по-норвежски. Теперь я понимаю, что как бы мы ни были похожи друг на друга, у нее другие воспоминания и потребности, потому что она потеряла нечто иное, чем я.

Когда Кэролайн сумела увидеть в сестре отдельного человека, она поняла, что могла скорбеть с Линдой без споров и разногласий. За два месяца перед моей встречей с Кэролайн обе сестры отправились на день в горы, чтобы поговорить о матери и первой мачехе, которая умерла три года назад.

Полуостров Олимпик – самая далекая точка на юго-западе США, а Ураганный хребет – одна из самых высоких зон. Оттуда открывается потрясающий вид. Мы с Линдой шли наверх сквозь облака, любовались видом и в какой-то момент расплакались и рассмеялись одновременно. Это было до мурашек. Мы не могли сдержать чувства. Собирались подняться на вершину и поговорить о матерях, и мы это сделали. Мы пели песни с их похорон, произносили вслух их имена. В нашем мире мы чаще видим повсюду мужские имена. У нас не всегда есть возможность почтить своих матерей, неважно, родили ли они нас. Мы с Линдой смогли почтить своих матерей вместе.

Глава 7

В поисках любви

Интимные отношения

Воистину, кто бы ни сказал мне настоящее слово, я всюду пойду за ним или за ней,

Как вода за луною, безмолвной струистой стопой всюду вокруг шара земного.

Уолт Уитмен

Подруга Хайди прислала мне открытку с этими строками более 20 лет назад. Я до сих пор помню каждое слово, выведенное ее каллиграфическим почерком. Мы с Хайди познакомились в восьмом классе, поэтому у нас было много времени для наблюдения за своим развитием. Она утешала меня после первого расставания с парнем, потом – второго, затем – третьего. К тому времени Хайди знала мои слабые стороны. Поэтому на обратной стороне открытки, отправленной из Бостона на следующий день после того, как мы обсудили мой последний роман, она мягко убеждала не следовать за лжепророком, соблазнившим меня сладкими речами. Ниже Хайди написала: «Будьте осторожнее со своим сердцем, милая».

То четверостишие не было простым предупреждением: Хайди не раз видела, как я безрассудно и стремительно дарила людям свое сердце.

Я не буду описывать каждые отношения, в которых я состояла, прежде чем наконец выйти замуж. Подробности хаотичны и быстро начинают повторяться. У меня было несколько хороших романов и несколько долгих, которые начинались медленно, на какое-то время останавливались и угасали, когда два человека отдалялись или понимали, что не вынесут перемен. Но между ними у меня было много романов, которые заканчивались прежде чем начаться.

Вот как я к этому относилась: один раз – случайность, два раза – совпадение, три раза – закономерность. Каждый играет по-своему. Таковы были мои правила.

Мы знакомились на вечеринке или матче по софтболу, либо в поезде. Он брал мой номер телефона и звонил на следующий день. Затем начинал дарить подарки, готовить ужины, приглашать на свидания каждый вечер. Я тонула в заботе и думала: «Меня обожают. Меня любят». Он хотел знать в мельчайших подробностях, как прошел мой день. Рассказывал обо мне всем своим друзьям. «Ты все, о чем я мечтал, – говорил он. – Я сделаю твою жизнь совершенной». Все это происходило на первой неделе.

На второй неделе меня охватывала первая волна тревоги. Должны ли отношения развиваться так стремительно? Я обращалась к близкой подруге и игнорировала ее мудрый ответ. Убеждала себя, что раз он демонстрирует такое поведение, все по-настоящему и реально. Мы проводили первую совместную ночь, и он отпрашивался с работы на следующий день. Мы давали друг другу безумные обещания на перекрестках, занимались любовью в полночь и еще раз на рассвете. Даже когда я лежала под ним, знала, что выдаю секс за любовь, но в тот момент не видела различий. В слабом свете раннего утра, когда он шептал, что обожает меня, я убеждала себя, что, когда два тела сливаются в процессе, предназначенном для создания третьего, мы могли создать идеальное целое: меня.

Все длилось месяц или чуть дольше. Затем происходило резкое расставание – появлялась другая женщина или другое препятствие, «но ведь мы могли остаться друзьями?». Каждый раз я была ошеломлена. Меня ждала очередная неделя слез, месяц отречения от мужчин и новая серия сеансов у психолога, когда я оценивала предупреждающие знаки, которые были повсюду.

Я знала об опасности стремительных романов, прочитала много книг и посмотрела с полдесятка ток-шоу. Я знала, что мужчина, который быстро завоевывает женщину, действует с определенными намерениями, а настоящая близость требует времени. Но когда потребность в любви высока, желание затмевает факты. Как отмечает Кларисса Пинкола Эстес, женщина, не получившая материнской заботы, почти всегда игнорирует интуицию, если чувствует, что нашла свою любовь. Когда кто-то предлагал мне мгновенную близость, я немедленно соглашалась и игнорировала все, о чем когда-то читала или слышала. В глубине души я боялась, что больше никогда не получу такого внимания.

Это был не лучший способ заводить отношения. Во-первых, утомительно, Во-вторых, все заканчивалось тем, что я придумывала имена будущих детей с человеком, который очень скоро вступал в отношения с другой. Я не исключаю возможность любви с первого взгляда, лишь признаю, что эмоции были скорее формой нарциссической потребности. Когда женщина, лишившаяся матери, привязывается к романтическому партнеру так быстро и глубоко, ее притяжение часто возникает не на основе взаимного влечения, а из-за односторонней надежды на то, что мужчина может ей дать.

В какой-то степени каждая из нас – женщина, лишившаяся матери. Мы все хотим обрести целостность в отношениях, независимо от того, есть ли у нас мама. Когда я спрашиваю Андреа Кэмпбелл, не безнадежен ли такой поиск, она смеется. «Назвать этот поиск ошибкой – значит назвать всю человеческую расу ошибкой, – отвечает она. – Даже если наши родители живы, они не завершили нас полностью. На это не способна самая чудесная, идеальная мать. Внутри каждого из нас рана, и все мы ищем того, кто нас исцелит». Но Кэмпбелл уточняет: дочь, лишившаяся матери, чувствует нехватку острее, чем большинство других женщин.

В идеальной ситуации эмоциональная основа дочери зарождается в ее семье, а затем, по мере взросления, включает партнера, друзей и саму себя. Дочь, лишившаяся матери (особенно та, которая не получала поддержки отца), начинает с серьезным отставанием. Сначала она должна заложить надежную эмоциональную базу. Джон Боулби проанализировал данные британского исследования 1987 года, где приняли участие женщины, которым было меньше 11 лет на момент смерти матери. Он заметил, что девочка без надежной эмоциональной базы «может отчаянно искать молодого человека, который будет заботиться о ней. В сочетании с ее негативным самовосприятием это повышает вероятность того, что она будет идти на поводу у неподходящего молодого мужчины… После свадьбы с ним последствия предыдущего негативного опыта усилятся, и девушка предъявит мужу слишком высокие требования или будет плохо к нему относиться».

Хотя в своем анализе Боулби описывает положение многих девушек, лишившихся матери, это не единственный возможный исход. Ученые, исследующие привязанность, обычно делят людей на три группы: тех, кто во взрослом состоянии формирует безопасные привязанности с другими; тех, кто переживает из-за своих социальных и романтических отношений или относится к ним неоднозначно; тех, кто избегает близости с другими. Взрослые, которые формируют безопасные привязанности, обычно делят свои эмоциональные потребности между несколькими источниками, включая самих себя. Они спокойно проявляют и принимают заботу. Беспокойные и тревожные взрослые обычно хотят, чтобы партнер удовлетворил большую часть их потребностей, проявляют заботу в навязчивой манере самопожертвования и нередко пытаются обрести чувство защищенности и любви через интимную близость. Избегающие взрослые почти полностью полагаются на себя, не могут или не хотят проявлять или принимать заботу. Именно они чаще всего сохраняют эмоциональную дистанцию с другими или начинают вести распутный образ жизни.

Считается, что характер привязанности формируется в младенчестве. Он зависит от восприимчивости матери к сигналам, которые посылает ей ребенок. Например, мама, которая тепло и быстро успокаивает плачущего малыша, с большей вероятностью вырастит человека с безопасной привязанностью, чем мама, которая делает все машинально, или без эмоциональной связи, или реагирующая поздно, не полностью, или вообще не реагирующая. Сегодня многие психологи сходятся во мнении: отношения, которые формируются между младенцем и матерью, показывают, какими станут их отношения в будущем.

Но даже если ребенок живет с любящей матерью и формирует безопасную связь с ней, конкретные жизненные события могут подорвать его ощущение защищенности. К ним относятся тяжелые хронические болезни ребенка или одного из родителей, пребывание в детском доме, психическое заболевание родителя, раскол семьи после смерти родителя или развода, физическое или сексуальное насилие. В 1999 году исследование, в котором приняли участие 86 детей в возрасте, начиная с младенчества и заканчивая 18 годами, показало, что дети, пережившие одно или несколько тяжелых событий в детстве, с большей вероятностью будут проявлять небезопасный стиль привязанности и переживать из-за прежних отношений, даже если в младенчестве о них заботились. 18-летние подростки с безопасной привязанностью к другим редко сталкивались с тяжелыми событиями в детстве. Этот вывод говорит о том, насколько разрушительное влияние может оказать на ребенка психическое заболевание родителя, его смерть и стресс в семье.

Исследования, в которых ученые сравнивали дочерей без матерей с другими взрослыми, поражают еще больше. В поколении людей, не терявших близких, почти 55 % проявят признаки безопасной привязанности, 25 % – признаки избегающей привязанности и около 20 % – признаки беспокойно-тревожной привязанности. Но когда психолог Бетт Гликфилд провела исследование с участием 83 взрослых, потерявших родителей в детстве и подростковом возрасте, она обнаружила, что 46 % входили в категорию безопасной привязанности, 17 % – избегающей привязанности и 37 % – беспокойнотревожной привязанности. По ее мнению, более высокий процент беспокойно-тревожных людей в данном исследовании говорит о том, что ранняя утрата родителей делает ребенка более уязвимым для чувств брошенности и никчемности. Это заставляет его одновременно бояться отношений и мечтать о них во взрослом состоянии.

Исследование Джонсонского государственного университета в Вермонте показало схожие выводы. Когда 30 замужних женщин без матерей сравнили с контрольной группой, женщины без матерей сообщили о более высокой тревоге и уровне избегания в своих отношениях с мужьями, чем остальные, хотя ⅔ из них описали свои отношения с умершими матерями в позитивном ключе. В целом эти открытия доказывают, что женщины, лишившиеся матерей, нередко боятся потерять супругов и готовятся к неизбежной утрате, эмоционально отдаляясь от партнера. В то же время они очень боятся, что утрата действительно произойдет.

Беспокойно-тревожная дочь

36-летняя Кэрол описывает свои последние шесть лет как серию стремительных романов. Все они начинались с обещания немедленной любви, но не длились дольше двух-трех месяцев. Почти все мужчины, с которыми встречалась Кэрол, невольно участвовали в ее попытке обрести чувство эмоциональной защищенности, которое она утратила в 17 лет после смерти матери.

Кэрол говорит, что никогда не была близка с матерью, чей скандинавский стоицизм не допускал проявления эмоций. Но она черпала чувство защищенности в сплоченной семье. После смерти матери система начала разрушаться. В течение двух лет умерли бабушка и дедушка Кэрол, что сократило большую семью из шести человек, когда-то проводивших вместе все праздники, до трех: отца, старшей сестры, жившей в другом штате, и самой Кэрол. С тех пор во всех романтических отношениях, включая семилетний брак, в который Кэрол вступила, когда ей было чуть за 20, она возлагала слишком большие надежды на партнеров.

Мои отношения всегда начинались с огромного влечения и ощущения надежды: «Вот оно. Я больше не одинока». Я ищу связь и ощущение семьи. Я иду на первое свидание и начинаю думать, смогу ли быть с человеком долго, вместо того чтобы узнать его поближе. Я возлагаю слишком большие ожидания на любого, с кем встречаюсь.

На каком-то уровне я действительно боюсь доверять другим людям. Боюсь, что меня бросят. В глубине души верю, что каждый, кого я люблю, уйдет или умрет. Поэтому обычно выбираю мужчин, которые не подойдут слишком близко и из-за этого не дадут мне нужного внимания и заботы, так как слишком увлечены собой. Я пытаюсь получить от них то, чего они не могут дать, и когда они не выполняют мои требования, злюсь и ухожу.

Я так часто следовала этой тактике, что научилась распознавать, кто может дать мне что-нибудь искренне, а кто нет. Я учусь знакомиться с людьми медленно и проверять, подходит ли мне мужчина. Какое-то время я думала, что должна брать все, что могу взять. «Это любовь. Я должна взять ее, – думала я, вместо того чтобы спросить себя, подходит ли мне этот человек».

Глубокая потребность Кэрол в заботе выходит за пределы смерти матери и корнями уходит в годы, проведенные с ней. Мама не заботилась о ней и не проявляла эмоций. Постоянные попытки Кэрол выжать любовь из отношений с отстраненными мужчинами, которые не способны удовлетворить ее желания, напоминают попытки дочери получить внимание эмоционально холодной матери. Девушки без матерей, которых после трагедии воспитывали отстраненные отцы, реагируют так же. Исследование Университета Южной Калифорнии, в котором приняли участие 118 студенток бакалавриата в возрасте от 17 до 24 лет, показало, что участницы, которые помнили своих родителей холодными и непостоянными, больше волновались о том, что их бросят или оставят, проявляли навязчивый и чересчур зависимый стиль в любовных отношениях, страдали от низкой самооценки и социальной неуверенности – в отличие от тех, кто в детстве считал своих матерей и отцов теплыми и чуткими. В детстве в отношениях дочерей с отстраненными родителями часто преобладала ревность, боязнь быть брошенной и навязчивое желание найти и сохранить интимные связи. Максин Харрис тоже обнаружила в своих интервью, что многие мужчины и женщины, не получившие любви и эмоционального тепла после смерти родителя, пускались на отчаянные поиски абсолютной любви, которую считали спасительной.

Бесконечный повтор утраты, который Кэрол допускала в своих взрослых отношениях, также показывает, что смерть матери повлияла на стиль привязанности. Вместо того чтобы защитить себя, Кэрол раз за разом наступала на одни и те же грабли. Каждый раз она надеялась изменить прошлое счастливой концовкой. На этот раз он даст мне то, в чем я нуждаюсь. На этот раз меня не бросят:. Несмотря на повышенную чувствительность к расставанию, беспокойно-тревожная девушка часто отказывается признавать начало конца. Как психолог Марта Вольфенштейн отмечает в статье «Утрата, гнев и повтор», опубликованной в 1969 году, дочь, лишившаяся матери, часто отрицает или игнорирует тревожные признаки проблемных отношений, уверяя себя, что на этот раз она будет достаточно особенной и нужной, чтобы избежать расставания с любимым человеком. Желание сохранить мертвые отношения или мольбы о неожиданном переломе в чувствах напоминают поведение ребенка, который криком просит родителя остаться. Но поскольку поведение дочери не меняется, сохраняется и результат. Все происходящее обычно представляет собой то, что девушка изначально намеревалась предотвратить. Цикл утраты начинается заново.

«Если первоначальная утрата не была оплакана и вы не проделали работу по примирению, вас ждет вынужденный повтор, – поясняет Ивелин Бассофф. – Переживание горя, оплакивание матери и примирение с утратой делает повтор подобных отношений менее тяжелым». Другими словами, когда дочь отпускает ушедшую мать, она отпускает и потребность удерживать других любимых людей.

Когда женщина хочет, чтобы партнер стал для нее матерью, она смотрит на отношения глазами ребенка и мгновенно возвращается к ранним образцам поведения, надеясь получить желаемое. А не добившись своего, начинает топать ногами и рыдать. Хочет же она обычно постоянной любви и одобрения.

Чрезмерное желание близости обычно характерно для девушек, которые в детстве чувствовали себя брошенными или незамеченными. Повзрослев, они нуждаются в постоянном проявлении любви от партнеров, чтобы поверить в свою ценность и значимость. Поскольку самооценка и самоуважение девушки полностью зависит от такого внимания, она не терпит малейших отклонений или усложнений в романтических отношениях. «Она быстрее выходит из себя, – поясняет Нан Бернбаум. – Разочаровывается. Чувствует себя оскорбленной. Ей, взрослой женщине, сложнее сохранять устойчивость и поддерживать отношения. Утрата родителя наносит нарциссическую травму, из-за которой женщина чувствует себя менее значимой или недостаточно хорошей. Она переносит уязвимость во взрослые отношения. И от этой привычки трудно избавиться». Женщина воспринимает любой косой взгляд как доказательство своей ущербности. Лишь круглосуточная любовь позволяет ей чувствовать себя в полной безопасности. «Так и есть, – соглашается 23-летняя Кайли, которой было пять лет, когда ее мать покончила с собой. – Как только мужчина перестает уделять мне безраздельное внимание, потому что должен быть нормальным – например, ходить на работу, – я думаю: “Боже, он меня ненавидит. И никогда не вернется”». Кайли относится к романтическим отношениям как к ромашке с двумя лепестками: он меня любит либо не любит.

Тревожным девушкам, которые быстро вступают в отношения с партнерами и демонстрируют ожидания ребенка, сложно отстраниться в эмоциональном плане, когда роман подходит к концу. Необходимость отпустить любимого разбивает сердце женщине, воспринимающей завершение как повторную утрату матери, и даже короткие разлуки – как личное отвержение. Ослепленная ранним опытом, который эмоционально связал ее с детством, она, как ребенок, верит, что способна контролировать других, поэтому винит себя во всех неудачах и утратах.

С самого начала отношений жертвы ранней утраты остаются слепо ей преданны. Среди людей, которых опросила Максин Харрис, почти не было разведенных: для них отношения слишком ценны, чтобы выйти из них по собственной воле. Но, как поясняют Мэри Энн и Джеймс Эмсвайлер, основатели и директора Центра утраты и перемен Новой Англии, авторы книги «Помощь ребенку в горе», такая лояльность может выйти боком. «Мотивируя человека работать над проблемами в отношениях, она полезна, – пишут они. – Но если убеждает человека оставаться в нездоровых или жестоких отношениях, ведет к плачевным последствиям».

Хотя 33-летняя Аманда замужем десять лет, она по-прежнему боится, что окажется «недостаточно хорошей» для долгосрочных отношений. Ей было три года, когда мать бросила ее, и шесть лет, когда отец женился на женщине с хронической депрессией, которой не было дела до чужого ребенка. В старших классах Аманда находила утешение и любовь через секс, встречаясь то с одним мальчиком, то с другим, пока не влюбилась по-настоящему в 17 лет. «Когда этот парень расстался со мной, мой мир разрушился, – рассказывает Аманда. – Никто не мог поверить, что я буду плакать так долго. Я просто не могла взять себя в руки. Поверила, что “этот человек не любил меня”, и это сильно ранило. Я долго страдала из-за низкой самооценки и до сих пор ощущаю последствиям. Мой муж – ведущий, поэтому иногда работает в паре с очень красивой и уверенной женщиной. Тогда я жутко ревную».

Аманда начала изучать свои чувства, связанные с утратой матери, пытаясь преодолеть детские страхи, которые сильны до сих пор. Она признает, что ее тревоги не связаны с поведением мужа, что говорит лишь о его преданности. Для Аманды это важный шаг в сторону исправления детских ошибок. Дочь, которая отстраняется от горя, препятствует собственному эмоциональному росту. Она реагирует на ситуации-угрозы так же, как отреагировала на уход матери в детстве. Если, к примеру, маленькая девочка погружается в молчание, не в силах выплеснуть ярость и горе, спустя 20 лет она будет сидеть дома одна, кипя от злости, пока ее муж отдыхает в кафе с друзьями. «Ничего, – скажет она, когда он спросит у нее, что произошло. Это «ничего» – все, что она позволила себе почувствовать в последний раз, когда любимый человек ушел из дома навсегда.

Избегающая дочь

25-летняя Джульет и 24-летняя Айрин познакомились у меня дома. Как только они поделились своими историями утраты с группой женщин без матерей, обнаружили, что отлично понимают друг друга. После смерти матерей у Джульет и Айрин сформировались навыки, которые не только защищали их от будущих потерь, но и мешали вступить в романтические отношения.

Джульет выросла в семье алкоголиков и потеряла мать, когда ей было 17 лет. Будучи подростком, она притворялась самодостаточной, утверждая, что сама со всем справится, и выросла очень колючим человеком, «Я всегда говорила: “Со мной все хорошо, я в порядке, мне ничего не нужно”, – делится Джульет, – Мне пришлось рассчитывать лишь на себя, чтобы выжить. Теперь я никому не доверяю. И никогда не состояла в отношениях с мужчиной. У меня были романы на одну ночь. Я будто говорю себе: “Мне так хорошо. Обо мне так заботятся. Ты мне не нужен. Пожалуйста, соблюдай дистанцию, потому что у меня все под контролем”. Но это печально, потому что, когда мне действительно грустно и одиноко, я хочу побыть человеком, который при необходимости может обратиться за помощью. Но чувствую, что не способна на близость. Мне всегда приходилось быть самостоятельной. Кажется, я лишь начинаю выбираться из этого тупика».

Выслушав историю Джульет, Айрин, которая потеряла мать пять лет назад, делится своим мнением: «Я так рада, что ты сказала это, потому что сама столкнулась с той же проблемой. Мама была так дорога мне, что я боюсь потерять кого-то еще. Не хочу проходить через это снова. Я не хочу больше ни от кого зависеть, потому что мне кажется, что, если я буду самостоятельной и никого не полюблю, не придется переживать боль утраты еще раз. Я просто держусь подальше от людей, чтобы они меня не ранили».

Женщинам сложно вступить в близкие отношения, если они считают их неизбежным путем к утрате. Представьте оцепенение, когда вы отчаянно хотите, чтобы кто-то вас любил, но еще больше боитесь последствий этой любви. Девушки часто определяют себя через отношения, но избегающая девушка видит себя только в одинокой независимости. Забота о себе была ее методом выживания, особенно если оставшийся родитель не мог или не хотел уделять ей внимание.

«Самодостаточность – пожалуй, самый тяжелый барьер, который люди создают, желая отстраниться от других, – поясняет Максин Харрис. – Пока человек остается крайне уверенным в себе, ему не нужна помощь или поддержка других». Самодостаточность во взрослых отношениях – надежный способ защититься от будущей утраты.

Когда девушка боится утраты настолько, что считает ее неизбежной, она избегает отношений, которые могут принести ощущение глубокой близости, в котором она нуждается. Она сторонится романтических отношений, выбирает сдержанных партнеров или разрывает отношения, как только чувствует долгосрочную связь. Девушка отказывается давать обещания или реагировать на вопросы, опасаясь, что подобные действия приведут к близости, которую у нее снова отберут. Она учится быстро разрывать отношения до того, как привыкнет к человеку. Это позволяет девушке ощутить контроль, которого у нее не было с момента смерти мамы. Она, как дезертир, бросает любовников, прежде чем они бросят ее. Выходит из близких отношений и при этом ищет доказательства того, что ее уже бросали без предупреждения. Девушка словно говорит своей матери: «Видишь? Я тоже могу тебя бросить».

Психиатр Бенджамин Гарбер вспоминает пациентку (назовем ее Вирджинией), чей страх утраты и недоверие к близким отношениям разрушили все шансы обрести принятие и любовь. Вирджинии было 14 лет, когда ее мать умерла. Через пару лет она начала встречаться с мальчиками, но она так высокомерно и цинично относилась к ним, что вредила всем отношениям, в которые вступала. «Всякий раз, начиная встречаться с мальчиком, она говорила мне: “Это ненадолго”, – вспоминает доктор Гарбер. – Ей всегда казалось, что она должна проявлять осторожность в отношениях. В ее подходе были постоянные тревога и оглядывание. Вирджиния переживала и говорила о них, разумеется, порой делала все, чтобы отношения закончились. Соблюдение ею дистанции показывало мальчикам, что ей все равно, поэтому партнеры часто менялись. Вирджиния была очень красивой и умной девочкой, но не могла поддерживать отношения».

Поведение Вирджинии служило прикрытием для страха быть брошенной и настолько глубокой тревоги, что та перешла на отношения девочки с доктором Гарбером. Будучи психиатром, он надеялся, что его пациентка отнесется к их отношениям как к надежной базе, к которой можно обращаться и которая поможет выработать самоуверенность и самооценку, чтобы вступать в близкие отношения без мыслей об их скором окончании. «У нас сложились хорошие отношения, лечение шло довольно успешно в других направлениях, – вспоминает доктор Гарбер. – Это позволило Вирджинии поступить в университет и хорошо учиться. Но всякий раз, приезжая домой, она спрашивала, хочу ли я встретиться с ней. Я говорил ей еще до отъезда, что мои двери всегда открыты, но Вирджиния звонила по разным поводам и каждый раз требовала заверений, что я действительно хочу с ней встретиться. Она просто не могла поверить в это». По мнению доктора Гарбера, Вирджиния считала, что, уехав из города ради учебы, она отвергла его, и винила себя за то, что ранила врача, как когда-то смерть матери ранила ее. Кроме того, она боялась зависеть от него, думая, что в таком случае он ее бросит, оставив эмоционально опустошенной.

Избегающая дочь чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы принимать любовь других, лишь когда уверена, что создала надежную базу. 41-летняя Айви говорит, что именно по этой причине намеренно отказывалась от брака и материнства до тех пор, пока не пересекла черту 30 лет. Ей было восемь, когда мать умерла от почечной недостаточности, и несмотря на поддержку 24-летней сестры, заменившей ей мать, Айви ощущала себя ношей для семьи. Она решила стать самодостаточной как можно быстрее. Хотя до 30 лет у нее были отношения с мужчинами, она никогда не зависела от них и не позволяла другим зависеть от себя. «Я чувствовала, что должна сама заботиться о себе, – поясняет Айви. – Со временем я поняла, что должна поддерживать себя в эмоциональном и финансовом плане. И лишь добившись этого, начала искать стабильную любовь. Я будто должна была убедиться, что моя жизнь стабильна, прежде чем снова позволить себе зависеть от кого-то». Айви была готова пойти на риск утраты, убедившись, что уход любимого человека не выведет ее из эмоционального равновесия еще раз.

Уверенная дочь

Многие дочери, оставшиеся без матери, могут поддерживать стабильные преданные отношения. В исследовании Бетт Гликфилд 46 % взрослых, потерявших родителей в детстве, проявили признаки безопасной привязанности. Многие женщины, опрошенные для этой книги, сообщили, что состоят в серьезных отношениях: из 154 человек 49 % состоят в браке, 32 % не состоят в браке (включая тех, кто живет с любимым человеком), а 16 % живут раздельно или разведены[13].

Если утрата и сопровождающие ее страхи являются главным событием в жизни женщины, что поможет ей вступить в теплые, любящие отношения во взрослом возрасте? Бетт Гликфилд обнаружила, что наличие надежного, заботливого и внимательного опекуна после смерти родителя – единственный надежный фактор, определяющий поздний стиль привязанности женщины. Те, у кого остался надежный родитель, чувствовали, что могут зависеть от окружающих, став взрослыми. Другое исследование показывает, что хороший школьный опыт, например социальные отношения, спортивные успехи и учебные достижения, повышает самоуверенность и самооценку. Это ведет к тому, что женщина с меньшей вероятностью выберет партнера для брака, полагаясь лишь на огромные подсознательные потребности.

По всей видимости, эмоционально стабильный партнер тоже укрепляет ощущения защищенности в отношениях женщины. Когда она знает, что можно положиться на спутника, способна отпустить тревогу из-за возможного расставания. Каролин Пейп Коуэн, доктор философии, психолог и лектор в Калифорнийском университете в Беркли, соавтор книги «Когда партнеры становятся родителями» (When partners become parents), исследовала 96 пар в течение десяти лет. Она обнаружила, что женщины из проблемных семей (например, те, кто столкнулся с алкоголизмом, жестоким обращением или утратой родственника) с большей вероятностью поддерживали безопасные отношения и легко воспитывали детей, если выходили замуж за мужчин из менее проблемных семей. Ситуация была обратной, если они создавали семьи с мужчинами из проблемных семей.

«Мужчина, выросший в заботливой и беспроблемной семье, имеет в своем распоряжении больше инструментов для того, чтобы стать заботливым мужем и родителем, – поясняет доктор Коуэн. – Даже если женщина выросла в семье, где не было хороших моделей заботы, все меняется, если ее партнер умеет проявлять заботу. В таких отношениях она чувствует, что о ней заботятся, но не вспоминает о конфликте из детства, который настолько тяжел, что мог помешать ее отношениям с этим мужчиной. Другими словами, что-то в природе отношений с мужем вытесняет или смягчает негативные последствия взросления в сложной семье. Если посмотреть на нее и ее маленьких детей, мы увидим, что она тепла и отзывчива к детям, как женщина, выросшая в более благополучной семье». Такие женщины смогли обрести то, что психологи называют «полученным безопасным» стилем привязанности. Это означает, что со временем благодаря внешнему влиянию их стиль изменился с небезопасного на более стабильный и доверяющий.

25-летняя Марджи признается, что после пяти лет в отношениях с эмоционально стабильным партнером она наконец восстанавливает доверие и чувство защищенности, утраченное после суицида матери 18 лет назад. Тогда девушке пришлось жить с эмоционально отстраненным отцом и мачехой на протяжении 11 лет.

Мой мужчина рос в счастливой семье. Его родители по-прежнему любят друг друга, а между братьями и сестрами сложились близкие отношения. Конечно, у них есть проблемы, как в любой семье, но в целом они вполне счастливы. Поэтому жизнь моего мужчины отличается от моей. Его ситуация отличается от моей. Он знает, что я люблю его, а он любит меня, и мы хотим быть вместе. Он знает, что я всегда буду рядом – я не умру, не перестану его любить и не отвергну. У меня пока нет такой уверенности, но я чувствую, что скоро немного раскроюсь и смогу выразить свои потребности.

Теперь мне кажется, что я могу зависеть от другого человека. Что есть не только два варианта – независимость и зависимость, которая очень плоха. Возможно, я смогу снова доверять и показывать свою уязвимость без вреда для себя. Я медленно становлюсь той, кто по жизни нуждается в людях. Да, я могу выжить без них, уже доказала это себе. Я могу выжить без заботы и любви, но это плохой и болезненный способ жить.

Как и Марджи, женщины, вступающие в долгие тесные отношения с партнером, которому могут доверять, часто понимают, что этот союз успокаивает их самые тяжелые страхи утраты. Гэри Джейкобсон, дипломированный врач, и Роберт Райдер, доктор философии, оба сотрудники Национального института психического здоровья, обнаружили, что формальный брак тоже ослабляет их опасения. Перед исследованием 120 супружеских пар (90 пар потеряли родителя до брака, 30 пар не теряли родителей) они ожидали, что участники, потерявшие родителей в детстве или подростковом возрасте, столкнутся с наибольшим количеством проблем в первые годы брака. Но обнаружили, что более трети пар, которых они назвали «очень сплоченными», потеряли родителей до брака. Этот показатель в два раза выше предполагаемого числа. Люди из этих пар были очень близки, могли открыто общаться, испытывали благодарность друг к другу и наслаждались семейными отношениями.

43-летняя Мэри Джо, которой было восемь лет, когда умерла мать, признается, что ощутила безопасность во втором браке, когда применила уроки, полученные после развода с первым мужем. То расставание было таким тяжелым, что Мэри Джо обратилась к психологу. Благодаря его чуткой поддержке она начала процесс переживания горя, связанного со смертью матери. Проработав ощущения утраты, Мэри Джо поняла, что в романтических отношениях всегда искала материнскую любовь, которой ей не хватало в жизни. Кроме того, теперь она старалась выбирать эмоционально открытого партнера, который мог удовлетворить часть ее потребностей. Сегодня Мэри Джо считает свой второй брак более здоровым и стабильным, чем был первый. «Мой муж – настоящий оплот надежности, силы и любви, – делится она. – К счастью, в отличие от меня, он не отличается катастрофическим мышлением и говорит: “Этот страх безоснователен, Мэри Джо”. При этом он всегда даст мне поплакать, если хочется. Когда я думаю о всех смертях в своей жизни и должна поплакать просто так, он обнимает меня или просто сидит рядом. Я думаю, что почувствовала себя в безопасности благодаря мужу, своей устойчивости, хорошим друзьям и психологу». Когда Мэри Джо научилась распределять потребности между несколькими людьми, все ее отношения, в том числе с мужем, стали более безопасными.

Женщины с женщинами

Женщины без матерей, выбравшие женщин в качестве спутниц, ищут той же эмоциональной безопасности, что и женщины, которые выбрали мужчин. Они тоже находят утешение в людях, предлагающих стабильность и поддержку. Но их стремление к материнской любви часто означает желание вступить в связь с женщиной. 29-летняя Карен признала свою нетрадиционную ориентацию, когда ей было 15 лет. Она ищет девушек, способных предложить заботу, которой Карен пыталась добиться от своей матери-алкоголички, умершей девять лет назад. «После смерти матери я пыталась получить эмоциональную поддержку, которую она никогда мне не давала, у своих девушек, – поясняет Карен. – Отношения с женщинами усложнили это. Я ищу не маму и папу, а маму и маму. Меня тянет к женщинам постарше, и это вызывает много разных мыслей. Я спрашиваю себя: “Что здесь происходит?” и “Нет ли здесь чего-то подозрительного?” Моя бывшая девушка была старше на десять лет, в каком-то смысле она меня удочерила. Когда моя мать болела, мы вместе навещали ее, и я поняла, что именно моя девушка, а не мать заботилась обо мне». Сегодня Карен живет со своей девушкой, с которой состоит в отношениях уже три года. Во время нашего разговора она показала красивую мебель в их квартире и пояснила, что все это принадлежало ее девушке. Она во всех смыслах помогла Карен впервые почувствовать себя дома.

В своем часто цитируемом эссе «Принудительная гетеросексуальность и лесбийское существование» Адриенна Рич утверждает, что женские отношения гораздо более естественны, чем признает во многом гетеросексуальное общество. Первая близкая связь ребенка обычно возникает с женщиной. Мальчик, которого убеждают выбрать в спутницы человека противоположного пола, поддерживает неразрывную связь. Но от девочек ждут, что они направят эмоциональную преданность на мужчин. «Если женщины – первые источники эмоциональной и физической заботы как для девочек, так и для мальчиков, – пишет Рич, – кажутся логичными… следующие вопросы: не ведет ли поиск любви и нежности у обоих полов к женщинам, и почему женщины должны перенаправлять этот поиск». Женщины, оставшиеся без матерей и стремящиеся к материнской любви партнера, могут обнаружить, что самый естественный источник заботы и поддержки – другая женщина.

После десяти лет отношений с мужчинами 27-летняя Сабрина вступила в свою первую лесбийскую связь. Она признается, что ее всегда тянуло к женщинам, но она избегала их, так как видела в этом попытку воссоединиться с матерью, покончившей с собой 13 лет назад. «Когда я с женщиной, чувствую перенос, – поясняет Сабрина. – Иногда мне хочется сказать: “Прости. Я решила, что ты – моя мать. Надеюсь, ты не против”. Но последние семь месяцев я работала с женщиной-бисексуалкой, и мы начали встречаться. У нас еще не было интимной близости, но она оказывает мне огромную поддержку, в которой я нуждаюсь. Ее в детстве бросила мать. Мы как два потерявшихся человека, которые держатся друг за друга».

Около половины лесбиянок, опрошенных для этой книги, знали о своей нетрадиционной ориентации до смерти матери. Некоторые из них сообщили, что смерть матери позволила им открыто признать свою ориентацию без боязни семейного конфликта. Одна лесбиянка, состоявшая в счастливых отношениях уже восемь лет, сказала, что мать наверняка отреагировала бы истерикой и отвержением, узнав о ее сексуальной ориентации. Женщина призналась, что встречалась бы с мужчиной, если бы мать не умерла. Другие бисексуалки и лесбиянки сообщили, что выбрали женщин в качестве эмоциональных и сексуальных партнеров, потому что не чувствовали в отношениях с мужчинами желаемой заботы и утешения. Либо их влекло к женщинам, потому что они боялись встречаться с мужчинами после жизни с отцами. Некоторые женщины назвали конкретные события (не только смерть матери), подтолкнувшие их к бисексуальным и лесбийским отношениям.

Заменители любви

Дочери, потерявшие мать, говорят о пустоте и недостающих элементах. О пропасти, возникшей там, где когда-то была семья. О зияющей дыре где-то между желудком и ребрами.

Эта пустота превращает женщин в пожирательниц эмоций. Они привыкли не получать желаемое, поэтому пытаются взять как можно больше и быстрее, словно избыток сегодня гарантирует запас на завтра. «Ребенок без матери часто привязывается к вещам, потому что боится, что их отберут и их не будет в нужный момент», – поясняет Кларисса Пинкола Эстес. Постоянные новые отношения, переедание, расточительность, алкоголизм, наркотическая зависимость, магазинные кражи, переработка – все это попытки заполнить пустоту, проявить материнскую любовь к себе, подавить чувство горя или одиночества, получить утраченную поддержку.

Такое поведение обычно проявляется в подростковом возрасте, когда неожиданная самостоятельность дает девочке больше вариантов для самоутешения. Без матери или опекуна она не может заботиться о себе, но еще слишком юна в эмоциональном плане, чтобы воссоздать эту способность правильно. Пытаясь утешить себя и унять боль, девочка обращается к сексу, еде, алкоголю, наркотикам, воровству или другому навязчивому поведению. Все это – заменители любви.

Вместо того чтобы проработать проблемы внутри, девушка пытается вылечить себя зависимостью. Она принимает алкоголь или наркотики, переедает или покупает ненужные вещи, стремится к достижениям и успеху. Та же паника, которая заставляет ее оглядываться в толпе и искать среди незнакомцев того, кто избавит ее от пожизненного одиночества и боли, заставляет ее бежать в супермаркет или торговый центр, чтобы заглушить свои чувства покупками и потреблением.

«Компульсивное поведение безнадежно на эмоциональном уровне, – пишет Джанин Рос в книге “Когда еда – это любовь. Исследование отношений между едой и близкими отношениями” (When Food Is Love: Exploring the Relationship Between Eating and Intimacy). – Нам кажется, что наркотические вещества, люди или занятия, на которых мы зацикливаемся, избавят от отчаяния». Подобное поведение развивается, потому что в какой-то степени оно помогает. Женщина сознательно набирает 20 килограммов, чтобы сделать себя некрасивой и избежать страха близких отношений. Девочка очень старается в школе, чтобы добиться похвалы и уважения от незнакомцев, чего не может получить от семьи. Или пытается заставить оставшегося родителя признать ее успех. Подросток обращается к наркотикам и алкоголю, чтобы заглушить невыносимое одиночество и чувство утраты.

С тех пор как мать умерла от сердечного приступа 19 лет назад, 32-летняя Франсин нашла утешение в еде. Из десяти детей в семье только она переняла у матери привычку переедать. Еда заменила ей материнскую любовь. «В дело шло все, что могло заглушить мои чувства, – признается Франсин. – Мне приходится бороться с этим всю свою жизнь. Я все тащу в рот. И легко стала бы алкоголичкой, если бы позволила себе. Я начала курить после того, как мать легла в больницу, и лишь недавно бросила. Мне было очень тяжело. За годы после смерти матери я заметила, что не могу жить без молочных продуктов. Когда мне больно, начинаю их поглощать. Я читала, что материнское молоко отражает заботу, а молочные продукты хорошо его заменяют».

После неудачных попыток сбросить вес Франсин работает с психологом, чтобы справиться с причиной ее компульсивного поведения: пустотой и одиночеством после смерти матери и последовавшего распада семьи. Теперь вместо того чтобы выкурить сигарету или что-то съесть, Франсин пытается понять, что ей нужно, и получить желаемое менее разрушительным способом.

«Я по-прежнему пью и порой чувствую, что готова убивать, если не съем шоколадный батончик, но поддаюсь этим слабостям гораздо реже, – признается Франсин. – Я становлюсь сильнее. У меня много хороших друзей, к которым я могу обратиться за поддержкой. Я начала больше следить за собой и учусь получать любовь от себя. Веду дневник и пою. Я делаю вещи своими руками и стала активисткой. Если меня что-то злит, я пишу письмо или начинаю действовать. Это огромные перемены, потому что раньше я не умела выражать свой гнев. В детстве привыкла его сдерживать и плакать. Пару лет назад все было хорошо, но потом я попыталась забеременеть и не смогла. Это вызвало ощущения утраты, и я начала много есть. Последние полтора года были очень сложными в эмоциональном плане. Теперь я считаю это временными проблемами и чувствую, что справлюсь. Раньше подобный стресс был настоящим ударом».

Во многих семьях компульсивное поведение дочери развилось после смерти матери, но не было им вызвано. Гораздо чаще утрата обостряет имеющиеся проблемы или вызывает зависимость в раннем зрелом возрасте. В семье Франсин предпосылки для переедания появились раньше: в детстве она много ела, а смерть матери и хаос в семье стали еще одной причиной подавлять чувства с помощью еды.

Как поясняет Арлин Инглендер, женщины, не способные сопротивляться зависимости, часто оправдывают свое поведение смертью матери. «Если вы утверждаете, что В вытекает из А, причина вашего алкоголизма в смерти матери, ваша зависимость станет необратимой, – говорит она. – Раз ваша мать остается мертвой, значит, вы должны оставаться алкоголичкой. Дочь, которая поймет, что смерть матери – лишь один из факторов и что она воссоздает себя каждый день жизни, перестанет быть жертвой. Мы все должны понимать, что во взрослом состоянии несем ответственность за воссоздание собственной психики».

Именно в этом несколько лет назад убедилась Кэрол, когда наконец обратилась за помощью из-за булимии и воровства в магазинах. Кэрол отследила корни своего компульсивного поведения в раннем детстве, потому что ее мать была отстраненной. Поведение укрепилось в период после ее смерти. «Все было хорошо, пока мне не исполнилось 17 лет, – рассказывает она. – Тогда кто-то словно выбил землю из-под ног. Чтобы компенсировать это, я начала подражать матери – стала практичной, собранной, способной пережить что угодно. Мама редко проявляла эмоции, поэтому я не знала, каково это. Тогда мои пищевые привычки окончательно испортились».

Компульсивное поведение заменяет эмоции действиями. Переедание и воровство стало для Кэрол способом сбежать от неуправляемого горя. «Я пыталась унять боль с помощью еды, а затем, чтобы взять себя в руки, пила слабительное или тренировалась, не жалея сил, пытаясь избавиться от съеденных калорий, – признается Кэрол. – Это почти стало ритуалом. Я всегда чувствовала небольшое облегчение, думала: “Теперь все хорошо. У меня внутри ничего нет”. Еще я воровала в магазинах – за этим стоял огромный гнев. Я чувствовала, что пыталась наказать кого-то, хотя наказывать некого. Это был мой способ получить то, чего у меня никогда не было. Лишь пару лет назад я избавилась от этой привычки и больше не ворую в магазинах. Хотя на работе я иногда крала вещи и придумывала хитрые способы, чтобы заставить других проявить заботу обо мне.

Я словно воплощала проблемы своей семьи, не получала желаемого от работы и поэтому воровала».

Однажды ее уличили в воровстве и уволили. Тогда Кэрол присоединилась к Обществу анонимных должников. По ее словам, это группа поддержки для людей с финансовыми долгами перед другими и эмоциональными долгами перед самими собой. Сегодня Кэрол пытается перенаправить энергию с зависимости на борьбу с чувствами утраты. Она надеется вступить в полноценные отношения с другим человеком.

В компульсивном поведении есть ирония: женщина обращается к нему, чтобы заменить любовь, но такое поведение мешает получить взаимное человеческое тепло, в котором она нуждается. Чтобы разорвать порочный круг, нужно столкнуться лицом к лицу с эмоциями, делающими компульсивное поведение привлекательным: гневом, чувством вины, горем. Аналогичное лечение подойдет тревожным и избегающим женщинам. Лишь отпустив умершую мать, мы перестаем искать ее в каждом потенциальном партнере и думать, что она снова нас бросит. Сила, которую мы обретем, преодолев эти страхи, укрепляет самооценку и самоуважение, храбрость любить и быть любимой.

Я познакомилась со своим мужем весной 1995 года, когда он арендовал офис рядом с офисом организации «Дочери без матерей», которая только набирала обороты в Нью-Йорке. Мы начали встречаться через год, а спустя еще год поженились. Он преследовал меня, и это стало неожиданным поворотом. Впервые в жизни я боялась вступить в отношения, хотя самого начала знала, что они будут долгими. Мне не хотелось все испортить.

Как поясняет Максин Харрис, среди женщин, переживших раннюю утрату родителя, распространены две стратегии – делать отношения короткими, но насыщенными и всегда разрывать их первой. Оба метода снижают тревогу, связанную с близкими отношениями. Многие девушки без матерей приравнивают их к потенциальной утрате. Я всегда думала, что выбирала неоднозначных и уклончивых мужчин, и лишь после знакомства с мужчиной, ставшим впоследствии моим мужем, поняла, что уклончивой почти всегда была я.

Каждый день я просыпаюсь и с удивлением обнаруживаю рядом этого мужчину, в чьей преданности у меня нет оснований сомневаться. Но я все равно сомневаюсь. Сколько бы безоблачных лет ни прошло, я постоянно готовлюсь к худшему. Каждые несколько месяцев муж должен настойчиво убеждать меня, что он не собирается уходить без предупреждения. Да, ему можно доверять. Что он со мной надолго, что мы вместе воспитаем наших детей и постареем. Честно говоря, эти разговоры сильно выматывают, но если муж и считает их утомительными, он не показывает этого.

Мужчина, который делит со мной постель, начинает каждый день с улыбки и говорит «люблю тебя», прежде чем закончить телефонный разговор, а ночью обнимает. Он не таит обид и выступает за открытость в отношениях. Проходят месяцы и годы, а он не уходит. Но сколько бы времени ни прошло, это всегда будет меня поражать.

Глава 8

Когда женщина нуждается в женщине

Пол имеет значение

Иногда это происходит так: у меня деловая встреча в 10:00, и я выбираю, что надеть. В одной части моего шкафа – сложенные в стопку джинсы и водолазки, в другой – одноцветные свитера и костюмы из темной шерсти. Я начинаю примерять юбки и свитера, но отражение в зеркале кажется простым и скучным. Выгляжу так, будто два разноцветных мелка расплавили и слили воедино, ничего яркого, никакого шика. Затем я вспоминаю, что у меня есть корзина с мамиными шарфами и бусами. Я раскладываю вещи на постели, но не знаю, что с чем сочетается и как это носить.

А иногда это происходит так: я стою на заднем дворе садика моей дочери и наблюдаю, как дети играют на площадке с мягкими полами из деревянных опилок. Мы с другими мамами обсуждаем «носки Монтессори» – белые носки, которые из-за таких полов окрашиваются в темно-коричневый цвет.

– Мне приходится покупать дочке новые носки каждый месяц, – признаюсь я.

Другие мамы как-то странно смотрят на меня.

– Ты не можешь вывести коричневые пятна? – спрашивает одна из них.

Другая добавляет:

– Я вывожу почти все смесью воды и отбеливателя.

Отбеливатель. Почему я никогда не задумывалась об отбеливателе? У меня его нет, но я могу его купить. Я чувствую себя удивительно глупой и краснею от стыда. Остальные мамы уходят в другую часть игровой площадки, и я испытываю почти непреодолимое желание побежать за ними. «Я не такая, как вы, – хочется сказать мне. – Я не знаю об этих вещах». И хотя это кажется жалким оправданием и чересчур драматическим ответом на незначительную оплошность, мне все равно хочется все объяснить. Знаете, меня никто не научил этому. Моя мама умерла, когда мне было 17 лет.

Еще чаще это происходит так: к нам должны прийти гости, и все идет наперекосяк. Дом выглядит ужасно, несмотря на мои усилия отмыть его. Я неправильно оценила время на готовку и ставлю противень в духовку, когда уже пришли первые гости. Скрыть неудобный факт, что я не умею готовить, тоже не получается. Я откладывала этот ужин несколько месяцев, зная, что рано или поздно он состоится, но мы с мужем не можем принимать приглашения от друзей, не приглашая никого в ответ. И вот мы распахиваем двери, чтобы друзья и коллеги наблюдали, как я весь вечер барахтаюсь в ошибках. В какой-то момент дочка одной из пар находит меня на кухне, где я тайком пью вино и ем кусок торта. Она говорит, что ей нравится мое платье или сережки – неважно что. Она просто хочет поговорить. И мы говорим. Я подозреваю, что из-за моей неловкости она чувствует родственную душу и обращается ко мне, пытаясь найти подсказки. Возможно, девочка хочет понять, что ждет ее дальше. Я вижу любопытство во взгляде, даже легкое восхищение. «У меня? – думаю я. – Ты ищешь ответы у меня?» Я смотрю на одиннадцатилетнюю девочку и ощущаю прилив эмпатии и ответственности, но еще чувствую себя слегка нелепо, будто я самозванка, которая хотела одурачить весь город. Несмотря на возраст, я по-прежнему не знаю, что значит быть женщиной.

Я не хочу ограничивать свою мать набором домашних клише и помнить ее как вешалку для одежды, хозяйку дома или сборник кулинарных рецептов. Она была чем-то гораздо большим: с каждым годом время, зрелость и материнство помогают мне понять ее внутреннюю сложность. Но, как и многих, меня еще в раннем возрасте учили, что физическая привлекательность и светские манеры – лучшая амуниция для женщины в обществе, где ее успех часто оценивается в связи с мужем, детьми и домом. Моя мать посвятила себя дому и семье, с гордостью называла себя домохозяйкой. Таким было ее самоопределение, и я видела ее такой первые 17 лет своей жизни.

Тогда я была слишком юной или, возможно, меня не интересовал ее распорядок дня. Мне хотелось отделиться от нее, а не наладить связь. Теперь, когда жизнь постоянно напоминает, что мне не хватает знаний, которые другие женщины впитали от матерей, я чувствую себя в какой-то степени неполноценной. Дефективной. Неправильной.

Мои подруги считают это бредом. «Просто у тебя свой особый стиль», – утверждают они. («Слава богу, бохо-шик сейчас в моде», – отвечаю я.) Но я говорю не о внешности, а о внутреннем содержимом. Когда-то я объясняла свою особенность долгим подростковым периодом, пятнадцатью годами переездов с места на место или желанием не быть как все. У меня были теории, но ни одного ответа – пока я не собрала в своей гостиной других женщин без матерей и не познакомилась с теми, кто чувствует себя так же.

Поделившись своей историей, 38-летняя Джейн вдохновила пятерых женщин на часовое обсуждение и принесла им огромное облегчение. Она сказала, что после потери матери в 13 лет понятие «женщина» стало слишком глубоким. «В жизни, проходящей мимо меня, так много нюансов и тонкостей, – пояснила Джейн. – Меня воспитал мужчина, который почти всю свою жизнь работал фермером. Теперь мне кажется, что я должна носить комбинезоны и быть по колени в коровьем навозе. Если кто-нибудь создаст бюстгальтер, который выглядел бы так, будто создан для мужчин, я тут же куплю его. Иногда я не чувствую себя женщиной. Это одна из моих главных проблем. Я женщина? Если да, то что такое женщина?»

Французская писательница Симона де Бовуар задала тот же вопрос 65 лет назад в предисловии к книге «Второй пол», а ответ на него занял следующие 700 страниц. Коротких путей здесь нет. Когда женщина без матери оценивает то, чего ей не хватает, и затем быстро определяет себя «женщиной», исходя из этого возникает серьезная проблема. Моя мама могла приготовить 15–20 разных ужинов. Хорошо, если я вспомню несколько рецептов. Насколько я помню, она умела покупать одежду. Я же не знаю, какое белье надеть под коктейльное платье. Да, готовка, одежда и личная гигиена едва ли создают женщину. Многие женщины с матерями не знают разницу между сабо и мюлями. Но когда ты теряешь первый образец женского поведения, легко попасть в ловушку восприятия. Без женщины, которая покажет, как быть женщиной в мире мужчин, и станет отправной точкой, которую можно принять либо отвергнуть, мы начинаем определять себя через гендерные стереотипы и культурные мифы. «Когда я впервые пришла к психологу, то поняла, что не знала, как быть женщиной. Раньше я считала, что женщины должны знать идиотские вещи вроде того, как испечь пирог и носить пояс для чулок, – рассказывает 35-летняя Дениз, которая потеряла мать в 12 лет. – Я начала верить, что именно это определяет тебя как женщину».

Дочери, оставшиеся без матерей, нередко путают женское поведение с женской идентичностью. Хотя одно может отражать другое, это разные вещи. Поведение возникает из сознательных наблюдений и подражания. Идентичность развивается через соответствие женскому образцу. Когда дочь видит, как ее мать выходит из душа и заворачивает волосы в полотенце, со временем она начнет копировать это. Одновременно в ее голове сложится образ и ожидание того, каким станет ее тело в будущем. Дочь учится основам грудного вскармливания, наблюдая, как ее мать кормит младшего брата. Она осознает, что однажды и у нее появится способность заботиться и поддерживать жизнь. [14] того, что она идет по верному пути. Девочка делает это, быстро сравнивая себя с другими. Правильный ли подарок я подарила подруге? Похожа ли моя стрижка на стрижку девочек из журнала для подростков?

Это делают все девочки, но дочь без матери несет в себе чувство глубокой неполноценности и стыда за то, что потеряла человека, который так много значит для благополучия. Ее потребность в соответствии выходит за рамки потребности в принятии группой ровесниц. Лишившись естественного способа равняться на маму, девочка ищет подсказки, как быть девочкой, и пытается сформировать женскую идентичность через наблюдение и подражание.

«Развитие фемининности – сложный процесс, – поясняет Нан Бернбаум. – Еще в раннем возрасте девочки отождествляют себя с матерями. Но их отождествление не может повзрослеть. Иногда подросток обращается к своим детским воспоминаниям. Что мама говорила об этом? Что она советовала? Но память – не лучший источник и не такой живой, как отношения с другой женщиной».

История 43-летней Мэри Джо кажется мне одной из самых печальных. Хотя после смерти матери о ней заботилась старшая сестра, Мэри Джо нуждалась в наставлениях зрелой опытной женщины, которая показала бы, говоря ее собственными словами, «как быть».

Иногда мой отец пытался помочь мне, но я не хотела, чтобы это делал он. Я резко говорила ему: «Я знаю. Не нужно меня учить». Но я отчаянно хотела почувствовать себя нормальным человеком. Я шла в библиотеку нашего городка и брала книгу об этикете и приеме гостей. Там были небольшие зарисовки, как себя вести в разных ситуациях. Я думала: «Ого, значит, люди должны вести себя так?» – потому что у меня не было образцов для подражания. Я буквально крала эти книги домой и практически заучивала наизусть, чтобы понять смысл, а потом возвращала в библиотеку. Мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, что я их читаю. Я не хотела признаваться, что у меня есть проблемы с этими вещами. Казалось, если люди узнают, начнут жалеть меня. Но я нуждалась в информации, а не в жалости.

Даже в детстве Мэри Джо считала, что нужно вести себя женственно, чтобы быть полноценным человеком. Она осознавала свою гендерную идентичность, но не могла наладить с ней связь. Она признала, что ее отцу не хватало знаний, а сестре – взрослого опыта. Мэри Джо думала, что, если отточит принятое поведение, перестанет чувствовать себя ущербной. Заучивая правила этикета по книгам, она пыталась наладить связь с тем, что Наоми Ловински называет «глубокой фемининностью» – скрытым, зачастую неосознанным источником женского авторитета и силы. Мы ошибочно полагаем, что она выражается в манере носить шарфики и отвешивать любезности, а на самом деле она восходит к более абстрактной гендерной основе.

Все дочери, в том числе те, у кого есть мамы, ждут, что матери передадут им знания поколений, которые превратят девочку в женщину. «Когда я была ребенком, часто задумывалась, приходит ли ночью мама в комнату своего ребенка и шепчет ли ему что-нибудь на ухо, – говорит 37-летняя Джойслин, чья психически нездоровая мать провела в закрытых учреждениях почти все детство дочери. – Что-нибудь, что ты не запомнишь, но почувствуешь. По сути, у меня не было мамы, и я так и не узнала того, о чем хотела знать».

История Джойслин наглядно иллюстрирует безмолвный живой диалог, который связывает большинство матерей и дочерей в интимном дуэте. Адриенна Рич описывала его как «переданный опыт женского выживания – знания, которые подсознательны, разрушительны, довербальны. Знания, текущие между двумя похожими телами, одно из которых провело девять месяцев в другом». Как на своем опыте поняла Мэри Джо, их нельзя получить из книг.

Как мы говорили в предыдущей главе, определенные аспекты женской фемининности и привычек общения с мужчинами зависят от качества отношений девочки и ее отца. Но у женщин без матерей не всегда отсутствует именно эта фемининность. В обзоре научного исследования об отцах и фемининности дочерей социолог Мириам Джонсон разделяет фемининность дочери на два элемента – гетеросексуальный и материнский. По ее мнению, отцы влияют на гетеросексуальный элемент, который включает романтическую близость и выбор сексуального партнера. Матери развивают материнский элемент, который связан с гендерной идентичностью, детородной способностью, связью матери и дочери и знаниями о материнском авторитете в отношениях, «мать – ребенок». Дочери, оставшейся без матери, может быть комфортно в компании мужчин. Но что она узнает о фемининности?

Когда из фемининного развития исчезает материнский элемент, дочь растет без гендерного ощущения силы и авторитета. Это не только то, что вкладывают в понятие «женщина» политические и социальные организации, но и женское «я». Женщине, лишенной матери, сложнее заявить о своей женской силе, которая и так принижена в мужском обществе. Ей сложно понять, оценить и признать себя как человека определенного гендера, если у нее нет взрослого образца для подражания или если она выбрала неправильный образец. Если гендер – мужчина или женщина, к кому себя отнесет такая женщина? «Я всегда чувствовала себя кем-то посередине, – признается Дениз. – Мутантом, существом без пола». В обществе, где два пола противостоят друг другу, а женщина описывается как «не мужчина», дочь, оставшаяся без матери, растерянно пытается ответить на вопрос: «Кто я?»

«Я выжившая», – заявляют многие женщины, лишенные матери. Они пытаются сказать, что ранняя трагедия наделила их жесткостью, устойчивостью и силой воли, которая возникает, когда теряешь близкого человека и находишь в себе желание и надежду жить дальше. Фактически они говорят, что приобрели личную силу и непреклонность, которые когда-то приписывались лишь мужчинам.

Это не всегда опасно – в конце концов, самостоятельность удерживала Нэнси Дрю на плаву последние 84 года[15]. Каждая третья женщина без матери, которая смогла назвать позитивное последствие ранней утраты, упомянула «независимость» и «самодостаточность».

Для многих эти качества стали залогом успеха на работе. Не нужно терять мать, чтобы стать независимой женщиной, но между этими событиями нередко прослеживается тесная связь. Когда после смерти матери девочка начинает жить с опекунами, сначала поглощенными горем или не способными воспитывать, ей приходится стать настойчивой и самодостаточной, чтобы выжить, будучи ребенком, и позднее, в подростковом возрасте, оставаясь одинокой. Она учится заботиться о себе. «Когда теряешь мать, ты перестаешь представлять, как придешь домой к мамочке, – поясняет доктор Ловински. – Тебя как бы бросают в воду, и ты вынуждена научиться плавать».

Тем не менее ребенок, которому приходится взять на себя так много в столь раннем возрасте, нередко испытывает разочарование и гнев взрослого человека. Девочка, которая в 16, 12 или 10 лет должна взять на себя обязанности и заботиться о себе, отце, а порой – и о младших братьях и сестрах, часто приобретает жесткость и фальшивое ощущение силы. Ее огромная независимость и самодостаточность могут стать средствами самозащиты, отделив ее от ровесников и зачастую – от других женщин. Поскольку девочку оставила единственная женщина, на поддержку которой можно было рассчитывать, она проявляет недоверие к женской дружбе во взрослом состоянии. «Когда я думаю о дружбе с женщинами, моя первая мысль – будь осторожна, – говорит 28-летняя Лесли. – У меня есть близкие подруги, но их очень мало. Их всегда было мало. Наверное, я не доверяю женщинам. Я действительно расценила смерть матери как предательство, будто она сделала это назло. О ее смерти никто не говорил. Наверное, я боюсь женщин. В них есть что-то очень мощное». Но когда пять женщин, оставшихся без матерей, собираются в одной комнате, между ними тут же возникает связь. «Наконец-то, – говорят они. – Есть те, кто меня понимает». Как ветеранов одной войны, женщин без матерей тянет друг к другу. Они распознают мельчайшие оттенки поведения, крошечные перемены во взглядах, незаметную частоту настроения, которая словно говорит: «Ты такая же, как я». Как однажды сказала женщина на встрече Группы поддержки дочерей без матерей: «Нас будто связывает секретное рукопожатие».

Другие женщины, особенно те, кто воспринимает самодостаточность как угрозу, нередко считают женщин, лишившихся матери, слишком агрессивными. Она пугает. Она ведет себя как мужнина (я действительно слышала это от коллег-женщин).

Через месяц после того как я устроилась на первую работу, коллега пригласила меня в бар. Она призналась, что сначала посчитала меня неприступной и устрашающей, так как я «выглядела абсолютно собранным человеком». «Ты выглядела такой уверенной», – заметила она. Хотя я тоже считаю независимость и самодостаточность позитивными последствиями своей ранней утраты, помню, как в тот вечер смотрела в свой бокал с пивом и думала: «Эта женщина не шутит? Если бы в бокале была вода, я бы усомнилась в своем отражении».

Тогда я выглядела как женщина, но вела себя как мужчина. А внутри я по-прежнему ощущала себя подростком, который постоянно искал одобрение своей компетентности и привлекательности.

Женщина без матери – ходячий парадокс. Она излучает внутреннюю силу, но смерть матери серьезно подорвала ее самооценку, самодостаточность и надежную основу. Именно неуверенность заставляет ее оглядывать женщин в комнате и заключать, что она не вписывается в их компанию. «У других женщин есть мама, – думает она. – У меня же есть только я». И неважно, что у нее есть отец, братья и сестры, близкие друзья или супруг. В толпе других женщин она чувствует себя одинокой. Яростная независимость и самодостаточность стали ее броней. Так она защищается от тяжелого одиночества и показывает всем, что многому научилась, несмотря на утрату.

По ее мнению, зависеть от другого человека – значит рисковать болью будущей утраты. «Нет, спасибо. Я сама справлюсь», – говорит женщина, когда на самом деле ей хочется другого – принять помощь. Но она боится, что, если привяжется к кому-то, он уйдет.

Если женщину оставил человек, на которого она рассчитывала больше всего, единственным компаньоном, на которого она всегда может положиться, становится она сама. Дочь, лишившаяся матери, не видит ничего противоречивого в зависимости от независимости.

Отбеливатель для белья, обед из четырех блюд, бусы – не то чтобы я ничего не знала об этом и не могла разобраться, если бы попыталась. Я подписываю открытки для каждого подарка дочерей и всегда убираю за мужем еду в пластиковые контейнеры, вместо того чтобы убрать сковороду в холодильник. Но я отказываюсь искать подобную информацию для себя. В глубине души поиск крупиц знаний означает, что я приму на эмоциональном уровне тот факт, что моя мать не вернется. Откуда мне знать это наверняка? В моих снах она возвращается здоровой, а ее смерть была чудовищной ошибкой, но она молчит и стоит вдалеке, как тень, не зная, что произошло за годы ее отсутствия. В мире подсознательных мыслей, в котором моя мать мертва, но не совсем, я – по-прежнему дочь, которая ждет, что ее мать станет наставником. Я не могу заменить ее. Даже сама.

Возможно, это мой способ почтить ее – утверждать, что мои мелкие домашние проблемы может уладить лишь она. Возможно, именно поэтому мне никогда не удавалось найти замену матери. Хотя я нуждалась в более зрелой, опытной женщине, и когда знакомлюсь с такой, я никогда не знаю, в каком объеме могу попросить поддержку и на что вправе надеяться. Мать моего бывшего однажды заявила, что я не уважаю ее, и теперь я задаюсь вопросом, правда ли это. Я знаю, что не собиралась проявлять неуважение, но она могла так воспринять мою эмоциональную отстраненность и огромную самодостаточность. Я понятия не имела, как вести себя в присутствии более взрослой женщины – слишком много времени прошло с тех пор, как я потеряла такую женщину. Какой опыт дают твои 65 лет? Какой авторитет мы обе вправе проявлять? Относиться к пожилой женщине на равных – значит обесценивать ее опыт и мудрость. Подчиниться – значит игнорировать собственные наработки. Если другая женщина не начинает действовать первой, задавая тон отношениям, я веду себя неуверенно, неловко и застенчиво, опасаясь ее осуждения. Я хочу, чтобы в ее присутствии мои дети вели себя идеально. А сама не знаю, куда деть руки.

Позволить женщине заботиться обо мне по-настоящему – это предложение всегда манило и пугало одновременно. Мне хотелось ощутить мягкое и сильное давление женских рук, когда я болею, чувствую себя одинокой или напуганной, но я боюсь, что постоянное присутствие будет казаться вторжением. Я до сих пор задаюсь вопросом: не сделали ли меня все годы, проведенные в одиночестве и надежде на волшебное появление другой мамы, слишком самодостаточной и колючей, чтобы принять ее. Не поздно ли?

Джойслин, которая 21 год искала замену маме, говорит, что нет. Ей было пять лет, когда мать положили в больницу. Последовавшая серия госпитализации длилась 12 лет. Когда мать Джойслин была дома, она так много пила, что усугубляла конфликты в семье. Без стабильной материнской фигуры, за которой можно было бы наблюдать в детстве, Джойслин никогда не чувствовала себя уверенной или ценной как женщина. Затем, когда ей было 20 с небольшим, она познакомилась с женщиной в церкви.

Кей была на 13 лет старше, разведена и жила с двумя детьми. Мы стали близкими подругами. Я думаю, что она нуждалась в другом человеке, чтобы найти смысл в жизни. Я же нуждалась в маме. Вряд ли тогда она понимала, как много значит для меня. Мы просто дружили – обе гетеросексуалки, – но я будто постоянно изучала ее. Помню, как шла за ней в ванную и смотрела, как она красится. Она злилась и спрашивала: «Может, ты выйдешь? Почему ты следишь за мной?» Тогда я не понимала свое желание наблюдать за ней, но теперь мне понятно: так маленькие девочки наблюдают за мамой. В детстве у меня не было подобной возможности. Через несколько лет после знакомства с Кей я почувствовала, что нахожусь в комнате с кирпичиками на полу. Когда она появилась в моей жизни, кто-то будто впервые сказал мне: «Хорошо, положи голубой кирпичик на желтый, а затем рядом – красный». Друзья говорили мне: «Что с тобой происходит? Ты так изменилась». Моя жажда наконец была утолена. Мы с Кей дружили почти 10 лет. Хотя теперь я живу в другом городе, все равно считаю ее близкой подругой. Если мне понадобится женский совет, я знаю, к кому обратиться.

«Мы обе гетеросексуалки», – заявляет Джойслин, желая прояснить ситуацию. В конце концов, как еще объяснить нетрадиционную ориентацию женщины, которая нуждается в дружбе с другой женщиной? Многие женщины, опрошенные для этой книги, выдохнули с облегчением, когда я упомянула эту тему. Они признали, что гендерная неопределенность нередко заставляла их усомниться в своей ориентации. Если порой я чувствую себя как мужчина и хочу, чтобы в мою жизнь вошла женщина, значит ли это, что я лесбиянка?

«Мне всегда было комфортно с мужчинами и мальчиками, – поясняет 36-летняя Джейн. – Но в моей жизни был период, когда я считала себя лесбиянкой, потому что нуждалась в женском прикосновении. Я думала: “О боже, ко мне прикоснулась женщина” – всякий раз, как меня обнимали. Иногда я жалела, что не могу арендовать маму, чтобы мы лежали вместе и обнимались. Я общаюсь с заботливыми женщинами, и они вызывают у меня восхищение. Это как выход в астрал. Я просто хочу снова стать ребенком, чтобы меня обнимали. И никогда не выходить из этих фантазий».

Фантазии Джейн скорее относились к эмоциональному и физическому утешению, которое она связывала с более взрослой защитницей, чем к сексуальным предпочтениям. 32-летняя Аманда пришла к тому же пониманию в университете, когда начала встречаться с девушкой, чтобы проверить, связаны ли ее эмоциональные импульсы с сексуальным желанием. Она обнаружила, что предпочитала женщин в социальном и эмоциональном плане, но в сексуальном ее по-прежнему влекло к мужчинам. Сегодня она делит свои потребности в общении между мужем и небольшой группой близких подруг. «Я очень ценю подруг, – говорит Аманда. – Мне просто веселее с девушками. Я помню, как пыталась дружить с парнями, но это ни к чему не привело. Недавно я познакомилась с группой женщин, которые делают украшения из глины. Мне проще общаться с женщинами постарше, и я подружилась с некоторыми взрослыми участницами группы». В компании подруг Аманда черпает женскую энергию и эмоциональную поддержку, которую редко получает от мужчин. А когда нуждается в зрелой и опытной женщине, отправляется к бабушке, которая воспитала ее и которую она по-прежнему считает своей семьей.

Разумеется, человек, заменяющий мать, поможет девочке в детстве, подростковом и раннем взрослом возрасте. Дети, пережившие трагедию или тяжелые социальные условия, смогут стать эмоционально стабильными и способными взрослыми, если в их жизни будет участвовать хотя бы один надежный и заботливый взрослый. Наставница, которая серьезно подходит к воспитанию девочки, оставшейся без матери, укрепит ее самооценку и уверенность как женщины и личности. «Благодаря наставнику ребенок чувствует, что он имеет значение, – поясняет Филлис Клаус. – Что он важен и нужен миру. Так возникает чувство “я” Девочка слышит, что ее называют способной, что она может многого добиться. Это помогает ей хорошо относиться к себе и стать независимой, избавляет от чувств тревоги, зависимости и депрессии». Здоровое развитие зависит от крепкой убежденности девочки в своей нужности и привлекательности, а также в том, что ее примут такой, какая она есть. Девочка нуждается в этой уверенности, чтобы сформировать комфортную гендерную идентичность. «Естественная тенденция ребенка – тянуться к родителю своего пола и наличие скрытого, но доступного гендерного чувства “я”, которое формирует ее уверенность в процессе развития, – говорит Клаус. – Я пытаюсь понять, как дочь, оставшаяся без матери, может обрести это в жизни. Очень часто тетя или подруга матери оказывает влияние на чувство “я девочки».

Где дочери ищут женскую поддержку и утешение после смерти матери? Из 97 женщин, которые сказали, что нашли одного или несколько человек, заменивших маму, 33 % назвали тетю, 30 % – бабушку, 13 % – сестру, 13 % – учительницу, 12 % – подруг, 10 % – коллегу. Остальные в порядке убывания соседку, мать подруги, свекровь, мачеху, мужа, любовника, двоюродного брата или сестру[16]. Самая большая группа – 37 % – сообщила, что они не нашли замену матери и научились полагаться на собственные ресурсы. Кто-то черпает поддержку из разных источников, таких как религия, литература, телевидение, фильмы и воспоминания о матери, угасающие с каждым годом.

Вполне логично, что в первую очередь дочь ищет замену матери в семье. По мнению психолога Уолтера Томана, лучшая замена близкого – человек, который максимально на него похож. Возможно, поэтому мать чаще всего заменяют тети и бабушки.

Но «похожих» людей обычно сложно найти. Если человек, похожий во всех смыслах на умершего человека, например родителя, может помочь ребенку… скорбящий ребенок принял бы его сразу после смерти родителя. Тем не менее в большинстве случаев утрата человека требует длительного периода скорби и ожидания. Как правило, этот период увеличивается в зависимости оттого, сколько прожил ребенок с умершим человеком и насколько на умершего похож тот, кто его заменит.

По этим причинам, а также по тем, которые были перечислены в главе 6, ребенок долго принимает мачеху в качестве новой мамы. Она может вступить в семью до того, как дочь успеет оплакать мать и отделиться от нее, или когда дочь находится в фазе развития, которая предполагает тесную связь с отцом или отвержение всех родителей. Более чем в половине из 83 приемных семей, представленных в опросе «Дочерей без матерей», мачеха вступила в семью в течение двух лет после смерти матери. Чувства гнева и предательства нередко мешают дочери принять мачеху как хороший образец фемининности.

Дочь, которая растет с мыслью, что взрослая женщина опасна, может неосознанно перенести дух соперничества, который когда-то был в ее отношениях с мачехой, во взрослые отношения с другими женщинами. Например, если женщина узнает, что ее коллега получила работу мечты, это может пробудить былые чувства вытеснения и отвержения, которые она испытывала каждый раз, думая о том, что отец выбрал мачеху вместо нее. Тогда взрослая дочь направит гнев на коллегу, хотя на самом деле всегда соревнуется с мачехой.

Гнев к мачехе обычно приходит из более глубокого источника – смерти матери. Когда дочь вымещает нерешенный гнев по отношению к матери, которая бросила ее, на новой жене отца, она проецирует на мачеху образы Плохой матери – это архетип Злой мачехи – и сохраняет все образы Хорошей матери для умершей мамы. Роуз-Эмили Ротенберг поясняет в статье «Архетипы сироты»:

Поскольку родной матери больше нет, сирота часто представляет, что ее настоящая мать была идеальной и отзывчивой. В итоге вторая «мать» принимает противоположную, темную и демоническую сторону. Поскольку мачеха «не настоящая» и ее приемный ребенок – тоже «не настоящий ребенок», они оба переживают не лучшие отношения в дуэте матери и ребенка.

Гневная и обиженная тирада дочери «Ты не моя мама!» часто влечет за собой тихий, но не менее обиженный ответ: «Что ж, ты тоже не мой ребенок». Сколько женщин без матери рассказывают, как поддерживали архетип Злой мачехи? Их гораздо больше, чем тех, кто его опроверг. Это говорит о сложностях в отношениях между мачехой и падчерицей, когда родная мать умирает или уходит из семьи. Идеализация ушедшей матери, нереалистичные ожидания мачехи и появление сводных братьев и сестер портят отношения между дочерью, лишившейся матери, и новой женщиной в доме.

Аманда прожила 12 лет с мачехой. Когда-то она верила, что та заменит ей мать. Аманде было три года, когда отец оформил опеку над ней после развода, что запрещало матери видеться с девочкой. Следующие четыре года Аманда жила с отцом и бабушкой. Каждый вечер перед сном она молилась о новой маме. Наконец ее желание исполнилось, но новая мама не оправдала ее надежд.

Я так хотела маму. Когда папа сказал, что собирается жениться на Эллен, я была вне себя от счастья, считала ее самой красивой женщиной в мире. Стояла середина 1960-х. Она снималась в сериале «Гиджет», а когда-то выиграла конкурс красоты. Она идеально одевалась. Все было идеальным. Но в первый же год я поняла, что она была странной. Я звала ее Снегурочкой. Через десять месяцев она родила ребенка, мою сводную сестру, и впала в депрессию, когда Калли исполнился год. Когда я уехала из дома в 18 лет, она по-прежнему была в депрессии. В итоге я заменила Калли маму, потому что мачеха все время валялась на диване перед телевизором, ходила по магазинам, красила ногти или читала любовные романы. Спустя несколько летя почувствовала себя полностью брошенной. Я была так разочарована. Никто не понимал этого и не спрашивал, как я себя чувствую. Я выросла… замкнутой, печальной и жалеющей себя.

Да, истории о Злой мачехе, которые я слышала, были односторонними, но даже если главные факты верны, многих женщин без матери воспитали мачехи, по характеру если не жестокие, то эмоционально холодные. Кто-то заботился лишь о родных детях и превратил падчериц в служанок. Кто-то запрещал девочкам общаться с отцом и забрать вещи родной матери после ее смерти. Мачехи завидуют близости падчерицы с отцом, не хотят принимать ребенка от «другой женщины» или просто не заинтересованы в материнстве. Они допускают ошибки, сдаются или ругают приемного ребенка. Жизнь в новой семье, где умерла мать, ставит мачеху в трудное положение. Канонизированная умершая мать может усилить ее неуверенность даже больше, чем если бы мать была жива и просто ушла из семьи. Мачеха вымещает обиду и гнев на падчерице, которая наиболее близка к умершей матери.

У более взрослых детей с ограниченной зависимостью от семьи сложная мачеха скорее вызывает раздражение. Она не причиняет травму ежедневно. Но для детей, которые по-прежнему живут с семьей, последствия могут быть очень серьезными. В исследовании с участием 160 пациенток с психическими заболеваниями, потерявших мать в возрасте до 11 лет, британский психолог Джон Берчелл обнаружил, что 82 % женщин, у которых были плохие отношения с мачехами, позже страдали от депрессии. Очевидно, именно появление плохой мачехи после смерти или ухода матери, а не отсутствие матери как таковой – важное связующее звено между утратой матери и поздней депрессией дочери.

Более десяти женщин признались мне, что связывали свою неуверенность, низкую самооценку и тяжелое одиночество не с потерей мамы, а с появлением критикующей и требовательной мачехи, которой никогда не могли угодить. Одна 34-летняя женщина так объяснила свою боль, которую до сих пор чувствует, вспоминая детство: «Некоторые тревоги и потребности связаны с потерей связи, которую ребенок не должен терять. Но другие касаются тяжелых отношений с “мачехой-монстром”. Я не уверена, что когда-нибудь смогу отделить боль из-за потери одного от боли из-за приобретения другого».

Тем не менее отношения между мачехой и падчерицей не всегда обречены на провал. К примеру, Кэролайн говорит, что очень скучает по мачехе, умершей три года назад. Эта женщина, которую Кэролайн называет своей “второй мамой”, вступила в их семью через полгода после смерти родной матери. Тогда Кэролайн было 11 лет. «Мама Джин волновалась перед приходом в нашу семью. Ее ждали четыре ребенка, один из которых был подростком, а через пару лет у нее родилась дочь, моя сводная сестра, – рассказывает Кэролайн. – Моя вторая мама любила нас и позволяла быть самими собой. Она не вмешивалась в нашу жизнь, но мы знали, что при необходимости она всегда поможет. Мы очень любили ее и считали, что нам повезло с ней. Пережить ее смерть было не легче и, вероятно, даже сложнее, чем смерть родной мамы».

53-летняя Кэролайн обрела хорошую замену матери в подростковом возрасте. Тем не менее она нуждалась в поддержке родной матери, когда достигла таких женских этапов развития, как начало менструации, рождение ребенка и наступление менопаузы. Кэролайн, как и другие дочери без матерей, обнаружила, что, даже если мачеха воспитывает, заботится и поддерживает тебя в эмоциональном плане, ты все равно чувствуешь утраченную связь. «Дочь чувствует, что родная мать хранит секреты, что она – источник определенных знаний, которые доступны только ей, – поясняет Ивелин Бассофф. – На мой взгляд, даже если дочь без матери получит всю информацию о менструации, противозачаточных средствах и родах ребенка, она все равно будет чувствовать, что чего-то не хватает, что ее мать могла дать ей то, чего не могут дать другие. Это ощущение неразрывности матери и дочери». Поддержки другой женщины не всегда достаточно, даже если ты понимаешь, что нуждаешься в ней.

Так что мы ищем? Чего не может дать другая женщина? Одна за другой женщины делились со мной тем, по чему они скучают больше всего. По маминой еде – когда они пекут лимонный пирог, он получается другим. Или по совместному шопингу. Женщины признаются, что не могут покупать одежду в одиночестве.

Еда, одежда и чувство безопасности, которое дает первое и второе, – вот базовые потребности ребенка, которые обычно удовлетворяет мать. По мере взросления ребенка она снимает с себя ответственность. Например, грудь или бутылочка с молоком заменяют детское питание, затем – домашние ужины, подогретый обед и деньги на покупку обедов в школе с друзьями-подростками. На базовом уровне дочь понимает, что кто-то уделяет внимание тому, ест ли она три раза в день. Когда дочь говорит, что скучает по маминой еде, она не имеет в виду, что скучает по куску пирога. Она скучает по заботе и поддержке.

Эти глубокие потери часто выходят на передний план в жизни дочери-подростка, оставшейся без матери. В это время девочка переживает серьезные физические и эмоциональные перемены. Хотя дочь-подросток может отвергать поддержку матери и настаивать, что справится сама, мать по-прежнему отражает женскую мудрость и выступает в роли тихой гавани. Когда дочь проходит такие важные женские этапы развития, как начало менструации, потерю девственности, беременность, рождение ребенка и менопаузу, она знает, что мать уже пережила их. Она нуждается в поддержке человека, который понимает тонкости женского тела, потому что сама дочь не разбирается в этом.

32-летняя Роберта говорит, что 17 лет назад лишилась человека, с которым можно было поделиться женскими переживаниями. Когда-то она спрашивала у мамы о мастурбации и менструации, но когда в 16 лет ей захотелось узнать подробнее о физическом развитии, Роберта поняла, что ей не к кому обратиться. Мысль обратиться с вопросом к отцу и эмоционально отстраненной старшей сестре пугала. Роберта осталась наедине со своими страхами, которые быстро переросли в настоящую тревогу. «Я была зациклена на своей плоской груди и не могла пользоваться тампонами, – признается Роберта. – Я действительно боялась, что выгляжу неженственно. Думала: “У меня нет груди, и мне больно пользоваться тампонами. Разве я женщина?” Ведь женщиной тебя делают не мелкие вещи вроде умения готовить. Один пол отличается от другого телом. Я боялась того, что происходило с моим. Без мамы эти проблемы казались чудовищными. Я прожила в страхе не меньше пяти лет».

Роберта чувствовала, что отец не мог избавить ее от стресса подросткового периода. Хотя отцы доносят до дочерей свои интимные взгляды и ценности через комментарии и примеры, они – не лучший источник женской информации. Исследование Университета Вайденера, в котором приняли участие 24 полных семьи с девочками-подростками, показало, что половина девочек обращалась к матерям за информацией о сексе, но никто не обращался с этими вопросами к отцам. В этом исследовании, проведенном среди семей среднего и высшего среднего класса, обсуждения секса и половой жизни между отцами и дочерьми были зачастую объективными и неинформативными, если вообще происходили.

Без матери в доме такое событие, как первая менструация дочери, нередко приравнивается по значению к плохому дню. Наоми Ловински называет менструацию, а также рождение ребенка и его воспитание женскими мистериями, глубоким и преимущественно женским опытом, который связывает мать и дочь. На протяжении 2000 лет, до 396 года нашей эры, греки восхваляли эту связь на ежегодной религиозной церемонии в Элевсине. Такие церемонии, получившие название Элевсинских мистерий, были основаны на мифе о богине Деметре и ее дочери Персефоне, которые оказались разлучены, когда Аид, бог смерти, забрал Персефону в Царство мертвых и сделал своей женой. Опечаленная Деметра безутешно плакала и в отместку уничтожила урожаи зерна на земле, после чего Аид согласился возвращать Персефону к матери на девять месяцев в году. Мистерии были настолько почитаемы, что все их участницы предварительно проходили сложный процесс очищения. Его устраивали в честь возвращения Персефоны к матери и воссоединения двух потерянных душ. Кроме того, люди отмечали естественный цикл рождения, смерти и возрождения. «В современной культуре женщине сложно ощутить связь с мистериями, – утверждает доктор Ловински. – Без матери первая менструация – лишь событие, связанное с гигиеной. Либо девочки полностью его игнорируют. Если мать жива, она отражает женскую энергию, которую можно впитать и которая поможет девочке почувствовать масштаб события, отпраздновать его по-женски».

«Большинство матерей и дочерей тайно понимают такие вещи, – продолжает она. – Они могут не обсуждать это вслух, но разделяют знание о том, каково быть женщиной. Мы знаем, что каждый месяц теряем кровь и что у нас есть другие общие события, о которых не говорят в мужском мире. Еще у нас есть небольшие секретные способы делать что-то, например готовить или выбирать одежду. Если с девочкой никто не поделится этими знаниями, она возьмет на себя огромный груз мистерий, который без помощи другого человека может пугать. В нашей культуре наставления во многом являются общими и неосознанными, но на каком-то уровне мать думает о том, что у нее есть дочь, у которой началась менструация и которая теперь может родить детей. Кто-то уделяет внимание значимости этого события, пусть и не выражает это вслух. Если никто не уделяет внимания, девочка чувствует эмоциональное безразличие».

Мои первые месячные не были огромным праздником. Когда я сказала о них матери, она дала мне пощечину и тут же крепко обняла. То же самое с ней когда-то сделала ее мама. Позже я узнала, что это восточноевропейская традиция, которая означает, что ты отталкиваешь ребенка и приветствуешь женщину. Я рада, что мама была рядом в тот момент. Даже если тогда у нее не было менструации, она стала женским ритуалом, который нас объединил. Пощечина и объятия связали меня с поколением женщин из ее семьи, у которых когда-то была менструация.

49-летняя Хелен вспоминает, как при первой менструации попыталась ощутить связь с другой женщиной. Ей было десять лет, когда умерла мать. У нее не было сестер, но был старший брат. Спустя три года Хелен осталась дома одна и поняла, что у нее начались первые месячные. «Я испугалась и обрадовалась, но еще почувствовала себя очень одинокой, – вспоминает она. – Я вышла во двор и увидела соседку на улице. Я почувствовала огромное желание подойти к ней и сообщить о том, что со мной произошло, пусть я знала ее не очень хорошо, и это было слишком интимным признанием. Но, по крайней мере, я рассказала другой женщине о важном этапе своей жизни. Почувствовала приятную и одновременно печальную смесь одиночества, неудачи и триумфа».

По мнению Хелен, ее мать превратила бы это событие в повод для праздника. Точно так же я думаю, что моя мать избавила бы меня от опасений по поводу брака и воспитания детей. Конечно, мы идеализируем своих матерей и представляем все в романтическом духе. Гораздо приятнее вспоминать, как мама учила нас пользоваться тампонами, и представлять ее утраченный потенциал, чем сомневаться, что она поддержала бы нас, когда мы нуждались в поддержке. Наделение матерей посмертной силой позволяет оставаться их дочерьми. В какой-то степени это наделяет нас отношениями матери и дочери, в которых мы так нуждаемся.

Мы успокаиваем себя подобными фантазиями, хотя многие матери почти не поддерживают своих дочерей. Взрослая женщина, недовольная собственной гендерной идентичностью, может навредить идентичности дочери, вызвав чувство неполноценности и повергнув ее в состояние подчинения, от которого сама мать не может избавиться. Менструация не будет поводом для праздника, если мать приравнивает кровотечение дочери к собственному старению. Свадьба дочери не обрадует мать, которая чувствует себя брошенной и обиженной из-за неудачного брака.

Но моя мать? О, нет! Моя мама росла бы параллельно со мной. Она никогда не завидовала бы и не злилась. Она стала бы важным источником женской информации, кладезем знаний о браке, рождении ребенка и старении. Помогла бы мне признать свою гендерную идентичность на каждом этапе развития. В моих мечтах она – все, в чем я нуждалась и до сих пор нуждаюсь. Когда я настаиваю на таких мыслях, легко обвинить ушедшую мать в своих чувствах неполноценности, обманутости и обделенности.

25-летняя Ронни потеряла мать восемь лет назад. «Без матери я действительно считаю себя калекой, – признается она. – Будто никогда не сравнюсь с женщиной, у которой есть мать, и никогда не узнаю то, о чем знает она, и никогда не почувствую себя уверенной». Хотя я понимаю эти чувства, потому что сама их испытываю, смотрю на Ронни – прекрасную успешную девушку, которая выглядит уверенной и самодостаточной, – и думаю, что, если бы увидела ее на улице, восхитилась бы ею и решила, что она обладает знаниями, которых мне часто не хватает.

Мы отлично скрываем свои слабости и компенсируем их по мере возможности. Устоявшаяся фемининность не может стать руководством к действию. Мы постепенно ее меняем. Многие из нас только начали понимать масштаб и ценность этого задания.

Часть III

Развитие

Они помнят то, что она дала. Что она сотворила. Что она сделала. Кем мы были друг для друга. Чему она меня научила. Чему я научилась у нее на груди. Что она творила. Что она говорила. Что она кормила меня. Воспитывала. Одевала. Убаюкивала. Купала. Мы помним ее роды. Она говорила нам, что едва не умерла. Что она устала. Что у нее болела кожа. Какие муки она испытывала. Как звали ее мать. Как ее мать творила. Что ее мать говорила ей. Как ее отвергли. Как ее ненавидели. Как у нее пропало молоко. В чем она была на свадьбе. Где она мечтала побывать. Какими были наши первые слова. Как она ссорилась со своей сестрой. Как они дрались из-за куклы. Что другая была красивее. Как она отвергла меня. Как она ненавидела меня. Как у нее пропало молоко. Как мы ненавидели ее. Ее тело. Мы помним, как боялись стать ей. Кем мы были друг для друга. Чему мы научились.

Сьюзан Гриффин. Женщина и природа

Глава 9

Кем была она, кто есть я

Развитие независимой личности

Одним сентябрьским днем я отправилась в Южную Флориду, чтобы навестить лучшую подругу матери. Мне хотелось кое-что узнать – в основном незначительные факты и детали, например, о чем говорила моя мать за ужином и над чем смеялась, когда детей не было в комнате. Но у меня были и более серьезные вопросы, например, почему она выбрала моего отца и почему ее миновало женское движение. За моей матерью скрывалась женщина, которую я не знала. Сэнди же провела рядом с ней почти всю жизнь. Я надеялась на ее помощь.

Мы сели за круглый стол в Бока-Ратоне. Я включила диктофон. Кухня – отличное место для разговора с маминой подругой детства. Как моя мама, ее мама и бабушка из Польши. Я выросла в доме, где кухня выполняла роль центра общения. Там дочери смотрели, как их матери готовили обед по рецептам своих матерей, а соседки собирались, чтобы узнать последние сплетни, пока ужин томился на плите. Я слушала семейные легенды на кухне бабушки с голубым угловым диваном и округлой белой печью, позже – на такой же кухне моей матери с мебелью цвета авокадо и желтыми обоями с цветами размером с ладонь. История семьи висела в воздухе, как сигаретный дым. Запах картофельных оладий, шипящих в золотистом масле, или рагу из говядины, кипящего в глубокой стальной кастрюле, по-прежнему наводит на мысль, что я вот-вот услышу новую историю.

Теперь я живу в просторном доме с девятью комнатами. В нем есть гостиная, зал для просмотра телевизора и веранда с видом на океан. Но когда мы приглашаем друзей, все равно собираемся за круглым столом на кухне. История – эликсир круглого стола, а не дивана или кресла. Возможно, именно поэтому истории о моей матери на кухне ее подруги Сэнди текли рекой, и я, словно изголодавшийся человек, жадно поглощала малейшие подробности.

Многие из нас знают, как умерли их матери. Но насколько хорошо мы знаем, как они жили? Из 154 опрошенных женщин 30 % сказали, что знают о своих матерях много, 44 % – немного и 26 % – очень мало[17].

Бабушки, тети, сестры, отцы и друзья выступают в роли посредников, передающих дочери информацию об ушедшей матери. Однако самый ценный источник – сама мать. Таким образом, дочери, которые провели больше времени со своими матерями, чувствуют, что и знают о них больше. Более половины женщин, потерявших матерей в возрасте 20 лет и старше, сообщили, что знают многое об их жизни. Для сравнения тот же показатель составил лишь 2 % среди женщин, потерявших мать, когда им было меньше 12 лет. Лишь 13 % дочерей, лишившихся матери в 20 лет и старше, сказали, что знают очень мало о матерях. То же самое сказали 53 % женщин, которым было меньше 12 лет на момент утраты. Дочери, которые были подростками, оказываются где-то посередине: половина женщин, которым было от 12 до 19 лет на момент смерти матерей, сообщили, что владеют некоторой информацией об их жизни. Отчасти это связано с тем, что юные дочери реже расспрашивают матерей об их прошлом, или с тем, что матери склонны делиться историями постепенно, в соответствии со стадией развития дочери.

Умирая, мать забирает с собой истории, вынуждая дочь воссоздавать их по мере возможности. 43-летняя Рита, которой было 15 лет, когда мать умерла, собирала крупицы информации через письма. Расстроенная тем, что она мало знает о маме, Рита создала 36-страничный дневник, назвала его «Вопросы, которые я давно собиралась задать» и разослала копии оставшимся родственникам и друзьям родителей. Она разом отправила 108 писем с выдержками из дневника и вопросы: как Луиза относилась к своей внешности? почему она развелась с первым мужем? как проходили ее беременность и роды? В письмах она также написала: «Пожалуйста, не бойтесь говорить правду. Я создала этот дневник, чтобы собрать факты и воспоминания, пока их совсем не забыли. Я очень ценю вашу помощь».

«Я чувствовала себя как сирота, пытающаяся узнать все о матери, которая ее бросила», – вспоминает Рита. Она надеялась узнать о детстве матери, первом браке и работе в Коммунистической партии в 1950-х годах. Но ответы ее разочаровали. Хотя некоторые родственники и друзья охотно делились воспоминаниями, большинство людей ничего не помнили или не хотели делиться подробностями. «На некоторые вопросы я уже знала обрывки ответов, – рассказывает Рита. – Но мне хотелось получить полную информацию. Многие отвечали: “Зачем тебе это знать?” Они решили, что я зациклена на прошлом и у меня проблемы. И среди этих людей мой брат. Ему не нравились мои расспросы. Думаю, теперь он понимает меня лучше, потому что они с женой только что усыновили маленького мальчика и создают книгу об истории семьи. А раньше у нас возникали конфликты на этой почве».

Родственники и друзья Риты задались хорошим вопросом: зачем дочери ворошить прошлое матери? Почему Рита, я сама и почти каждая женщина без матери, с которой я познакомилась, испытывали острое желание изучить историю и собирали информацию, будто металлоискатели на пляже, надеясь найти что-то ценное?

«Отчасти это связано с моей врожденной любознательностью, – отвечает Рита. – Мне нравится изучать подробности жизни людей. Но я также чувствую, что должна узнать мать как ровесницу – как такого же человека, как я сама, а не только мать. Мне хотелось узнать, какой она была. У меня сложилось расплывчатое представление о ней. Чем больше я узнавала о самой себе, тем сильнее хотелось узнать историю ее жизни и понять, каким человеком она была».

Обмен историями играет важную роль в развитии дочери. Это способ понять прошлое и представить будущее. Попытка собрать разрозненный жизненный опыт в единое целое помогает ребенку получить то, чего ему не хватает. «Эти дети чувствуют, что им чего-то не хватает, а история жизни матери – один из недостающих элементов, – поясняет Бенджамин Гарбер. – Конечно, это не все, но если ребенок составит историю для себя, он, по крайней мере, обретет ощущение преемственности и почувствует полноценность».

Для этого дочь должна собрать не только подробности жизни матери, но и факты о своей жизни. Личная история, с помощью которой женщина определяет себя, зависит от ее ранних воспоминаний и когда-то услышанных историй. Историю семьи обычно ведет мать. Если она умирает или уходит из семьи, подробности теряются. Мой отец ждал первые события в моей жизни с не меньшим волнением, чем мама, но именно она делала записи в дневнике о первых годах моей жизни, делилась новостями с друзьями и позже рассказывала об этом мне. Будучи старшим ребенком, я – единственная в семье, кто помнит первые слова брата и сестры, но никто не помнит мои. Я не могу узнать, какие из моих ранних воспоминаний верны, в чем я ошибаюсь и что на самом деле является выдумкой. Как я могу быть уверена в своем прошлом, если у меня нет живой истории, никто не помнит мое первое слово, улыбку, шаги?

Без знаний о своем первом опыте и его связи с первым опытом матери дочь лишается связи с женским поколением в семье, женской линией родства, которую Наоми Ловински называет Материнской линией. По ее мнению, женщина налаживает связь с поколениями женской мудрости через истории матери и бабушки о физических, психологических и исторических переменах – менструации, родах, вскармливании ребенка, старении и смерти.

Если современная женщина начинает воспринимать историю своей жизни как историю Материнской линии, она обретает женскую силу. Во-первых, Материнская линия помогает ей понять свою женскую природу. Во-вторых, она приобретает знания о своем теле, мистериях крови и их силе. В-третьих, возвращается к женским корням и встречает предков, которые сталкивались с такими же трудностями в разные исторические периоды. Это позволяет женщине взглянуть на свою жизнь со стороны и обрести утешение. Напоминает ей о том, что со временем все изменится: дети вырастут и пойдут в школу. Каждое прошлое поколение по-своему воспитывало детей, и ни один ребенок не рос в идеальных условиях. В-четвертых, женщина обретает связь с архетипической матерью и мудростью древнего мировоззрения, согласно которому тело и душа – единое целое, а жизни взаимосвязаны. Наконец, женщина обретает женскую точку зрения, благодаря которой понимает, чем мужчины похожи на женщин и чем отличаются.

Истории Материнской линии помогают дочерям без матерей найти свое место среди других женщин, в семье и женской истории. Они трансформируют опыт предков в своеобразные карты, к которым можно обращаться за поддержкой. Чтобы обрести эту связь, женщина должна знать историю жизни своей матери. «Сегодня многие женщины скажут: “Узнать о жизни матери? Ни за что! Она меня не понимает. Я злюсь на нее. Она ужасная. Меньше всего я хотела бы быть похожа на мать”, – утверждает Ловински. – Эти женщины зашли в тупик в своем поиске. Женщина, потерявшая мать, знает, что должна как-то найти ее. Но она не услышит истории из уст матери, поэтому ей тяжело их добыть, приходится обращаться к родственникам и сталкиваться со своим горем. Если вы потеряли мать и начали искать свою Материнскую линию, пройдете через огромное горе и боль. Вы должны быть готовы к этим эмоциям».

Дочь знает о своей матери столько, сколько одна из них хочет рассказать, а другая – услышать. В мои 17 лет мне не очень хотелось разбираться в этом. Кто знал, что времени не будет? Когда мать рассказывала о своем детстве, я запомнила лишь то, что считала полезным: она едва не утонула в семь лет, поэтому мне лучше научиться плавать. Остальное проходило мимо ушей. В свою очередь, мама делилась тем, что считала подходящим для этапа моего развития. Я могу подробно рассказать о ее первой менструации, первом свидании и 16-летии, но ее свадьба, первая беременность и методы воспитания детей навсегда останутся для меня загадкой.

Как и Рита, я знала свою мать как маму, но не как женщину или подругу. Мои воспоминания о ней ограничены началом развития, когда мне было около трех лет, а ей – 28, и ее смертью в 42 года. 14 лет отношений – я уверена лишь в них, и то истории проходили через фильтр детского и подросткового восприятия. В 17 лет я была слишком юной, чтобы относиться к матери как к отдельной женщине с мечтами и разочарованиями, не имевшими ко мне никакого отношения. Я противилась ее попыткам поделиться со мной взрослыми историями – тогда они казались мне слишком взрослыми. Когда я была подростком, мне не хотелось знать ее мнение о собственном браке или половой жизни. Я даже не уверена, что хочу знать об этом сейчас. Тогда я то стояла со скучающим видом, то выбегала из комнаты.

Лишь в 25 лет мне захотелось узнать свою мать как женщину и жену. Это желание привело меня к ее близким подругам, живущим в Пенсильвании и Флориде, а также в городе, где я выросла. Я задавала вопросы и собирала истории у женщин, которые хорошо ее знали. Сэнди рассказала мне, как мама входила в женское сообщество и готовилась к свадьбе. Другая подруга поделилась историей о ночи, в которую она потеряла девственность. Когда мне было 14 лет и я спросила у мамы, когда это произошло, получила в ответ лишь смущенное: «В брачную ночь, разумеется».

25 лет – не случайное время для начала поисков. Оно совпало с двумя важными этапами в моей жизни. Во-первых, я наконец открылась своему горю и, во-вторых, впервые почувствовала почти неудержимую зависть к подругам, которые общались со своими матерями на равных. Иерархия в их отношениях не исчезла, но подруги начали оценивать слабые и сильные стороны матерей, определять, какие качества им хотелось перенять и насколько отдалиться от того, что они узнали от матери.

Неважно, кто ваша мать – вице-президент компании или домохозяйка, родитель-одиночка или жена. Она главный женский образ, с которым дочь сравнивает себя на протяжении жизни, своеобразный указатель, с помощью которого дочь оценивает собственный маршрут. 20-летняя дочь, у которой есть 45-летняя мать, мысленно сравнивает себя с двумя версиями мамы: 20-летней, образ которой создала из историй, и 45-летней, которую видит сейчас. Когда дочери исполняется 45 лет, она сравнивает себя с 45-летней матерью, которую помнит, а также с 70-летней, которую знает.

Но если мать умирает молодой, этот процесс прерывается. Образ матери в голове дочери замирает на конкретном этапе. Когда я пытаюсь определить сходство и различия между мамой и мной, у меня не так много данных. С одной стороны, я сравниваю себя с 42-летней Марсией, которую знала, будучи 17-летней девочкой. С другой, сравниваю себя с женщиной, которая не стареет: когда мне исполнилось 17, матери было 42 года. Теперь мне 41 год, а ей по-прежнему 42. Мать будет старше и опытнее меня всего один год. Теперь я пытаюсь понять: что дальше?

29-летняя Карен тоже переживает из-за потери психологического наставника в лице матери. Хотя она не достигнет возраста матери в ближайшие 30 лет, обходит ее по другим направлениям.

В детстве властная мать часто отстаивала свое первенство. Спустя девять лет после ее смерти Карен по-прежнему воспринимает себя как слабую дочь сильной матери. Но теперь, перед окончанием университета, она поняла, что стала умным и достойным человеком, пытается понять, какое место в жизни может занимать мать, пытавшаяся убедить ее в обратном.

Было сложно принять тот факт, что у меня будет лучшее образование, чем у матери. Мое превосходство рушит ее образ в моей голове. Она не всегда будет старше, умнее или лучше меня. Когда-то перестанет быть великим и ужасным волшебником из страны Оз. Однажды окажется, что она – лишь хрупкая женщина за ширмой. Я думаю, она уже там. Это очень трудно принять.

Я будто с кем-то соревнуюсь за пальму первенства. Пока ты не на первом месте, все время с кем-то борешься. Но как только становишься лучшим в мире, больше не с кем соперничать. Я все время сравниваю себя с матерью, чтобы оценить свой прогресс. Однажды я превзойду ее в тех областях, которые всегда ее волновали. Она очень хотела окончить университет, но сделала выбор в пользу семьи. Тогда я потеряю образ защитницы. Что вы делаете, когда превосходите мысленный образ? На кого хотите быть похожими?

Для меня это словно жить без Бога. Если у тебя нет никого, кто отслеживает твои хорошие и плохие поступки, кто наградит местом в раю или накажет местом в аду, ты растешь особым образом. Должен следить за своим поведением, потому что во Вселенной все случайно. Здесь нет судей. Ты сам по себе.

Карен права. Без матери, с которой можно себя сравнивать, дочь вынуждена сама формировать собственную идентичность. Теоретически она вправе принимать решения и учиться на своих ошибках. Но на практике она боится одиночества. Надеясь обрести руководство для жизни, пытается получить как можно больше информации о жизни матери. Обычно это происходит в возрасте от 20 до 30 лет, когда девушкой овладевает желание вернуться к матери, соответствующее данной фазе развития. Потребность дочери в женском воссоединении не исчезнет просто потому, что матери больше нет. Собирая информацию с целью воссоздать свою мать – не только как родителя, но и как женщину, – дочь пытается расширить свой образ матери. Она представляет, как могли бы сложиться их отношения, и тем самым максимально приближается к воссоединению.

До тех пор пока 25-летняя Марджи не начала собирать информацию о матери, она помнила ее лишь как печальную женщину в депрессии, покончившую с собой 18 лет назад. Марджи не хотелось налаживать связь с мамой. Но когда ей было чуть за 20, она почувствовала, что нуждается в связи с женщиной из своей семьи. Марджи впервые попросила бабушку с дедушкой рассказать, какой была ее мама в юности.

Мне всегда казалось, что моя мама была застенчивым и замкнутым интровертом, но я узнала у бабушки и дедушки, что она была совершенно другой – очень открытой и общительной, милой и щедрой, душой компании. Депрессия была серьезной болезнью, раз так сильно ее изменила. Я считаю себя экстравертом, каким была моя мама, а не интровертом, какой всегда ее считала. Моя мама также была очень музыкальной и четко выражала свои мысли. Она хорошо училась в школе. В этом я похожа на нее. Да, я такая же, как она. Я не родилась в цветке, как Дюймовочка, и биологически связана с другим человеком. Это не значит, что я похожа на маму внешне и подвержена депрессии. Просто у меня есть позитивные качества, близкие ей.

Марджи не побоялась наладить связь с матерью, которая ассоциировалась с депрессией и смертью. Она установила связь с человеком, которого еще предстоит узнать. Сейчас она на полпути. Открытие для себя матери – двухэтапный процесс. Сначала мы воскрешаем ее как женщину, затем с помощью воображения состариваем до возраста, в котором она могла быть сегодня. Это самое сложное. Чтобы представить, какими были бы отношения с моей мамой сегодня, и сравнить себя с обеими матерями – 41-летней, которую я знала, и 67-летней, какой она стала бы, – мне нужно перемотать время вперед и представить, как бы ее изменили культурные факторы последних 20 лет и какой она стала бы, если бы не заболела раком. Представить, куда бы она могла поехать, если бы не умерла.

Мне казалось, что я знаю, чего мама желала для меня. Я часто представляла последний разговор в нашей жизни, который не состоялся. Она взяла бы меня за руку и прошептала свое последнее желание: «Я хочу, чтобы ты выросла счастливой. Поступи в университет и найди хорошего мужа. Желательно врача-еврея, который купит тебе дом на Лонг-Айленде. Но не в Грейт-Неке и не в Файв-Таунсе. Лучше чуть дальше, возможно, в Массапекве. Ты сделаешь это для меня?»

Возможно, вы решите, что это шутка, но я говорю всерьез. Моя мать выросла в еврейском районе Нью-Йорка 1950-х – 1960-х годов. Местные жители отправляли дочерей в университет, чтобы те вышли замуж за профессионалов. Успех женщины оценивался количеством каратов бриллианта в ее кольце. Мне хочется верить, что у моей матери были бы более обширные мечты для дочерей, если бы она прожила дольше и увидела наши успехи в других областях. Или, по крайней мере, увидела, как экономика страны вынудила работать обоих супругов. Но я помню, что мама всегда готовила меня к будущему, включавшему белое платье, алтарь и одного из хороших мужчин, которых сложно встретить. Таким было ее представление о женском успехе, и она желала его мне. Маму шокировал мой первый парень, бывший малолетний преступник с волосами до подбородка. Разумеется, я выбрала его отчасти потому, что знала, в какой ужас придет мать. В тот момент мы перешли на этап противостояния, и я задержалась в нем целых десять лет, так как не могла двигаться дальше после смерти матери.

Некоторые элементы личности дочери замирают, когда мать умирает. Она может повзрослеть, сохранив черты фазы развития, на которой была в момент трагедии. Девочка становится женщиной, которая по-прежнему зависит от умершей матери. Повзрослев, подросток продолжит сопротивляться и бунтовать против нее.

После смерти матери я провела в этом состоянии девять лет, и это был удобный способ сохранить отношения с ней. Смерть не заглушила требования моей мамы. В моих мыслях она по-прежнему пыталась дать мне совет, который я не хотела слышать и отказывалась принимать. Когда мне исполнилось 18, я уехала из Нью-Йорка, пообещав не приближаться к Лонг-Айленду ближе чем на 200 километров. Я избегала студентов медицинских факультетов и была уверена, что не стану жить той жизнью, которую мама хотела для меня, отвоюю независимость, устроив ее по собственному желанию.

Возможно, я бы перестала активно бунтовать, если бы в глубине души меня не тянуло к будущему, которое я с возмущением отторгала. Это было моей маленькой драмой, в которой я никому не признавалась. Меня одновременно мучили чувство вины за то, что я уклонилась от тропы, которую мне навязывала мать, и тайное желание безопасности, которую, по словам мамы, должно было гарантировать такое будущее. Поэтому пока я осознанно сопротивлялась желаниям матери, пыталась удовлетворить желания нас обеих. Когда мне было 23 года, я планировала связать будущее с парнем-студентом. Он не был евреем и не жил в Нью-Йорке, но собирался поступить в юридическую магистратуру, и это казалось мне приемлемым компромиссом. Планируя свадьбу, я думала, что мама гордилась бы мной, узнав, что я скоро стану женой.

Лишь благодаря разорванной помолвке и анализу прошлого я поняла, что не только пыталась прожить жизнь, которую мама желала мне. Нет. Еще я пыталась прожить жизнь, которой у нее не было. Мама никогда не уезжала из Нью-Йорка. Она давала уроки игры на фортепиано в течение нескольких лет до моего рождения, но так и не построила карьеру. Она не вышла замуж за врача (или юриста, или директора компании) и не купила огромный дом. Всего этого ей когда-то желала ее мама.

Покажите мне дочь, которая охотно пожертвует собой ради желаний матери. Но дочери без матерей делают это постоянно – из чувства вины, долга, горя и любви. Мы пытаемся выполнить несбывшиеся желания наших матерей, словно так подарим годы, которые им не довелось прожить. Будто верим, что, выполнив желание матери или прожив жизнь, которую она хотела прожить – то есть фактически став ей, – удержим мать рядом и не позволим ей снова оставить нас.

Жить вообще нелегко. А жить, следуя желаниям двух человек, практически невозможно. 32-летняя Гейл боролась с этим последние 14 лет. Они с матерью были очень близки. Мать умерла от рака, когда Гейл было 18 лет. С тех пор она колебалась между желанием стать своей мамой и остаться дочерью. Это нанесло урон ее идентичности.

Если бы моя мама была жива, возможно, я поняла бы, что могу жить своей жизнью. Но после ее смерти я решила, что это невозможно, и не позволяла себе делать то, что не понравилось бы маме. Поскольку она уже не могла одобрить мои поступки, я делала лишь то, что она разрешила бы мне делать, или то, что она сама делала в прошлом. Я спокойно ушла из университета, зная, что мама тоже не получила высшего образования. Я начала встречаться с мужчиной, который мне не нравился, но который бы точно понравился маме. Наверное, я пыталась повторить ее жизнь и потом закончить ее. Начала с того, что перестала заботиться о себе физически и эмоционально. То же самое делала моя мама. Вот почему она заболела – никогда не говорила другим о своем самочувствии и проблемах. На следующей неделе я собираюсь сдать анализы, чтобы проверить, нет ли у меня предракового или ракового состояния, хотя слово «предраковый» мне нравится больше. Из-за этого я чувствую, что живу ее жизнью, потому что у мамы была наследственная лимфома. Будет забавно, если в итоге я буду заботиться о своей матери таким образом.

После смерти матери Гейл лишь начала запоздалое и сложное психологическое отделение от нее. Как любой девочке-подростку, ей пришлось наладить связь с тем же человеком, от которого она пыталась отделиться, и воссоздать свою идентичность. Смерть матери остановила этот процесс в важный момент, связав дочь наполовину с матерью. Как и многие женщины без матерей, Гейл боялась повторить прошлое мамы (она старалась отделить себя от понятия «рак») и очень хотела сохранить связь (это подпитывало ее желание закончить жизнь мамы). Гейл мешала своеобразная психологическая полиция, которая по-прежнему использовала метод кнута и пряника для 18-летней девушки. Она пересекла возрастную черту 30 лет, чувствуя, что не в силах противостоять давно умершей матери.

Гейл – пример женщины, застрявшей между борющимися силами матрофобии и того, что я назвала матроидентичностью. В книге «Рожденные женщиной» Адриенна Рич поясняет, что матрофобия – страх дочери стать ее матерью. Дочь знает слабые стороны матери и боится унаследовать их. Ругая свою мать за ошибки, она молится, чтобы самой их не допустить («О боже! Я превращаюсь в мою мать!»). Матрофобия может вызвать интенсивный стресс. Женщина нередко боится стать своей матерью, потерявшей контроль над телом или разумом, оставившей детей одних слишком юными, прожившей короткую жизнь и не успевшей реализовать свои мечты.

Было бы проще отделиться от этих страхов и подавить матрофобию, если бы не ее коварная «сестра» – матроидентичность. Матроидентичность – это неизбежность того, что дочь найдет в себе черты матери. Она не дает нам полностью отделиться от человека, потому что наше тело, привычки и манера поведения постоянно пробуждают воспоминания о нем. Всякий раз, когда я говорю: «Эта женщина – нечто», – внутри срабатывает сирена. Моя мать всегда использовала эту фразу. Она мне не нравится, но иногда я ее произношу. Наверное, после 17 лет совместной жизни и с 50 % ее генов это обязано иногда происходить. Это же заставляет меня задуматься о том, сколько привычек матери я переняла неосознанно, несмотря на решение отличаться от нее. Насколько я уже похожа на нее.

«Интересно, в попытке стать собой стала ли я своей мамой в юности», – пишет Ким Чернин в мемуарах об идентичности матери и дочери «В доме моей матери» (In Му Mother s House). Мысль о том, что моя жизнь может идти параллельно с жизнью моей мамы, кажется мне невозможной. Мы абсолютно разные люди. Она изучала музыку, я работаю со словами. Она вышла замуж за жителя Нью-Йорка и родила троих детей к 32 годам. Я вышла замуж за израильтянина и родила первую из двух дочерей в 33. Но сходство невозможно игнорировать. В своих семьях мы обе были первыми дочерьми. У нас обеих – по две дочери. Каждая из нас отказалась преподавать. Когда я думаю об этом, не могу удержаться от вопроса: разве я и моя мать – не один и тот же человек?

Недавно мне рассказали народное предание.

Молодая жена готовит первый ужин – жаркое. Муж видит, как она отрезает кусок мяса с одного края, прежде чем положить его в кастрюлю.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает он.

Жена растерянно отвечает:

– Я не знаю. Так всегда делала моя мать. Возможно, так мясо получается вкуснее. Я спрошу у нее.

На следующий день она навещает мать.

– Мама, – говорит она, – вчера вечером, когда готовила жаркое, я отрезала кусок мяса, прежде чем положить его в кастрюлю. Я сделала это, потому что так всегда делала ты. Скажи мне, зачем?

– Я не знаю, – растерянно отвечает ее мать. – Так всегда делала моя мать. Возможно, так мясо получается нежнее. Я спрошу у нее.

На следующий день женщина отправляется к своей матери.

– Мама, – говорит она, – вчера вечером, когда моя дочь готовила жаркое, она отрезала кусок мяса, прежде чем положить его в кастрюлю. Она сделала это, потому что так всегда делала я. Я делала это, потому что так всегда делала ты. Скажи мне, почему?

Ее мать со смехом поясняет:

– Я делала это, потому что так всегда делала моя мать. Однажды я спросила у нее, почему. Она сказала, что когда я была ребенком, наша семья была такой бедной, что у нас имелась всего одна кастрюля, и очень маленькая, для жаркого. Поэтому ей приходилось отрезать кусок мяса, чтобы кусок поместился.

Три поколения женщин использовали пример матери в качестве руководства к действию. Это мощный подсознательный образец. Даже если вы не окончите университет, который окончила ваша мать, не родите троих детей, не будете готовить жаркое на ужин каждый четверг или вообще не будете готовить, мать занимает в вашем сознании центральное место. Она подталкивает вас к решениям, похожим на те, которые когда-то принимала сама.

Матери и дочери повторяют друг друга. Мать проецирует на дочь молодую версию себя. В какой-то степени дочь принимает этот образ и встраивает его в свою идентичность. Как недавно выяснила Донна, это не всегда происходит осознанно. 25-летняя девушка с удивлением поняла, что ее жизнь напоминала жизнь матери, когда она была в том же возрасте. Раньше ее мать-алкоголичка, покончившая с собой, когда Донне исполнилось 22, была для нее антипримером. Став подростком, Донна отдалилась от матери: покинула дом в 17 лет, поступила в университет и занялась карьерой. У ее матери не было такого опыта. Но когда Донна поняла, что вела похожую жизнь, ей захотелось узнать историю жизни матери и найти другие общие черты.

Моя мать приехала в Нью-Йорк из Германии, когда ей было 25 лет. Она устроилась на работу и познакомилась с моим отцом в прачечной. Через год они поженились. А теперь я переехала в Нью-Йорк, чтобы начать жизнь заново и найти хорошего мужчину. Будто есть два слоя – мать здесь и дочь там. Если наложить один поверх другого, можно увидеть, что ты практически повторяешь ее действия. Все, что произойдет со мной в этой жизни, произойдет здесь, как и с ней 30 лет назад. Это потрясающе.

Если бы можно было путешествовать во времени, я хотела бы встретиться с моей молодой мамой, поездить с ней по миру и узнать ее мысли. Когда я летела в Нью-Йорк, познакомилась в самолете с немкой. Ее скулы, глаза и волосы были точь-в-точь как у мамы, а акцент и манеры поведения тоже напомнили маму в молодости. Впервые в жизни я задумалась, каково это – познакомиться со своей молодой мамой, когда она только собиралась переехать в Нью-Йорк.

Наш разговор прерывает телефонный звонок от Пола, мужчины, с которым Донна познакомилась месяц назад. Он был в аэропорту, собирался уехать из страны на три недели и хотел сказать Донне, как сильно будет скучать по ней. Через полгода Донна позвонила мне, чтобы поделиться хорошими новостями: Пол сделал ей предложение. Разве это не прекрасная аналогия с ее родителями? На этот раз Донна не казалась удивленной. Несмотря на изначальную антипатию к матери, она признала, что может найти в себе некоторые аспекты ее жизни и при этом отдалиться от того, что ей не нравилось. Она приняла хорошее решение, ориентируясь на свою мать как на образец для поведения. Раньше Донна не думала, что такое возможно.

Каждая дочь одновременно налаживает связь с матерью и отдаляется от нее. Оба процесса в равной степени важны. Как отмечает Наоми Ловински, первый процесс связывает нас с нашими корнями, отдаление же позволяет найти свою судьбу, а не слепо повторять жизнь матери. Проблема возникает, если дочь хочет отвергнуть все аспекты матери либо стать ее точной копией. Это крайние проявления матрофобии и матроидентичности. В таких случаях женщина не может отделить свое «я» и развить собственную идентичность.

«Я несколько лет наблюдала за женщиной, которая выстраивала свою жизнь так, чтобы стать полной противоположностью матери, – делится Тереза Рандо. – У нее была не лучшая мать. Она разругалась с членами семьи и вела себя так, что дочь начала плохо относиться к себе. Теперь эта женщина пытается поддерживать отношения с членами семьи, повышает самооценку детей, заботится о себе и своем теле, потому что ее мать умерла от поздно выявленного рака груди. Это хорошие решения, но меня волнует, что она так хотела стать противоположностью матери, что лишила себя возможности делать то, к чему у нее действительно лежит душа. Вы можете наладить такую связь с матерью, что поймете, как себя вести в будущем. Но вы также можете наладить связь и четко определить, чего делать не должны. Я видела и то и другое. Если женщина лишает себя свободы самовыражения, такое поведение нельзя считать здоровым».

36-летняя Кэрол рассказала мне о похожем конфликте. У Кэрол никогда не было близких отношений с матерью, которую она потеряла в 19 лет. После ее смерти она посчитала себя обязанной перенять поведение, которое не имело отношения к ее философии и желаниям. «Я постоянно открываю в себе то, что переняла у матери. Нахожу способы сохранить ее внутри, – говорил Кэрол. – Например, я переняла такую черту, как экономность. Когда я говорю себе, что не могу покупать бутилированную воду и должна пить воду из крана, слышу ее голос у себя в голове. Она подала отличный пример практичности и бережливости. Я переняла некоторые черты и повысила их важность до крайности, чтобы сохранить связь с мамой. Теперь я пытаюсь избавиться от этих внутренних уровней и понять, что мне действительно хочется делать».

Отстранение от посмертного контроля матери – долгий, тяжелый и болезненный процесс, но во многих случаях это обязательный шаг в переживании горя. Если женщина, как Кэрол, перенимает поведение матери, чтобы заменить ее, избавление от этой черты позволит в какой-то степени отпустить ее и развить уникальные качества.

История Шилы – отличное тому подтверждение. Пока мы беседуем у нее дома, она показывает мне вещи, которые принадлежали ее матери, умершей, когда Шиле было 14 лет. Она машет рукой в сторону кресла-качалки в углу гостиной, показывает скульптуру на стене и мамины украшения. Но больше всего Шила дорожит зеленой пластиковой коробкой с рецептами матери. На отдельных карточках ее мама и бабушка записывали рецепты блюд, которые Шила помнит из детства. «Эта коробка – как женская история для меня, – поясняет она. – Через нее моя мать продолжает жить».

Когда Шила была подростком и только перешла на первый этап обособления, мать неожиданно умерла. Процесс развития идентичности шел очень медленно, пока Шиле не исполнилось 20 лет. Тогда она придумала, как отделиться от матери на символическом уровне и затем воссоединиться с ней. Шила сделала это с помощью вещей мамы.

Когда я была студенткой, моя квартира напоминала храм. Я хранила все мамины вещи. В моем доме не было ничего моего, все когда-то принадлежало ей. Я чувствовала, что у меня отняли маму и нашу совместную жизнь, хотела вернуть ее. Поэтому я сохранила все мамины вещи. Это казалось навязчивой, нелепой и пугающей идеей. Какие-то вещи были сломаны, что-то мне не нравилось, но я хранила их, потому что они принадлежали маме. У нее осталось 10 кухонных банок в форме яблок 1970-х. Невероятное уродство. Я выбросила их, когда переезжала в другой город. Тогда начался процесс отделения, и я осознала, что мы с мамой были в чем-то похожи, а в чем-то нет. Как только я поняла, что она всегда была внутри меня, стала разбираться в себе как в отдельной личности. Мне больше не требовалось хранить ее вещи. Когда переезжала, я обошла квартиру и выбрала то, что хотела сохранить. Вещи, которые я оставила, неслучайны. Это кресло-качалка, в котором мама меня укачивала, когда я была маленькой. После переезда я его перекрасила. Это было важно для меня.

Я только что переехала в новый город и начала новую жизнь. Однажды вечером я села на своей новой кухне и перекрасила кресло-качалку своей мамы в красивый зеленый цвет.

Мы не знаем, как сложилась бы наша жизнь, если бы мать не умерла. Занимались бы мы тем, чем занимаемся сейчас, если бы не трагедия? Одни психологи считают, что наша идентичность во многом формируется в первые три года жизни и с тех пор структура личности почти не меняется. Другие считают идентичность более гибкой и пластичной, а самовосприятие – постоянным процессом. Третьи называют идентичность историей жизни, которую человек начинает создавать – осознанно или нет – в подростковые годы. Смерть матери или ее уход из семьи занимает главное место в этой истории – зачастую как событие, вокруг которого вращается сюжет. Таким образом, идентичность дочери неразрывно переплетается с утратой.

Я несу в себе половину генов матери и половину генов отца. После утраты я стала наполовину дочерью своей матери и наполовину дочерью без нее. Это равные части моей идентичности. После 17 лет, проведенных с матерью, я научилась быть чуткой, щедрой и заботливой, а еще – ухаживать за своими дочерьми. После 24 лет с момента ее смерти я научилась быть независимой, компетентной и сильной. Мы с Шилой сидим на кухне, где лежит коробка с рецептами ее матери, и пытаемся найти ответ на вопрос, который мы обе столько раз себе задавали: «Я такая, какая я есть, потому что моя мать была жива или потому что она умерла?» В итоге мы приходим к единому мнению – верны оба варианта ответа.

Глава 10

Посмертные уроки

Жизнь, смерть, болезнь, здоровье

Я храню медицинскую карточку своей матери в папке, которая подписана одним словом: «Документы». Иной конкретики я не выдержу. Более точные слова похожи на хитроумно замаскированные минные поля. В противном случае я смогла бы долистать карточку до 12-й страницы, не ощутив прилива эмоций, накопившихся за 25 лет. Каждый раз меня больше всего поражает одно предложение. Медсестра написала его накануне операции между строкой о возрасте мамы и упоминанием о коронках на ее зубах: «Предыдущие анестезии – каудальная и эпидуральная. Боится, что после анестезии будут стучать зубы».

Мама попала в больницу, чтобы ей удалили левую грудь. Она знала, что метастазы перешли на лимфоузлы. У нее было трое несовершеннолетних детей, и она понятия не имела, что хирург найдет в ее теле. При этом она боялась, что после операции у нее будут стучать зубы. Это меня убивает.

Убивает, потому что это так похоже на маму. В ее духе – заранее беспокоиться, что она напугает пациента на соседней койке, расстроит моего отца или потеряет достоинство перед незнакомыми людьми. Она помнила каждую деталь своих родов и тот момент, когда у нее начала бесконтрольно дрожать челюсть, когда она захотела взять в руки новорожденного сына или дочь. Я представляю, как мама рассказывала медсестре о последнем наркозе и о том, как она не чувствовала тело, а потом ощущения вернулись. Я почти слышу, как она произносит слово «боюсь».

На 56 страницах медицинской карточки была выражена лишь эта эмоция. Возможно, в тот момент мама испытывала лишь ее. Но я по-прежнему пытаюсь понять, злилась ли она, грустила ли.

Думаю, гораздо легче сосредоточиться на чем-то знакомом, задачах, которые можно решить и проконтролировать. «Я боюсь, что у меня будут стучать зубы», – сказала мама медсестре. Возможно, это было тайным посланием: «Я боюсь, что метастазы распространились на все органы. Я боюсь не проснуться после операции».

Когда я читаю слова матери, которая в тот момент готовилась к операции, безопасная дистанция между нами исчезает с ужасающей скоростью. Она больше не вымышленная мать из фантазий и не трагическая героиня книги с плохой концовкой. Она – женщина, которая обнаружила уплотнение рядом с грудью и слишком долго не обращала на него внимание. Она – человек, реальный и незащищенный от ошибок. Когда моя мама сужается до уровня простой смертной, становится до ужаса похожа на меня.

Однажды я прочитала в журнале, что женщина впервые ощущает «щипок смертности», когда смотрит на отражение в зеркале и видит у себя задницу матери. Тогда какое ощущение – удар, пинок? – испытывает женщина, которая видит у себя гораздо больше? В своем отражении я вижу мамины бедра, руки и глаза. Когда я говорю, слышу ее голос, иногда повторяющий предложения, которые я клялась никогда не произносить. Отсюда легко перенестись в больницу, когда врач случайно прикасается к моей руке, ощущает набухший лимфоузел и встревоженно спрашивает: «Что это?» Подобные вещи могут произойти. Уж я-то знаю.

Генетическая рулетка наградила меня собственным лицом, но я унаследовала фигуру матери – маленькую грудь, высокую талию, широкие бедра, худые лодыжки, большие ступни. Мама отмечала сходство, когда я еще не понимала, что тело может ощущаться чьим угодно, только не моим. Когда мне было пять лет и я сидела за фортепиано, она взяла мою правую руку. «У тебя руки пианистки, как у меня», – сказала она и показала, как ее длинные тонкие пальцы могли захватить октаву на белых клавишах.

Когда в шестом классе мой рост превысил 1,60 см и явно не собирался замедляться, мать решила спасти меня от подросткового стыда, который она когда-то испытывала, будучи самой высокой девочкой в классе. В гардеробе она научила меня трюкам, которые скрывали ее мнимые недостатки: подтянуть платье на талии, чтобы оно не собиралось на бедрах. Использовать подплечники, чтобы увеличить маленькую грудь. Не носить белую обувь.

Я пытаюсь понять, что чувствовала мама, видя, как развивается тело ее первой дочери, чтобы в итоге стать кукольной версией ее собственного. Считала ли она это личным триумфом, шансом снова прожить свои 13 лет с матерью, которая знала современные модные трюки? Чувствовала ли она жгучую зависть, вспоминая о годах, проведенных в неловком подростковом одиночестве, когда видела, как каждый день я убегаю из дома к своим подругам? Или после постановки диагноза мама смотрела на меня и думала, не появится ли опухоль и в моем теле? Станет ли способность производить враждебные клетки ее последним даром дочери?

Возможно, эта мысль терзала ее или она изо всех сил глушила ее. Я не знаю. Хотя в моей семье рак отравил многих, мы никогда не обсуждали, что он может возникнуть и у меня. Моя мать не думала о его планах. Ее отец пережил рак толстой кишки в 40 лет и прожил еще 20 лет. Он был нашим образцом. Возможно, мама верила, что повторит судьбу отца.

В медицинских записях о мастэктомии я вижу, что мама пыталась отрицать тот факт, что рак мог оборвать ее жизнь. Или она просто заменяла страх слепыми надеждами, которые пыталась привить мне? За три дня до того, как гистологическое заключение подтвердило, что все 26 удаленных лимфоузлов дали положительный результат, к моей маме пришла социальная работница. Судя по записям, она осознавала серьезность диагноза. «Пациентка – эмоционально находчивая женщина, которая на данный момент старается оптимистично относиться к болезни и ее последствиям, – писала социальная работница. – Она хочет быстрее вернуться к привычной жизни. Пациентка чувствует, что две недели подготовки к операции дали ей время обдумать свои приоритеты – “вернуться к жизни” – и смириться с необходимостью мастэктомии. Очевидно, поддерживает надежда. Ее сестра расстроена заключением врача, в котором говорится, что раковых клеток гораздо больше, чем ожидалось, и что пациентке понадобится пройти химиотерапию. Общалась с ней долго, чтобы позволить поддержать защитные механизмы пациентки, а именно – отрицание долгосрочных последствий болезни».

Я не знаю, понимала ли моя мать, какой серьезной была ее болезнь и что она в итоге проиграет. Разумеется, мысли расстраивали ее – как иначе? Судя по отчету врача, вероятность выживания была низкой. 26 позитивных лимфоузлов – худший диагноз, о котором может узнать женщина. Но я помню, что мама сказала мне после мастэктомии, когда я сидела на полу рядом с ее койкой: «Рак распространился лишь на некоторые лимфоузлы, а значит, врачи смогут его удалить». Тогда я ей верила – у меня не было оснований не верить. Но через 12 лет я поняла, что это было ложью. И это означает одно из двух: либо моя мать никогда не видела отчет врача, либо она врала мне, желая уберечь от тяжелой правды.

Чтобы осознать это, понадобилось 12 лет. Все это время я строила прекрасные сложные метафоры о красивой храброй женщине, которая умерла недостойно, потому что ее судьба была в руках властных мужчин. Моя мама была то королевой, изгнанной из королевства без предупреждения, то солдатом, оказавшимся на поле боя без достаточной подготовки или хорошего оружия. Эти фантазии поддерживали меня, оправдывали и раздували мой гнев по отношению к отцу и врачам. У меня сложилось особое мнение о медицине, болезни и смерти. Прежде чем осознать серьезность диагноза мамы, я никогда не рассматривала идею о том, что она могла знать правду.

Могла ли она заподозрить болезнь раньше? Я помню, чем она объяснила свое нежелание делать биопсию. Через год она все же сделала ее, после чего у нее диагностировали рак. «Операция слишком дорогая, – сказала мама. – А в этом году у нас туго с деньгами». Тогда я спокойно приняла ее объяснение, но теперь я понимаю. У всех членов моей семьи была медицинская страховка, которая покрывала не меньше 80 % от суммы счетов. Нехватка денег не была достаточным основанием, чтобы откладывать операцию.

Мы больше не обсуждали уплотнение, кроме единственного раза, когда маммограмма показала «подозрительную тень». Мы никогда не обсуждали смерть. Мама лишь раз упомянула возможность летального исхода. Это произошло за четыре месяца до ее смерти. Я шла в ванную комнату, из которой она только что вышла. У нее покраснели глаза, мама плотно сжимала губы. Она всегда так выглядела после химиотерапии. Пока мама осторожно ложилась, я раздраженно воскликнула:

– Зачем, мам? Зачем ты подвергаешь себя этому аду?

Мама посмотрела на меня так, словно я только что поделилась, что пила чай с Богом.

– Хоуп, – сказала она. – Я делаю это, потому что хочу жить.

Ее желание не осуществилось. Спустя четыре месяца, в возрасте 42 лет, мама умерла. Спустя 24 года мне исполнился 41 год. В этом возрасте у мамы нашли рак. 30 минут, которые я провожу у маммолога каждый февраль, пока он ищет на моих снимках тени или пятна, – самые долгие 30 минут в году. Пока я сижу на пурпурном кресле, мысленно оцениваю различия между мной и мамой. Она была мамой-домохозяйкой – я работаю. Она родила третьего ребенка в 32 года – я в этом возрасте только родила первого. Она всю жизнь прожила в Нью-Йорке – я осела в Калифорнии после 15 лет скитаний. Это моя личная форма молитвы, словно ее повторение убедит Бога даровать мне еще одно различие, самое главное, в котором моя семья нуждается больше всего. Затем врач улыбается и сообщает хорошие новости еще на один год. Это благословенное доказательство того, что мы с мамой – не один и тот же человек.

Когда я выхожу из клиники на бульвар Уилшир, ловлю свой взгляд в зеркальных панелях здания. В отражении торчит мой подбородок, по спине спускаются волосы. Но я вижу мамину грудь и задницу. Ее задницу. Несмотря на утренние новости, так легко продолжить этой тихий и спокойный ряд мыслей: ее задница, ее грудь, ее судьба.

Рак груди, сердечный приступ, аневризма, депрессия – болезнь не так важна. Более чем ¾ опрошенных дочерей без матерей сообщили, что боятся повторить их судьбу, даже если причина смерти не передается по наследству. 92 % женщин, чьи матери умерли от рака, сказали, что «в некоторой степени» или «очень» боятся той же смерти. То же относится к 90 % женщин, чьи матери покончили с собой; 87 % женщин, чьи матери умерли от сердечно-сосудистых заболеваний; 86 % женщин, чьи матери умерли от инсульта; и 50 % женщин, у которых матери умерли неожиданно.

Как у многих женщин, моя тревога растет не только из-за смерти матери, но и из-за зловещей нависшей тени семейного дерева. Рак был у моих родителей, у всех бабушек и дедушек, а также у моей прапрабабушки по материнской линии. У одной из младших сестер моей матери диагностировали рак груди через шесть лет после ее смерти. Несмотря на то что болезнь нельзя гарантировать, мы знаем, что она может увязнуть в генах. Уже больше 10 лет я живу с осознанием, что нахожусь в группе риска, и мой шанс заболеть раком груди, по мнению генетика, изучившего историю моей семьи, составляет 1:3. Моя задача – найти способ жить, который наделит меня реалистичным уровнем тревоги, но освободит от уверенности, что однажды я найду уплотнение, которое запрограммировало меня на смерть. Я еще не достигла этого сложного баланса. В хорошие дни я считаю, что у меня так мало шансов заболеть раком груди, что об этом и думать не стоит. В плохие дни я считаю скорую смерть неизбежной.

Женщине, находящейся в группе риска, доступны генетические тесты, статистика, теория вероятностей. В отношении сердечных приступов и некоторых видов рака – ранние анализы. Но статистика и результаты анализов не успокоят женские страхи полностью. Они затронут ее рациональную сторону, которая не всегда предрасположена к оптимизму, но не заглушат панику. Смерть матери от рака груди оставила эмоциональный след в моей душе, и эта часть меня не может поверить, что и меня не ждет та же судьба.

Когда дочь видит, как умирает ее мать, особенно от болезни, она осознает собственную женскую уязвимость. На каком-то уровне понимает, что женский опыт заключается в отсутствии полного контроля над телом. Менструация, беременность и менопауза развиваются в своем темпе, изменить их курс можно только с помощью медицинского вмешательства. Но когда мы видим, как организм матери захватывает болезнь, это лишь подкрепляет один страх и вызывает другой: тело матери отказывает слишком рано, и то же самое произойдет с моим.

Когнитивный прыжок от ужаса из-за смерти матери к боязни собственной смерти – большой, но легковыполнимый. Психофизиологическая связь между дочерьми и матерями зарождается в тот момент, когда врач перерезает пуповину, и два женских тела смотрят друг на друга – разные, но при этом слившиеся воедино. Мать смотрит на тело дочери и видит молодую себя. Дочь смотрит на тело матери и представляет себя в будущем. Связанные между собой дочь и мать являются друг для друга зеркалом, отражая разные версии одного человека.

Элисон Милберн, доктор философии и психолог в Айова-Сити, штат Айова, консультировала многих женщин, когда-то лишившихся матерей. Она обнаружила, что женщины с самым сильным страхом перенять болезнь матерей обычно чрезмерно отождествляли себя с ними в детстве. «Повзрослев, они по-прежнему считают себя очень похожими на матерей, – поясняет Милберн. – Их матери нередко поддерживали такое восприятие. Пока дочери росли, они говорили: “Ты так похожа на меня”, или: “Ты выглядишь точь-в-точь как я”. Либо бурно реагировали на события в жизни дочери, словно это происходило с ними». Когда границы между матерью и дочерью размыты, дочь не может отделить собственный опыт от материнского. Если мать умерла от рака, сердечного приступа или суицида, дочь реагирует на болезнь или трагическое событие так, словно оно угрожает и ей.

Работая в тандеме с врачами из акушерского и гинекологического отделения больницы, доктор Милберн видела этот страх в крайнем проявлении. Она консультировала 25-летнюю студентку, требовавшую удалить матку, потому что ее мать умерла от рака этого органа; руководительницу компании, которая пришла к маммологу, предварительно отметив маркером все уплотнения на груди, которые она ежедневно проверяла в течение нескольких месяцев; несколько 30-летних матерей, которые требовали удалить им грудь для профилактики, так как верили, что это снизит вероятность рака[18]. С помощью техник релаксации и остановки мыслей, лекарственных препаратов и обсуждения факторов риска и историй семьи доктор Милберн пытается разубедить женщин в том, что мать и дочь неизбежно разделят одну судьбу. «Лучший способ выйти из сложной ситуации, связанной со здоровьем матери, – ослабить психологическую связь с ней», – утверждает она.

Это непростая задача, особенно если дочь унаследовала внешность или фигуру матери. Поскольку она может легко представить, как ее тело охватит та же болезнь, чувствует более крепкую связь с опытом матери, когда та заболевает. «Конечно, если у вас фигура, как у мамы, это не значит, что то же самое произойдет с вами, – говорит Наоми Ловински. – Но это ощущение связи кроется очень глубоко. Проблема дочери без матери заключается в том, что она заходит в чудовищный тупик. Чтобы полностью воссоздать фемининность, она должна ощущать связь со своим телом. Но для этого необходима и связь с телом матери. Если дочь связывает тело матери с ужасной болезнью и ранней смертью, меньше всего ей хочется быть похожей на нее».

Но порой кажется, что другой судьбы и быть не может. Этот секрет разделяют все дочери без матерей: мы боимся умереть молодыми. И не в какой-то неопределенный момент будущего. Мы боимся, что это произойдет в возрасте, в котором умерли наши матери.

«Магическое число» – так назвала его одна женщина без матери. «Невидимая черта на песке», – сказала другая. «Я не знаю, говорят ли об этом другие женщины, – сказали мне около 100 женщин за несколько лет, – но боюсь, что не проживу дольше 39 (45, 53….) лет».

Последний раз я была на уроке математики, когда училась в старшей школе, и мне приходится загибать пальцы, чтобы прибавить любое однозначное число к девяти. Но я всегда могла сказать без заминки, сколько лет осталось от текущего момента и возраста до 42 лет. Я быстро подбираюсь к этой цифре и теперь добавляю месяцы. Меня мало утешает понимание, что моей маме было 42 года и 10 месяцев, когда она умерла, то есть почти 43.

Это базовый курс по «математике смерти». Возраст матери на момент смерти – заданная величина, и единственное расстояние, достойное оценки, – между «здесь» и «там». Мы зациклены на мысленном сложении и вычитании, опасаясь ужасного возраста: вдруг и мы умрем? Но в не меньшей степени мы боимся пересечь эту черту.

Пережить последний год матери – острое напоминание об отделении. Дочь не повторила и уже не сможет повторить судьбу матери. По словам Терезы Рандо, это осознание может вызвать реакцию, похожую на комплекс вины спасшегося человека. «Некоторым женщинам, пережившим своих матерей, очень некомфортно, – поясняет она. – Они чувствуют себя так, словно получили дополнительное время и то, чего не было у их матерей. Винят себя за то, что обошли судьбу. Им кажется, что раз у матерей не было этих дополнительных лет, не должно быть и у них». Рандо верит, что именно поэтому некоторые люди умирают в том возрасте, в котором предвидели свою смерть, особенно если они убеждены, что умрут в возрасте своего родителя.

Две трети женщин без матерей в возрасте до 55 лет, опрошенных для этой книги, подтвердили, что «в некоторой степени» или «очень» боятся достичь возраста, в котором умерли их матери. Некоторые настолько уверены, что умрут в этом возрасте, что всю жизнь готовились к этому. Например, Джанин. Ей не было и двух лет, когда ее 33-летняя мать погибла в автокатастрофе, и хотя Джанин сидела на заднем сиденье, когда это произошло, она ничего не помнит. Тем не менее на протяжении 31 года своей жизни Джанин неосознанно ждет такой же трагедии, но с собой в качестве жертвы. «Никогда не думала, что проживу больше 33 лет, – говорит она. – Я не понимала этого, пока мне не исполнилось 34 года. Все это время я просто не планировала свое будущее. Жила, будучи уверенной, что погибну в автокатастрофе в 33 года. Зачем что-то планировать? Я вылетела из университета. Нашла работу, но работала лишь 30 часов в неделю, чтобы в остальное время заниматься общественной работой вместо того, чтобы работать 40 часов и копить деньги на возвращение в университет или открыть пенсионный счет».

Что произошло, когда Джанин исполнилось 34 года?

«После этого я действительно задумалась о своей матери, – признается она. – Многие годы я могла говорить о ней без слез и очень разумно подходила к фактам. Но когда мне исполнилось 34 года, и я и не умерла, смерть матери очень расстроила меня». Пережив возраст матери, Джанин перестала зацикливаться на собственной смертности и впервые смогла оплакать маму. Она также поняла, что живет без планов и достигла возраста, которого не думала застать. Джанин с иронией вспоминает: «Когда мне исполнилось 34, передо мной внезапно распахнулось будущее. Но понять, что с ним делать, – совсем другая история. Мне понадобилось пять лет, чтобы составить план. В 39 лет я лишь готовлюсь его воплотить. И беспокоюсь о потерянных годах. Мне кажется, что, если я не воплощу быстро свои идеи, в 60 лет буду жить на улице».

Страх Джанин, связанный с сокращенным будущим, нередко встречается среди женщин без матерей. Поскольку родитель того же пола выступает в качестве естественного буфера между ребенком и его смертностью, пока мать жива, именно жизнь, а не смерть отражает будущее дочери. Когда этот барьер исчезает, дочь осознает неизбежность и реальность смерти. Потеряв маму в юном возрасте, девочка также теряет способность воспринимать свое взросление. Если мать умирает или уходит из семьи в 46 лет, она может оставаться образцом для дочери лишь до этого возраста. Вместо того чтобы представить себя 73-летней матерью семейства, дочь считает раннюю смерть потенциальным или неизбежным будущим.

Психологи Вероника Динс-Радж и Ховард Эрликмен проверили эту теорию, сравнив группу студентов колледжа Нью-Йорка, потерявших родителей в раннем возрасте, с группой студентов, чьи родители были живы. Они попросили всех студентов предположить, сколько лет они проживут, полагаясь на объективные критерии вроде генетики, перенесенных заболеваний, слежения за здоровьем сейчас и в прошлом. В среднем студенты, у которых родители были живы, назвали цифру 79 лет, а студенты, потерявшие родителей, – лишь 72 года.

Расхождение между группами стало еще более впечатляющим, когда участников попросили сделать ту же оценку на основе своего «внутреннего ощущения» – надежд, страхов и мечтаний. На этот раз участники, у которых были родители, оценили собственную продолжительность жизни более оптимистично – 83 года. Те же, кто рано лишился родителя, предположили, что проживут в среднем на 15 лет меньше – 68 лет. И снова эмоции одержали верх над разумом. Даже те студенты, чьи родители умерли из-за несчастного случая и не могли передать детям вероятность в генетическом плане, ожидали ранней смерти. Вот насколько сильным может быть влияние родителей.

В детстве многие из нас не зацикливались на смерти мамы. Иногда мы задумывались о своей смерти – кто придет на мои похороны? Будут ли люди плакать? Но, скорее всего, это происходило редко. Жить в постоянном осознании надвигающейся смерти – значит жить в состоянии нескончаемого страха и тревоги и в итоге поддаться ей. С раннего возраста наши блокировочные умственные способности защищали нас от непроходящего ощущения конечности жизни. Поскольку собственная смертность слишком огромна и непостижима, чтобы осознать ее полностью, мы живем в состоянии постоянного перетягивания каната: в страхе смерти, который необходим для самосохранения, и иллюзии бессмертия, которая позволяет нам наслаждаться жизнью.

Смерть родителя, особенно матери, серьезно нарушает этот баланс. Смерть матери – единственное событие, которое позволяет дочери вплотную ощутить собственную смертность. Внезапно она осознает свою уязвимость. Когда моя мать умерла, меня охватило такое чувство, словно город накрыло торнадо, которое снесло мой дом. Хотя я отказалась от религии за несколько лет до трагедии, меня воспитали в иудейско-христианских традициях, согласно которым всемогущий Бог живет в небесном царстве. Эти ранние образы не исчезли полностью. Первую неделю после смерти мамы я прожила в странном болезненном (и, возможно, психосоматическом) ощущении. Каждый вечер я ложилась спать, ожидая, что божественная рука опустится с небес и заберет меня до того, как я проснусь. Теперь это кажется мне до нелепого драматичным, но я помню это ощущение. Мне казалась, что я была следующей в очереди на небеса.

Я не ожидала от себя таких мыслей в 17 лет. Когда я делюсь этой историей с 28-летней Шилой, которой было 14 лет, когда ее мать умерла от сердечного приступа, она признается, что в подростковые годы тоже испытывала подобные страхи. В первые пять лет ее жизни ее мать много пила и почти не занималась детьми. Бросив пить, она с Шилой настолько сблизилась, что, обнаружив мать мертвой, Шила поверила, что и с ней это может произойти в любой момент – и, вероятно, произойдет очень скоро.

Когда моя мать умерла, я перестала чувствовать себя в безопасности. С того момента мне казалось, что со мной вот-вот произойдет что-то плохое. Сегодня я работаю с подростками и постоянно замечаю в них ощущение неуязвимости. Мне это не было знакомо. Я вела себя осторожно, потому что не чувствовала безопасности. Например, всегда принимала противозачаточные средства, потому что была уверена, что могу забеременеть. Хотя это не мешало мне порой совершать глупые поступки. Я садилась в машины к незнакомым людям, много пила в старших классах и увлекалась наркотиками в университете. Но я всегда осознавала, что рискую, и высока вероятность не справиться с риском. Я долго ощущала начало конца.

Всю жизнь Шила играла со смертью, будто надеясь отдать ей жизнь и в то же время принимая осознанные шаги, чтобы держаться от нее подальше. В свои 20–30 лет, до того как у меня родились дети и ставки стали слишком высоки, я тоже не раз проверяла жизнь на прочность: ездила одна в метро в полночь, отправлялась в горы с человеком с сомнительными навыками и принимала предложения незнакомых людей подвезти меня. В глубине души я знала, что могла заболеть раком, но вводила себя в заблуждение, думая, что не могу умереть от чего-то другого. «Со мной не случится ничего плохого», – убеждала я себя в собственной неуязвимости, уверенная, что неудачу не заинтересует моя личность, я могу рисковать и всегда буду выигрывать. Это было моим напоминанием о том, что я – не моя мать, когда, разумеется, внутри таился противоположный страх.

Ощущать уязвимость и вести себя так, словно ты неуязвима, – настолько распространенное поведение, что психологи придумали ему название: контрофобные механизмы. Если акрофоб берет уроки пилотирования, чтобы справиться с боязнью высоты, дочери без матерей пытаются унять страх смерти, принимая на себя риски, которые создают иллюзию контроля над судьбой. Чтобы ощутить приятное возбуждение и признание, которое приносит рискованное поведение и победа, они нередко начинают делать все, чтобы повысить вероятность развития болезни матери. Например, начинают курить, если их мать умерла от рака легких.

«Некоторые женщины ведут себя сдержанно не только в отношении здоровья, – утверждает доктор Милберн. – В отличие от мужчин, женщины, как правило, водят аккуратнее и не прыгают из самолетов. Риск, который они принимают, обычно связан с людьми. Например, они стараются испортить отношения. Я часто видела, как женщины реагируют на свой страх болезни или смерти постоянной сменой сексуальных партнеров».

Как обнаружили Динс-Радж и Эрликмен, участники их исследования, которые боялись умереть по той же причине, что умерли их родители, чаще остальных приобретали вредные привычки вроде курения или плохого питания. По мнению ученых, это могло быть связано с тем, что дети подражают поведению родителей, или с тем, что плохое здоровье является последствием горя. Но доктор Динс-Радж считает, что смерть родителя вызвала у детей ощущение фатализма, которое, в свою очередь, привело к убеждению: «Раз моя судьба – умереть молодым, или если болезнь заложена в моих генах, зачем заботиться о себе?».

Как обнаружили исследователи, многие женщины, находящиеся в группе риска, не уделяют себе внимания. Когда Кэтрин Кэш, доктор философии, работала главным психологом в Центре предотвращения рака имени Странг в Нью-Йорке, она изучала женщин из группы риска развития рака груди. Она ожидала, что женщины, считавшие себя наиболее уязвимыми, будут чаще остальных проходить скрининг. Но она ошибалась. Женщины, которые больше других боялись рака груди, редко ходили к маммологу и часто отменяли или пропускали назначенные проверки. «Эти женщины думают, что, если чувствуют себя хорошо, ничего проверять не нужно, – поясняет доктор Кэш. – По их мнению, если ты не ходишь на скрининг, у тебя ничего не найдут, потому что без скрининга поставить диагноз нельзя».

32-летней Бренде было 16 лет, когда ее мать умерла от рака груди. Поскольку у ее бабушки по материнской линии тоже был рак, она считает, что попадает в группу риска. Но воспоминания о двухлетней болезни матери не дают Бренде следить за собой.

Наверное, вы думаете, что я бережно отношусь к своему здоровью, но это не так. Я просто не могу заставить себя пройти проверку груди. У меня в ванной комнате висит напоминание, но я не могу. Моя старшая сестра уже сделала маммографию. Я еще достаточно молода для этого, но знаю, как важны ранние проверки. Я просто должна смириться с этим и начать относиться к своему здоровью серьезно. С тремя девочками в семье шансы таковы, что одной из нас предстоит столкнуться с раком. Каждый Новый год я обещаю себе начать ходить к врачу, но меня охватывает страх. Я не готова к этому. Я не выдержу.

Избегание становится опасным, если оно мешает женщине заботиться о себе. Если мать уклонялась или отказывалась от медицинской помощи, избегание может стать попыткой дочери наладить с ней связь. Я не хочу сказать, что женщины без матерей осознанно хотят умереть. Я не знаю ни одной женщины, кто искренне надеется заболеть чем-то смертельным. Но знакома с женщинами, которые очень нуждались в связи – любой – с умершими матерями. Например, женщина, чья грузная мать умерла от сердечной недостаточности, может спустя многие годы набрать вес, чтобы навредить своему сердцу. Или женщина, чья мать покончила с собой, может отказываться от помощи психолога во время приступов депрессии.

22-летняя Стейси, чья мать умерла из-за СПИДа три года назад, говорит, что ужасно боится умереть по той же причине, но почти не пытается защититься. Она несколько раз сдавала тесты на ВИЧ и всегда получала негативные результаты. «Самое страшное в этом – то, что смерть матери из-за СПИДа не заставила меня принять обет безбрачия или хотя бы проявлять большую избирательность по отношению к мужчинам, – признается Стейси. – На самом деле после ее смерти я вела себя очень развязно. В глубине души я нуждалась в любви и хотела сбежать, поэтому получала желаемое через мужчин. Я даже не испытывала никаких ощущений во время секса, но по какой-то причине мне казалось, что я должна встречаться с мужчинами, чтобы навредить себе. Это было странно – я почти желала навлечь на себя болезнь, чтобы ощутить боль матери. Иногда мне казалось и до сих пор кажется, что я заслуживаю той же боли, потому что несправедливо испытывать такую боль в одиночку».

Мама Стейси заразилась ВИЧ через секс с мужчиной, и ее дочь чувствовала, что обязана сделать то же самое. Шила оказалась в схожем переплетении связи и риска. Она говорит, что злоупотребление наркотиками и алкоголем в школьные и студенческие годы позволяло ей ощутить близость к матери, которая много пила в том же возрасте. «Я впервые попробовала алкоголь в 15 лет. Именно в этом возрасте моя мама начала пить, – вспоминает Шила. – Я использовала ее защитные навыки для психологического бегства. Моя тетя даже заметила, что я пила джин, как и моя мать». Лишь начав отделяться от матери после 20 лет и впервые оплакав ее смерть, Шила смогла остановить свое саморазрушительное поведение – и перестала думать, что скоро умрет.

Я окончила колледж, устроилась на работу и начала получать признание коллег. Лишь тогда моя самооценка укрепилась. Я действительно занялась своим горем, связанным со смертью матери, и гневом к отцу. Когда я столкнулась лицом к лицу со своими эмоциями, которые так старательно держала на привязи, наконец смогла понять, кем была. Я перестала относиться к себе лишь как к дочери своей матери.

Я больше не принимаю чрезмерные меры предосторожности, но и перестала подвергать себя опасности. Я не всегда ношу с собой зонтик, но уделяю больше внимания своей боли и сложностям, внимательнее отношусь кжизни. Поскольку я ничего не боюсь, могу увидеть возможные опасности. Я учусь доверять своим чувствам и определять, что безопасно для меня в эмоциональном и физическом плане. Я только что начала жить в новом доме, где не нужно вынимать пузырьки с кокаином из входной двери. Я могу признать свою тревогу, но и жить в городе и не бояться, что все плохое, о чем говорят в новостях, произойдет со мной.

Отделившись от матери и по-прежнему осознавая ее важность, Шила активно «заботилась о призраке», как это называет Наоми Ловински. «Когда у нас слабые отношения с “призраками”, они приходят за нами, – поясняет доктор Ловински. – Как только вы наладили отношения с умершей матерью, страхи станут более реалистичными. Вы сможете отделить свою судьбу от судьбы матери и прийти к пониманию, что у каждого человека – своя судьба, которую нельзя контролировать. В современном обществе мы часто думаем, что, если ежедневно бегать, посещать врача и правильно питаться, нас минует плохая участь. Что ж, в жизни каждого человека постоянно происходят ужасные вещи, но не потому, что он неправильно питался».

«Я думаю, многие дочери без матерей склонны перекидывать ответственность за свою жизнь на матерей, – продолжает Ловински. – Это как бы снимает с них тяжелый груз. Все, что дочь должна делать, – беспокоиться о том, чтобы не заболеть раком или не покончить с собой в возрасте мамы. Важно понимать, что у вашей матери была своя судьба, а вас ждет своя, и что в вашей жизни будут разные события, на которые вы не подписывались». До тех пор, пока женщина не отделит страх от факта, она будет верить, что должна повторить судьбу матери.

Когда я познакомилась с Рошель, сразу восхитилась ее энергичностью. Во время нашей первой встречи каблуки ее кожаных туфель быстро застучали по деревянному полу, когда она подошла ко мне с распахнутыми руками и поцеловала в знак приветствия. Миниатюрная и грациозная, Рошель переходила из комнаты в комнату, громко смеялась, и ее длинные кудрявые волосы обрамляли лицо стильным небрежным ореолом. Ей было 53 года – примерно столько же, сколько было бы моей маме в то время. Но Рошель была гораздо моложе, чем я представляла свою мать. Если бы она не сказала, я бы ни за что не подумала, что Рошель пережила два вида рака – толстой кишки и груди.

Дело в том, что я всегда считала рак неизлечимой болезнью (и ничего, что моя тетя по материнской линии до сих пор жива и радуется жизни; ничего, что одна из моих подруг прошла двойную мастэктомию и реконструкцию груди в 40 лет и неплохо живет уже три года). Смерть моей матери настолько перекосила мое отношение к болезни, что я автоматически приравниваю угрозу рака к неизбежной смерти. Я осознаю это, когда общаюсь с подругами, чьи матери сделали мастэктомию 10 или 20 лет назад и до сих пор играют в гольф со своими мужьями по выходным. Их дочери переживают из-за рака груди, но страх не диктует им правила. Они относятся к болезни с позиции выжившего человека. «Конечно, я слежу за своим здоровьем, – говорит моя подруга Синди. – Но если я заболею, значит, заболею. Если это произойдет, что я сделаю? Скорее всего, то же самое, что и моя мама – пройду операцию и несколько месяцев профилактической химиотерапии, а потом вернусь к привычной жизни».

Матери учат нас бороться с болезнью личным примером и через личные советы. «Когда наши матери заболевают, с их помощью мы узнаем, каково это – болеть, – поясняет доктор Милберн. – Они учат нас тому, как нужно относиться к телу и физическим симптомам. Многие женщины выросли в семьях, члены которых уделяли огромное внимание своему здоровью. Многие дочери, чьи матери умерли молодыми, стали уделять внимание любым физическим переменам в организме. Если человек, который не думает о потенциальной болезни или ранней смерти, проигнорирует физический симптом, дочь без матери не сможет его проигнорировать. Я пытаюсь объяснить женщинам их поведение по отношению к здоровью, чтобы они могли измениться. Мы начинаем с этих вопросов: "Что ты знаешь о болезни своей матери? Как она относилась к ней?” Затем я пытаюсь интерпретировать убеждения женщины».

«Если это произойдет, что я сделаю? Скорее всего, то же самое, что и моя мама», – говорила Синди. Для меня эта фраза означает, что, кроме всего прочего, я умру в 42 года. Этого мне хочется меньше всего. Поэтому теперь я ищу другие образцы поведения женщин, которые, в отличие от моей матери, вовремя обнаружили рак. Рошель, чей прагматический взгляд идеально опровергает мои ипохондрические страхи, говорит, что до постановки диагноза относилась к раку так же, как я. Ей было 23 года, когда ее мать умерла от рака легких, пустившего метастазы в мозг и кости. Она проходила тяжелую химиотерапию на протяжении четырех лет, и после ее похорон Рошель была уверена, что ее ждет то же самое. «Я всегда знала, что у меня будет рак, но я ожидала его позже, – признается она. – Вот почему я серьезно следила за здоровьем. Моей матери было 60 лет, и я подумала, что в этом возрасте все произойдет. Позже. У всех родственников моей мамы тоже был рак, поэтому я знала, что заболею. Но я не думала, что заболею им в 49 лет». Спустя 26 лет после утраты тяжелый диагноз мотивировал Рошель отделиться от матери и начать действовать по-своему.

Я до сих пор не помню, как добралась домой из больницы в тот день, когда у меня нашли рак прямой кишки. Не знаю, дошла ли я пешком, доехала ли на автобусе или такси. Для меня жизнь была кончена. Я была уверена, что умру как моя мать, хотя всегда утверждала, что этого не произойдет. Поэтому первым делом я составила завещание. Сделала 12 копий и прикрепила их не только к стене над кроватью, но и к двери палаты. Я отдавала их каждому, кто приходил ко мне. Все стажеры и интерны получили по копии. Я сказала врачу: «Если вы вскроете меня и увидите, что метастазы распространились в органы, просто зашейте меня». Я не позволила бы никому превратить себя в подопытного кролика, как врачи сделали с моей матерью. Моя 14-летняя дочь не должна была видеть, как я страдаю и превращаюсь в овощ. Ни за что.

После операции врач вел себя так уверенно, что я тоже приободрилась. Биопсия оказалась полностью отрицательной, поэтому я ушла из больницы в приподнятом настроении. Я благодарила Бога и не думала, что рак может появиться снова. Через год у меня в груди нашли опухоль, ее пришлось удалить.

Сейчас я не думаю о том, что в моем теле может быть рак. Вопрос лишь в том, что врачи его пока не нашли. Мой онколог сказал, что, возможно, я – один из хронических онкобольных. Мой муж говорит о том, чем будет заниматься на пенсии. Я смотрю на него и думаю: «М-м-м. Я рада, что ты об этом думаешь, дорогой». Я не строю таких планов и встаю по утрам лишь ради дочери. Мне очень повезет, если третья жена моего мужа воспитает мою дочь. Это во-первых. А во-вторых, жизнь так увлекательна. Зачем сдаваться?

Я говорю Рошель, что не представляю, как справилась бы с раком дважды, и обещаю взять с нее пример – сдавать анализы ежемесячно. Все это я стараюсь говорить жизнерадостным тоном. Я никогда не встречала людей с таким подходом, но не уверена, что отличаюсь подобным оптимизмом.

– Что придает вам храбрости? – спрашиваю я. – Где вы черпаете силы?

Рошель садится ближе и подпирает подбородок правой рукой. Теперь она выглядит серьезной. Она смотрит мне в глаза.

– Возможно, это отрицание, но я могу говорить о своем раке и не ощущать, что рассказываю о себе, – признается она. – Или, по крайней мере, не ощущать, что вся моя жизнь ограничена раком. Думаю, если бы вы узнали о тех 14 месяцах моей жизни, вы удивились бы, как я вообще ходила. Но, если честно, я не думаю об этом. Думаю об этом, лишь когда нахожу уплотнения в груди, но позже узнаю, что это просто кисты. Вот и все. Депрессия – не в моих правилах. Пока я чувствую себя хорошо и здорова, собираюсь оставаться такой до конца жизни.

Я вошла в больничную палату через 10 минут после того, как моя мать умерла. Решила, что должна попрощаться. Я боялась поцеловать ее в лоб, поэтому поцеловала свои пальцы и прижала их к ее щеке. Она до сих пор была теплой. Моя мать верила в рай, но не верила в ад. Однажды она сказала мне, что нет такого непростительного греха на земле, чтобы Бог мог отлучить от себя человека. Если душа существует, мне оставалось верить, что ее душа уже в раю. Ее тело больше не проявляло признаков жизни и казалось пустой оболочкой.

Смерть теряет свою романтическую натуру, когда сталкиваешься с ней в раннем возрасте. Она перестает быть зловещим гостем, который забирает твоих близких в ночи. Становится суровой и жесткой – событием, а не абстракцией. 25-летняя Марджи убедилась в этом в семь лет, когда ее мать покончила с собой. «Когда любимый человек умирает, смерть теряет нереальность, – говорит она. – Для меня она реальна. Так же реальна, как сходить в туалет. Я никогда не пыталась покончить с собой, но смерть никогда не казалась мне чем-то крайним, о чем не стоит думать. Я перестала считать ее чем-то странным. Она просто была другой точкой зрения, альтернативой жизни. Я поняла, что раз моя мама могла умереть, значит, могу и я».

По мнению Андреа Кэмпбелл, дети, травмированные смертью, не ощущают ее красоты и загадочности. Для дочери, которая потеряла мать в детстве или подростковые годы, смерть – скорее резкое окончание, чем цикл завершения и перерождения. Она теряет связь с естественным женским циклом, который упорядочивает жизнь женщины. «Женский опыт заключается в создании и участии в загадке жизни, – утверждает доктор Кэмпбелл. – Это также означает участие в загадке смерти, отношение к ней как к переходу и рождению в другом месте. Юная девушка – творец, который рождает жизнь, а пожилая женщина – тот, кто подталкивает ее к смерти. Передача мудрости должна происходить, когда мать находится в пожилом возрасте, а не когда ей 30–40 лет».

Настоящая трагедия жизни моей матери заключается не в том, что она оборвалась, а в том, что она оборвалась так рано. Многие женщины, потерявшие матерей, боятся не смерти, а ранней смерти. Это страх девушки, а не старухи. Вот почему дочерям без матерей, которые сообщили, что постоянно или часто размышляют о смертности, – от 18 до 39 лет.

Я пишу эту книгу в 41 год. Я – дочь женщины, чей рак появился, когда ей было больше 30, матери трех детей, которая умерла абсурдно молодой. Я – мать двух дочерей, которые слишком малы, чтобы потерять меня. Я знаю, что нахожусь в возрасте, в котором у моей матери нашли рак, и думаю об этом почти каждый день. Я прохожу скрининг раз в полгода, маммографию каждый февраль, а осенью делаю УЗИ. Врачам не приходится напоминать мне об этих процедурах – я о них никогда не забываю. Гинеколог тоже проверяет меня каждую весну. Некоторые врачи сказали, что я переусердствовала. Другие – что предосторожность не помешает. Я прислушиваюсь лишь к своей интуиции. Пока могу делать скрининг, я буду его делать. Никогда и ни в чем нельзя быть уверенным.

Группа риска – это сходство с матерью, которого я предпочла бы не иметь. Но она же стала основой для отличий. Моя мама сделала первую маммографию в 41 год. Я пропустила лишь несколько процедур за 15 лет – когда была беременна и кормила своих дочерей. Я не ем жирную пищу и занимаюсь йогой, ежедневно принимаю семь пищевых добавок. Да, профилактика и ранняя диагностика ничего не гарантируют, но это лучшее оружие, которое у меня есть.

«У каждого родившегося человека – двойное гражданство: в царстве здоровых и в царстве больных, – писала Сьюзен Сонтаг в своей книге “Болезнь как метафора! – Хотя все мы предпочитаем пользоваться лишь хорошими паспортами, рано или поздно каждый из нас будет вынужден хотя бы на время стать гражданином другой страны». Болезнь моей матери дала мне временную визу во вторую страну, и я провела там столько времени, сколько желала. Но если я когда-нибудь найду уплотнение, которое подтвердит мои худшие страхи, если однажды утром я проснусь с болезнью, которая вынудит меня снова посетить другую страну, мне хочется верить, что решения, которые направят меня туда, будут моими, а не продиктованными прошлым моей матери. Как моя мать и многие женщины, оказавшиеся на ее месте, я надеюсь, что тоже дам обещание «вернуться к нормальной жизни». А еще, что – в болезни и здравии – я смогу принять решения, которые не приняла моя мама; решения, которые могли спасти ей жизнь. Лучший способ отделить свою судьбу от судьбы матери – выжить.

Глава 11

Дочь становится матерью

Продолжение линии

Во время первой беременности я была уверена, что у меня родится мальчик. Логических объяснений тому не было. Я просто знала, что жду сына.

Сын, Это была странная, но чудесная идея. Он будет носить забавные крошечные комбинезоны и научится играть в бейсбол. Я буду одной из тех матерей, которые сидят на голубых складных стульчиках с бутылкой холодной газировки и без стеснения подпрыгивают с радостным криком после каждой удачной атаки сына.

Мне нравилось, как звучали эти два слова, их размеренный баланс: мой сын.

Моя уверенность насчет пола ребенка была настолько непоколебимой, что когда на 22 неделе беременности на УЗИ врач объявила, что видит на экране девочку, я не поняла, что она имела в виду.

– Это не мальчик? – недоверчиво спросила я, приподнимаясь на локтях, чтобы лучше рассмотреть изображение на экране, – Но я уверена, что это мальчик, – я оглянулась на мужа, который выглядел не менее растерянным. Он всегда верил в мои пророческие силы, – Девочка? – уточнила я, – Это невозможно.

Врач показала на экране две маленькие параллельные линии.

– На мой взгляд, это половые губы, – сказала она.

– Вы уверены, что это не мальчик? – переспросила я.

Врач с трудом сдержала улыбку.

– Надейтесь, что это не мальчик, – заявила она. – Иначе у вас серьезные проблемы.

Дочь. Картинки голубых складных стульчиков исчезли. Их заменила деревянная бита, отбивающая мяч для софтбола. Мяч с глухим стуком падал на землю, и пара ярких высоких кроссовок бежала по грязи к первой базе.

В тот момент я расплакалась. Лишь тогда я поняла, как сильно мечтала о дочери, и что фантазии о сыне защищали меня от страха не родить дочь.

Следующие четыре месяца я провела в состоянии нескончаемой борьбы восторга и сомнений. Как я буду воспитывать дочь, если не получила материнской любви? «Расслабься», – убеждала я себя. Насколько мне будет тяжело? Кто поможет после родов? Моя обожаемая двоюродная сестра обещала прилететь из Австралии на две недели. Это немного успокаивало. Но главный страх не исчез: что, если я умру молодой и оставлю ребенка, как моя мать оставила меня? С того дня, когда я узнала о беременности, эта мысль маячила в голове, создавая постоянный фоновый шум.

Моя дочь родилась в 1997 году, через четыре года родилась ее сестра. Сегодня моя жизнь наполнена подробностями и вещами жизни маленьких девочек: платьями сказочных принцесс, пазлами с Рапунцель, розовыми блестками для тела, заколками с бабочками и любыми возможными вещами с Hello Kitty. На пять часов в день, пять дней в неделю я становлюсь писательницей и преподавательницей. Остальное время я – подружка, команда поддержки, судья, повар, личный стилист и шофер для двух низеньких шумных людей, которые удивительно похожи на меня и мою сестру, когда нам было на 30 лет меньше.

Однажды я прочитала, что, когда появляется ребенок, кровь словно начинает течь вне твоего тела. Иногда мне кажется, что снаружи бежит не только кровь. В моих дочерях есть частички моего «я», моей сущности и души. Вот почему мне приходится постоянно напоминать себе, что мои дочери – не я, отдельные личности, а не просто более молодые версии меня. Желание заботиться о них так, как я хотела, чтобы заботились обо мне, не исчезло. Воспитание детей нередко становится воспитанием самой себя, если мать сама тоскует по материнской любви. Каждый день мне приходится проводить эту границу.

Этот феномен не так опасен, как может показаться. Каждая молодая мать естественным образом связывает себя со своим ребенком. Оставаясь взрослым человеком, она постоянно скатывается психологически в более раннее, детское состояние. По мнению психолога Нэнси Чодороу, это активирует ранние воспоминания о времени, проведенном с матерью или материнской фигурой. Когда ребенок улыбается или плачет, женщина интуитивно знает, почему он это делает, и ощущает его реакцию.

В то же время, пока новоиспеченная мать держит, кормит и воспитывает ребенка, она также связывает себя со своей матерью – или матерью, которую ей хотелось бы иметь. Наши ранние воспоминания о младенческой заботе сохраняются в психике, и мы обращаемся к ним как к образцу поведения, когда сами становимся матерями. Таким образом, женщина бессознательно повторяет поведение своей матери, если не признала его опасным и не предприняла осознанные шаги, чтобы все исправить. Каждая дочь отождествляет себя с матерью и собственным детским «я», чтобы создать третий образ себя-родителя. Задача дочери без матери – сопротивляться излишнему отождествлению в обоих направлениях. Психиатры Сол Алтчул и Хелен Бейсер, наблюдавшие за пациентками Центра Барра-Харриса в Чикаго, заметили, что женщины, потерявшие матерей в раннем возрасте, часто связывали себя и с умершей матерью, и с ребенком, особенно с дочерью. Женщина без матери, которая смотрит на своего ребенка и видит лишь себя, проецирует на него свою идентичность и может окружить чрезмерной или недостаточной заботой в попытке восстановиться. Женщина без матери, которая ощущает тесную связь с матерью, боится умереть молодой и может эмоционально отдалиться от своих детей или вообще не завести их.

Тереза Рандо помогает женщинам найти комфортный баланс. «Отождествление может быть здоровым, если соответствует вашим поступкам и ролям, – утверждает она. – Когда дочь без матери сама становится матерью, ей иногда приходится налаживать новые отношения с умершим родителем. Вы можете относиться к матери как к человеку, который защищал вас в детстве, но не как к человеку, который защищает вас сейчас. Это разграничение может показаться странным, но оно важно. Как психологу мне приходится говорить: “Ваша мать была такой когда-то, но не сейчас”. Я не пытаюсь устранить раннюю связь и не прошу женщин отпустить ее. Но я пытаюсь проникнуть во взрослую жизнь женщины и найти новые внутренние отношения с ее матерью, которые уместны для данного периода. Когда я родила ребенка и медсестра принесла его мне через несколько часов, первым делом я спела песню, которую мне пела моя мама. Это был прекрасный способ ощутить связь с ней. Теперь, когда я сама мама, чувствую себя даже ближе к своей матери».

Страх и желание

Переживания дочери о том, что она может оставить своего ребенка сиротой, нередко дополняются не менее мощным желанием подарить сыну или дочери детство – с матерью, – которого у нее не было. Страх и желание – безмолвные партнеры в танце матери. Неудивительно, что 65 женщин без матерей в возрасте от 18 до 45 лет, которых я опросила для этой книги и у которых нет детей, часто говорили: «Я хочу завести ребенка, но боюсь». Они боятся заболеть болезнью своих матерей, боятся, что ничего не знают о родах и воспитании, боятся не стать хорошей матерью или стать плохой – той, которая умерла.

Половина опрошенных женщин признались, что боятся или когда-то боялись завести детей. Среди них – 27-летняя афроамериканка Пола. Ей было 15 лет, когда ее мать умерла от редкого заболевания крови. Когда Пола познакомилась со своим будущим мужем, белокожим мужчиной, они долго придумывала имена будущим детям. Но после свадьбы решили, что не хотят воспитывать ребенка смешанной расовой принадлежности в текущей социальной обстановке.

Это решение принесло Поле облегчение. По ее словам, настоящая причина, по которой она избегала беременности, связана с эмоциональной стороной.

У меня всегда были два страха. Первый – что я упаду с лестницы и сломаю шею. По непонятной причине, я всегда боялась этого. Второй – что я умру во время родов или сразу после них, и моему мужу придется воспитывать ребенка одному. Иногда я думаю об этом. Мне не хочется оставлять его, у него нет американского гражданства. Как я могу так поступить? Я все время думаю о том, что у меня рождается ребенок, и я умираю, или что я умираю раньше мужа и оставляю ребенка без матери. Эти мысли не исчезают. В глубине души я понимаю, что это иррациональный страх. Но откуда мне знать, что произойдет?

Тревога Полы из-за смерти в раннем возрасте связана с ее уязвимостью как дочери без матери и чрезмерным отождествлением с матерью. Она боялась, что такое случайное событие, как болезнь, может разлучить ее с ребенком, и этот страх затуманил отношение к материнству. Пола отложила беременность, хотя признает, что давно мечтает об отношениях между матерью и ребенком, которых лишилась.

43-летняя Дарлин перенесла три неудачные операции из-за эндометриоза, отчаянно пытаясь забеременеть. Мысли о том, что у нее никогда не будет детей, разбивали ей сердце. «Я ощущала такую безнадежность и опустошенность, – вспоминает Дарлин, которой было 10 лет, когда ее мать умерла. – Я рано потеряла мать, и мне казалось, что я не смогу стать ею сама. Мне так хотелось поделиться чем-то с другим человеком». Когда она и ее муж усыновили ребенка, чувство опустошенности исчезло в тот же день. «Я не думала, что у меня когда-нибудь будет ребенок, но благодаря усыновлению все мои мечты сбылись», – сообщает Дарлин.

Конец одной жизни может вызвать непреодолимое желание заботиться о другой – особенно когда роды или усыновление создают связь, похожую на утраченную. Психотерапевт Сельма Фрайберг отмечала: «Огромное количество мужчин и женщин, познавших страдания, восстановили и исцелили детскую боль, родив ребенка.

Проще говоря, родитель говорит: “Я хочу, чтобы жизнь моего ребенка была лучше моей” Мы часто слышали подобные слова от своих родителей. И они действительно делают все, чтобы улучшить жизнь ребенка». Для дочери без матери это означает дать ребенку надежный любящий дом с матерью, которая доживет до его полного взросления.

Женщины, лишившиеся матерей, часто говорят, что снова обрели чувство целостности, родив ребенка. Что ощущение близости, которое исчезло, когда их связь с матерью оборвалась, вернулось, когда они снова вступили в эти отношения – с другой стороны. Кроме того, по их словам, материнство позволило им заново наладить связь со своими матерями и обрести небольшую частичку первоначальных отношений.

Материнство принесло 57-летней Митси чувство удовлетворения. Она привнесла в свои отношения с дочерьми некоторые элементы ее отношений с матерью, которую она потеряла в 12 лет.

Я не знаю, какими были отношения между моими родителями и как моя мама относилась к разным вещам. Поэтому я всегда призывала своих дочерей свободно задавать мне вопросы. Если они хотят понять, почему мы с их отцом развелись или как я отношусь к чему-то, мне кажется, они должны иметь источник информации. И я хочу стать этим источником, потому что меня очень расстраивало его отсутствие в детстве. Жаль, что я не знаю, как моя мать относилась ко мне, потому что я знаю, как отношусь к своим дочерям. Они – люди, у них есть недостатки и слабые стороны, но я очень горжусь ими. Мне хотелось бы знать, гордилась ли мной мама. На мой взгляд, эта информация помогла бы мне разобраться в себе и узнать, что сделало меня такой, какая я есть.

Материнство позволило Митси снова вступить в отношения матери и дочери, будучи зрелой и опытной участницей, которая умеет воспитывать дочерей. Ее девочки знают о своей матери больше, чем она знала о своей. Митси считает, что ее идентичность пострадала из-за отсутствия матери, поэтому она осознанно помогает становлению своих дочерей.

В идеале мать без матери остается в роли родителя и, как и Митси, позволяет своему ребенку быть ребенком. Но если она страдала из-за нехватки родительской любви в детстве или в подростковые годы и, повзрослев, очень нуждается в любви, она будет ожидать ее от своего ребенка, особенно если у нее эмоционально холодный муж или партнер.

Если женщина решает родить ребенка, чтобы заполнить пустоту внутри, у «заполняющего ребенка» не будет шанса развить свою идентичность. Мать воспринимает любые попытки ребенка отделиться как предательство, а любой акт сопротивления – как угрозу безопасной базе, которую она создавала для себя девять месяцев. Боясь, что ребенок бросит ее, как когда-то сделала мать, женщина попытается контролировать его, чтобы подавить зарождающуюся самостоятельность. Тогда ребенок вырастет с ощущением тревоги и чувства вины, фобией или, в лучшем случае, с обидой на мать.

«Если женщина теряет свою мать в раннем возрасте и не оплакивает ее смерть, она неосознанно пытается восстановить близость с матерью через ребенка, – поясняет Филлис Клаус. – Когда в ее поведении появляется этот неосознанный аспект, она попытается получить от ребенка всю любовь и заботу, которую никогда не ощущала».

Главные слова здесь – «не оплакивает ее смерть». Женщина, рано потерявшая близкого человека и не разобравшаяся со своими чувствами одиночества или брошенности, может сформировать проблемные привязанности со своими детьми. Когда Мэри Эйнсворт и ее коллеги из Университета Вирджинии изучили привязанности между матерями и младенцами у 30 женщин, потерявших родителя в детстве или подростковом возрасте, они обнаружили, что 100 % матерей, не закончивших процесс переживания горя[19], воспитывали тревожных и неорганизованных детей. Вместо того чтобы относиться к матери как к источнику утешения, эти дети считали их источником стресса. Всего у 10 % матерей, которые разобрались со своим горем, и у 20 % матерей из контрольной группы, не терявших родителей, были дети с подобными проблемами привязанности. Исследователи пришли к выводу, что «нерешенная» ранняя утрата (а не ранняя утрата сама по себе) ведет к проблемам привязанности матери и ее ребенка.

Андреа Кэмпбелл, которой было 10 лет, когда ее мать умерла, и 12 лет, когда отец покончил с собой, никогда не чувствовала, что может оплакать горе в подростковом возрасте. Она очень рано вышла замуж и родила ребенка. «Я воспитываю дочь, которая мне очень дорога, – поясняет она. – Каким-то образом я вернула свою мать, сама став матерью и начав делиться любовью с дочерью. Но я пыталась исцелить себя. Неосознанно пытаясь исцелиться через другого человека, мы навязываем ему свои раны. Хотя я была любящей и заботливой матерью, потому что получила заботу и любовь в первые 10 лет жизни, моя утрата все равно ранила мою дочь». Оплакав свою мать во взрослом возрасте, доктор Кэмпбелл поняла, что видела в дочери умершую мать. После этого они вдвоем начали работать над восстановлением отношений.

Пол имеет значение

«Мне все равно, кто у меня родится – мальчик или девочка, главное, чтобы ребенок был здоровым», – так говорит почти каждая беременная женщина. С материнской точки зрения это правильные слова. Но доктор Кэмпбелл признает, что дочь дает матери дополнительный потенциал, чего не может сделать сын. Многие женщины без матерей тайком мечтают родить дочерей. Три четверти женщин, опрошенных для книги «Матери без матерей» (Motherless Mothers), признались, что надеются родить дочерей – в первую очередь потому, что верят: так можно воскресить утраченные отношения матери и дочери. Другие хотели назвать дочерей в честь матерей или надеялись, что дочь будет похожа на них и таким образом воскресит мать.

«Буду честна, – говорит 34-летняя Сесилия, которой было 12 лет, когда ее мать умерла. Сегодня она пытается забеременеть, – Я хочу дочь именно по этой причине. Конечно, я согласна на любого ребенка, но сказала своему мужу: “Мы будем пытаться до тех пор, пока не родится дочь! То есть, если у нас будет два мальчика, я все равно попробую родить девочку. Говорят, когда ты пытаешься забеременеть, нельзя говорить о таких вещах, но я действительно так думаю».

Незначительное меньшинство дочерей без матерей утверждают, что хотят сына – зачастую из-за страха, связанного с отсутствием эмоциональных навыков или материнского опыта, который необходим для воспитания девочки. «Мысль о дочери приводила меня в ужас, – признается 51-летняя Адель, чья мать провела в специализированном медицинском учреждении все детство дочери и умерла, когда Адель было 20 лет. – Я не понимаю девочек. Мне гораздо проще с мужчинами. Мы хотели сына, но когда я узнала, что у нас действительно будет сын, испытала огромное облегчение. Если бы у меня родилась дочь, не знаю, что бы я делала».

Шари Ласскин, дипломированный врач и основательница Программы репродуктивной психиатрии в Медицинской школе Нью-Йоркского университета и Медицинского центра Лангон при Нью-Йоркском университете, советует женщинам с определенными предпочтениями пройти дородовое обследование, чтобы заранее узнать пол ребенка. «Одна пациентка на четвертом месяце беременности сказала мне: “Знаете, я очень хочу девочку. Я не хочу знать пол ребенка, потому что, если у меня мальчик, я очень расстроюсь”, – вспоминает Ласскин. – Я сказала ей: “Узнайте пол. Пожалуйста. Потому что в таком случае у вас будет пять месяцев, чтобы принять разочарование”. В родильной палате легче не станет».

Если женщина чувствует себя обделенной материнской любовью, дочь – прямой путь к восстановлению связи с матерью. Если, как считал Карл Юнг, каждая женщина восходит к своей матери и дочери, то рождение дочери гарантирует продолжение женской линии матери. Заботясь о дочери, женщина почувствует, что ее умершая мать по-прежнему жива. Поскольку дочери обычно заботятся о родителях, мать сможет снова насладиться близкими и чуткими женскими отношениями.

Какой бы тесной ни была связь между матерью и сыном, сын вряд ли станет объектом ее самопроекций. Матери считают дочерей своим продолжением, а сыновей – их мужской противоположностью. В физиологическом плане сын – неидеальное зеркало. Он отличается от матери строением тела и никогда не станет завершенным продолжением. В социальном плане он стремится к тем вещам, над которыми у матери никогда не было власти: уличным играм, дружбе с другими мальчиками, войнам. «Сыновья удивительны тем, что они связаны с нами. Они так близки и в то же время так далеки от нас», – говорит Наоми Ловински, которая воспитывает сына и двух дочерей. Именно по этой причине сын станет для мамы, когда-то лишившейся матери, неожиданной и удивительной возможностью личностного роста.

Энни: отделение от матери

Энни откидывается на спинку кресла в своем офисе на одиннадцатом этаже, вытянув ноги на ближайшем стуле. Ее руки покоятся на животе, готовясь почувствовать нетерпеливые толчки первого ребенка. В 37 лет у нее есть все, о чем можно мечтать: успешная карьера, счастливый брак и будущий ребенок. Последняя часть очень важна. С тех пор как мать Энни умерла от рака, когда девочке было восемь лет, Энни надеется снова ощутить связь матери и дочери.

Есть всего одна загвоздка: Энни ждет сына.

«Я никогда не допускала мысли, что родить ребенка – не значит родить дочь, – признается Энни. – Я была шокирована, что крошечный человечек родится мальчиком. Для меня это стало ударом. Настоящим ударом. Когда я получила результаты амниоцентеза, хотелось сказать: “Что значит «мальчик»? Должно быть, это ошибка” Следующие несколько дней я чувствовала себя обманутой. Ограбленной. Мои огромные поддерживающие фантазии были разрушены».

На протяжении 29 лет Энни надеялась воссоздать свое детство и придать ему заслуженный счастливый финал. Будучи единственным ребенком, после смерти матери она страдала от одиночества и утешала себя мыслью о том, что однажды разделит с дочерью то, что когда-то делала с ней ее мама. Они будут ходить на уроки рисования, слушать музыку, читать, любоваться грозой с террасы. Когда Энни и ее муж решили завести ребенка, она вознамерилась стать идеальной матерью, такой, какой она представляла свою маму. Сценарий был составлен, и Энни знала свою роль. Она нуждалась лишь в маленькой девочке, которая сыграет роль ребенка.

Но, по словам Энни, результаты амниоцентеза разрушили ее фантазии об идеальном воссоединении. Осознание того, что внутри растет мальчик, подтолкнуло ее к более реалистичному видению материнства. «Сначала я пришла в ужас, потому что осознала всю ответственность материнства, – вспоминает Энни. – Я поняла, что это не сказка, а суровое настоящее. Я подумала: “О боже. Этот человек будет Другим”. Вряд ли бы я позволила дочери отделиться от меня. Эта девочка была бы мной. Она должна была бы вести себя так, как когда-то вела себя я. Если бы она оказалась сорванцом и не любила читать, я бы почувствовала себя потерянной и расценила бы это как предательство».

Вместо того чтобы переписать свое детство, Энни решила переписать сценарий материнства. Она составила список предубеждений, связанных с мальчиками, – «они агрессивны, необщительны, дерутся», – и начала работать над их устранением. Энни поговорила с матерями сыновей, которые подтвердили, что сыновья очень их любят. Она пересмотрела свои планы, которые когда-то хотела разделить с дочерью, – ходить на уроки рисования, слушать музыку, читать, любоваться грозой с террасы, – и поняла, что легко сможет заниматься тем же с сыном.

«На самом деле я хотела дочь, чтобы создать защитный кокон, в котором до сих пор нуждаюсь. Место, которое принадлежит лишь мне, – поясняет Энни. – Я не понимала, что сын тоже может занять это место». Недавно она с мужем выбрала имя для ребенка и теперь чувствует, что с каждым днем оно становится все реальнее. «Мне кажется, что с этим мальчиком я начну жизнь заново, – делится она. – Вместо того чтобы зацикливаться на том, чего я лишилась, а это неправильный способ жить, я могу подумать о том, что у меня есть, то есть о возможности быть матерью».

Став матерью, Энни не только восстановит свою связь с матерью, но и отделится от нее. Энни была единственным ребенком в семье, потому что у ее матери нашли злокачественную опухоль в груди во время беременности, и пришлось отложить лечение до родов. После рождения Энни, по оценкам врачей, матери оставалось жить всего полгода. Она прожила еще восемь лет и умерла в 34 года. С тех пор Энни приравнивала беременность к ранней смерти.

Радость после окончания первого триместра неизбежно смешалась с этим страхом. «Но в какой-то момент я приняла осознанное решение не бояться, – говорит Энни. – Я собираюсь родить ребенка и хочу наслаждаться беременностью. Для этого мне нужно избавиться от негативных ассоциаций и привязанности к своей матери. Я уже миновала этап в беременности, на котором моей матери поставили диагноз. Все хорошо».

«Мой муж был шокирован, когда на прошлых выходных я сказала ему, что хочу съездить на могилу к матери, – продолжает Энни. – Я хочу съездить туда, будучи беременной, и сказать: “Я не обречена на то, что произошло с тобой”. Я приравнивала ее смерть к своему рождению, поэтому забеременеть было тяжелее, чем достичь возраста, в котором умерла мама. Я избежала ее смертельного приговора».

Здоровая беременность и новое отношение к материнству помогли Энни оплакать другую часть ее утраты. Отпустив фантазии и страх повторить судьбу матери, она приблизилась к принятию конечности ее смерти. «Впервые мое прошлое действительно отличается от прошлого моей матери, – поясняет Энни. – У нее была дочь. У меня будет сын. Это огромная разница. Впервые в жизни я чувствую, что отделяюсь от матери. Впервые я чувствую себя такой свободной».

Беременность и роды

«Когда я была беременна, в какой-то момент меня охватила паника. Я почувствовала, что у меня нет поддержки, – рассказывает 36-летняя Бриджит, родившая своего первого ребенка три года назад. – Мне не нравился мой врач, поэтому я нашла женщину, которая должна была принять роды. Ей было 60 лет, и она оказалась очень заботливой. Такой чудесной. Но когда родился сын, я будто снова потеряла мать. Утрата дала о себе знать и накрыла меня с головой. Я сходила с ума».

Во время беременности и родов, когда должен начаться новый цикл поколений, будущая мать снова ощущает присутствие умершей матери. Муж может оказывать эмоциональную поддержку, отец – придавать ощущение семьи, но роды – женское дело. Сколько мужчин знает о нарушениях менструального цикла матери, длительности ее родов или вид обезболивающего, которое она принимала? Мать передает эти знания дочери, которая затем полагается на них, чтобы ощутить сострадание и поддержку. Если между матерью и дочерью сложились хорошие отношения, дочь развивает самоуверенность благодаря поддержке матери. Она спрашивает у нее о ее родах и раннем воспитании, а также просит совета, чтобы справиться с хлопотами материнства.

Свекровь, старшая сестра, тетя и близкие подруги могут заполнить эту пустоту в жизни женщины, потерявшей мать. Но беременная женщина без надежного человека, ее заменяющего, особенно та, которая не оплакала утрату, часто чувствует себя одинокой и брошенной на произвол судьбы. Чаще всего женщины чувствуют себя одинокими во время беременности. Это естественное время для зависимости: даже самым самодостаточным женщинам трудно справиться с эмоциональной и физической нагрузкой в одиночку. Будущая мать нуждается в поддержке и ощущении безопасности.

«Даже женщины, у которых были очень сложные отношения с матерями и которые испытывают смешанные чувства к живым матерям, хотят видеть их рядом после рождения ребенка, – говорит Наоми Ловински. – Беременность и роды полностью вас обнажают. Это серьезный трансформирующий опыт. В данный период женщина очень нуждается в матери».

Беременность и послеродовой период могут быть одновременно тяжелым и приятным временем для дочери без матери. Она почувствует себя ближе к ушедшей, когда сама станет мамой, но ощутит и огромную печаль, снова столкнувшись с утратой. Рождение ребенка, особенно первого, – важное событие в жизни женщины. Как правило, оно запускает новый цикл горевания по умершей матери, вызывая интенсивное чувство боли, печали, гнева и отчаяния. Женщина скорбит не только по утраченным советам и поддержке, но и по утрате бабушки для своего ребенка. Будущая мать также смотрит на свою мать с позиции женщины в новой роли. Когда она видит в ней женщину с детьми, так похожую на ту, которой сама скоро станет, она лучше понимает, чего лишилась ее мать. Вместо того чтобы скорбеть лишь в роли дочери, она скорбит по ушедшей матери как мать. [20]

Если женщина не оплакала утрату до беременности, ей нужно отпустить эмоции, которые выйдут на свободу в этот период, чтобы не почувствовать себя слишком беспомощной или слабой. Внимательный супруг или партнер нередко оказывает необходимую поддержку. Но поскольку мужья тоже переживают из-за рождения ребенка, оба партнера должны обсудить свои страхи, чтобы новые потребности не показались тяжелой ношей.

Беременная женщина обычно делит свои потребности между матерью и партнером, чья важность как члена новой семьи растет. Женщина без внимательной матери или материнской фигуры нередко переносит потребности на партнера. Почти каждая беременная женщина боится потерять спутника и остаться матерью-одиночкой. Этот страх особенно заметен у женщины без матери. Она слишком хорошо знает, что любимые люди могут уйти, и помнит, что произошло с человеком, на которого она так рассчитывала.

В то же время беременная женщина чувствует, что у нее нет контроля над собственным телом. Процесс кормления может проходить тяжело, особенно для тех, кто привык заботиться о себе с раннего возраста. Социолог Сьюзан Мошарт описывает беременность в книге «Маска материнства» (The Mask of Motherhood): «По сути, вы пересаживаетесь на заднее сиденье собственной машины. Кто-то – или что-то? – садится за руль. Более того, маршрут, порой удивительно красивый, порой пугающий и резкий, совершенно вам незнаком… Некоторые женщины становятся потрясающими пассажирами в путешествии беременности. Они садятся назад и восхищаются всеми странностями за окном. Другим тревога из-за вынужденного отказа от штурвала не позволяет радоваться поездке».

Потребность будущей матери в заботе и поддержке усиливается по мере приближения родов. В считаные минуты она превращается из роженицы в главного опекуна полностью зависимого младенца. Хотя немногие бабушки присутствуют при рождении внуков, а многие слишком далеки, чтобы помогать дочерям в послеродовый период, иногда дочери без матерей очень скучают по ним. Они скорбят по утраченным советам и поддержке и часто идеализируют роды своих матерей. Забывают, что женщины прошлого поколения нередко рожали детей в так называемом сумеречном состоянии под воздействием наркотических веществ, пока мужья ждали их в коридоре.

Исследователи давно выяснили, что роженицы и молодые матери извлекают пользу из поддержки заботливой опытной женщины. В своих новаторских исследованиях с участием 1500 беременных женщин Филлис и Маршалл Клаус, дипломированные врачи, обнаружили, что женщины, которым во время родов помогали обученные помощницы, реже нуждались в кесаревом сечении и серьезной анестезии. Они проявляли больший интерес к новорожденным и активнее общались с детьми, в отличие от женщин, которые рожали без подобной поддержки.

Ученые назвали таких помощниц доулами. Это греческое слово, означающее опытных женщин, которые помогают другим женщинам во время родов. Доула встречается с будущими родителями несколько раз во время третьего триместра беременности и присутствует во время родов. Она обнимает будущую мать, когда та нуждается в физической поддержке, массирует ей спину и помогает дышать. «Доула никогда не оставляет мать одну, и это очень важный аспект, – поясняет Филлис Клаус. – Она говорит ей: “Я никогда тебя не оставлю”. Одна эта фраза оказывает огромное влияние на беременную женщину. Если она потеряла мать или ее мать не может участвовать в родах, доула становится материнской фигурой. Благодаря ее помощи роженица заставляет свое тело работать на себя, чтобы быть одновременно зависимой и независимой. Она чувствует заботу и внутреннюю силу. Женщины говорили мне после родов: «Я никогда не понимала, как нуждалась в заботе, до тех пор пока не родила с доулой. Все мои потребности в заботе были удовлетворены». Другие женщины говорили своим доулам: «Доверие и поддержка помогли мне понять, что в этой жизни я могу делать все что захочу».

«Мы заметили, что мать перенимает заботливое поведение доулы, – продолжает Клаус. – Роды – время, когда мать становится очень восприимчивой к внешним факторам, открытой развитию и обучению. Когда она ощущает эмоциональную поддержку и заботу, сама может оказать подобную заботу ребенку». По мнению ученых, для женщин, родивших с доулой, характерна более высокая самооценка. В отличие от матерей, рожавших самостоятельно, у них снижается вероятность развития послеродовой депрессии спустя шесть недель после родов. Матери, родившие с доулой, чувствовали себя более уверенными и компетентными, когда заботились о новорожденных детях, и извлекали пользу из встреч и советов доул на протяжении полутора лет после родов.

Что получает женщина без матери в таком случае? Поддержку, советы и гарантию того, что она не одинока. В отличие от женщины, которая уверена в своей системе поддержки, женщине без матери приходится ее создавать. Она особенно боится, что у нее не получится быть хорошей матерью. Ее детские страхи брошенности и ненужности активируются в тот момент, когда приходится успокаивать те же страхи у своего ребенка. Зачастую эти страхи небезосновательны. В ответ на вопрос: «Кто тебе поможет после рождения первого ребенка, кроме мужа?» – 52 % опрошенных матерей без матерей ответили, что никто. Когда тот же вопрос задали женщинам, у которых мать была жива, лишь 15 % сообщили, что справятся в одиночку. Более половины женщин из второй группы ответили, что с новорожденным им поможет мать.

В чем причина несоответствия? Матерям без матерей действительно не к кому обратиться? Или они привыкли не просить помощи? После смерти матери их потребности часто оставались неудовлетворенными, поэтому многие женщины выросли с убеждением, что «никто их не замечает» – «никому нет дела».

«Женщины, которые лишились матерей в раннем возрасте, чаще становятся опекунами для других, – поясняет Нэнси Магуайр. – Эта особенность характера мешает им попросить помощи в нужный момент и разубеждает в том, что личные потребности надо удовлетворять».

Все молодые родители порой сомневаются в себе, но мать без матери нередко боится, что при возникновении реальной проблемы ей будет некому позвонить. Она скупает все книги современных педиатров. Ставит номер 911 на быстрый набор – дважды.

«Почва буквально уходит из-под ног, когда ты приносишь младенца из роддома и просто не знаешь, что делать», – признается Элис, которая воспитывает двух дочерей и внука. Помощь заботливой опытной женщины в послеродовый период помогла ей обрести уверенность в себе, которая необходима всем молодым матерям.

Элис: продолжение материнской линии

В 1957 году Элис представляла собой двойную аномалию. Она собиралась родить первого ребенка в 36 лет и практически ничего не знала о детях. Элис не переживала из-за родов: ее мать часто рассказывала ей, каким приятным был этот опыт. Роды были самой простой частью. Главная проблема заключалась в заботе о младенце.

Во время беременности советы известного педиатра доктора Спока казались ей довольно простыми. Но когда Элис осталась одна с ревущим младенцем, с ужасом поняла, что почти ничего не знает. Она нуждалась в советах, помощи и поддержке матери, которая умерла, когда Элис было 23 года.

«Я никогда не держала в руках ребенка и переживала из-за всего, – вспоминает Элис. – Дать ей поплакать? Или взять на руки? Каждая книга и брошюра начиналась с описания того, как купать младенца, но моя дочь плакала всякий раз, когда я пыталась ее искупать, и я не знала почему».

Когда двоюродная сестра матери сообщила о скором приезде, Элис разнервничалась. Она с нетерпением ждала женщину, которую когда-то называла тетей Элейн, но боялась, что опытная мать посчитает ее неуклюжей и неопытной. В итоге необходимость победила гордость, и когда Элейн приехала, Элис поделилась своими переживаниями и страхами. Вместо того чтобы критиковать ее, пожилая женщина принесла ей огромное и такое нужное облегчение.

«Элейн была чудесной, – вспоминает Элис. – Она брала ребенка на руки, когда он плакал, и сидела с ним, мягко покачивала мою дочку и шептала: “Ты выиграла!” Когда я поделилась своей проблемой с купанием, она сказала: “Знаешь, на самом деле она не очень грязная. Почему бы тебе не пользоваться маслом?”»

«Я была очень благодарна ей. Элейн рассказала мне о своем первом ребенке, – продолжает Элис. – “Все критиковали меня, – призналась Элейн. – Я была так занята, что в доме творился полный бардак. Я постоянно видела мусор и комки пыли под мебелью. А потом приехала твоя бабушка. Она не критиковала меня и сказала, что я справляюсь. Вместо того чтобы предложить свою помощь, она просто взяла швабру. Я никогда этого не забуду”».

Три дня, проведенные с практичным, заботливым и опытным человеком, успокоили страхи Элис. Главное – Элейн помогла ей восстановить связь с материнской линией. Матери Элейн и Элис воспитывали детей вместе, а бабушка Элис была источником советов и поддержки. «Элейн восстановила мое ощущение преемственности, – поясняет Элис. – Я почувствовала, что снова вернулась к семье, и все будет хорошо».

В 1962 году Элис снова родила. На этот раз она чувствовала себя более уверенно, но вновь ощутила, что скучает по матери. «Моя вторая дочь была сложным ребенком, – поясняет она. – Я сама была такой же. Мне так хотелось, чтобы мама похвалила меня и сказала, что с моей дочкой все будет в порядке». Сегодня Элис рассказывает об этом с улыбкой. Ее вторая дочь благополучно выросла и сама стала матерью четыре года назад. Элис присутствовала на родах внука.

Как мать Элис говорила ей, что роды приносят радость, так и Элис говорила то же самое своей дочери. Из всех женщин, посещавших курсы для будущих мам, лишь дочь Элис не боялась боли. Ее главный страх повторял страх ее матери: принести ребенка домой и не знать, как о нем заботиться. Но теперь Элис знала, что делать. «Я все время говорила дочке: “Ты справишься, – рассказывает она. – Я убеждала ее в том, что всегда помогу”». Элис гордилась тем, что помогла дочери материнскими советами и поддержкой.

Воспитание детей

«Я прочитала все доступные книги о воспитании детей, – вспоминает Сара, которая потеряла мать в год и теперь сама воспитывает двоих детей. – Я искала любую информацию, потому что у меня были проблемы с маленькой дочкой. Но я не могла ничего найти о первых дочерях или первенцах. У меня не было образца. Какие-то проблемы я решала с помощью здравого смысла. Мне казалось, что мы несем ответственность за самих себя и что наши поступки всегда ведут к последствиям – хорошим и плохим. Я не верила в пользу наказаний, потому что меня никогда не наказывали. Мои дети говорили: “Пожалуйста, перестань болтать, лучше накажи нас”, – потому что я разговаривала с ними часами, пытаясь все логически обосновать. Думаю, именно так я смогла наконец принять смерть матери – определив, как воспитывать детей в одиночку».

Многие женщины без матерей в детстве и в подростковые годы видели, как их мамы ухаживают за младшими братьями или сестрами. Иногда они сами воспитывали младших членов семьи после смерти матери. Тем не менее они все равно ощущают утрату материнской модели. Многие женщины говорят, что научились воспитывать детей самостоятельно. Какими бы индивидуальными ни были их подходы, исследования с участием матерей без матерей показывают, что они разделяют общие проблемы, победы и страхи.

В начале 1990-х годов Дональд Залл, доктор социальной работы и психотерапевт в Конкорде, штат Массачусетс, изучил 28 матерей из среднего класса, которые потеряли матерей в детстве или в подростковые годы и теперь воспитывают как минимум одного ребенка в возрасте от 6 месяцев до 15 лет. Залл выделил шесть отличительных черт в воспитании, которые объединяли этих женщин: чрезмерное желание защитить ребенка, повышенное желание быть хорошей матерью, стремление ценить время, проведенное с детьми, уверенность в хрупкости жизни, зацикленность на возможности ранней смерти и желание подготовить детей к преждевременному отделению.

«Пережившие трагедию женщины ощущали влияние смерти матерей. Оно повергало их в состояние тревоги и стимулировало “быть самой лучшей матерью”», – поясняет Залл.

Залл и другие исследователи обнаружили, что матери без матерей отличаются повышенными уровнями стресса, печали и депрессии. Они также считают себя менее опытными, больше беспокоятся из-за своего поведения в роли матери, сосредоточены на своих успехах в воспитании и чувствуют, что отличаются от других матерей.

Тем не менее многие исследования показали, что процесс воспитания детей этими женщинами, несмотря на нехватку опыта, углублял и обогащал процесс переживания горя. Воспитание детей, эмоциональная вовлеченность и любовь устраняли большую часть боли прошлого. Сосредоточенность и желание быть хорошей матерью тоже оказывало положительное влияние на детей. Несмотря на сомнения и неуверенность женщин без матерей, их дети были не менее спокойными и воспитанными, чем дети, которых воспитали матери, не терявшие мам. Как поясняет Джина Миро, доктор философии и автор исследования 2002 года, опрошенные ею женщины «были настроены очень критично по отношению к себе [как к матерям], но хорошо справлялись, хотя боялись, что у них не получится».

В ходе общения с матерями без матерей также были определены следующие общие черты воспитания.

Мать на пьедестале

Когда дочери кажется, что в детстве она получила материнскую заботу, она нередко пытается повторить родительское поведение. Это позволяет ей ощутить положительную связь с матерью, пережить заново и закрепить счастливые моменты прошлого. Для многих женщин, особенно тех, кто скорбит по матерям, этот подход может оказаться одновременно успешным и полезным.

Но дочери, идеализировавшие умершую мать, создают стандарт родительского поведения, который трудно, а порой невозможно достичь. Сравнивая себя с идеальной Хорошей матерью, эти дочери нередко трактуют свои «недостатки» как доказательство того, что они Плохие матери. Однако идеальных матерей не бывает. Пытаясь в точности повторить ее поведение и не признавая слабые стороны, дочь пытается почтить умершую мать. Она нередко упускает из виду обстоятельства, которые делают уникальным ее материнский опыт.

Когда Бриджит решила выбрать детский сад для сына, она представила, как подошла бы к заданию ее мать: методично, внимательно и со знаниями, которые ей дало обучение в магистратуре в сфере дошкольного образования. Но Бриджит не учла, что ее мать была домохозяйкой, в то время как сама она работала и должна была ежедневно ходить на физиотерапию, чтобы избавиться от боли в запястьях. Тем не менее Бриджит признается: «Я так злилась, что не могу сделать то, что моя мать сделала бы идеально. Мне казалось, я не соответствую ее стандартам».

В угоду матери Бриджит выбрала для сына дорогой частный садик, но не учла, какие финансовые проблемы для семьи принесет это решение. Спустя полгода она и ее муж оценили свой бюджет и решили выбрать менее дорогой садик с более удобным графиком работы. Теперь их сын ходит в хороший детский центр, который Бриджит поначалу не нравился. Ей казалось, что ее мать не одобрила бы такой выбор. Но сын счастлив, а Бриджит и ее мужу удобнее забирать ребенка. Теперь Бриджит выбирает начальную школу для сына и готовится завести второго ребенка. На этот раз она полагается лишь на интуицию и собственный опыт, а не на идеализированные воспоминания о матери.

Ещше одно волшебное число

Женщина не только боится возраста, в котором умерла ее мать, но и с опаской ждет взросления ребенка. Постепенное его развитие активирует у матери схожие проблемы развития. Она не просто проецирует свои прошлые ощущения, но и в какой-то степени снова их проживает. Когда мать видит, что ее ребенок, особенно дочь, приближается к возрасту, в котором она когда-то лишилась матери, она снова ощущает страхи и тревоги того времени. Из-за воспоминаний об утрате отождествляет себя с ребенком и умершей матерью. «Вдруг я умру? – думает она. – Как мой ребенок справится один?»

«Многие женщины без матерей впадают в депрессию, когда их ребенок приближается к возрасту, в котором они когда-то лишились матерей, – говорит Филлис Клаус. – Некоторые пациентки рассказывали мне, с каким трудом пережили пятый день рождения ребенка. Эти матери замыкались в себе, заболевали и впадали в депрессию. Когда я изучила их историю, оказалось, что им было пять лет, когда матери умерли. Страх “Повторю ли я ее судьбу?” проявляется вновь через их детей».

Если дети знают подробности ранней утраты их матери, они нередко отождествляют себя с ребенком, которым когда-то была их мама. Элис, которой было 24 года, когда умерла мать, говорит, что ее дочери пришли к ней, когда им обеим исполнилось 24 года. Они хотели поговорить о ее смертности и признались, что им было бы очень тяжело потерять ее в этом возрасте. Более драматичный пример предлагает 38-летняя Эмили, которой было 14 лет, когда ее мать покончила с собой. Когда ее дочь стала подростком, она впала в панику, осознав, что у нее нет личного опыта общения с ребенком, которому больше четырнадцати. Дочь тоже впала в панику. «Тот год, когда ей исполнилось 14 лет, был ужасным, – вспоминает Эмили. – Она попыталась покончить с собой, закатывала истерики и упрашивала меня отпустить ее жить с отцом. Когда она ушла, я снова почувствовала, что часть меня умирает. В каком-то смысле мне пришлось позволить нашим отношениям умереть». Хотя возраст мог быть совпадением, вероятно, дочь Эмили ощутила связь с опытом матери и решила уйти, прежде чем мать бросит ее. Наблюдая за внутренней борьбой дочери, Эмили вновь пережила свои 14 лет, период смятения и отсутствия власти. Она не смогла остановить дочь, и отделение дочери от матери снова произошло в возрасте 14 лет.

Фактор независимости

Как обсуждалось в предыдущей главе, независимость – одно из самых главных последствий ранней утраты. Неудивительно, что это одно из распространенных качеств, которое женщины без матерей желают привить своим детям, особенно дочерям. Им пришлось стать самодостаточными слишком рано, поэтому эти женщины надеются избавить своих детей от боли подобной адаптации. 53-летняя Глория, мать двух дочерей, которым теперь больше 20 лет, поясняет: «Я старалась выполнять поменьше “материнских обязанностей”, например не застилала кровати и редко собирала обеды в школу для дочек, когда они росли. Хотела, чтобы они стали независимыми. Если бы со мной что-то произошло, они справились бы без меня. В эмоциональном плане я чувствовала, что не могу заботиться о них как мать, потому что сама нуждалась в материнской заботе. Когда они стали подростками, я иногда чувствовала, что веду себя не как мать, а скорее как отец. Но все обошлось. Иногда дочки окружают меня материнской заботой, которую я очень ценю».

Хотя Глория вышла замуж, она все равно воспитывала своих дочерей так, чтобы они «справились сами», если бы с ней что-то произошло. Когда Глории было 13 лет, ее мать умерла от рака. Девочка очень страдала от одиночества, несмотря на присутствие отца и двух старших сестер. Когда она сама стала мамой, начала отождествлять себя с матерью и детьми, постаралась сделать все, что, по ее мнению, должно было защитить дочерей, если бы она, как и ее мать, умерла молодой.

37-летняя Ивонн, которой было 12 лет, когда мать умерла, говорит, что из-за отождествления с матерью и дочерью она воспитала свою дочь и сына по-разному, хотя у ее детей всего двухлетняя разница в возрасте. «Я считала себя отличной матерью, – делится Ивонн. – Но с дочерью я вела себя немного странно. Каждый ее год я расценивала как победу. Ура! Ей будет на год больше, если я неожиданно умру. Когда дочка миновала возраст, в котором я потеряла маму, я выдохнула с облегчением. Сейчас ей 16 лет, и она очень самостоятельная. Мне кажется, что худшее позади. Наверное, такое отношение влияет на мою дочь, но я ничего не могу с собой поделать. Однажды я все объясню ей, но сейчас мне не хочется обсуждать тот факт, что я когда-нибудь умру».

Самодостаточность – хорошее качество для ребенка, но, как подозревает Ивонн, желание и мировоззрение матери может оказать на детей серьезное влияние. Если мать подталкивает детей к преждевременной независимости, скорее полагаясь на свой прошлый опыт без матери, а не на текущий опыт в материнской роли, она может упустить из виду отношения с детьми. Если она умаляет свою важность для сына или дочери, потому что любит их и хочет избавить от боли своего детства, она фактически готовит детей к событию, которое вряд ли произойдет. Дети вырастут, подсознательно ожидая травму, которая не наступит. Если мать не участвует в жизни детей, она делает то, чего пыталась избежать: лишает их внимательной и заботливой матери.

Обнаружение (и повторное обнаружение) материнской любви

Когда отношения между матерью и дочерью заканчиваются преждевременно, страдает развивающееся чувство «Я» дочери. Это особенно верно, если мать ребенка совершает самоубийство или уходит из семьи, хотя ребенок страдает, даже если знает, что мать умерла из-за неизлечимой болезни. В наибольшей степени страдает самооценка тех дочерей, которые лишились мамы так рано, что не помнят материнской любви, которые были воспитаны суровой женщиной или подвергались жестокому обращению со стороны человека, который должен был их любить. Эти девочки никогда не чувствовали материнского признания и любви. Повзрослев, они могут не ценить себя.

Такие женщины редко заводят детей. Они сомневаются в своей способности любить и воспитывать ребенка или боятся, что повторят то же родительское поведение, с которым столкнулись в детстве. Но те женщины, которые все же решили стать матерями, обнаруживают, что после первой волны материнской любви к ребенку прошлое раскрывается неожиданным образом.

40-летняя Шелли воспитывает двух маленьких дочерей. Она описывает свою мать как «совершенно незаботливую, очень властную женщину, которая проявляла любовь, пытаясь слепить из меня дочь по своему образцу и не давая возможности самовыразиться». Отец почти не принимал участия в воспитании. Будучи долгожданной дочерью в семье с двумя старшими сыновьями, Шелли росла с ощущением, что она должна стать копией матери и что ей никогда не позволят быть собой. Она часто конфликтовала с матерью, пока та не умерла от рака, когда Шелли было 23 года. Последующие 10 лет Шелли строила карьеру и встречалась с несколькими мужчинами, которые не давали ей эмоционального тепла или честного общения, в котором она так нуждалась.

Когда ей было около 35 лет, Шелли начала посещать психолога и вскоре познакомилась с мужчиной, ставшим ее мужем. В 37 лет Шелли родила первую дочь. Спустя неделю после родов она испытала ощущение, которое по-прежнему доводит ее до слез, когда она рассказывает о нем.

«У моей дочки были колики, – вспоминает Шелли. – Она все время плакала. Первые пару недель я была в депрессии и постоянно думала: “Что я сделала? Это худшее в моей жизни. Это ужасно”. Я никогда не забуду то время – моей дочке была всего неделя, и она постоянно кричала. Наконец я поговорила с людьми и поняла, что с коликами ничего не сделать. С дочкой все было в порядке, она просто не хотела есть. Мне нужно было держать ее на руках, и все. Поэтому я садилась и брала ее на руки. Разумеется, я еще не знала свою дочь – ей была всего неделя. Я ничего не знала о ней, но чувствовала, как сильно люблю ее и хочу держать на руках, чтобы ей стало лучше. А потом я внезапно поняла, что моя мама тоже когда-то была таким человеком. Она тоже держала на руках недельного младенца. Она была человеком и не была психически больной. Я поняла, что она тоже любила меня, потому что любовь к дочери пришла неожиданно. Я просто поняла, что люблю свою дочь, и в тот момент расплакалась. Я держала Софи на руках и плакала. Впервые за 37 лет подумала: “Наверное, моя мать любила меня. Она просто не могла не любить. Любовь – это не выбор”».

Шелли поняла, что ее мать не просто контролировала и критиковала ее в детстве, а была обычной женщиной, которая не умела выражать свою любовь. В тот момент Шелли поняла, что она была не ужасной дочерью, которая все делала неправильно, а обычным ребенком, как и ее дочь, и заслуживала материнской любви. В тот момент Шелли оплакала ребенка, который никогда не чувствовал материнской любви, мать, которая не знала, как выразить свои чувства, и отношения, которые у них не сложились.

Эффект поколений

Тысячи американских детей проявляют черты детей, у которых нет матери, хотя их матери живы. Почему? Потому что их воспитывают женщины, когда-то лишившиеся матерей. Когда ранняя утрата проникает в зарождающуюся личность ребенка, навыки выживания, формирующиеся в это время, становятся навыками, которые ребенок применяет к более поздним задачам, в том числе к воспитанию детей. Женщины без матерей, как и другие женщины, нередко копируют поведение родителей. Вот почему их дети могут извлечь пользу или серьезно пострадать из-за смерти бабушки, которую они никогда не знали. В свою очередь эти дети, скорее всего, будут воспитывать своих детей схожим образом. 46-летняя Эмма знает, что это возможно. По ее словам, четыре поколения женщин в ее семье до сих пор ощущают последствия смерти бабушки, которая случилась более 70 лет назад.

Эмма: обрывание цикла

Матери Эммы было всего три года, когда ее мать умерла во время вторых родов. Или ей было четыре? Эмма не знает точно. Ее мать редко говорит о своей утрате, Эмма не знает подробностей. Она лишь знает, что мать жила с разными людьми в детстве и что ее воспитывали родственники и друзья. Когда Эмма вспоминает свое детство, она почти не помнит разговоров с матерью. Скорее ее детство можно назвать активным.

«Родители всегда призывали нас что-то делать, путешествовать и добиваться успехов, – рассказывает Эмма. – Со стороны казалось, что я и моя сестра очень амбициозны. Мы всегда были чем-то заняты. И моя мать тоже. Она работала учительницей и постоянно подрабатывала волонтером. Все считали ее чудесной женщиной. Но теперь я понимаю, что она старалась занять себя, чтобы избежать своих чувств».

В раннем детстве мать Эммы потеряла младшего брата, через год – мать. После этого отец ушел из семьи. «Маме было три года, когда у нее никого не осталось, – рассказывает Эмма. – Я всегда думала, что она была сильной именно поэтому. Ей просто пришлось стать сильной». Мать Эммы была очень независимой в подростковые годы. Те же навыки она поощряла и у своих дочерей. Не болеть. Не плакать. Быть сильной.

Когда Эмме исполнилось девять и родительский дом сгорел дотла, ее мать отреагировала на трагедию достаточно спокойно. «Это произошло за неделю до Рождества, и мы потеряли все, даже наших кошек и собак, – вспоминает Эмма. – Но это ничего не изменило. Мы продолжили жить как прежде. Отнеслись к событию так, словно произошло что-то незначительное. Наверное, это хорошо. Возможно, для моей матери любое событие было мелочью, если никто не умер. Но когда ты ребенок и тебе приходится так себя вести, ты не сможешь разобраться в себе и быть человеком, должен вести себя как робот. А потом ты взрослеешь и думаешь: "Что же тогда не мелочь?”».

В детстве и подростковом возрасте Эмме не приходилось спрашивать. Все решения за нее принимала мать. Будучи дочерью без матери, познавшей необходимость независимости, она внушала это чувство своим дочерям. Но как мать, которая отчаянно хотела дать детям то, чего не получила сама, она была слишком навязчивой и властной. «Мама вела себя противоречиво, – говорит Эмма. – Она говорила одно, а делала другое. Ей так хотелось, чтобы мы с сестрой могли позаботиться о себе. Это стало смыслом нашей жизни. Но я помню свои мысли. Я понимала, что не знала бы, как себя вести, если бы наша мать умерла. Она делала для нас все. Выбирала то, что считала важным и не очень. Я знаю, что делала то же самое для своих детей. Я говорила: "Не стоит даже думать об этом”, – и принимала все решения, прежде чем они успели бы сами задуматься о проблеме».

Когда у Эммы родились дочь и сын, она почти полностью повторила родительское поведение матери. Редко выпускала детей из дома и не давала им заводить друзей. Планировала их день. Восприняла как должное независимость сына, но ей пришлось немного поработать, чтобы привить это качество дочери. Эмма сохраняла эмоциональную дистанцию, позволяя детям разбираться с личными проблемами самостоятельно.

Ей казалось, что в их отношениях все хорошо, пока несколько лет назад она не приехала в гости к своей взрослой дочери. Ее маленькая внучка плохо себя вела, и Эмма поняла: что-то пошло не так.

«Я поняла, что мы трое не могли находиться вместе, – поясняет Эмма. – Двоим из нас было хорошо. Мне было хорошо с внучкой. Мне было хорошо с дочерью. Но как только мы собирались вместе, что-то выводило внучку из себя, и она превращалась в сорванца. Это ужасно. Очевидно, мы с дочерью чем-то раздражаем ребенка. Я до сих пор не знаю, чем именно. Но одно очевидно: мы не знаем, какими должны быть на самом деле. Чего-то не хватает. Мне кажется, это связано с тем, что моя мать не научила меня в первую очередь быть человеком, а потом уже – женой и матерью».

Вскоре после того случая Эмма обратилась к психологу. Ей хотелось проанализировать отношения с матерью и дочерью. Понадобилось почти три года, чтобы избавиться от идеализированного образа матери. «На первом сеансе я сказала, что моя мать идеальна, – говорит Эмма. – Со временем я поняла, что могу придраться ко всему, что она делала. Тогда я очень разозлилась. Как она могла быть такой? Почему она не понимала, что мы нуждались не просто в скале? Она не позволяла детям проявить слабость». Благодаря поддержке психолога Эмма постепенно избавляется от обвинений и гнева. Теперь она относится к своей матери, как к ребенку от матери, пытаясь понять ее поведение. «Сейчас я снова считаю сильный характер матери чем-то чудесным, – делится Эмма. – И вижу, что она ни в чем не виновата. Она не могла дать мне то, чего не получила сама. Но это не делает мою жизнь, жизнь моей дочери и внучки менее болезненной».

Недавно дочь Эммы согласилась обратиться к психологу. Они вместе анализируют свои отношения и выстраивают новое родительское поведение для внучки. Эмма также предлагает своей 76-летней матери присоединиться к их сеансам. Она не рассчитывает на счастливое преображение семьи, но продолжает надеяться. Как узнали несколько поколений женщин в ее семье, никогда не поздно пересмотреть и исцелить прошлое.

Глава 12

Женщина-феникс

Креативность, достижения и успех

Начиная с 13 лет и заканчивая 44 годами, Вирджиния Вулф была одержима воспоминаниями о своей матери. Джулия Стивен, умершая от ревматической лихорадки, когда ее младшей дочери было 13 лет, продолжала жить как «невидимая сущность» в жизни Вулф, когда та начала работать литературным критиком, а позднее стала писательницей. «Однажды, когда я гуляла по Тависток-сквер, мне пришла в голову идея написать “На маяк”. Это произошло так же, как и с другими книгами: в огромной, по-видимому неосознанной, спешке», – рассказывала Вулф в эссе «Зарисовка прошлого».

Одно событие перешло в другое… Я написала книгу очень быстро. Когда она была готова, моя одержимость матерью исчезла. Я больше не слышу ее голос, не вижу ее.

Полагаю, я сделала для себя то, что делают психоаналитики для пациентов – выразила очень давнюю и глубокую эмоцию. Выразив ее, я пояснила ее и похоронила. Но что значит «пояснить»? Почему, раз я описала в книге эмоцию и свое отношение к ней, мое отношение к матери и чувства к ней должны стать тусклыми и слабыми? Возможно, однажды я найду объяснение.

С тех пор как Фрейд описал креативность как попытку компенсировать детскую неудовлетворенность и отсутствие самореализации, психологи и творческие личности пытались объяснить связь между ранней утратой, креативностью и успехом. «Говоря об утрате родителя, мы обычно говорим о патологии и боли, – утверждает Филлис Клаус. – Но любая трагедия в жизни может стать основой для креативности и роста, который поможет переосмыслить трагедию. Интересно понять, что помогает людям выйти на данный этап. Порой причина кроется в способности заглянуть вглубь и стать тем, кем человек действительно хочет стать, прожить жизнь со смыслом, не тратя бесцельно ни одного дня».

Ранняя утрата матери нередко становилась стимулом для позднего успеха дочери. Если туберкулез был болезнью художников, утрата матери была ранней трагедией писательниц. Десятки выдающихся женщин потеряли матерей в детстве или в подростковые годы. Среди них – Мэри Шелли (потеряла мать в возрасте 11 дней), Гарриет Бичер-Стоу (потеряла мать в пять лет), Шарлотта, Эмили и Энн Бронте (потеряли мать в пять лет, три и один год), Джордж Элиот (потеряла мать в 16 лет), Джейн Аддамс (потеряла мать в два года), Мария Кюри (потеряла мать в 11 лет), Гертруда Стайн (потеряла мать в 14 лет), Элеонора Рузвельт (потеряла мать в восемь лет), Дороти Паркер (потеряла мать в пять лет), Маргарет Митчелл (потеряла мать в 19 лет) и Мэрилин Монро, которая все детство провела в приютах.

Многие известные мужчины тоже лишились матерей в раннем возрасте. Среди них – государственные деятели (Томас Джефферсон, Авраам Линкольн), творческие люди (Микеланджело, Людвиг ван Бетховен), мыслители (Чарльз Дарвин, Георг Гегель, Иммануил Кант) и писатели (Джозеф Конрад, Джон Ките, Эдгар Аллан По). Когда психолог Марвин Айзенштадт провел историческое исследование на основании биографий 573 знаменитостей, начиная с Гомера и заканчивая Джоном Кеннеди, он обнаружил, что уровень утраты матерей среди выдающихся людей или гениев искусства, гуманитарных и естественных наук, а также военного дела в три раза превышал тот же показатель среди обычного населения, даже после того как был принят во внимание уровень смертности прошлых столетий. А другие ученые выявили такой же высокий уровень утраты матерей среди малолетних преступников и заключенных. Видимо, дети, потерявшие родителей, приобретают ощущение фатализма, ожидая и даже навлекая на себя трагические события, либо берут себя в руки и находят силы и мотивацию жить дальше.

Почему одна девочка, лишившаяся матери, постоянно нарушает закон, а другая добивается личностного и творческого успеха? Возраст на момент утраты, причина смерти матери и системы поддержки влияют на механизмы адаптации дочери. Важны два дополнительных условия – желание достичь поставленных целей в раннем возрасте и доказательство уже имеющегося художественного или интеллектуального таланта.

Вероника Динс-Радж, которая изучала связь между ранней потерей родителя и восприятием продолжительности жизни, считает, что раннее столкновение со смертью позволяет детям перенять более экзистенциальное отношение к жизни, что в итоге мотивирует их на успех. «Фрейд говорил, что мы не можем смотреть на собственную смерть, – поясняет доктор Динс-Радж. – Но экзистенциалисты считают, что человек должен осознать свои пределы, чтобы добиться успеха. Желаемого можно достичь, только если веришь, что жизнь существует между двух якорей – рождением и смертью. Экзистенциалисты понимают, что она не бесконечна. После смерти родителя люди оглядываются по сторонам, спрашивая себя: “Что осталось сделать?” И делают это».

Поскольку смерть матери – самая близкая возможность для дочери ощутить свою смертность, утрата учит ее тому, что любая и особенно ее жизнь имеет пределы и может закончиться очень быстро, порой без предупреждения. Хотя в отличие от других женщин женщина без матери относится к миру как к менее контролируемому месту, она ставит четкие цели и старается достичь их, пока есть время. Доктор Динс-Радж поясняет: «Эти женщины говорят: “Хорошо, вероятно, я доживу до 55 или 60 лет, но я хочу сделать X или Y. Поэтому я должна делать это быстрее. Если проживу больше, сделаю другие вещи”. Мать могла умереть, не реализовав свои мечты, но ее дочь не допустит такого расклада. Она не может контролировать смерть, но личные действия зависят лишь от нее».

Анна Квиндлен, обладательница Пулитцеровской премии и автор книг-бестселлеров, собиралась заняться писательским делом до того, как ее мать умерла от рака яичников. Тогда ей было 19 лет.

Но она говорит, что утрата мотивировала достичь большего за меньшее время. «Когда я была молодым репортером – а мне пришлось работать репортером в 19 лет, и я перешла в The New York Times в 24 года, – люди говорили: “Почему ты так спешишь? У тебя целая жизнь впереди”, – вспоминает Квиндлен. – В глубине души я думала: “Ну да, конечно. Возможно, мне осталось жить пять или десять лет”. Я чувствовала, что моя жизнь ускорилась».

Как и Квиндлен, многие успешные дочери без матерей с рождения имели интеллектуальную или творческую предрасположенность. Утрата не наделила женщин новыми навыками, которых ранее не было, но позволила таланту выйти на свободу или вселила решимость, которая позволила им вытолкнуть свои способности за безопасные и предсказуемые пределы.

Когда ранняя утрата становится главным элементом идентичности дочери, она может осознанно или нет управлять своими карьерными решениями. Например, 41-летняя писательница, которой было восемь лет, когда ее мать умерла, говорит, что пишет книги об отношениях матерей и дочерей, потому что эти истории позволяют ей скорбеть на безопасном расстоянии. 49-летняя женщина-адвокат, которой было 16 лет, когда ее мать умерла, сегодня борется за права женщин, потому что помнит, как на ее мать давили традиционные гендерные ограничения 1950-х годов. 54-летняя женщина – профессор по биологии опухолевых клеток, чья мать умерла от рака груди в 1953 году, решила посвятить карьеру исследованию этого заболевания, когда ей было 13 лет:

Я помню, как ходила вокруг постели матери, лежавшей без сознания после инъекции морфия. Тогда я была худенькой неловкой девочкой, даже не подростком. Я решительно пообещала самой себе: «Когда вырасту, я сделаю что-нибудь с этой болезнью». Шли годы, и это обещание иногда всплывало на поверхность, влияя на мой путь. В старшей школе и университете я выбрала биологию вместо музыки, потому что музыка не помогла бы мне решить проблему смерти матери. Я выбрала аспирантуру по генетике и микробиологии, а не медицинскую школу, потому что терапевты не смогли спасти мою мать. Нужны новые исследования, чтобы у них появились необходимые инструменты для работы. Сегодня я профессор в университете и веду исследовательскую программу, посвященную раку груди. Я пытаюсь определить причины, чтобы предотвратить болезнь и не дать другим женщинам умереть, как умерла моя мать.

Сегодня достаточно включить телевизор, открыть газету или отправиться в книжный магазин, чтобы обнаружить женщин без матерей, добившихся признания, несмотря на раннюю утрату. Джейн Фонде было 15 лет, а Рома Дауни – 10, когда их матери умерли. Исполнительнице кантри-музыки Шанайе Твейн – 22 года. Актрисе Маришке Харгитей – три года. Писательнице Жаклин Митчард – 19 лет. Кэрол Бернетт выросла у бабушки, пока ее мать-алкоголичка жила в отдельной квартире в том же доме. Лайзе Миннелли было 23 года, когда ее мать, Джуди Гарленд, умерла от передозировки. Майя Энджелоу с трех лет жила у своей бабушки в Стемпсе, штат Арканзас. Одни из самых влиятельных женщин в американской индустрии развлечений – Опра Уинфри и Мадонна – выросли без участия матерей. Первые шесть лет жизни Опру воспитывала бабушка по материнской линии, а большую часть подростковых лет – отец. Мадонне было пять лет, когда ее мать умерла.

Рут Симмонс, президенту Брауновского университета с 2001 по 2012 год и первому афроамериканскому президенту учебных заведений Лиги плюща, было 15 лет, когда она потеряла мать. Олимпийской чемпионке по легкой атлетике Джойнер-Керси – 18 лет. Звездам шоу Saturday Night Live («Субботним вечером в прямом эфире») Молли Шеннон и Майе Рудольф было четыре и шесть лет. Актрисе Эллен Помпео из «Анатомии страсти» – тоже четыре года. Арете Франклин исполнилось 10, когда ее 34-летняя мать умерла. Джаз-певице Элле Фицджеральд – 15 лет. Олимпийская чемпионка по фигурному катанию Оксана Баюл осталась сиротой в 13 лет. Певица и автор песен Шелби Линн потеряла родителей в 17 лет. Рози О'Доннелл, комедийной актрисе и бывшей ведущей ток-шоу, чья актерская карьера началась в 1992 году с фильма «Их собственная лига», было 10 лет. Когда О'Доннелл познакомилась с Мадонной на съемках, она поделилась этой информацией, и девушки мгновенно подружились.

Причины успеха женщин без матерей

Многие женщины без матерей достигают вершин в своей сфере деятельности, и это неслучайно. Полезные условия, которых другие женщины добиваются с трудом, уже присутствуют в жизни дочери без матери. Это делает ее прирожденным кандидатом на достижения и успех.

Самостоятельность и личная сила

В детстве и в подростковые годы девочки обычно чаще соблюдают правила родителей, чем мальчики. Это особенно верно, если дочь находится под глубоким влиянием матери. Но когда мать или материнская фигура исчезает из семьи, девочка со смешанными, отдаленными или несуществующими отношениями с отцом внезапно понимает, что может принимать решения самостоятельно. Если одних девочек отсутствие контроля буквально ошеломляет, для других оно становится средой без ограничений и предлагает свободу для личностного роста.

Писательница и активистка Летти Коттин Погребин говорит, что уверенно шла к тому, чтобы стать «ребенком 1950-х, очень серьезным, скромным, ориентированным на мужчин и брак, человеком “мне-нужен-мужчина-чтобы-он-заботился-обо-мне”, до того, как ее мать умерла, когда ей было 15 лет. Мать всегда заботилась о ней, и когда отец Погребин снова женился и отдалился от дочери, она поняла, что ей придется справляться в одиночку. Чтобы защититься от чувств брошенности и гнева, она начала относиться к себе как к храброй и независимой личности. Вместо того чтобы выйти замуж или переехать к родственникам, как сделали многие девушки после школы, Погребин в 20 лет устроилась на работу в Нью-Йоркское издательство и начала жить в отдельной квартире в Гринвич-Виллидж.

Это было в 1959 году, когда женщины не жили одни. Они жили в специальных гостиницах, на нижних этажах которых располагался персонал, не впускавший мужчин. Женщины, жившие одни, вызывали подозрение. Перед тем, как моя квартира была готова, я несколько месяцев жила в отеле на Таймс-сквер. Мой отец знал об этом, и, по-видимому, ему было все равно. Рядом с тем отелем шлялись разные личности. Хотя тогда было достаточно безопасно, по стандартам того времени тот район был, так сказать, с душком. Я знаю, что, если бы моя мать была жива, я ни за что не оказалась бы здесь. Ночью я лежала в постели и думала: «Если бы она была жива, я бы не провела здесь ни половины миллисекунды».

К тому времени я начала наслаждаться запрещенной жизнью, мыслью о том, что я бунтарка, мятежница. Я жила жизнью Гринвич-Виллиджа, которой не прожила бы ни минуты, если бы моя мать не умерла. Когда вышел фильм «Завтраку Тиффани», я отождествляла себя с главной героиней, поэтому смерть Одри Хепберн очень меня расстроила. В том фильме она была моим голливудским альтер эго. У меня был скутер, собака, утка и кролик. Я делала все, что мне приходило в голову, следовала своим прихотям. Я баловалась наркотиками и встречалась с каждым мужчиной, который мне нравился. Такой образ жизни не был опасным, но точно был разнузданным, и в конце 1950-х – 1960-х годов хорошие девочки-еврейки так себя не вели.

Вряд ли я стала бы таким борцом, человеком, который идет наперекор всему и плюет на последствия, и вряд ли бы я вела непринятую на тот период жизнь одиночки, если бы не смерть матери. Хотя позже я вышла замуж, стала активисткой и феминисткой, в целом вела обычную жизнь. Есть ирония в том, что я повторила жизнь матери. Я моногамна, счастлива в браке, воспитываю троих детей. Единственное различие в том, что у моей матери был несчастный брак, но она была очень семейным человеком, и такой же стала я. Но мое желание выйти на политическую арену и быть публичной в своей борьбе, чтобы поддержать важные для меня ценности… Вряд ли бы я стала такой самоуверенной, если бы не годы, проведенные в одиночестве.

Смягчение гендерных барьеров

Отцы, которым обычно сложнее разобраться в эмоциональных потребностях дочерей, могут сосредоточиться на их интеллектуальных начинаниях. Мария Кюри (потеряла мать в 11 лет) и Дороти Паркер (потеряла мать в пять лет) были близки со своими овдовевшими отцами, которые заботились об их интересах. Отец Кюри, оставшийся один с четырьмя дочками, подталкивал девочек в научную сферу, мотивируя их изучать химию, физику и пять иностранных языков. Паркер и ее отец писали друг другу письма с забавными стихами, когда она уезжала на летние каникулы. Эта практика помогла раскрыться ее литературному таланту. Девочки, которые растут без бремени традиционных социальных и культурных ролей, часто действующего в полных семьях, отказываются признавать или принимать гендерные барьеры, когда взрослеют. Психолог Барбара Керр, автор книги «Умные девочки, одаренные женщины» (Smart Girls, Gifted Women), считает это чертой многих выдающихся женщин.

Маришка Харгитей, звезда сериала «Закон и порядок. Специальный корпус», говорит, что обязана своим успехом отцу Мики Харгитею. Маришке было три года, когда ее мать, актриса Джейн Мэнсфилд, погибла в автокатастрофе. В дальнейшем отец помог девочке обрести уверенность в себе и поднять самооценку. «Он ходил на все мои соревнования по плаванию, говорил, что я смогу стать президентом и делать все, что захочу, утверждал, что я добьюсь успеха в любых начинаниях, – вспоминает Харгитей. – Он говорил, что мне придется очень много работать, но если я хочу стать лучшей, у меня обязательно получится. Он был чемпионом – олимпийским конькобежцем, “Мистером Вселенная”. Я уверена, что он помог мне построить карьеру».

Потребность справиться с горем

Горе нуждается в отдушине, а творчество именно это и предлагает. Некоторые психиатры считают горе и креативность идеальным союзом: мыслительные процессы одного прекрасно дополняют процессы другого. Противоречивые желания ребенка признать и отвергнуть смерть родителя представляют собой неоднозначность, которая вдохновляет на творчество. Искусство, создаваемое дочерью без матери, может быть результатом ее переживания горя и подтверждаться его стилем, содержанием или целью. Маргарет Митчелл, которой было 19 лет, когда ее мать умерла, знала, что чувствовала Скарлетт О'Хара, потеряв мать. В своем первом романе «Обезьянки» (Monkeys) Сьюзан Мино смогла реалистично показать реакцию семи братьев и сестер на смерть матери в автокатастрофе. Мино был 21 год, и у нее было шесть братьев и сестер, когда ее мать умерла при тех же обстоятельствах. То же относится к ее младшей сестре Элайзе, которой было восемь лет на момент утраты. В дебютном романе Элайзы Мино «Крошечная» (The Tiny One) показан день из жизни восьмилетней Вайи Ревер, потерявшей мать в автокатастрофе.

Как обнаружила Вирджиния Вулф после написания книги «На маяк», завершение цикла горевания может привести к выплеску креативной энергии. Другие женщины полагаются на творчество, чтобы проработать горе. Маленькие дети часто выражают эмоциональную боль через творческие игры. Девушки постарше обращаются к писательскому делу, рисованию, музыке, актерскому мастерству и другим формам самовыражения. Психологи видели креативную реакцию на утрату матери даже у женщин, у которых не было особой тяги к искусству: в начале новых отношений, в способности испытывать радость или в первом чувстве удовлетворенности собой.

Мэри Свондер, поэтесса из Айовы, лауреат конкурсов и почетный профессор английского языка в Государственном университете штата Айова, говорит, что семинары по писательскому делу в магистратуре помогли ей держать себя в руках, пока мать медленно угасала от рака. Тогда Свондер было чуть больше 20. Они с отцом не были близки, а ее старшие братья уехали из города. Свондер в одиночку заботилась о матери, параллельно получив дипломы бакалавра и магистра. «Оглядываясь на прошлые годы, я думаю: “Что я делала? Зачем пыталась ходить на занятия?” – вспоминает она. – С другой стороны, если бы я не писала, сошла бы с ума. Писательство помогло мне переключиться, и я проработала горе в творчестве». После смерти матери Свондер продолжила скорбеть через поэзию. В основу ее первой книги «Преемственность» (Succession) легла история семьи ее матери, а вторая книга «Отвезти тело обратно» (Drive the Body Back) увековечила ее пятичасовую поездку через Айову с агентом ритуальных услуг и двоюродной бабушкой, когда они везли тело матери на семейное кладбище.

Актриса Патриция Хитон, которая снималась в комедийном сериале «Все любят Рэймонда» с 1996 по 2005 год и теперь снимается в сериале «Бывает и хуже», вспоминает, как ей выпала возможность выразить свое горе – в буквальном смысле. Ей было 12 лет, когда ее мать неожиданно умерла от аневризмы мозга. Спустя 19 лет Хитон получила главную роль в спектакле о женщине, потерявшей мать в детстве.

По сюжету беременная героиня хочет сделать аборт. Ее сестра со своим молодым человеком пытаются отговорить ее, и героиня понимает, что ее желание связано со смертью матери. Она не хочет поступить так же со своим ребенком, мечтает о детях, но винит себя в смерти матери. Она испытывает смешанные чувства. В конце героиня выступает с большим монологом о смерти матери, о том, как она любит ее и скучает по ней. Эту роль должна была играть другая актриса, но она отказалась в последний момент, потому что ей было тяжело. Тогда я подумала: «Боже. Представляю, с какой ненавистью она ходила на репетиции. Ей ведь требовалось проделывать огромную эмоциональную работу». Мне же надо просто говорить слова. Они выражали все мои чувства.

Я играла в том спектакле на протяжении шести недель пять раз в неделю и считала это настоящим подарком судьбы. Перед премьерой у меня было всего четыре дня, чтобы выучить роль, которая являлась главной. Я прочитала пьесу и расплакалась. Тот спектакль помог мне проработать свои чувства, связанные со смертью матери. На мой взгляд, актерам везет в этом смысле. Если они умны, смогут все прочувствовать и заслужить аплодисменты. Мне было легко. Достаточно произнести слова, и слезы текли рекой. Спектакль успокоил демонов внутри меня, хотя они все равно иногда появляются.

Необходимость переключить внимание

Рефлексия и целенаправленная деятельность становятся приятными отдушинами в хаосе, который обычно воцаряется в семье после смерти родителя. Некоторые женщины получают он него пользу. Линда Шостак, одна из первых партнеров-женщин в юридической фирме Morrison & Foerster в Сан-Франциско и уважаемый судебный адвокат в Калифорнии, вспоминает, как загружала себя делами в то лето, когда ее мать умерла от рака. Тогда Шостак было 13 лет.

Мой отец боролся с горем так – игнорировал его и избегал разговоров о смерти. Я помню, как грустила тем летом, но не помню, чтобы мне было тяжело адаптироваться. Сразу после смерти мамы папа сказал мне: «Почему бы тебе не собрать знаки отличия, чтобы получить “Изогнутую ветвь”?» Так называлась высшая награда для девочки-скаута в то время. Еще я прочитала «Унесенные ветром» и много рисовала. Мне просто хотелось занять себя делом. Если на улице было жарко, мы шли в кинотеатр, потому что там работали кондиционеры. Когда я приходила домой и понимала, что не могу обсудить фильм с мамой, очень расстраивалась. Я старалась занять себя делом, чтобы у меня не было пустого времени. Я привыкла все время что-то делать, чтобы не думать о горе. Если я думала о маме, очень-очень расстраивалась, поэтому я научилась отгораживаться от своих чувств.

После окончания школы я поступила в Вассар-колледж, а потом в Гарвардскую школу права. Я проработала в Нью-Йорке полтора года и в 1974 году переехала сюда, чтобы работать в Morrison & Foerster. С тех пор я живу здесь. В каком-то смысле у меня немодная биография. В понедельник я участвовала в даче показаний очень успешного страхового агента. Он рассказал о себе, и я узнала, что он занимался самыми разными вещами, например играл на музыкальных инструментах и был водителем автобуса. Но я шла напрямую к юридическому образованию. Я никогда не сходила с пути.

Загруженность помогла Шостак справиться с горем. Она училась на отлично на протяжении более 10 лет после смерти матери. Но, как узнала Шостак, постоянные достижения и активность часто не дают дочери пережить горе. Спустя 20 лет после смерти матери она поняла, что ей нужно пережить моменты того лета, разобраться со своими чувствами и выделить пространство для образа ее матери в рамках новой жизни, которую она построила для себя.

Храбрость идти вперед одной

Успех часто предполагает прощание с семьей и отъезд из дома – женщины из полных семей не всегда к этому готовы. Но дочь без матери не покинет место, где чувствует себя в безопасности. Она ищет место, в котором почувствует себя нужной. Если смерть матери также означает распад семьи, дочь теряет безопасную основу. Чтобы снова обрести безопасность и уверенность, ей приходится двигаться вперед. Как только дочь уходит из дома, назад пути нет – обычно им буквально некуда возвращаться.

Рома Дауни, звезда сериала «Прикосновение ангела» в период с 1994 по 2003 год, поясняет: «Вы слышали выражение “Тебе нужна точка опоры”? Это не так, если тебя никто не поддерживает. Но в этом есть кое-что положительное: это поразительный источник мотивации». 10-летняя Дауни жила в Дерри, городе на севере Ирландии, когда ее мать умерла от сердечной недостаточности. «Там, где я выросла, дети не уезжают, – делится она. – Все живут вместе. Люди заводят детей, дети остаются жить в городе и так далее. Для меня отъезд был шокирующим явлением – сначала я уехала в Англию, потом перебралась за океан. Разумеется, ситуация усугубилась, когда умер отец. Я регулярно навещала его из любви и чувства долга, но когда он умер, причин возвращаться не осталось. Мне кажется, я не ощутила бы раздолье иммиграции и ее свободы, если бы у меня были пожилые родители. Всю свою жизнь я легко перемещалась по миру. Мне кажется, что дом – это состояние души, и он всегда внутри тебя. Я оседаю в новом месте с большим энтузиазмом, но легко могу подхватиться и уехать».

Некоторых женщин мотивирует не прилив храбрости, а резкое исчезновение страха. Рисковать легче, если кажется, что терять нечего. В возрасте 26 лет писательница Шерил Стрэйд неожиданно для себя решила в одиночку пройти маршрут Тихоокеанского хребта – от пустыни Мохаве до границы Орегона и Вашингтона. Это произошло спустя четыре года после того, как ее любимая мать умерла от рака. Стрэйд никогда не ходила в походы. В своих мемуарах «Дикая», ставших бестселлером, она пишет:

Делая вдох, я не чувствовала резкий земляной запах песка пустыни так сильно, как мощные воспоминания о матери. Я смотрела на голубое небо, ощущая не столько прилив энергии, сколько отсутствие матери, и вспоминая, почему я решила пройти этот маршрут. Из всех вещей, которые убедили меня не бояться этого приключения, убедили в том, что я смогу пройти маршрут Тихоокеанского хребта, смерть моей матери была самой глубокой. «Со мной не произойдет ничего плохого», – думала я. Худшее позади.

Поиски бессмертия

Как художники увековечивают свои творения, так дочери без матерей надеются обессмертить своих матерей и себя. Рисование, писательское дело и музыка обещают женщине бессмертие, которого, по ее мнению, лишилась мать, а также помогают воскресить ее образ.

Самая ранняя работа Шарлотты Бронте, дошедшая до нас, показывает, что восьмилетняя девочка, возможно, пыталась сделать именно это. В коротком рассказе, написанном через три года после смерти матери, она рассказывает о маленькой девочке по имени Энн, у которой заболела мама. «Однажды Энн, ее папа и мама отправились в море на лодке, и все время была очень хорошая погода, – писала Шарлотта. – Но Мама Энн серьезно заболела, и Энн заботилась о ней. Она давала ей свои ликарства»[21]. Шарлотта посвятила историю своей младшей сестре Энн, с рождения которой началось болезненное угасание их матери[22]. Позволив героине рассказа заботиться о больной маме, Шарлотта переписала историю сестры и как автор и создатель наделила ее способностями вылечить мать и предотвратить ее смерть. Став спасительницей мамы, она также снова воскресила маму для себя.

Комик Дайан Форд старается достичь похожего эффекта в своих стендапах. Ее родители погибли в автокатастрофе, когда ей было 13 лет. Сегодня Форд часто добавляет мать и отца в свои шутки, будто они по-прежнему живы. «Я представляю, что сказала бы моя мама в определенных ситуациях, – поясняет Форд. – Она никогда не говорила этого, но мне кажется, что она могла бы так сказать, поэтому я вписываю ее слова в сценарии своих выступлений. Так я делаю себя более нормальной. После смерти родителей меня очень злило, что я отличалась от остальных. Я хотела иметь родителей, как и все. Не знаю, смогу ли когда-нибудь смириться с этим. Родители в моих шутках – способ связаться с прошлым, которого у меня не было. Некоторые моменты из моего выдуманного прошлого гораздо лучше, чем все, что я могла прожить на самом деле».

Желание почтить мать

Если мать вдохновляла и мотивировала дочь при жизни, как лучше почтить ее память после смерти, чтобы реализовать ее желания – и достичь того, чего она не смогла достичь?

Судья Верховного суда Рут Бадер Гинзбург, которой было 17 лет, когда мать умерла, помнит ее «очень сильной и интеллигентной личностью», которая призывала дочь стараться и стремиться к самодостаточности с малых лет.

Ей так хотелось донести до меня, как важно быть независимой. Тогда она просто говорила: «Будь леди». Она имела в виду: «Остерегайся проблем и не позволь им разрушить свою жизнь».

Мама провела в больнице почти четыре года. Я выходила с занятий, садилась на метро, ехала в больницу, встречалась с отцом, обедала где-нибудь рядом, возвращалась домой, ложилась спать и на следующее утро шла в школу. Этот порядок действий захватил меня. Мама очень хотела, чтобы я стала кем-то выдающимся. Она считала важными такие качества, как независимость и умение постоять за себя. Думаю, мой отец оказал ей плохую услугу, когда предложил не работать. В те времена считалось, что жена не должна работать. Женщины работали, только если это необходимо для семьи. Наверное, позже папа понял, что мама была бы гораздо счастливее, если бы работала.

Мама приучила меня делать все как можно лучше. Конечно, у нее не было возможности работать, но она помогла мне понять, что любому занятию, начиная от моих уроков игры на фортепиано и заканчивая будущей работой, нужно уделять столько времени, сколько требуется для качественного результата.

Я решила поступить в школу права и стать магистром юридических наук. Мне казалось, из меня получится хороший юрист, и меня поддержал один из преподавателей в Университете Корнелл. Я сдала специальный тест даже раньше своего мужа, хотя в Корнелле он учился на старшем курсе. А потом сестра моей мамы и брат отца, к которым я ездила на школьные каникулы, решили, что я могу поступить в школу права, потому что тогда мне будет легко содержать себя. Тетя недавно умерла, и моя дочь нашла письмо, которое я написала, когда училась в Корнелле. Я говорила, что только что сдала тест и хорошо справилась с частью по английскому языку, но, наверное, плохо сдала часть по математике. Я писала, что, если получу низкий балл, откажусь от безумной идеи с поступлением в школу права. Иногда я думаю о том, что бы мне посоветовала мама, если бы прожила дольше и видела, как развивались мои интересы. Думаю, она была бы на моей стороне.

Я считаю, что стала человеком, которым она мечтала меня видеть. На самом деле я превзошла ее самые безумные мечты – не из-за моих ограничений, а из-за ограничений общества. В моем кабинете на стене висит ее фотография, и я смотрю на нее каждый день, когда иду домой. Я улыбаюсь и говорю: «Она гордилась бы мной».

Устойчивость и целеустремленность

Развал семьи может придать сил, которые в будущем защитят дочь от карьерного отчаяния, Виктория Роуэлл, активистка, писательница и актриса, сыгравшая в сериалах «Молодые и дерзкие» и «Диагноз: убийство», поясняет, что годы, проведенные в пяти разных приемных семьях, помогли ей справиться с отказами, которые она пережила, будучи начинающей балериной, а позже – актрисой. В отличие от других творческих людей, она не сдалась.

В целом мой опыт жизни в приемных семьях был довольно успешным. Из-за того что ты пережил отказ, тебе гораздо проще в ситуациях, когда тебе говорят: «Нет, спасибо. Не звоните нам. Мы вам позвоним». Ты привыкаешь к этому и учишься принимать отказ. В итоге становишься жестче, и эта броня делает тебя более подготовленной. Она защищает в самых разных ситуациях, которые могут возникнуть на работе. Я не говорю, что отказ – это хорошо, но я поняла, что смогла принять его и отпустить. Это довольно интересно, потому что отказ в бизнесе полностью отличается от отвержения в личной жизни. Личное отвержение ранит сильнее. К этому нельзя привыкнуть.

Поскольку дочь без матери обычно воспринимает личное отвержение как нарциссическую травму, похожую на потерю матери, во взрослом состоянии ей нелегко перенести расставания, развод и утраты. Но она уже пережила глубокую утрату, и у нее могло развиться то, что психологи называют «ослабленным ощущением кризиса». Меньшие утраты, например ожидание обратного звонка, который никогда не состоится, или отказ при приеме на работу, воспринимаются как менее значимые потери по сравнению со смертью близкого человека. Дочь без матери переживает их без серьезного стресса.

Доступ к глубоким эмоциям

Через самовыражение дочь трансформирует свои эмоции и ощущения в позитивные действия, а несчастье – в полезный материал. Маришка Харгитей говорит, что ее способность наладить глубокую связь с утратой в личной жизни помогла ей задействовать эмоции в актерском деле.

Я помню, как ходила на занятия по актерскому мастерству, и остальные люди не могли проявлять эмоции. Мы выполняли упражнение, в котором нужно было войти в комнату, будто у тебя что-то произошло. Мне было легко – я притворялась, что произошел несчастный случай, притворялась, что только что потеряла кого-то. Но я помню, как сидела тогда и думала, что остальные не были эмоциональными [в своих сценках]. В то время у моего молодого человека еще были живы родители, и он не мог представить, каково это – потерять кого-то в несчастном случае. Но я уже пережила так много глубоких интенсивных эмоций, что мне не требовалось им учиться. Я могла представить что угодно. Думаю, именно поэтому я открыта в эмоциональном плане как актриса. Я понимаю боль и драму, понимаю, что жизнь может измениться за секунду. На мой взгляд, дети, пережившие это, отличаются особым мировоззрением.

Анна Квиндлен говорит, что на темы ее колонок и способ донесения идей глубоко повлияла смерть матери от рака яичников. Тогда Квиндлен было 19 лет.

Мне действительно кажется, что смерть моей матери – грань между той, кто я есть, и той, кем я стала. Возможно, в тот период жизни эта грань уже существовала, но мне сложно назвать отличия человека, которым я стала после ее смерти. Я была довольно неопытной, очень эгоистичной и во многом легкомысленной до того события, и смерть матери полностью меня изменила. Я поняла это гораздо позже. Когда я вела «Жизнь 30-летних» [колонка], люди говорили мне: «Я не понимаю, как человек в твоем возрасте может знать так много о повседневной жизни». Вскоре я поняла, что одна из причин заключалась в том, что после того года я не могла вести неизведанную жизнь. Смерть матери сделала меня более счастливой и оптимистичной. Люди всегда относятся к этой фразе с недоверием. На мой взгляд, из подобного опыта можно вынести одно из двух. Ты можешь подумать: «В чем смысл? Все закончилось так быстро». Либо можешь взглянуть на жизнь и подумать: «Боже. Каждый день так дорог и важен». Когда человекумирает, ты понимаешь, что, если бы ему пришлось начать все заново, он не захотел бы получить Пулитцеровскую премию или написать книгу, ставшую бестселлером. Если бы ему пришлось начать все заново, он захотел бы провести еще один день на пляже или посидеть с детьми на одеяле и поговорить о чем-то. Смерть матери научила меня ценить мелочи, которых я никогда не замечала. Думаю, это стало частью моего творчества. Мне не хочется писать о церемонии инаугурации или освобождении заложников. Мне хочется изучать мелочи в жизни людей. Думаю, они самые яркие и ценные.

Преодолеть комплекс вины спасшегося

Писательское и актерское дело, танец, достижения в науке – этих успехов гораздо проще достичь в благоприятной социальной и финансовой среде. Даже самым талантливым людям тяжело раскрыть свой потенциал в проблемной семье или в тяжелых социально-экономических условиях.

В некоторых семьях смерть матери освобождает дочь от этих ограничений. Например, дочь, чья мать-одиночка жила на пособие, отправится жить в семью ее брата из среднего класса. Дочь, мать которой запрещала ей поступать в университет вдали от дома, сможет принять предложение престижного заведения в другом штате.

У дочери, которая все детство заботилась о матери-алкоголичке, неожиданно появится время на личные интересы.

Девушка, которой кажется, что она получила новые возможности благодаря, а не вопреки смерти матери, будет хотеть преуспеть даже больше. Выстроив продуктивную и приятную жизнь, она придаст смысл смерти матери – мама умерла не зря. Но девушка может испытывать огромное чувство вины за то, что радуется успеху, который стал возможен, по ее мнению, лишь благодаря смерти матери.

28-летняя Шила более 10 лет испытывала противоречивые чувства вседозволенности и сожаления. Ей казалось, что мир обязан ей хорошей жизнью после подростковых лет утраты и несчастья. В то же время она была уверена, что, если бы в возрасте 14 лет не потеряла мать, никогда не покинула бы городской район рабочего класса, в котором выросла. Подростковые годы Шила прожила с отцом и мачехой в зажиточном пригороде, где 80 % ее новых одноклассников собирались получить высшее образование. Она получила степени бакалавра и магистра, но всегда мучилась чувством вины. Ей казалось, что она наживается на смерти матери.

В магистратуре я определила свою будущую сферу деятельности, подумала: «Вот оно. Вот чем я хочу заниматься, и я буду делать это хорошо». Затем меня охватили смешанные чувства. Я представила, что, если бы моя мать была жива, я не получила бы такое признание от уважаемых людей и не начала бы карьеру. В какой-то момент меня осенило. Хотя больше всего хотелось вернуть маму, я не собиралась отказываться от того, чего я добилась после ее смерти. Несколько лет назад я наконец призналась папе: «Наверное, если бы мама была жива, я не добилась бы всего этого». Мне понадобилось 11 лет, чтобы сказать это, потому что я винила себя в том, что наслаждалась жизнью. Папа ответил: «Ты занималась бы тем, чем занимаешься сейчас, потому что ты такая, какая есть. Ты всегда была человеком, который получает все, что хочет». Я не сразу поняла, что, возможно, отец прав. Моя жизнь сложилась бы иначе, если бы моя мать была жива, но я думаю, что все равно жила бы там, где мне хотелось, и занималась любимым делом.

Как и Шила, некоторые дочери думают, что оскорбляют матерей счастливой успешной жизнью после их смерти. Успех отражает отделение, которое они не всегда готовы совершить. 32-летняя Роберта поясняет: «Потеряв маму в 16 лет, я почти ощутила – из любви к ней, – что должна вести ужасную жизнь. Я как бы сказала себе: “Если я люблю свою мать, должна доказать это самой себе, все испортив. Отказавшись от высшего образования. Отказавшись от счастья”». Это еще один способ почтить память матери, но не судьба дочери, а ее выбор. Немногие матери хотели бы, чтобы их дочери принесли себя в жертву.

Если смерть матери дает дочери шанс на более приятную, захватывающую или успешную жизнь, она имеет полное право на такое будущее. Нет ничего позорного в том, что использовать любые доступные средства ради успеха. Нет ничего позорного в том, чтобы превратить утрату в жизнь. Как феникс, птица из мифов, восстающая из пепла, любая дочь без матери может возродиться после трагедии. Чтобы расправить крылья и взлететь.

Эпилог

Мама рассказывала, что секвойи были выше нашего дома, а их стволы – такими огромными, что через них могла проехать машина. «Так и есть, – говорила она. – Маленький туннель насквозь». Мы жили в бывшем яблоневом саду, и все наши деревья плодоносили. Я не могла представить такое высокое или широкое дерево. Но открытки и фотографии, которые мама привезла из поездки с отцом в Северную Калифорнию, подтверждали ее слова. На одной фотографии она стояла рядом с гигантской секвойей красновато-коричневого цвета и радостно махала рукой. Нижние ветви располагались настолько высоко, что даже не поместились в кадре.

Жаль, эти фотографии не сохранились. Я не знаю, где они теперь. Время, переезды и неорганизованность плохо сказались на семейных фотографиях. Большинство я храню в блестящем бумажном пакете в нижнем ящике шкафа в своем доме в Лос-Анджелесе. Я все еще думаю, что однажды соберусь с силами, разложу их на ковре и рассортирую по времени, но эта задача пугает меня всякий раз, когда я пытаюсь к ней приступить. Фотографий – сотни, вероятно, даже тысяча. Они охватывают период между помолвкой моих родителей в 1959 году и последними месяцами жизни матери в 1981 году. Это вся ее взрослая жизнь. Когда я просматриваю карточки, меня не покидают мысли о тех, которые должны быть среди них, но которых нет, – о фотографиях мамы на церемониях вручения дипломов ее детей, мамы с ее внуками, смеющейся мамы с седыми волосами. Сегодня ей было бы 76 лет. Семьдесят шесть… Я не могу протянуть последний образ 42-летней матери так далеко в будущее. Для меня моя мама всегда останется молодой.

Я пыталась найти ее на протяжении жизни в разных местах, но она всегда ускользала. В Теннесси психолог поставил передо мной пустой стол и предложил изобразить разговор с мамой, но беседа вышла односторонней и натянутой. Астролог в Айове не смог найти ее на моей карте. Шаман с хрустальным маятником в Малибу улыбнулся, кивнул и сказал, что она «в свету». Если бы мне пришлось указать местонахождение моей матери, я бы сказала, что она нигде и везде одновременно. Она – расплывчатое воспоминание, которое я не могу собрать воедино, и кроткий дух, который наполняет все мои дни. Она парит на заднем плане моей жизни – свободная и бесформенная, как воздух.

Быть дочерью без матери – значит жить с осознанием чего-то неощутимого. Да, чего-то не хватает. Но мы не должны забывать, что это «что-то» было у нас.

Быть дочерью без матери – значит страдать от парадоксов и противоречий, жить с постоянной неразрешенной тоской. Но еще быть дочерью без матери – значит познать жесткость выживания, приобрести знания и зрелость, которую другие не получили в столь раннем возрасте, и осознать силу обновления и возрождения.

«Мы приобретаем многое, нравится нам это или нет, – говорит Коллин Рассел, которой было 15 лет, когда ее мать умерла. – Из несчастья и сложностей возникает сила. Я не стала бы такой чувствительной, если бы не лишилась матери. Я знаю, что принимала бы многое как должное. Думаю, у меня не сложилось бы такое восприятие жизни и смерти».

В подростковые годы я придумала особую игру: оценивала все хорошее в своей жизни и сравнивала это с возможностью вернуть мать. В студенческие годы выбор был простым. Обменяла бы я образование на шанс вернуть маму? Конечно. Своего молодого человека? Да, даже его. Когда мне исполнилось 20 лет, ответы уже не были столь однозначными. Отказалась бы я от карьеры журналистки? Хорошо. От научной степени по писательскому делу и лет, проведенных в Айове? Ну, ладно. От квартиры в Нью-Йорке, первого контракта на книгу, верных друзей? Наверное… Возможно… Я не знала. Когда мне исполнилось 30, я перестала играть в эту игру. Это произошло в тот день, когда я посмотрела на мужа и дочерей, оценила жизнь, которую мы построили вместе в Калифорнии, и поняла, что больше не готова совершить такой обмен.

Что это значит? Что я эгоистичный человек? Или тот, кто обрел любимую жизнь, несмотря на раннюю утрату? Я считаю верным второй ответ. 31-летняя Дебби соглашается со мной. В подростковые годы младшая сестра и мать были ее самыми близкими подругами. Но когда Дебби исполнилось 22 года, сестра погибла в автокатастрофе, а через год мать умерла от рака. «Люди спрашивали меня: “Если бы ты могла что-то изменить в жизни, что бы изменила?”, – говорит Дебби. – Я отвечала, что ничего. Мне жаль, что некоторые события произошли со мной, но я бы ничего не стала менять. Утраты переплелись с моей жизнью. Они стали такой важной частью моей личности и взросления, частью человека, которым я являюсь сегодня. И мне нравится этот человек. Жаль, что это произошло со мной, но я сама решаю, хорошо это или плохо».

44-летней Венди было 15 лет, когда ее мать умерла. Теперь она с мужем воспитывает 16-летнюю дочь. «Иногда меня поражает, как события меняются со временем, – утверждает Венди. – Если проработаешь свое горе – исцелишься, и это удивительно. Столько вещей, приносивших мне огромную боль, теперь стали насыщенными и ценными благодаря смерти матери».

Мы, дочери без матерей, что-то вынесли из их смерти. Возможно, эти уроки не должен получить ни один ребенок и подросток, но они действительно ценны. Мы научились нести за себя ответственность. Но мы должны постоянно заботиться о себе в эмоциональном плане – не вычеркивая людей из жизни, а проявляя доверие и уважение к детям, которыми мы были, и к женщинам, которыми мы стали. 25-летняя Марджи, которой было семь, когда ее мать умерла, поясняет: «Я считаю себя очень сильным человеком, и я знаю, что это связано со смертью моей мамы и всем, что произошло потом. Каким-то образом я научилась любить и уважать себя, гордиться тем, кем я была, тем ребенком, который смог позаботиться о себе и выжить. Стала бы я такой уверенной, если бы моя мать не умерла? Научилась бы я любить себя? Не знаю. Мне пришлось научиться всему и осознать, что никто обо мне не позаботится. Конечно, мне могут помочь другие люди, но я и сама справлюсь. Это очень важно для меня как для женщины. Девочек учат быть как все и получать признание других, поэтому я чувствую себя сильной в этом плане. Я знаю, что получаю огромную заботу и любовь от самой себя».

44-летняя Карла, которой было 12 лет, когда умерла ее мать, и 15 лет, когда умер отец, добавляет: «Иногда, если жизнь идет не по плану, или когда я расстраиваюсь, думаю: “Добился бы того же другой человек, который не прошел через то, через что прошла ты?” Это мой способ сказать себе: “Карла, ты многое пережила. Ты все делаешь правильно” Это мой барьер против ощущений поражения. Когда в жизни что-то идет не так, как мне хотелось бы, я думаю: “Ты построила хорошую жизнь вопреки всему. Ты должна признать это и гордиться”».

Марджи и Карла научились утешать и хвалить себя. Они смогли наделить себя чувствами, которых лишились после смерти матерей. Со временем эти женщины обрели внутренний ориентир и эмоциональную защищенность, которой часто не хватает дочерям без матерей. Они сделали это, научившись ценить, хвалить и утешать себя. Это лучшая замена материнской заботы, на которую женщина может рассчитывать.

Я впервые побывала в Северной Калифорнии в ноябре 1992 года, когда собирала материал для первого издания этой книги. Удивительно теплым субботним днем Филлис и Маршалл Клаус предложили мне показать окрестности. У нас было время лишь на одну местную достопримечательность – долину Сонома или Мьюирский лес. Я вспомнила открытки и фотографии сосен, ветки которых были выше домов, а стволы – такими широкими, что через них могла проехать машина. И выбрала лес.

Я ничего не знала о секвойях, кроме того, что они огромные. Мама была права – я никогда не видела таких высоких деревьев. Когда мы пробрались через папоротники, увидели маленькую странную группу секвой, растущих вокруг обугленного пня. Обгоревший ствол достигал двух метров в высоту, а окружавшие его деревья были молодыми и здоровыми. Смотрители парка называют такие группы деревьев семейным кругом. Люди, не интересующиеся биологией, называют их материнским деревом и его дочерьми.

Почему? В экосистеме секвойи почки будущих деревьев хранятся в коробочках, которые называются капами, – это жесткие коричневые наросты на коре материнского дерева. Если материнское дерево падает, вырубается или сгорает – другими словами, умирает, травма стимулирует гормоны роста в почках. Почки падают на землю, и деревья прорастают, образуя круг дочерей. Деревья-дочери растут, впитывая солнечный свет, который им дарит умершая мать. Они получают необходимые питательные элементы из корневой системы матери, которая сохраняется, даже когда ее ветки умирают. Хотя на поверхности дочери существуют независимо от матери, под землей они продолжают черпать силу из нее.

Годами я искала мать в воздухе вокруг и забывала смотреть под ноги. Она дала мне крепкую основу в первые 17 лет жизни. Без этого я вряд ли справилась бы после ее смерти.

Теперь я живу без матери гораздо дольше, чем жила с ней. Мои воспоминания о первых годах моей дочери гораздо отчетливее, чем воспоминания о собственном детстве. Так работает исцеление. Проходят годы. Боль утихает. Жизнь вытесняет воспоминания. Подробности размываются. Но мы никогда не забываем.

Не так давно мы с мужем вывезли дочек на несколько дней в Южный Орегон. В округе Гумбольдте, штат Калифорния, свернули с трассы 101, чтобы проехать через 51 тысячу акров секвойных лесов. Пока муж вез нас по узкой ленте тенистой дороги, я сидела сзади с дочками и рассказывала им об открытках, которые моя мама привезла в Нью-Йорк, и о том, что я не верила ей, что через дерево может проехать машина. Моя старшая дочь Майя сказала, что она тоже не верит. Через несколько километров мы подъехали к Святому дереву и увидели, что мама была права.

Теперь у меня есть фотография, на которой наша белая машина возникает из огромной трещины в массивном стволе секвойи. Мой муж и Майя радостно машут мне с переднего сиденья. Фотографируя их, я пыталась представить свою мать, стоявшую рядом с тем же деревом на фотографии, которую я помню, но не могу найти.

Возможно, она кричала: «Привет!» Возможно, она прощалась. Или просто говорила: «Эй, помнишь меня?»

Всегда.

Послесловие к юбилейному изданию

Та суббота была обычным летним днем: ослепительно ярким и угнетающе жарким. Влажность давила со всех сторон. Я шла в кофейню в трех кварталах от моего дома, когда мне позвонила подруга Джилл. Она хотела узнать, сможем ли мы пообедать во вторник.

– Думаю, да, – ответила я. – Какое будет число?

Я убрала телефон от уха, открыла календарь и приложила телефон опять к уху.

– Двенадцатое, – сказала Джилл.

Я вписала в календарь: «Обед с Джилл». Вторник, 12 июля, 13:00. И вдруг замерла.

– Двенадцатое июля? – с удивлением переспросила я. – Это годовщина смерти моей матери.

– Ого, – воскликнула Джилл. Несколько лет назад она потеряла свою мать и понимала, что такое годовщина. – Сколько лет прошло?

Я провела несложный подсчет. Моя мать умерла в 1981 году… сейчас 2011… значит…

Боже.

30 лет?

Как я могла не заметить этого?

Еще недавно годовщина смерти матери казалась такой важной датой в календаре, что дни до нее тянулись медленно и болезненно. Если бы вы спросили меня, когда ее не стало, я ответила бы мгновенно, без запинки. Я до ужаса боялась 12 июля и всегда старалась заранее спланировать этот день так, чтобы отвлечься. Первая годовщина смерти мамы была невыносимой. В тот год я работала вожатой в летнем лагере и решила притвориться, что это самый обычный день. Пятая годовщина, 12 июля 1991[23] года, когда я только окончила университет, прошла почти так же плохо. Десятая годовщина по-прежнему была сложной, хотя тогда я работала над этой книгой. Двадцатая годовщина смягчилась благодаря моему мужу и двум дочерям, но мне все равно было очень грустно. Вот почему я не могла не заметить, что через два дня будет тридцатая годовщина смерти матери. Это не похоже на меня.

Но именно так произошло. Время идет. Жизнь становится насыщеннее. В моем календаре появилось много важных дат: годовщина свадьбы, годовщина смерти отца и свекра, дни рождения моего мужа, двух дочерей, пяти золовок, свекрови, бесчисленных племянниц и племянников. Я думаю о своей матери каждый день, но ее смерть больше не определяет мою жизнь, как было в юности. Если бы вы познакомились со мной в те годы, сразу узнали бы, что у меня нет мамы. Список фактов обо мне выглядел бы так:

1. Моя мама умерла, когда мне было 17 лет.

2. Я учусь в магистратуре в Айове.

3. Мой молодой человек – _________________(заполнить в зависимости от года).

4. Я из Нью-Йорка.

5. Моя мама умерла, когда мне было 17 лет.

Прошло десятилетие. Еще одно. За это время многое произошло. Книга. Брак, переезд, две дочери. Новые смерти. Новые книги. Если бы вы познакомились со мной сейчас, список выглядел бы так:

1. Я – мама двух дочерей. И жена.

2. Я писательница и преподавательница.

3. Я родилась в Нью-Йорке и живу в Лос-Анджелесе.

4. Я очень близка со своими братом и сестрой.

5. Моя мама умерла, когда мне было 17 лет.

Прошло 33 года с тех пор, как я поцеловала свои пальцы и приложила их ко лбу матери, когда она неподвижно лежала в палате. 33 года. Это много. Мое время, проведенное в роли матери, скоро превысит время, проведенное в роли дочери. В этом есть не только приятная печаль, но и радостное ощущение успеха. Когда-то я беспокоилась о том, как буду воспитывать дочь, когда ей исполнится 17 лет. Теперь меня это не тревожит. 16 лет – достаточно времени, чтобы узнать ребенка, и я уже представляю, какими будут мои дочери в 17 и 18 лет. Если возникнут сюрпризы, мы уладим их вместе. Как сделали бы мы с моей мамой, будь у нас шанс.

Когда сотрудники лагеря «Зона Комфорта» опросили 408 взрослых, потерявших родителя, когда им было меньше 20 лет, больше половины сказали, что обменяли бы год своей жизни на один день с папой или мамой. Я не уверена, что согласилась бы на такой обмен: мои дочери нуждаются во мне больше. Вместо того чтобы встретиться с мамой еще раз, у меня появилась удивительная возможность встретиться с более молодыми версиями меня.

Эта книга выходит уже в третий раз. Мне было 28 лет, когда я подготовила первое издание, и 41 год, когда я внесла поправки во второе. Перечитывание слов, которые я написала в 28 лет и дополнила, изменила в 41 год, напомнило мне путешествие во времени. Я четко увидела себя в 1992 году, сидящей в кафе Айова-Сити, которого больше нет, в окружении книг по психологии и научных статей о ранней потере родителя, пытающейся объяснить мысли и чувства, которые разделяли многие женщины. Я увидела себя через 12 лет, работающей на ноутбуке на кухне поздней ночью, когда все уже спали. Компанию мне составляли лишь мягко тикающие настенные часы, пока я яростно печатала «еще одну страницу».

Та женщина на кухне воспитывает маленьких детей, всего год как потеряла отца и до сих пор пытается понять, каково это – миновать возраст матери на момент смерти. Она уязвима, но решительна. Она многое пытается понять, многого по-прежнему не знает, но пытается разобраться. Ей нужно разобраться. Осознание того молодого «я» еще раз стало одной из неожиданных наград от пересмотра этой книги. Мне хочется защитить ту женщину. Я даже испытываю к ней материнские чувства. «Успокойся, – хочу сказать я ей. – Все будет хорошо». Но она еще не знает этого и внимательно слушает женщин, опрошенных для этой книги. Они, а не я станут ее лучшими наставницами.

Ее желание найти ответы – важная часть этой книги, потому что это желание разделяют многие читательницы. Вот почему я сделала голос той 41-летней женщины главным в книге, хотя теперь она на восемь лет младше меня. Мое молодое «я» рассказывает мою историю лучше, чем могу я сделать теперь. Человек, которым я стала, наконец разобрался с хаосом. По крайней мере, с его большей частью. Я росла, пока писала эти книги. Подозреваю, что росла и благодаря той свободе, которую они мне подарили. Я больше не испытываю такого желания, и вот почему.

Семь лет назад я миновала возраст, в котором умерла моя мать. Как и ожидала женщина в этой книге, тот год стал переломным. У меня не было оснований верить, что я умру в 42 года, тем не менее эта мысль маячила в голове долгие месяцы как фоновый шум. В моих мыслях самым большим препятствием была моя ежегодная весенняя маммография. Я верила, что, если все в порядке, я буду свободна.

В апреле я вошла в кабинет после рентгена, думая, что врач попросит сделать дополнительные снимки. Я не испытала бы шока, если бы на снимке появилась тень, или белое пятно, или что-то, что выглядит странным на маммограмме. Я сидела в неуютной белоснежной комнате, пытаясь успокоиться. Когда врач выглянула из смотрового кабинета и радостно объявила, что я могу одеваться и идти домой, я была не готова к этому.

– Все отлично! – сказала она. Думаю, она даже подняла большой палец.

Ее голова скрылась, и я уставилась на дверь. Неожиданно всхлипнула. Затем еще раз. И еще. Я сидела на розовом виниловом стуле в одних носках и голубом хлопковом балахоне, обнимала себя и рыдала.

Те слезы не были слезами облегчения. То были слезы горя. С хорошей маммограммой на 42 году жизни я не собиралась умереть от рака груди, как моя мама. Я собиралась дожить до 43 лет и так далее. Я должна была радоваться и радовалась. Но я также поняла, что с хорошей маммограммой я потеряла последнюю возможность разделить опыт с матерью.

Не то чтобы я хотела получить плохие результаты маммограммы. Конечно, нет. Но… Черт побери. Потерять последний шанс было жестоко.

Наверное, именно в тот момент я попрощалась навсегда.

33 года назад боль от утраты матери была такой огромной, что я думала, она никогда не исчезнет. Я была права. Она не исчезла, по крайней мере полностью, но со временем стала терпимой. Мне пришлось пробираться сквозь годы без дорожной карты, но это не было так тяжело и страшно, как я когда-то представляла. Я больше не связана желаниями моей матери и не обречена на ее судьбу. Теперь моя жизнь принадлежит мне. Но 42-летней мне нужно было пережить тот момент в клинике, чтобы окончательно понять: она всегда принадлежала мне.

Я укуталась в голубой балахон и крепко обняла себя. Позволила себе почувствовать облегчение, которого неосознанно ждала 25 лет. Потом я оделась. И вышла из клиники – в свою жизнь.

Хоуп Эдеяьман

Лос-Анджелес, штат Калифорния

Апрель 2014 года

Приложение А

Первоначальный опрос дочерей без матерей

В период с сентября 1992 года по октябрь 1993 года 154 женщины без матерей приняли участие в почтовом опросе. Ниже представлены результаты,

1. Сколько вам лет?

18-29-19%

30-39 – 30 %

40-49 – 29 %

50-59 – 12 %

60-69 – 3 %

70 и больше —7 %

2. Род ваших занятий?

Работаю вне дома – 78 %

Домохозяйка – 10 %

Пенсионерка – 7 %

Студентка – 5 %

Ваш семейный статус?

Замужем – 49 %

Не замужем – 32 %[24]

Разведена или живем с мужем раздельно – 16 %

Вдова – 3 %

Уровень образования?

Неоконченная школа – 3 %

Оконченная школа – 29 %

Университет и послевузовское образование – 68 %

Штат проживания?

34 штата и округ Колумбия

Раса? (необязательно)

Европеоидная – 89 %

Афроамериканская – 8 %

Латиноамериканская – 2 %

Коренные американки и американки азиатского происхождения – 1 %

Религия? (необязательно)

Протестантизм – 22 %

Иудаизм – 16 %

Католицизм – 13 %

Атеизм и агностицизм – 6 %

Унитарианство – 4 %

Ислам – 1 %

Никакая – 22 %

Другое – 16 %

3. У вас есть дети?

Да – 55 %

Нет – 45 %

Внуки?

Да – 18%

Нет – 82 %

4. Сколько вам было лет, когда ваша мать умерла или ушла из семьи?

12 и меньше – 32 %

13-19-42%

20 и старше – 26 %

5. Если ваша мать умерла, что стало причиной смерти?

Рак – 44 %

Сердечно-сосудистое заболевание – 10 %

Несчастный случай – 10 %

Суицид – 7 %

Пневмония – 3 %

Инфекционное заболевание – 3 %

Роды, аборт, выкидыш – 3 %

Почечная недостаточность – 3 %

Инсульт – 3 %

Алкоголизм – 2 %

Передозировка – 2 %

Аневризма – 2 %

Инфаркт – 1 %

Другая или неизвестная причина – 7 %

6. Если ваша мать ушла из семьи или исчезла, что стало причиной?

Ни у одной из участниц опроса мать не ушла из семьи.

7. У вас были братья или сестры на момент утраты?

Да – 85 %

Нет – 15%

Какого пола и возраста они были?

Старшие дети – 28 %

Средние дети – 25 %

Младшие дети – 31 %

Единственные дети – 15 %

Близнецы – 1 %

8. Ваши родители были женаты, разведены или жили раздельно на момент утраты?

Женаты – 80 %

Разведены – 11 %

Жили раздельно – 2 %

Не были женаты – 1 %

Мать была вдовой – 6 %

9. Ваш отец женился повторно после утраты?

Да – 59 %

Нет-41 %

Если да, как быстро это произошло после смерти матери?

0-2 года – 58 %

2-5 лет – 25 %

5-10 лет – 12%

10 лет и больше – 5 %

Следующие вопросы содержат несколько вариантов ответа. Пожалуйста, обведите букву (буквы), которая наилучшим образом описывает ваши чувства.

10. Утрата моей матери была:

а. Главным определяющим событием моей жизни – 34 %

б. Одним из определяющих событий моей жизни – 56 %

в. Определяющим событием моей жизни – 9 %

г. Не определяющим событием моей жизни – 1 %

11. Если в вопросе 10 вы выбрали ответы а, б или в, когда вы поняли, что утрата матери влияет на ваше развитие?

а. Немедленно – 47 %

б. Меньше чем через 5 лет после утраты – 14 %

в. Через 5-10 лет после утраты – 14 %

г. Через 10–20 лет после утраты – 12 %

д. Больше чем через 20 лет после утраты – 12 %

е. Утрата не повлияла на мое развитие – 1 %

12. Как часто вы думаете о своей смертности?

а. Постоянно – 9 %

б. Почти всегда – 20 %

в. Иногда – 69 %

г. Никогда – 2 %

13. Пожалуйста, напишите цифру, которая наилучшим образом описывает, насколько вы боитесь следующих событий, при условии что 1 – очень, 2 – в некоторой степени, 3 – нисколько.

а. Регулярные медицинские проверки или ежегодные осмотры

Очень – 17 %

В некоторой степени – 40 %

Нисколько – 43 %

б. Та же болезнь или психическое нарушение, как у вашей матери

Очень – 36 %

В некоторой степени – 40 %

Нисколько – 24 %

в. Годовщина смерти вашей матери

Очень – 20 %

В некоторой степени – 34 %

Нисколько – 46 %

г. Достижение возраста, в котором умерла ваша мать

Очень – 29 %

В некоторой степени – 35 %

Нисколько – 36 %

д. Смерть оставшегося родителя, если он еще жив

Очень – 29 %

В некоторой степени – 36 %

Нисколько – 35 %

е. Рождение детей

Очень – 27 %

В некоторой степени – 24 %

Нисколько – 49 %

ж. Другое (пожалуйста, уточните)

1. Смерть близких людей

2. Собственная смерть и оставление детей без матери

3. Ранняя смерть

14. Как бы вы описали свои текущие отношения с отцом, если он еще жив:

а. Потрясающие – 13 %

б. Хорошие – 33 %

в. Посредственные – 31 %

г. Слабые – 31 %

15. Вы нашли замену матери после того, как она умерла или ушла из семьи?

Да – 63 %

Нет – 37 %

Если да, кто был этим человеком?

Тетя – 33 %

Бабушка – 33 %

Сестра – 13 %

Учительница – 13 %

Подруга – 13 %

Соседка – 9 %

Мачеха – 7 %

16. На ваш взгляд, ваш процесс горевания по матери:

а. Полностью завершен – 16 %

б. Частично завершен – 53 %

в. Совсем не завершен – 27 %

г. Не был начат – 4 %

17. О жизни матери вы знаете:

а. Многое – 30 %

б. Немного – 44 %

в. Очень мало – 26 %

г. Ничего – 0 %

Где вы нашли эту информацию?

а. Члены вашей семьи – 63 %

б. Дальние родственники – 40 %

в. Друзья – 21 %

г. Мать – 30 %

18. Можете ли вы назвать положительные последствия своей ранней утраты?

Да – 75 %

Нет – 25 %

Следующие вопросы предполагают короткий ответ.

Ваш ответ не должен превышать два абзаца.

19. Как бы вы описали свое отношение к сепарации и/или утрате?

20. Как вы думаете, что повлияло на вас больше – утрата матери или последовавшие перемены в семье? Пожалуйста, поясните ответ.

21. Как утрата повлияла на ваши романтические отношения?

22. Если вы – мать, повлияла ли утрата вашей матери на ваш подход к воспитанию? Если да, то как? Если у вас нет детей, как вы относитесь к тому, чтобы стать матерью?

23. Какие защитные механизмы вы использовали, чтобы справиться без матери?

24. Когда вы скучаете по своей матери больше всего?

25. Пожалуйста, приведите конкретный пример, который показывает, что для вас означает быть дочерью без матери. Мы постараемся включить некоторые из этих историй в книгу.

Приложение Б

Романы в жанре young adult

Джинни Бердселл, «Пендервики» (2005). Четыре веселые сестры без матери в возрасте от 4 до 12 лет и их овдовевший отец-ботаник арендуют летний домик в Новой Англии. Вскоре они знакомятся с неугомонным мальчиком и его холодной, отстраненной матерью, живущей здесь. Возраст: 9+

Шарон Крич, «Две луны» (1994). Книга получила медаль Джона Ньюбери в 1995 году. Саламанке Три Хиддл 13 лет. Она со своими бабушкой и дедушкой отправляется в Льюистон, штат Айдахо, чтобы найти исчезнувшую мать. По пути она узнает о своих предках из рода коренных американцев и составляет историю, которая поможет ей перенести плохие новости. Возраст: 11 +

Кейт ДиКамилло, «Спасибо Уинн-Дикси» (2000). 10-летней Опал было три года, когда ее бросила мать. Теперь, благодаря подобранной на улице собаке Уинн-Дикси, Опал набирается храбрости и спрашивает у отца, что произошло. В 2005 году по книге был снят фильм с Джеффом Дэниэлсом и Сисели Тайсон в главных ролях. Возраст: 8+

Лемони Сникет, серия книг «33 несчастья» (1999). В этой серии из 11 книг Вайолет, Клаус и Солнышко Бодлер теряют родителей во время пожара, получают наследство и пытаются одолеть злого Графа Олафа, надеясь найти надежный дом. В 2004 году по книге был снят фильм с Джимом Керри и Мэрил Стрип в главных ролях. Возраст: 9+

Детские иллюстрированные книги

Мадонна, «Английские розы» (2003). Четыре английские девочки завидуют своей «идеальной» однокласснице – пока не узнают, что у нее нет мамы и она нуждается в друзьях. Возраст: 4–8 лет.

Библиография

1. Нэнси Чодороу. Воспроизводство материнства. Психоанализ и социология гендера. М.: Российская политическая энциклопедия, 2006.

2. Симона де Бовуар. Второй пол. М.: Азбука-Аттикус, 2017.

3. Стивен Джозеф. Что нас не убивает. Новая психология посттравматического роста. М.: Карьера-Пресс, 2015.

4. Гейл Шихи. Возрастные кризисы. М.: Каскад, 2005.

5. Джейн Смайли. Тысяча акров. М.: ACT, 2018.

6. Шерил Стрэйд. Дикая. Опасное путешествие как способ обрести себя. М.: Бомбора, 2019.

Об авторе

Хоуп Эдельман – автор шести научно-популярных книг, включая бестселлеры «Матери без матерей» (Motherless Mothers) и «Возможность всего» (The Possibility of Everything). Ее статьи и эссе публиковались в The New York Times, Los Angeles Times, Real Simple, Glamour, Self, Parade и The Huffington Post, а также в многочисленных сборниках. Хоуп путешествует по всему миру и выступает с лекциями о долгосрочных последствиях ранней потери матери. В 2012 году она стала членом «Зала достижений имени Медилла» в Северо-Западном университете, ее первой альма-матер. Хоуп также получила степень магистра в сфере научно-популярной литературы в Университете штата Айова. Она преподает на программе магистратуры изящных искусств в Университете Антиок в Лос-Анджелесе. Живет с мужем и двумя дочерьми в Топанга-Каньон, штат Калифорния.

Примечания

1

Книга была выпущена в 1994 году, переиздана в 2014-м. – Примем, пер.

2

Среди 168 человек, погибших в тот день, было 87 взрослых женщин, хотя данные о том, сколько из них были матерями, отсутствуют.

3

Это вызвано значительным снижением уровня смертности от определенных видов рака. Уровень смертности от рака среди афроамериканок вырос.

4

Сегодня примерно 114 тысяч несовершеннолетних девочек живут в приемных семьях и более 1 миллиона – с бабушкой и дедушкой или другими родственниками. По состоянию на 2007 год у 147 тысяч детей матери находились под арестом: этот показатель более чем удвоился с 1991 года. Большинство этих детей воспитали бабушки и дедушки.

5

Опрос был проведен в 2009 году при поддержке Национального центра опросов Matthew Greenwald & Associates. Его также спонсировал Нью-Йоркский фонд

жизни (New York Life Foundation). Опрос показал, что один из девяти взрослых американцев лишился одного из родителей, когда ему было меньше 12 лет.

6

Хафтара – отрывок из Книги Пророков, описывающей еврейскую историю. Ее читают вслух в синагогах утром по субботам и праздникам. Бат-мицва – в иудаизме достижение религиозного совершеннолетия девочками в возрасте 12 (иногда 13) лет – Примеч. пер.

7

Это не всегда верно в отношении матерей, которые не отделились или отделились не полностью от собственных матерей. Они надеются сохранить ту же связь со своими дочерьми.

8

Американский врач, популяризатор эвтаназии. – Примеч. пер.

9

Если дочь не знает о продолжительной болезни матери или смерть наступает неожиданно, например мать, болеющая раком и находящаяся в ремиссии, умирает от сердечного приступа, дочь нередко считает подобную утрату неожиданной и проявляет соответствующую реакцию.

10

Один из крупнейших в мире мотоклубов. – Примеч. пер.

11

По данным Бюро переписи населения США, около 63 тысяч этих девочек жили с овдовевшими отцами. У остальных матери ушли из семьи или развелись с отцом. В исследовании не включены девочки, чьи овдовевшие отцы женились повторно. Сегодня около 400 тысяч американских девочек живут с родным отцом и мачехой, хотя мы не знаем точно, у скольких из них матери умерли, а не ушли из семьи.

12

Из 154 женщин без матерей, опрошенных для этой книги, 28 % были старшими дочерьми, 25 % – средними, 31 % – младшими, 15 % – единственными детьми и 1 % – близняшками.

13

Поскольку в опросе был открытый вопрос: «Каков ваш семейный статус?» – число женщин, состоявших в браке, может включать тех, у кого это второй или третий брак. Число женщин, не состоявших в отношениях, может включать тех, кто развелся с мужем. Еще 3 % опрошенных женщин были вдовами.

14

девочки, потерявшей мать, мало доступных и конкретных примеров взрослой фемининности, к которым можно обратиться. У нее нет руководства женского поведения, и она не ощущает связь со своим гендером. Вынуждена собирать собственную идентичность по крупицам и искать в поведении других женщин подтверждение

15

Литературный и киноперсонаж, 18-летняя девушка-детектив, потерявшая мать в три года. – Примеч. пер.

16

Некоторые женщины назвали несколько человек.

17

Ни одна из женщин не выбрала ответ «ничего». Очевидно, что даже дочери, которые провели очень мало времени с матерями, позднее смогли собрать информацию о ней и чувствовали, что знают что-то о ее жизни.

18

Тесты не подтвердили наличие онкогенов рака груди у этих женщин. Некоторые дочери без матерей, тесты которых подтвердили рак, предпочитают делать профилактическую мастэктомию и реконструкцию груди с полного разрешения своих врачей.

19

Исследователи определяли, «решено» ли горе – понятие, которого я стараюсь избегать, – на основе оценок участниц по Шкале горевания. Шкала была разработана на основе теории нормального и патологического горя Джона Боулби. Исследователи также учитывали поведенческую реакцию матери в момент утраты, а также ее зацикленность на ранних привязанностях во взрослом состоянии.

20

некоторых матерей без матерей рождение первого ребенка высвобождает приостановленное горе и помогает принять утрату. Когда Нэнси Магуайр, доктор философии, изучила 40 молодых матерей, 20 из которых потеряли матерей в возрасте от 6 до 12 лет, она обнаружила, что многие из них испытывали боль, депрессию и родительский стресс после рождения ребенка. «Многие женщины чувствовали, что настало время сходить к психологу, потому что столкнулись с проблемами утраты и горевания, – говорит Магуайр. – У них появилась возможность решить проблемы, которые могли помешать их отношениям с ребенком, и почувствовать, что благодаря им они могут стать лучшими родителями».

21

Так в оригинале: предложение начинается с маленькой буквы, слово medicine написано с ошибкой (meddcine), а Мама с большой буквы.

22

Когда Шарлотта написала этот рассказ, Энн было пять лет. Столько же лет было Шарлотте, когда их мать умерла. По мнению Брануэн Бейли Пратт, автора статьи «Шарлотта Бронте: “Жила-была маленькая девочка”. Креативный процесс», Шарлотта видела, как Энн исполнилось пять лет, и это могло пробудить ее эмоциональную реакцию на смерть матери. Вот почему она выбрала такую тему для рассказа.

23

Так у автора.

24

Может включать женщин, живущих со своими партнерами.

Content

Хоуп Эдельман
Дочери без матерей. Как пережить утрату

Отзывы на книгу «Дочери без матерей. Как пережить утрату», феноменального бестселлера по версии The New York Times

Письма читательниц

Благодарности

Введение

Часть I Утрата

Глава 1 Периоды горевания: переживание горя требует времени

Горе придет, готовы вы или нет

Чувствовать или не чувствовать

Скорбь по жестокой матери

Все начинается заново

Обман окончания

Глава 2 Время перемен

Стадии развития жизни дочери

Раннее детство (6 лет и младше)

Позднее детство (6-12 дет)

Дети и утрата: попытки бороться, попытки расти

Пубертатный период (подростковые годы)

Дочки-матери: когда связь обрывается

Подростки и утрата: отношения с ровесниками

Новая хозяйка дома

Молодые взрослые (20–30 лет)

Более поздние годы

Глава 3 Причина и следствие

Отсутствие тактики – лучшая тактика

Продолжительная болезнь

Продолжительная болезнь и неоднозначная утрата

Неожиданная смерть

Уход из семьи

Физическое разделение

Эмоциональная недоступность

Глава 4 Поздняя утрата

Научиться отпускать

Мысли о будущем: негативный прогноз

Потеря второго родителя

Часть II Перемены

Глава 5 Папина дочка

Дуэт отца и дочери

Четыре типа отцов

Отстраненный отец

Героический отец

Другая девочка папы

Табу на инцест

За пределами обиды и прошлых чувств вины

Глава 6 Сестра и брат, сестра и сестра

Отношения с братьями и сестрами (или их отсутствие)

Мини-матери и их неожиданные дети

Очередность рождения

Старшая дочь

Средняя дочь

Младшая дочь

Единственный ребенок

Дочь в большой семье (пять и более детей)

Твоя версия или моя?

Глава 7 В поисках любви

Интимные отношения

Беспокойно-тревожная дочь

Избегающая дочь

Уверенная дочь

Женщины с женщинами

Заменители любви

Глава 8 Когда женщина нуждается в женщине

Пол имеет значение

Часть III Развитие

Глава 9 Кем была она, кто есть я

Развитие независимой личности

Глава 10 Посмертные уроки

Жизнь, смерть, болезнь, здоровье

Глава 11 Дочь становится матерью

Продолжение линии

Страх и желание

Пол имеет значение

Энни: отделение от матери

Беременность и роды

Элис: продолжение материнской линии

Воспитание детей

Эффект поколений

Глава 12 Женщина-феникс

Креативность, достижения и успех

Причины успеха женщин без матерей

Преодолеть комплекс вины спасшегося

Эпилог

Послесловие к юбилейному изданию

Приложение А

Приложение Б

Романы в жанре young adult

Детские иллюстрированные книги

Библиография

Об авторе

Примечания