Μихаил Хазин, Сергей Щеглов

Кризис и Власть

Том I

Лестница в небо

2-е издание переработанное и дополненное

— Вы позволите загадать вам на прощание загадку, лорд Тирион? В одной комнате сидят три больших человека: король, священник и богач. Между ними стоит наемник, человек низкого происхождения и невеликого ума. И каждый из больших людей приказывает ему убить двух других. «Убей их, — говорит король, — ибо я твой законный правитель». «Убей их, — говорит священник, — ибо я приказываю тебе это от имени богов». «Убей их, — говорит богач, — и все это золото будет твоим». Скажите же: кто из них останется жив, а кто умрет?

Джордж Мартин. Битва королей

Благодарности

Оба автора прежде всего хотят поблагодарить Елену Ижицкую, без которой эта книга вряд ли была бы написана.

Михаил Хазин. Я хотел бы поблагодарить всех людей, общение с которыми позволило мне лучше понять проблемы власти. Это мой отец, Леонид Григорьевич Хазин, и мой дед, Григорий Лейзерович Хазин. Это люди, которые произвели на меня колоссальное впечатление в молодости: один из творцов атомной бомбы Я. Б. Зельдович и вечный бунтарь и гениальный генетик В. П. Эфроимсон. Это выдающиеся ученые-математики, в силу своего статуса много понимавшие в устройстве советской системы: Я. Г. Синай, С. П. Новиков, В. И. Арнольд. Это друзья родителей, которые много рассказывали об устройстве жизни: Л. Д. Панова, И. Б. Соколова, Э. Э. Шноль, С. Э. Шноль, Л. М. Флитман, В. С. Рябенький. Это «молодые реформаторы», объяснившие, как работали реальные механизмы тех событий, которые происходили в 1990-е годы, в том числе С. А. Васильев, А. Н. Илларионов, В. А. Мау, А. Б. Чубайс. Это люди, о которых я много слышал от тех, кто с ними часто и неформально общался: Г. М. Маленков, Н. К. Байбаков, Д. Ф. Устинов. Это бывшие сотрудники Госплана СССР Ю. Д. Маслюков, Д. В. Украинский, В. П. Воробьев, Ю. К. Петров, А. И. Салин, Г. П. Кутовой и те из них, кто стали моими коллегами по Министерству экономики РФ в 1990-е годы. Это мои начальники: Е. Г. Ясин, А. Я. Лифшиц и А. И. Казаков, а также многие, многие другие.

Отдельно хочу поблагодарить тех, с кем я обсуждал отдельные положения книги: В. И. Якунина, В. В. Геращенко, В. Куликова, С. Белкина, С. Белякова, В. Лепехина, О. Леонова, И. Гутова, П. Гваськова, Д. Ракшу, Г. Джемаля и, конечно, моего соавтора по теории глобальных проектов С. И. Гавриленкова. Колоссальный вклад в мое понимание Власти внес Юрий Николаевич Солодухин, которому я за это искренне благодарен.

Ну и в заключение я хотел бы поблагодарить жену Александру и дочь Анастасию, которые своими трезвыми замечаниями регулярно опускали меня на грешную землю, чем существенно повысили и качество моей работы, и ее соответствие реальности.

Сергей Щеглов. Считаю своим долгом выразить признательность Владиславу Балину за серию замечательных статей «Защита от темных искусств», заставившую задуматься о повсеместности властных отношений, и Александру Морозову за короткий разговор в книжном магазине «Пиотровский», ставший стимулом к поиску нового языка описания социальной реальности. Необходимо отметить, что мой вклад в написание книги был бы невозможен без влияния Романа Трипольского, в далекие 1980-е пытавшегося привить мне навыки философского мышления.

Главная же моя благодарность — любимой жене Оксане, в течение трех лет неизменно выступавшей первым критиком очередных глав книги о Власти.

Предисловие

Три мифа и три правды о власти

Что мы, россияне начала XXI века, знаем про Власть? Да вроде бы все, что нужно: «власть не дают, власть берут», «политика — грязное дело, честному человеку там делать нечего», «у них там все схвачено, везде свои люди».

У тех, кто начитался в свое время либеральной прессы, имеются еще более детальные представления о Власти. Граждане (акционеры) демократически выбирают президента (совет директоров), который распоряжается ресурсами государства (корпорации) на благо этих самых граждан (акционеров). Источником Власти принято считать «весь многонациональный народ», способом, которым она вручается конкретным лицам, — «демократические выборы», а ее главной задачей — заботу о простых людях путем назначения на ответственные посты грамотных профессионалов и разумного расходования бюджетных средств.

В реальной жизни, конечно, наш либеральный читатель сталкивается с совсем иным устройством этой штуковины. В президенты его страны (неважно даже, Россия это, США или Франция) выбирают заранее согласованных внутри элиты персонажей (в России это прямые «преемники», на Западе — поочередно меняющиеся «левые» и «правые»). Президенты назначают на ключевые должности своих людей (а те — своих). Бюджеты распределяются с учетом клановой принадлежности чиновников, а государственные заказы получают какие надо компании. Ровно то же самое делают руководители крупных корпораций: назначают на ответственные посты нужных людей да расходуют изрядную часть бюджетов исходя из личных интересов. В этой реальной жизни Власть больше похожа на пещеру с сокровищами, вход в которую доступен лишь избранным.

А если кандидат на пост руководителя страны не согласован в элитах (Трамп vs Клинтон, Трамп vs Байден), то это означает жуткий раскол в обществе, который ведет к такому кризису, что всем становится страшно. Отметим, в России аналогичная ситуация: «свободные» выборы дали в 1990-е годы такой ужасный результат, что сегодня, даже при наличии консенсуса в обществе по вопросу «левого» и «имперского» поворота, власти крайне опасаются открыть шлюзы и ослабить контроль над выборами. Коррупционную составляющую мы в данном случае опускаем.

Тем не менее на вопрос, откуда берется власть, мы отвечаем, как по писаному: «Власть не дают, власть берут». Отвечаем, потому что с детства выучили этот первый миф о Власти — и больше не верим собственным глазам, сколько бы раз они ни свидетельствовали об обратном.

Между тем власть победителя Наполеона, императора Александра I, начиналась с фразы: «Довольно ребячиться, ступайте царствовать!» Великий Ленин попал в Россию в апреле 1917 года в «пломбированном вагоне» с разрешения Генерального штаба Германии. Никому не известный Билл стал тем самым Гейтсом благодаря сверхвыгодному (и, в общем, удивительному с точки зрения корпоративных стандартов) заказу от IBM. И даже демократ Ельцин начинал свою карьеру кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС! Какого великого властителя ни возьми — каждый достиг своей власти не столько собственными усилиями, сколько получив ее (конечно, за некоторые заслуги) от предыдущих властителей.

Итак, вот первая правда о Власти, которую никогда не прочитать в либеральной прессе. Власть не берут, власть дают. Единственный способ приобрести власть — это получить ее от других людей; король тот, кому подчиняются, а не тот, на кого надета корона.

Но нужно ли стоять в очереди за Властью? Ведь «политика — грязное дело, честному человеку там делать нечего»? Пусть они наверху делят Власть, а внизу никто не помешает человеку реализоваться в своей профессии или в частном бизнесе. Госсектор — еще не вся экономика, продавай свой продукт или свои умения на свободном рынке и будь выше этого!

Как вы наверняка уже догадались, это второй миф Власти. В реальном мире нет никакого «свободного рынка», а есть налоги, лицензии, профсоюзы и — самое главное! — конкуренты, со своими адвокатами (в «цивилизованных» странах) и связями в силовых структурах (в менее «цивилизованных»). В этом реальном мире человеку, не желающему «заниматься политикой» (то есть участвовать во Власти), действительно делать нечего. Максимум, чего он сможет достичь, — это положение высокооплачиваемого профессионала, работающего на самого младшего из представителей реальной Власти (наемного менеджера). Выше находится хрустальный потолок, за который попадают лишь с разрешения хозяев. Чтобы заработать на жизнь, достаточно (иногда) быть профильным специалистом; но чтобы реализовать серь езный проект (сделать научное открытие, выпустить новый товар, создать известную компанию), нужно быть еще и политиком. Сравните судьбы создателя Windows Билла Гейтса и создателя веб-браузера Марка Андриссена (Marc Andreessen; если вы вообще такого помните).

Американский социолог Джеффри Пфеффер приводит еще более брутальный пример важности Власти. Несмотря на то что первые признаки передачи некой болезни (позднее названной СПИДом) при переливании крови были замечены еще в декабре 1981 года, переход к полному тестированию доноров завершился в США только в 1985-м. Четыре года понадобилось, чтобы преодолеть политическое сопротивление банков крови, не желавших тратиться на дорогостоящее тестирование и отпугивать доноров входным контролем:

Противостояние между учеными и владельцами банков крови отнюдь нельзя было назвать борьбой на равных. Владельцы банков крови в совершенстве владели всевозможными техниками межличностного влияния и были весьма красноречивы. Ведь само существование этой отрасли зависело от умения убеждать доноров поддерживать такие организации, как Американский Красный Крест. Банки крови и другие связанные с ними организации имели многолетний опыт сотрудничества со средствами массовой информации и не меньший — с властными структурами в Вашингтоне, в частности, с государственными учреждениями в сфере здравоохранения. Ученые и эпидемиологи полагали, что правда восторжествует, если собранные ими данные будут представлены в убедительной форме. Однако поначалу их влияние было слишком слабым, чтобы одержать верх над оппонентами и изменить политику борьбы со СПИДом. Представители донорской промышленности, напротив, искали не аргументы, а союзников[1] [Пфеффер, 2007, с. 23].

В результате тысячи людей заразились смертельным в те годы вирусом и умерли в последующие годы. Такой оказалась цена нежелания ученых заниматься «грязным делом», то есть политикой. Похожая, и каком-то смысле еще более страшная, история произошла в нашей собственной стране. Советская научная интеллигенция, жаждавшая «свободы» и «демократии» и фактически сокрушившая власть КПСС[2], в силу демонстративного чистоплюйства отказалась от реальной работы во Власти — и практически полностью исчезла на глазах одного поколения.

Поэтому перевернем миф, чтобы узнать вторую правду о Власти.

Власть — самое важное дело на свете, и, чтобы добиться успеха, человек должен прежде всего быть политиком. Людей не интересует ваша квалификация или ваши идеи; их интересует, что они с этого будут иметь. Объяснить им это (пусть даже неправильно) — работа политика, а не специалиста.

Наверняка вы и сами чувствовали, что быть политиком в реальном мире весьма полезно. Но разве можно убедить сильных мира сего поделиться своей Властью? Ведь «у них там все схвачено, везде свои люди». Сыну генерала никогда не стать маршалом, потому что у маршалов тоже есть сыновья; на хорошую должность или крупный заказ всегда есть очередь из «своих», и со стороны ни за что не пробиться.

Неужели эта кажущаяся самоочевидной формулировка — третий миф о Власти? Да, именно так. В реальном мире неограниченных ресурсов не существует: вам не хватает тысячи долларов, миллиардеру — миллиарда. Точно так же у любого властителя всегда в дефиците надежные люди. Это только со стороны «свои» выглядят верными соратниками; сами правители оценивают ситуацию куда реалистичнее. «Кругом измена, трусость и обман», «Т о в. Сталин сосредоточил в своих руках необъятную власть…» — так они характеризуют «своих» людей, когда отваживаются признать правду.

Мы подошли к третьей, самой охраняемой правде о Власти. У них там все висит на волоске и надежные люди — на вес золота. Однако, в отличие от двух предыдущих правд, признаваться в третьей — смерти подобно. Ведь Власть держится прежде всего на готовности ей подчиняться. А кто же захочет подчиняться властителю, у которого мало верных сторонников? Признаться в том, что соратники ненадежны и бестолковы, — значит сразу же потерять власть.

Вот почему вы так уверены, что «у них все схвачено». У Власти достаточно ресурсов, чтобы заставить вас так думать (на то она и Власть), и, нее есть веская причина это сделать. Подчиненный властителя может быть каким угодно изменником и трусом, но со стороны он должен выглядеть своим в доску, которому прощаются любые грехи. Вы наверняка замечали, что, попав однажды во Власть, человек становится непотопляемым, а все дело в том, что даже если сам по себе он полное ничтожество, он все равно должен оставаться во Власти, иначе ее репутация окажется под угрозой. «Своих не сдавать» — это не личное благородство властителя, а главное условие его выживания.

Ну а теперь последняя и самая горькая правда. Мы достаточно знаем о людях и Власти, чтобы сказать вам, что будет дальше. Прочитав предыдущие абзацы, вы только сильнее поверите в три мифа, легко придумав для себя какой-нибудь аргумент, чтобы отбросить три правды. Тому есть две причины, и каждой хватило бы с избытком. Во-первых, вся окружающая вас Власть держится в том числе и на этих мифах, а потому поддерживает их всеми средствами (которых у нее намного больше, чем у вас). Во-вторых, вы сами хотите верить в эти три мифа, ведь они так хорошо объясняют, почему вы правильно поступаете, держась от Власти подальше. Но если три прочитанные правды заставили вас задуматься — а может быть, в этом что-то есть? — тогда наша книга не станет для вас пустой забавой.

Тогда вы действительно — наш Читатель, и мы — Теоретик и Практик — готовы начать с вами серьезный разговор о Власти, карьере и мировой элите.

Часть I

То, чего нельзя говорить

Теоретик[3]. На первый взгляд, в библиотеках лежат сотни ответов на вопрос: «Что такое Власть?» Ведущий российский исследователь Власти, доктор философских наук Валерий Ледяев посвятил целую книгу анализу разнообразных определений и концепций Власти[4]. Добавлять к имеющимся сотням томов еще один, пусть даже с приятными именами авторов на обложке, имеет смысл лишь затем, чтобы сказать о Власти что-то новое. Что-то такое, чего никто до сих пор не сказал, то ли потому, что не знал (хм-хм), то ли потому, что этого нельзя говорить.

Так вот, горькая правда о Власти заключается в следующем.

Власть — такая же точно сфера профессиональной занятости, как и любая другая (управление проектами, электромонтаж, программирование или игра на скрипке), и она точно так же требует профессионального мастерства и первоначального обучения.

Власть — чрезвычайно привлекательная сфера занятости (быть может, самая привлекательная из всех известных человечеству), в которой в наибольшей степени сохраняются традиции цеховой организации труда (клановость, семейственность, секреты ремесла, корпоративная солидарность).

Власть — сфера занятости, требующая от своих работников постоянно и качественно дезинформировать как друг друга, так и — тем более! — не относящихся к Власти лиц.

В результате этих особенностей любая информация об устройстве Власти является либо 1) инсайдерской (предназначенной для своих и только для своих), либо 2) целенаправленно фальсифицированной (прошедшей определенный контроль и признанной удобной для работников Власти), либо 3) дискредитированной (получившей широкое распространение из-за несовершенства контроля, но позднее прокомментированной и поданной публике с негативными ярлыками)[5]. Именно понимание ключевой особенности Власти (вытекающей из ее цеховой сущности) — способности успешно сопротивляться любым попыткам узнать о ней правду — и составляет то новое, что мы хотели бы донести до читателя.

Власть — это то, о чем нельзя говорить.

Читатель. Погодите, уважаемые авторы, я вас что-то не пойму. А почему вы сами вдруг разговорились? Кроме меня и Теоретика, у нас тут присутствует Практик, человек явно не чужой для российской Власти. И я должен поверить, что он просто так нарушает обет молчания и выдает цеховые секреты? Ради копеечного гонорара и забавы широкой публики? Не смешите мои тапочки, так не бывает. Признавайтесь: зачем вы решили выдать страшную тайну Власти?!

Практик. Хороший вопрос! И на него отвечу. Дело в том, что мы стоим на пороге масштабной трансформации мировой элиты. Во-первых, на содержание старой больше нет денег — ее нужно менять категорически. Во-вторых, полностью исчерпан работавший несколько веков механизм развития. Наиболее близкий аналог текущего момента в истории — это IV–VI века, когда элита сменилась в Западной Европе полностью, и было это сделано довольно кровавыми способами. Даже в XVI–XVII веках, прославившихся гражданскими и религиозными вой нами, элита не сменилась так сильно, потому что феодалы успешно мимикрировали. Так вот, чтобы нынешняя смена элиты не оказалась весьма неприятной, тем, кто придет ей на смену, нужно хоть что-то знать об устройстве Власти. Иначе они такого наломают!

Читатель. Ничего себе! Так это на самом деле учебное пособие по Власти?

Теоретик. На самом деле. Чем лучше граждане России будут понимать, как на деле устроена и работает Власть, тем выше наши шансы на мировой шахматной доске (или, если хотите, — за мировым карточным столом). Тут дело не в гонораре и не в дешевом пиаре; тут речь о будущем страны. Так что хватит разговоров вокруг да около; пора узнать правду о Власти.

Глава 1

Люди власти

Правила власти для вассалов

Всякая власть есть непрерывный заговор.

Оноре де Бальзак

Теоретик. Говорить о Власти[6] нельзя не потому, что это запрещено какими-то высшими силами; на любой запрет найдется смельчак, который его нарушит. Невозможным делает такой разговор сама природа Власти, вершащей свои дела в тишине и скрывающейся за различными масками. На Власть нельзя просто указать пальцем; перед тем как рассуждать о ее устройстве, необходимо научиться видеть ее за группами людей и фасадами организаций. Пока вы воспринимаете всех окружающих как делающих свой бизнес или работающих в офисе, Власть остается для вас тайной за семью печатями. Понимать ее вы начнете только тогда, когда обнаружите людей, занятых кое-чем еще.

Сделать это будет не так-то просто. Обратите внимание, как в современных СМИ[7] реагируют на людей, которые по тем или иным причинам объединяют в рамках своих знаний некоторые вроде бы не связанные между собой события. Их называют конспирологами, причем слово это носит явно негативные коннотации. Многие из них действительно мало что понимают в жизни (если не являются платными дезинформаторами), но есть и такие, которые говорят правду. Этих последних нужно уметь находить, к ним стоит внимательно прислушиваться. Тогда, поставив перед собой цель разобраться, что же такое Власть, вы постепенно начнете сопоставлять различные не очень заметные и, на первый взгляд, не связанные события и символы. И рано или поздно то, что казалось вам раньше совершенно невероятным, окажется столь очевидным, что вы сами не сможете поверить, как не замечали этого раньше.

К власти рвутся бандой

Теоретик. Начнем с простой и понятной любому задачи. Вы только что устроились на незначительную должность в большую и могущественную организацию. Как сделать в ней успешную карьеру?

Практик. Прежде всего необходимо понять, как вообще можно даже не войти во власть, а хотя бы подойти к ней. Для того чтобы это сделать, нужно усвоить как «Отче наш» два основных момента, без которых и разговаривать о власти бессмысленно.

Первый из них звучит так: «К власти рвутся бандой!» Иначе говоря, Власть — это система, в которой не существует индивидуальных игроков, а есть только коллективные. По этой причине любое движение к Власти нужно начинать с поиска «банды», команды, группы, которая играет во властных играх самостоятельную и значимую роль.

Читатель. Что-то вы не то говорите. Чтобы сделать карьеру в крупной компании, нужно просто держаться за место и продвигаться по служебной лестнице. А чтобы продвигаться, нужно уметь руководить людьми и ладить с начальством. При чем тут какая-то «банда»? Если это руководство компании, то зачем называть его бандой, а если не руководство — то какая у этих людей может быть власть?!

Теоретик. Ваш вопрос — прекрасная иллюстрация тех проблем, которые сразу же возникают при любом разговоре о Власти. Действительно, какая может быть власть у человека, который не занимает руководящей должности? Какой должностной инструкцией она предусмотрена? Какие документы скреплены его подписью?

Чтобы увидеть Власть, необходимо выйти за пределы штатного расписания компании и обратиться к событиям корпоративной жизни. Давайте сделаем это с помощью простого и широко известного примера — истории компании «Портал», описанной в книге «Жизнь внутри пузыря» [Ашманов, 2007], как говорится, на основе реальных событий[8]. История эта начинается в далеком 1999 году, когда владельцы перспективной компании «Портал», предлагавшей в Сети самый популярный на тот момент русскоязычный поисковик[9], продали контрольный пакет акций новым инвесторам — российскому Банкиру и Латиноамериканцу. Один из прежних владельцев (как раз и организовавший продажу) стал Президентом компании, второй (выведенный в книге под псевдонимом Основатель) возглавил отдел разработки. На начальном этапе делами Портала активнее занимался Банкир, делегировавший полномочия своему представителю, названному в книге Мистером Порталом.

Поскольку инвесторы приобретали компанию в разгар дотком-бума с целью быстрой перепродажи, им требовалось как можно скорее нарастить «капитализацию», в том числе за счет найма в штат большого количества разработчиков («команда разработчиков» традиционно считается весомым активом ИТ-предприятия). Так в компанию попали дополнительные сотрудники. Во-первых, программисты:

Еще до получения денег от инвесторов Президент втащил в Портал команду «Физиков». Лидерами ее были двое уже седых мальчиков-физиков. Это были сотрудники академического института, кандидаты наук, преподаватели, которые считали и преподносили себя самыми крутыми интернетчиками, издавна строили сайт Физического института, по разным провайдерским и контентным делам знали Президента и Основателя довольно давно [Ашманов, 2007].

А во-вторых (основной продукт компании — поисковая система, значит, нужны специалисты по естественному языку), лингвисты:

«Ашмановцы», или «Лингвисты». Команда состояла примерно из 15 человек — сильных менеджеров, математиков, программистов и нескольких лингвистов, в основном выпускников МГУ. Каждый второй-третий член команды был кандидатом математических или лингвистических наук [Ашманов, 2007].

Поручили этой команде[10] заниматься туманным и никому не мешавшим делом — всякими перспективными разработками. Ее лидер, выведенный в книге под фамилией автора (Ашманов), получил должность директора по развитию, и штат будущего русского Google оказался полностью скомплектован. Зная все это, мы можем с легкостью описать организационную схему «Портала» образца 2000 года. С точки зрения Управления[11] она выглядит так: Президент подчиняется Совету директоров, профильные директора — Президенту, каждый из директоров руководит своим направлением. Однако нам известна и некая дополнительная информация: 1) Мистер Портал — человек Банкира и легко может повлиять на него в обход Президента; 2) Директорат по разработке — люди Президента, но не Банкира; 3) Ашманов, в отличие от Основателя и обоих физиков, непонятно чей человек (его «Лингвистов» пригласили всего лишь увеличить капитализацию, но не работать).

С учетом этих неформальных отношений статусы трех подразделений Портала совершенно неравноправны, а положение подразделения Ашманова самое зыбкое (он ничей человек). В компании явно наличествует плодородная почва для интриги, но глазами Управления ее не видно. Хуже того, этого обычно не видно и в повседневной жизни компании книга «Жизнь внутри пузыря» не лежит на каждом рабочем месте, и кто чей человек, не так-то просто определить. На практике «кто есть кто» выясняется только после «оргвыводов», и весьма неожиданно для большинства участников.

Но вернемся к истории «Портала». Ашманов оказался в нем совсем не мальчиком для битья и сразу же занял активную позицию в корпоративных интригах:

Инвесторы довольно быстро начали вмешиваться в операционную деятельность компании на самом низком уровне. Они (в основном Банкир) звонили напрямую дизайнерам, разработчикам, главному редактору и маркетинговым менеджерам и пытались давать самые конкретные указания — что поместить на головную страницу того или иного проекта, какой выбрать цвет и так далее…

Я потратил гигантское количество времени и сил на блокирование и канализирование этих прямых указаний, на объяснения с инвесторами, на разъяснение правил движения в мире интернет-технологий и в конце концов приучил их к тому, что все равно нужно сначала говорить со мной, потому что без моего приказа в любом случае ничего сделано не будет [Ашманов, 2007].

На первый взгляд, ситуация, когда «инвесторы» (то есть Банкир) звонят тебе каждый час по поводу «сделать кнопку зеленой», — кошмар и ужас. Да, кошмар и ужас для разработчика, но не для человека Власти! Звонят — значит, чего-то хотят, значит, ты контролируешь какой-то нужный им ресурс, а следовательно, от тебя в компании кое-что зависит.

Ресурс! Запомните это понятие, играющее ключевую роль в теории Власти. Сущностей, контроль над которыми делает нас незаменимыми для других людей (право подписи, владение конфиденциальной информацией, знакомство с нужными людьми, не говоря уже о банальных деньгах и имуществе), бесчисленное множество; объединив их в одном слове «ресурс», мы получаем возможность обобщить многие проявления Власти в короткие формулировки. Например, вывести основную формулу Власти: власть → ресурс → власть +.

Вы контролируете какой-то, пусть даже незначительный, ресурс? Отлично! Все, что теперь нужно делать для успешной карьеры, — просто увеличивать контроль над этим ресурсом, тем самым повышая свой статус в глазах вышестоящих. Ашманов так и делал: человека, без приказа которого ничего не делается, нужно либо убирать, либо включать в свою команду. И что особенно важно — все эти разговоры шли с владельцем компании, а не с ее Президентом. Ашманов налаживал личные отношения с высшим уровнем Власти!

В результате, когда перед Банкиром возникла очередная производственная проблема, он обратился к Ашманову с фактическим приглашением в команду:

В сентябре 2000 года Банкир потребовал выпустить-таки давно обещанные контентные проекты «Портала», поскольку он тоже их давно много кому пообещал, в том числе публично. К 1 ноября. Когда он спросил меня, я сказал, что могу это сделать к сроку, но мне нужны полномочия [Ашманов, 2007].

Естественно, эта идея не нашла понимания у Президента (у которого уже была своя команда):

Президент заявил, что меня не надо, что он полностью делегирует выпуск контентных проектов «Физикам», а управлять выпуском будет лично, без ансамбля [Ашманов, 2007].

Таким образом, ответственность за выполнение критического по времени, а потому весьма рискованного проекта оказалась целиком на команде Президента. Когда сроки проекта были сорваны (вообще-то так бывает с большей частью программных проектов, независимо от квалификации исполнителей), авторитет Президента в глазах Банкира снизился, а авторитет Ашманова, напротив, вырос:

С этого момента начался ясно видимый закат команды «Физиков» в «Портале». А когда пошатнулись и позиции Президента в связи с окончательным падением NASDAQ и постоянно растущими, плохо обоснованными расходами компании, дни их в «Портале» были сочтены [Ашманов, 2007].

Можно ли сказать, что уже в самóй организационной схеме были заложены предпосылки для подобных интриг? Да, если бы мы с самого начала понимали, кто к какой властной группировке относится.

«Властная группировка» — это второй важнейший термин теории Власти. Как вы уже могли догадаться, это связанная неформальными отношениями подчинения («Б — это человек А») группа людей, целенаправленно захватывающая ресурсы. Далеко не всякая группа может считаться властной группировкой: чтобы обладать властью, группа должна быть связана отношениями подчинения и контролировать определенные ресурсы.

В «Портале» участники группировок были связаны между собой не служебными, а личными отношениями подчинения, основанными на взаимном доверии и взаимной выгоде. Вход в группировки открыт — Ашманов не сразу вошел в доверие к Банкиру, на это потребовался почти год рабочих контактов, в ходе которых выяснилось, что Ашманов не подведет. При этом группировки конкурируют между собой: Банкир не склонен доверять Президенту, поскольку тот явно работает на себя, а не на Банкира. Кроме того, группировки имеют разный вес: группировка Банкира, в которую вошел Ашманов, несомненно, сильнее группировки Президента, поскольку возглавляется фактическим владельцем «Портала». Исходя из этого, нетрудно предсказать результат открытого конфликта между группировками: членов правящей властной группировки повышают по службе, членов конкурирующей увольняют или вытесняют из числа владельцев.

Именно так и произошло в «Портале»:

Инвесторы вообще сильно нервничали, и неосторожная бюджетная заявка послужила последней каплей. Они страшно возмутились выросшей суммой, заморозили выдачу денег и начали действия по выдавливанию Президента из «Портала». После нескольких раундов переговоров к январю 2001 года они выкупили у Президента и Основателя их акции по низкой цене и сняли их со всех постов в «Портале» [Ашманов, 2007].

На место Президента был назначен Мистер Портал, а на место директора по разработке (и по всем остальным вопросам) — Ашманов. Однако, как и в жизни, «покой нам только снится». Несмотря на организационные изменения в «Портале», он оставался убыточным (а чего еще ждать от проекта, изначально нацеленного не на прибыль, а на перепродажу?). В результате лидер правящей группировки — Банкир — потерял к нему интерес:

Когда денег стало мало, а «Пузырь 1.0» сдулся, Латиноамериканец уговорил Банкира дать ему порулить [Ашманов, 2007].

С чего начинается «рулеж» новой властной группировки? Конечно же, с поиска «своих людей» — внутри компании или за ее пределами. Так на сцене появился Маг:

В «Портале» так же неожиданно, а на самом деле неизбежно, появился свой Маг — птица особенно высокого полета. Он загипнотизировал где-то в кулуарах нашего Латиноамериканца и эффектно появился в компании уже в должности вице-президента по маркетингу [Ашманов, 2007].

Практик. Обратите внимание на слова «неожиданно, а на самом деле неизбежно». Почему сменивший Банкира Латиноамериканец искал себе помощника на стороне, а не взял в свою команду Ашманова? Потому, что Ашманов уже был человеком Банкира, а стороннего человека можно было сделать полностью своим! Второй момент: а чем Маг смог загипнотизировать Латиноамериканца? Об этом мы еще напишем отдельно, а сейчас скажем коротко: Маг узнал, что Латиноамериканец не слишком-то разбирается в интернете, и сам выразил готовность «закрыть» этот участок работы. Разумеется, при этом он наплел Латиноамериканцу с три короба о своей высокой квалификации и своих не менее гениальных планах. Выслушав все это, Латиноамериканец поверил, что Маг может закрыть узкое место, в котором сам Латиноамериканец разбирается плохо. И уже неважно, так ли оно было на самом деле — Маг оказался в команде. Власть строится на личных отношениях доверия, а вовсе не на «объективных показателях работы»!

Теоретик. Маг уже загипнотизировал Латиноамериканца, но еще не вписан в организационную структуру «Портала». А теперь, когда вы уже знаете первые буквы азбуки Власти, попробуйте ответить на вопрос. Чем эти изменения во властных группировках закончились для Мистера Портала и лично для господина Ашманова?

Читатель. Неужели оба вылетели из компании?!

Теоретик. Совершенно верно, причем буквально за несколько месяцев. Новому хозяину не нужны были люди, прочно входившие в группировку предыдущего. Мистера Портала Латиноамериканец просто уволил, а Ашманову резко сократил полномочия, фактически вынудив подать заявление об уходе. На последней встрече он был предельно откровенен:

«Ну что же, уговаривать [остаться] не буду, ты явно нелоялен мне, мне — владельцу, а такого я терпеть не намерен», — сказал Латиноамериканец, и мы расстались с ним навсегда [Ашманов, 2007].

Подведем итоги этой простой, а потому и весьма наглядной истории. Если смотреть на любую организацию (правительство, администрацию, министерство, крупную компанию) глазами Управления, мы будем видеть только организационную структуру и формализованные процессы принятия решений. Все по-настоящему существенные события (новые назначения, реорганизации, смена корпоративной политики) будут для нас полной неожиданностью. И только когда мы добавим к взгляду управленца взгляд человека Власти, различающего за формальными названиями подразделений контролирующие их властные группировки, мы начнем понимать, что же в компании на самом деле происходит.

Практик. Хочу заметить, что описанная история — это даже не собственно борьба за Власть, это просто схватка за чуть большие деньги! Проигравший тут теряет всего ничего! А вот в реальной борьбе за Власть потерять можно все будущие жизненные перспективы, семью и даже жизнь… Там ставки намного выше!

Читатель. А почему в книгах по менеджменту об этом не пишут?

Теоретик. На самом деле пишут, только не во всех и не о том. Основная задача книг по менеджменту — подготовка специалистов в Управлении, которые обеспечивали бы выполнение указаний начальства.

Это весьма непростая работа[12], отнимающая у сотрудников все свободное время, и им совершенно незачем знать еще и про корпоративные интриги. Поэтому книги о власти и влиянии в организациях на Западе пишут не теоретики менеджмента, а социологи, например Джеффри Пфеффер[13]. Вот как он описывает предпосылки возникновения в организациях властных группировок:

Проблема коренится в том, что для выполнения вашей работы зачастую необходимо сотрудничество коллег, которые вам непосредственно не подчиняются. Другими словами, мы зависим от людей, в отношении которых ни командование, ни вознаграждение, ни наказание невозможно. Например, линейному руководителю производственного отдела нужна помощь сотрудников отдела кадров, чтобы нанять специалиста… Не абсолютна даже власть президента компании, поскольку существует группа людей вне организации, которые контролируют его способность решать задачи… Иерархические полномочия любого руководителя и управленца ограничены, а, большинства из нас они ограничены намного сильнее, чем это необходимо нам для эффективного выполнения нашей же работы [Пфеффер, 2007, с. 44–45].

Практик. Что интересно, все это вовсе не секрет — просто бóльшая часть людей не обращает внимания на смысл тех слов, которые произносятся открыто и честно. В частности, можно напомнить замечательную фразу, которую знают практически все: «Политика — это искусство возможного». Казалось бы, о каких ограничениях можно говорить, когда речь идет о главе государства? А вот о тех самых!

К слову, мой личный опыт показывает, что уже у заместителя министра в России 1990-х возможностей для реализации своих личных планов было явственно меньше, чем у начальника департамента! Разумеется, при сравнимой квалификации. И чем выше пост, тем больше эта разница. Но вот для получения квалификации нужен именно «верхний» опыт, свобода не поможет начальнику отдела в «играх» уровня заместителя министра, он просто не поймет, о чем речь!

Теоретик. Все мы прекрасно понимаем, что никаким регламентом невозможно предусмотреть все возникающие ситуации. Чтобы с ними справиться, требуются усилия сотрудников разных подразделений, в том числе и тех, которые совершенно не обязаны в первую очередь заниматься именно этой проблемой. Каким же образом менеджер может добиться сотрудничества от неподчиненных? Управление здесь бессильно; во всех таких случаях приходится использовать неформальные связи. «Умение ладить с людьми», справедливо считающееся важной положительной характеристикой менеджера, как раз и означает умение выстраивать вокруг себя сеть неформальных отношений, мотивирующих людей на действия, не предусмотренные инструкциями.

Практик. Можно еще добавить, что в рамках системы управления даже самый талантливый управленец способен контролировать не более 10–12 человек, а в норме — так только 6–7. И если в системе управления больше людей, то начинают выстраиваться этажи управления, контролировать движение приказов по которым — отдельная проблема. При этом, как показывает опыт, если этажей больше трех, то исполнители нижних этажей вообще не имеют представления о том, что имело в виду руководство.

Теоретик. Вот почему неформальные отношения в организациях подчас ценятся даже выше формальных. Втереться в доверие к директору, как правило, полезнее, чем получить назначение в его заместители; столь же часто работники делают для «хорошего человека» то, чего от них не может добиться непосредственный начальник. Учебники по менеджменту говорят нам, что «заводить друзей и оказывать влияние на окружающих» весьма полезно для дела, и даже называют такое влияние властью:

Люди, занимающие выгодное место в сети коммуникаций организации, одновременно занимают и центральные позиции в фирме с точки зрения власти и влияния. Те, кто контролирует социальные связи внутри организации, также становятся счастливыми обладателями влияния и власти в компании. У могущественных людей есть могущественные друзья, это верно как с точки зрения помощи и советов, которые они могут предложить своим друзьям, так и с точки зрения примеров, которые им друзья же и подают… Итак, мы можем сделать вывод, что власть — это производная функция от позиции, занимаемой человеком в системе коммуникаций и социальных отношений, сложившихся в организации, причем в контексте не только формальных полномочий, но и власти и влияния тех, с кем этот человек непосредственно общается [Пфеффер, 2007, с. 149].

Однако все эти учебники не говорят о самом главном, о том, что превращает личное влияние и власть (с маленькой буквы) в настоящую Власть. Они молчаливо предполагают, что свою власть и влияние менеджер будет использовать в интересах компании или же для личного карьерного роста. Но если ваша личная власть и влияние зависят от конкретных могущественных людей, то есть ли смысл тратить время ради какой-то абстрактной организации? Не лучше ли прямо спросить у этих могущественных людей, что нужно делать, и работать на них?

Читатель. А нужны ли вообще все эти сложности? Почему бы не устроиться в организацию, где все по-честному? Где нет никаких группировок, а есть только начальство, которое будет ценить тебя за умение работать?

Теоретик. Вообще говоря, большинство так и делает. Устраиваются в организации и просто работают — как те безымянные сотрудники «Портала», о которых мы так ничего и не узнали. Вопрос в том, кто из этих «просто работающих» сделает карьеру и попадет в настоящую Власть. Ответ: практически никто[14] — по целым двум причинам.

Во-первых, организация, в которой нет властной группировки, неконкурентоспособна. Мы уже говорили, что формальных управленческих правил бывает недостаточно для успешной работы компании; работа строго по правилам не случайно называется «итальянская забастовка». Организация, работающая «по-честному», не сможет противостоять конкуренту, пусть даже меньшему по размеру, но руководимому сплоченной властной группировкой. Приведем весьма показательный пример, который наверняка станет для вас неожиданным:

Единство действий может объяснить нам, почему в Конгрессе США власть различных штатов не пропорциональна количеству их представителей… «Каждую неделю вот уже на протяжении половины столетия все представители штата Техас собираются за закрытыми дверями для того, чтобы решить все текущие вопросы и выработать единую точку зрения. Такое единство стало одной из причин того, почему представители Техаса всегда обладают значительной властью в Конгрессе» (John M. Barry, The Ambition and the Power, 1989). И наоборот, делегация штата Калифорния всегда была разрозненной, разногласия существуют не только между республиканцами и демократами, но и внутри каждой политической группировки. Неспособность делегации этого штата прийти к общему мнению… приводит к тому, что ее представители обладают значительно меньшим влиянием, чем могли бы иметь, если бы действовали более слаженно [Пфеффер, 2007, с. 198–199].

Организации, работающие «по-честному», безусловно, существуют; но отсутствие в них властной группировки — не сила, а слабость. Такие организации редко занимают ведущее положение в отрасли[15], и даже профессиональный опыт, приобретаемый их сотрудниками, не слишком котируется на соответствующем рынке. Но это еще полбеды; настоящая беда начинается, когда организация вдруг прекращает существование или хорошо знающий вас начальник уходит работать в другое место.

Практик. Опять же из опыта. Когда этажей управления больше трех, обычно создается специальный язык для описания управляющих сигналов. Как, например, в армии, где даже генерал может скомандовать «направо» или «кругом». А вот если он скажет взводу: «Направление на 15 градусов правее вершины 218.3», то можно с уверенностью сказать, что взвод будет долго думать и куда потом повернет — большой вопрос. Так вот, как быть, если у нового начальника — другой язык управления? Кому-то придется плохо, и можете сами догадаться кому.

Теоретик. Вторая причина, по которой «просто работа» не гарантирует карьеры, заключается в том, что работников много. Ваш начальник ушел на новое место в другую компанию; потащит ли он вас за собой? Только в том случае, если вы действительно незаменимы; но, говоря честно, незаменимых среди нас еще меньше, чем вхожих во Власть. Будет ли новый начальник продвигать вас, как прежний? Нет — он вас совсем не знает, а пока узнает, все может снова поменяться. Просто работники есть в любой организации, и в большинстве случаев начальникам все равно, с кем работать.

Читатель. А что, во Власти разве не так? Там начальникам не все равно, с кем работать?

Теоретик. В том-то и дело, что нет! Вспомните, что такое властная группировка. Это группа людей, связанная личными отношениями подчинения, объединившаяся с целью захвата тех или иных ресурсов. Поэтому и Власть в целом — система личных отношений, основанная на глубоком знании людьми друг друга (уровня «пошел бы в разведку»). Свой человек безусловно выполнит указание своего покровителя, чужой — каждый раз будет думать, предусмотрено ли это должностной инструкцией, какие повлечет последствия и нет ли у него дел поважнее. Чудовищная разница!

Практик. Приведу простой пример. Летом 1996 года (напомню, выборы президента России) меня вызвал один заместитель министра (находящийся в ранге министра) и предложил написать в инициативном порядке некий проект постановления правительства, прямо противоречащий только что вышедшему указу президента. Я, понимая, какие могут быть последствия, попросил письменное указание. Заместитель министра начал на меня давить авторитетом, но я-то знал, и кто бенефициар этого документа, и, главное, какие у него договоренности с замминистра. И прямо предложил своему собеседнику поделиться. Это вызвало истерику, но больше он к этому вопросу не возвращался.

Самое смешное, что затем соответствующий проект постановления написал один заместитель министра финансов, за что и стал первым заместителем. А затем его карьера продолжилась. Моя же кандидатура в команде «молодых реформаторов» оказалась под вопросом, поскольку в России 1990-х коррупция в этой среде цвела пышным цветом. И тех, кто ее не одобрял, максимально отодвигали от Власти. В рамках либеральной группы, разумеется.

Теоретик. Вспомните, за счет чего Ашманов сделал карьеру в «Портале» и почему она внезапно закончилась. Разве Латиноамериканец требовал от него профессионального мастерства? От человека на должности директора ему нужна была лояльность, и он точно знал, что никакой лояльности от Ашманова не дождется. Директор, вхожий во Власть, костьми ляжет, но продвинет на нужную должность своего человека. А вот «просто работающему» директору все равно, кто будет его заместителем; «своих» людей для него не существует, и вы ему, по большому счету, не нужны.

Единственный надежный способ сделать карьеру заключается в том, чтобы стать своим для вышестоящего человека Власти, то есть такого начальника, который целенаправленно подбирает своих людей и рвется к власти вместе с ними. Вот почему вхождение во власть нужно начинать с поиска «банды», властной группировки, реально контролирующей вашу организацию. Просто устроиться на работу и втираться в доверие к первому попавшемуся начальнику — тупиковый путь; далеко не всякий сотрудник компании включен во властную группировку, а некоторые (как Ашманов на последнем этапе) хотя и включены, но в группировку проигравших.

Проблема здесь заключается не в том, как стать «своим», а в том, для кого стать своим. На этом этапе вы выбираете не какого-нибудь там начальника; вы выбираете себе сюзерена, человека, который на свой страх и риск открывает вам дорогу во Власть. В оплату за это он вправе потребовать многое, и, будьте уверены, потребует.

Теперь, когда вы представляете себе разницу между устройством на работу и вхождением во властную группировку, мы можем наконец рассказать про внутреннее устройство Власти.

Практик. Очень важное обстоятельство: любая властная группировка, независимо от того, в каком обществе (пусть самом-рассамом постиндустриальном) она существует, строится по одной из древнейших форм Власти — феодальной. Иными словами, у каждого члена группировки есть в ее рамках всего один «начальник» (которого мы по феодальной традиции называем «сюзерен»), и влияние этого сюзерена ограничивается его первым уровнем вассалов («вассал моего вассала — не мой вассал»). Есть некоторые исключения, но они носят не системный, а эксклюзивный характер[16].

Повторю еще раз: сюзерен у человека Власти может быть только один! Причем даже если по каким-то причинам ты перестал быть вассалом этого человека в рамках властной группировки, то в рамках «корпоративной», командной этики ты все равно остался ему «должен», и долг сохраняется за тобой, даже если ты стал его начальником в рамках управленческой вертикали. Отказ от этого долга приносит в рамках группировки одни сплошные неприятности[17].

Любая попытка играть на два фронта становится общеизвестной, и репутация соответствующего человека низводится до уровня нищего на паперти или проститутки. Чаще всего таких людей просто выкидывают из команды, это наказывается даже строже, чем нарушение описанного в предыдущем абзаце долга. Теоретически переход от одного сюзерена к другому возможен. Например, если обязанности твоего сюзерена в рамках группировки изменились, а ты у него отвечал как раз за те функции, которые отпали, то у тебя есть право уйти к новому. Но! Сначала нужно обратиться к «старому» (то есть действующему) сюзерену. Он должен спросить, имеешь ли ты виды на кого-то другого. Если имеешь, то сюзерен тебе отвечает, да или нет, и в разговоре с твоим потенциальным новым сюзереном определяет правила перехода. Эти правила остаются для тебя неизвестными. Если же ты сам никаких видов не имеешь, то соответствующую работу делает сам сюзерен. Теоретически можно договориться с новым сюзереном до разговора со старым, но с оговоркой: «Если разрешит старый, и желательно, чтобы не по моей инициативе, а по его»[18].

Тут мы, конечно, сильно забежали вперед, но базовые принципы отношений вассала и сюзерена нужно понимать целиком, во всей их взаимосвязи, иначе даже первого шага к Власти сделать не получится. Отметим еще, поскольку это трудно понять начинающему, что сюзерен очень часто не связан с непосредственным начальником в рамках служебных отношений.

Читатель. Постойте, я не понял. Как это — «сюзерен не связан с непосредственным начальником»?! Это что же, я буду работать в одной конторе, а сюзерен — сидеть в другой? Как же я его найду, чтобы наняться в вассалы?!

Теоретик. Напротив, вы начинаете понимать! Разве на Власти может висеть вывеска: «Наниматься в правители здесь, с 9 до 17»? Конечно же, нет; как мы увидим дальше, кто чей вассал и кто кому сюзерен, зачастую не знают даже сами участники властных группировок (они знают только своего сюзерена и собственных вассалов). Так что найти, к кому наняться в вассалы, нелегкое дело, даже когда сюзерен работает в той же компании, что и вы. Но на самом деле такие случаи скорее исключение, чем правило. Дело в том, что настоящая Власть не замыкается в рамках одной организации; сила властной группировки в том, что ее участники могут влиять на ситуацию с самых разных позиций.

Приведу хрестоматийный (для тех, кто помнит СССР) пример такой групповой работы в бесхитростном изложении Александра Байгушева[19]:

А от какого-нибудь русского неповоротливого медведя… ждут действий, подсаживают его в самое солидное кресло для русских действий, а он ни рыба ни мясо, не мычит, не телится, все только мечтает, что само за него русское дело сделается. И все в кулуарах на судьбу жалуется: «Ох, как трудно с иудеями, какие они пронырливые, какие несговорчивые. Чуть их прижмешь, сразу к своим побежали, сразу телеги на самый верх пишут. Уже не работаешь, а только отбиваешься!» [Байгушев, 2007, с. 20].

«Сразу к своим побежали» — это как раз и есть работа слаженной властной группировки, работающей по принципу «все за одного». В результате, хотя «русский медведь» и занимал руководящее кресло в учреждении, фактически распоряжались в нем совсем другие люди, сместить которых более слабая «русская партия» была не в состоянии. А вот подставить и поменять номинального руководителя его «подчиненные» могут легко:

И тут в конце 1980 года произошел еще более страшный и нелепый прокол в русском лагере — Брежневу очень понравился очередной номер «Комсомольской правды»… и Сам решил лично позвонить — поблагодарить редактора. Второй Ильич очень любил делать такие звонки… Но на беду именно в этот момент Ганичева не оказалось в служебном кабинете, а подлецы-замы (которым Ганичев доверился как русским людям) сообщили, что, мол, совершенно не знают, где их шеф, что он, мол, чуть ли вообще не ходит на работу… сам генсек звонит главному редактору, а тот неизвестно где [Байгушев, 2007, с. 158–159].

В чью группировку входили «подлецы-замы», можете догадаться сами. Так что польза «своих людей» в организациях, возглавляемых «чужими» сюзеренами, достаточно очевидна. Вот почему реальные властные группировки выглядят куда сложнее, чем наши описания взаимоотношений людей в «Портале».

Читатель. Как, оказывается, все сложно…

Теоретик. Это Власть, уважаемый читатель, а не таблица умножения. Правила Власти не записаны ни в одной инструкции, их не изучают в школе. Почему — об этом мы уже написали в предисловии. Сюзеренам нужны не всякие вассалы, а только те, которые действительно будут соблюдать правила. Те, кто впитал эти правила с молоком матери или постиг на собственном горьком опыте, кто выполняет их автоматически, не заглядывая в учебник. Доверять же тем, кто просто прочитал о них в книжке, было бы непростительным оптимизмом.

Брать в вассалы человека, которого плохо знаешь, который сам еще не понимает законов Власти, — серьезный риск. Поэтому устройство Власти несколько сложнее, чем просто «феодальная лестница». У правильного сюзерена всегда существует «буферная зона», в которой проходят проверку будущие вассалы.

Практик. При выборе первого[20] сюзерена необходимо учитывать, что любая властная группировка имеет достаточно широкий, превосходящий ее во много раз по размеру «шлейф». Он состоит из людей, которые так или иначе связаны или с деятельностью группировки, или с какими-то конкретными ее членами, которые сами в нее не входят, а лишь ищут возможность войти. Вдобавок ко всему такие люди тщательно маскируют свою вторичную роль и рассказывают многочисленные «легенды о динозаврах». Проблема, однако, состоит в том, что, не обладая инсайдерской информацией, почти невозможно реально проверить их рассказы: здесь нужен некий уникальный опыт игры на следующем уровне.

Дополнительная проблема в подобной ситуации заключается в том, что люди с низшего уровня любой властной группировки также изображают крутых, при этом они обладают большим объемом информации, нежели люди из «шлейфа», но и, соответственно, тщательнее эту информацию скрывают. Связано такое преувеличение своих возможностей с тем, что шанс сделать карьеру (и в рамках формальных должностей, и внутри группировки) или войти во Власть дается в зависимости от умения соответствующего человека показать свои навыки по привлечению ресурсов для группировки в целом. Если ресурс признается полезным, то непосредственный начальник (по согласованию с вышестоящим руководством) поощряет того, кто его «принес». Еще пара важных обстоятельств: чем больше у тебя вассалов, которые приносят полезные для группировки ресурсы, тем выше твои собственные шансы на карьеру. И второе: обсуждение твоего вклада в дело властной группировки происходит обычно втайне от тебя, и этом смысле есть шанс, что твою заслугу присвоит сюзерен. Правда, такая политика в долгосрочной перспективе скорее навредит, поскольку эта особенность становится известна, и вассалы начинают перебегать к другим сюзеренам.

Теоретик. Разделение властной группировки на внутренний и внешний круги, на «ядро» и «шлейф» можно назвать одним из законов Власти — настолько часто оно встречается в истории. Вот как была устроена самая изученная[21] из существовавших на земле властных группировок, Общество Круглого стола, основанная Сесилем Родсом, руководимая Альфредом Милнером и сыгравшая едва ли не решающую роль во всей мировой истории первой половины XX века[22]:

План организации предусматривал внутренний круг, называемый «Общество избранных», и внешний круг, называемый «Ассоциация помощников». Внутри «Общества избранных» реальной властью обладали лидер и «Совет трех». Лидером был Родс, а, «Совет трех» входили Стед, Бретт и Альфред Милнер [Quigley, 1981, p. 3].

Этот план может показаться детской игрой в штаб только тем, кто плохо знает историю Британской империи конца XIX — начала XX века. На деле по этому плану была создана могущественная организация («Круглый стол»), которая проработала около пятидесяти лет, сыграла важную роль в обеих мировых войнах и фактически реорганизовала старую Британскую империю в современное Содружество наций.

Разумеется, столь пафосные слова произносятся не во всех властных группировках, но это не мешает им строго придерживаться разделения на «внутренний» и «внешний» круги. Например, в СССР это было разделением на «штатную» и «выборную» номенклатуры:

А пока приведем опять пример. В штатную номенклатуру включаются все ответственные (то есть не технические) работники парторганов, руководящие работники государственных органов, а также лица, занимающие ключевые административные посты в колхозах, кооперативах, научных организациях, творческих союзах и т. п.

В выборную номенклатуру входят члены и кандидаты ЦК и Центральной ревизионной комиссии, депутаты Верховных и местных Советов, секретари парторганизаций, члены разных комитетов: защиты мира, советских женщин, антисионистского и т. п. Настоящих выборов в СССР до самого недавнего времени вообще не было: редкостные случаи неподчинения «рекомендациям» парторганов, имевшие место в Академии наук или в отдельных колхозах, только подтверждали эту истину. Поэтому выборная номенклатура характеризуется прежде всего тем, что она — временная. Эта ее разочаровывающая особенность используется для проверки на работе секретарей парторганизаций с целью отобрать из них подходящих людей в штатную номенклатуру. Эта особенность позволяла также «выбирать» некоторое количество рабочих и колхозников в Верховные Советы и даже в ЦК партии: избранный туда для показа демократичности советского строя рабочий или колхозник не становился от этого членом господствующего класса и, несмотря на свой громкий ранг, подобострастно слушался указаний любого сотрудника аппарата ЦК [Восленский[23], 2005, с. 149–150].

Как видите, существование «шлейфа» весьма выгодно для группировки — он позволяет и проверять потенциальных вассалов на верность, и получать добываемые ими ресурсы, не расплачиваясь за это допуском кандидатов к реальной власти. Без такого «шлейфа» властная группировка оказалась бы не в состоянии сохранить в тайне жизненно важную конфиденциальную информацию — первый же обиженный кандидат разгласил бы ее конкурентам.

Читатель. А что мешает разгласить ту же информацию уже принятому вассалу?

Практик. Дело в том, что во власти, как и разведке, бывших разведчиков не бывает. Есть действующие игроки, и есть игроки, выведенные в запас. Есть выведенные почти в вечный запас — вспомним бывших помощников Ельцина, отошедших от Власти пятнадцать лет назад; их бывший сюзерен уже умер, но они по большей части до сих пор помалкивают о тогдашних делишках.

Все, кто участвовал в реальной игре, находятся под крайне жестким контролем. Как мне сказал однажды один весьма высокопоставленный чиновник, очень хорошо знакомый со спецификой процесса, про некоторого человека в некоторых обстоятельствах: «…теперь ему придется жить „под колпаком“ всю оставшуюся жизнь. Он слишком много знает о том, что реально происходило в мире».

Теоретик. Отличие вассала от обычного человека заключается в «гарантии занятости», которую сюзерен обеспечивает ему в ответ на верность. Конечно, любая властная группировка обладает достаточными возможностями, чтобы испортить жизнь отдельному человеку в отместку за «предательство»; но главным в поддержании верности является все же не кнут, а пряник. Обычные люди увольняются, вассалы же — выводятся в запас и при благоприятных обстоятельствах могут рассчитывать на возвращение в игру. Вот как выглядело выведение в запас в советской номенклатуре:

Даже такой тяжкий при реальном социализме политический грех, как принадлежность к группировке, проигравшей в борьбе за руководящие посты, не ликвидирует у побежденных ореола номенклатуры. Председатель Комитета молодежных организаций СССР Павел Решетов, принадлежавший к группе Шелепина, при создании в ЦК КПСС Отдела информации занял высокий пост заместителя заведующего этим отделом. Важность поста навлекла на Решетова удар в операции по разгону шелепинцев: после ликвидации отдела могущественный замзав получил смехотворную должность главного редактора тогда никем не читаемого журнальчика «Век XX и мир». Но, хотя Решетов имел там всего трех подчиненных, он как главный редактор продолжал оставаться в номенклатуре Секретариата ЦК КПСС. Позже он снова возвысился, став заместителем председателя Гостелерадио [Восленский, 2005, с. 137].

А теперь приведем наверняка известный читателям пример возвращения из запаса в американской жизни[24]. 12 декабря 2000 года Верховный Суд США пятью голосами против четырех утвердил результаты президентских выборов в штате Флорида и тем самым отдал победу республиканцу Джорджу Бушу — младшему. Кандидат от демократов — действующий вице-президент клинтоновской администрации Альберт Гор — признал свое поражение и сошел с политической сцены. Бывшие президенты США, а уж тем более бывшие вице-президенты, в США обычно ведут частную жизнь: выступают с лекциями, пишут книги, заседают в советах директоров каких-нибудь малоизвестных компаний. Именно этим и занимался Альберт Гор, упоминания о котором исчезли из новостных лент, а россияне вспоминали о нем разве что по «комиссии Гора — Черномырдина», которая чем-то там занималась.

Все изменилось, когда в верхах американской элиты был согласован проект «глобальное потепление». 24 мая 2006 года на экраны США выходит документальный фильм «Неудобная правда», фактически представляющий собой выступление Альберта Гора с популярной лекцией о глобальном потеплении. Доступным языком профессионального политика Гор объясняет американцам, что глобальное потепление есть научный факт, установленный консенсусом всех климатологов, причиной этого потепления является выделение углекислого газа от сжигаемых человечеством углеводородов, и если это потепление не остановить, мы все умрем.

Фильм сразу же поддерживает пресса, к ноябрю 2006 года он собирает в прокате более 20 миллионов долларов (документальный полуторачасовой фильм!), в феврале 2007 года получает два «Оскара» («Документальный фильм» и «Песня к фильму»), а в октябре 2007 года Альберту Гору и участвовавшим в создании фильма экспертам вручают Нобелевскую премию мира. Меньше чем за полгода забытый отставник Альберт Гор становится мировой суперзвездой, лицом борьбы с глобальным потеплением за зеленое будущее человечества.

В том же 2007 году Гор входит в число партнеров крупнейшего калифорнийского венчурного фонда KPCB[25], а уже через два года, в 2009-м, о нем начинают писать как о «первом зеленом миллиардере» — инвестиции фонда в альтернативную энергетику, получившую мощную государственную поддержку, обещают многомиллиардную прибыль[26]. Не правда ли, впечатляющая история успеха для человека, еще недавно бывшего отставным вице-президентом США?

Разумеется, далеко не всякий отставник может рассчитывать на столь масштабное выведение из запаса, но общий принцип — «бывших вассалов не бывает» — поддерживает в каждом надежду, что рано или поздно о нем вспомнят. Именно эта надежда (в сочетании с постоянным присмотром) и обеспечивает пожизненную лояльность властной группировке.

Читатель. Можно еще вопрос? А почему не каждый вице-президент США становится «зеленым миллиардером»? Что ж они, совсем дураки и не сохраняют лояльности?

Теоретик. Дело в том, что далеко не все проекты реальной Власти столь публичны, как «глобальное потепление». Вполне возможно, что многие отставники уровня вице-президента США до сих пор активно участвуют в каких-то закулисных переговорах, не занимая официальных должностей, и потому кажутся нам частными лицами[27]. Да и во втором томе книги будет много примеров, демонстрирующих, как люди, которые в какой-то момент казались совершенно незаметными, в реальности были вершителями политических судеб. Так что давайте вернемся от единичных примеров к описанию Власти как системы.

Практик. У каждого человека, который вошел в какую-нибудь властную группировку (а это достаточно привилегированная часть населения и не очень широкая, о чем мы еще скажем далее), есть три рейтинга. Первый — профессиональный[28]. Второй — внутрикомандный. Они исторически коррелируют (если у тебя высокий внутрикомандный рейтинг, то рано или поздно тебе найдут приличное место, если низкий — то рано или поздно на твое место найдут более достойного представителя команды), но локально могут различаться. Для их более или менее явного согласования используется третий рейтинг — потенциальный. Например, как это было при советской власти (в очень грубом приближении): есть два заместителя начальника отдела, у обоих хорошая биография, но у одного есть «рука» в ЦК. Значит, он более перспективен с точки зрения карьеры. Отметим, что «рука» — это обычно не родственник, а как раз сюзерен с командной точки зрения. При этом если у одного — родственник в ЦК, а у другого — очень хороший послужной список и высокий профессиональный рейтинг, то кто перспективнее — большой вопрос.

Специфика упомянутых выше отставников в том, что у них очень высокий потенциальный рейтинг. Этот рейтинг может и не сработать, но если сработает, то человек взлетит ракетой. Серьезная проблема таких лиц — определить, что дороже: локальный успех с потерей этого рейтинга или наоборот. Проблема для них и отношения с представителями группировки, находящимися на нижних ступенях (тем более «шлейфом»), поскольку у тех нет ни понимания потенциального рейтинга, ни информации о нем, а это создает трудности в общении.

Иногда это приводит к смешным случаям. Я лично знаю несколько историй, когда находящийся на нижних позициях представитель некой властной группировки, разговаривая с человеком, которого не очень хорошо знал, но держал за «безопасного» (ну, например, ученого), нечаянно, толком не понимая, что же он говорит, раскрывал важную информацию тому, кто в реальности был глубоким отставником. И уж как отставник этой информацией воспользовался — большой вопрос.

Один раз так не удалось уволить одного высокопоставленного чиновника: его старый товарищ (давно находившийся в отставке), разговаривая с молодым участником одной из властных группировок, узнал о готовящемся кадровом решении. Молодой вассал не имел достаточного опыта и проболтался — разумеется, не о самом решении, о нем он не знал, да и по своему статусу знать не мог, — о симптоме[29] готовящегося решения, демонстрируя безобидному, с его точки зрения, эксперту свою важность и осведомленность. Эксперт тут же предупредил своего друга, ну а тот воспользовался «правом на один звонок», и это был звонок Путину. Если бы он не получил информацию вовремя — его бы уволили, и эффективность такого звонка была бы крайне низкой (после драки кулаками не машут).

Теоретик. Потенциальный рейтинг отставных вице-президентов США, которые за годы работы в Белом Доме познакомились буквально со всеми влиятельными игроками американского истеблишмента, настолько велик, что им нельзя предлагать что-то меньшее, чем руководство «глобальным потеплением». Во-первых, они и сами на это меньшее не согласятся (на весьма обеспеченную жизнь хватает, рейтинг есть, а снова окунаться в политические интриги на низком уровне — и риск, и потеря рейтинга). Во-вторых, направлять таких людей на низкоуровневые должности опасно — они могут проболтаться о своих связях, или того хуже — рефлекторно начать использовать свой потенциал в личных, а не в общекомандных целях. Словом, всем лучше, когда отставники мирно читают лекции и катаются на лошадях у себя на ферме.

Но до положения отставника вам, уважаемый читатель, еще далеко. Пока вы всего лишь узнали, чем отличаются те, кто имеет Власть, от тех, кто ее не имеет, и какими законами Власти они руководствуются в своих действиях. Сами вы еще не человек Власти.

Практик. И вот здесь начинается самый трудный этап — поиск первого сюзерена. Главное — не нарваться на человека с низким потенциальным рейтингом (несмотря на то что он может иметь достаточно высокий текущий командный или профессиональный рейтинг) или тем более (о ужас!) на человека из «шлейфа». Отношения «вассал — сюзерен» в некотором смысле сравнимы по прочности с супружескими и уж точно прочнее любовных. При этом в группировке могут быть и личные отношения, и ее члены могут наносить друг другу личные обиды, но это не должно отражаться на командных отношениях, уж коли они возникли. Отметим, что за пределами «игровой зоны» соблюдение корпоративных правил необязательно, хотя долгое следование им, конечно, оставляет на людях отпечаток.

Теоретик. Важность выбора сюзерена с высоким потенциальным рейтингом вытекает из уже известных нам законов Власти. Отношения вассала и сюзерена — практически пожизненные, переход к другому сюзерену возможен лишь с согласия предыдущего, и то в рамках одной «феодальной вертикали». Поэтому если ваш сюзерен окажется неудачником (он сам или его вышестоящие сюзерены проиграют в борьбе за Власть), то вместе с ним зайдет в тупик и ваша карьера. Прорваться к вершинам Власти можно, лишь попав во властную группировку к высокорейтинговому сюзерену, который и сам будет рваться к тем же вершинам.

Читатель. Ну хорошо, а как мне узнать, какой человек обладает высоким потенциальным рейтингом, а какой нет?

Теоретик. Узнать это, глядя на Власть со стороны, невозможно. Нужно усвоить на уровне рефлексов законы Власти, научиться получать нужную информацию даже от людей, не собирающихся ею делиться, устраивать аппаратные «разведки боем» — в общем, нужно начать играть самому. О том, как все это сделать, — в следующем разделе.

Игра в системе

Теоретик. Ну что, готовы начать карьеру во Власти? А точно ли готовы? Давайте проверим! Ответьте себе на простой вопрос: зачем вам власть? Запишите ответ на бумажке и только после этого читайте дальше!

Ответили? Отлично, а теперь сравним ваш ответ с ответами настоящих людей Власти. Начнем с далекой от нас Америки.

Одна из историй о гендиректоре IBM Луисе Герстнере[30], акуле бизнеса, пользующемся скорее дурной, чем хорошей репутацией, гласит, что прекрасным воскресным днем он сказал своей жене: «Не могу дождаться того времени, когда я наконец попаду в офис». Большинство парней в такой ситуации не могут дождаться, когда же будет готово сочное барбекю, пока они полулежат рядом в шезлонге, с запотевшей ото льда рюмкой «Абсолюта» на пузе. Но не Лy Герстнер. Он не может дождаться, когда же закончится выходной [Бинг, 2005].

Казалось бы, Власть нужна для того, чтобы хорошо зарабатывать и поменьше работать. А вот мультимиллионер Лу Герстнер только и думает, чтобы поскорее попасть в офис. Что он там потерял?!

Пересечем океан и заглянем в СССР.

Его радость, его единственная страсть — в том, чтобы сидеть у стола с правительственной «вертушкой», визировать проекты решений, которые через пару дней станут законами; неторопливо решать чужие судьбы; любезным тоном произносить по телефону: «Вы, конечно, подумайте, но мне казалось бы, что лучше поступить так», — и потом, откинувшись в своем жестком (чтобы не было геморроя) кресле, знать, что он отдал приказ и этот приказ будет выполнен. Или приехать на заседание своих подопечных — маститых ученых или видных общественных деятелей с громкими именами, — сесть скромно в сторонке — и спокойно, с глубоко скрытым удовольствием наблюдать, как побегут к нему из президиума маститые и видные просить указаний.

Ради этого главного наслаждения своей жизни он готов расстаться со всем остальным: и финской мебелью, и даже с армянским коньяком. После своего падения Хрущев говорил, что вот всем пресыщаешься: едой, женщинами, даже водкой, только власть — такая штука, что чем ее больше имеешь, тем больше ее хочется. Побывавший сам на вершинах номенклатуры, Джилас назвал власть «наслаждением из наслаждений»…

Во время интервью в своем кремлевском кабинете Брежнев не удержался и показал корреспондентам «Штерна» телефон с красными кнопками прямой связи с первыми секретарями ЦК партий социалистических стран. Нажмешь кнопку, справишься о здоровье, передашь привет семье — и дашь «совет». А потом откинешься на спинку жестковатого кожаного кресла и с сытым удовольствием подумаешь о том, как сейчас в чужой столице начинают торопливо приводить «совет» в исполнение [Восленский, 2005, с. 116–117].

Вот в чем секрет людей Власти: им нравится сама Власть. Нравится принимать решения и отдавать приказы, нравится ощущение, что «здесь все от меня зависит», нравится настолько, что выходные превращаются в бессмысленную потерю времени. Власть не нужна «для чего-то», она ценна сама по себе, и ее никогда не бывает много.

В современной России, после «лихих девяностых», когда огромные состояния свалились как снег на голову первому поколению олигархов, возникло совершенно неправильное представление о Власти[31]. Многим кажется, что Власть — это купить себе должность, наворовать, «чтобы на всю жизнь хватило», и уехать на Лазурный Берег. Прочитав предыдущую главу, вы уже понимаете, как далек от реальности этот обывательский миф. Во Власти бывших не бывает — сколько бы ни украл вассал и как бы хорошо он это ни спрятал, он будет лишь больше должен своему сюзерену, и так или иначе этот долг придется отдавать. Позволить себе отойти от дел может только человек «шлейфа», не владеющий сколько-нибудь ценными сведениями о властной группировке; на остальных распространяется железное правило: «вход — рубль, выход — два». Власть, как и многие другие профессии, требующие длительного обучения (математика, медицина, профессиональный спорт, балет…) — билет в один конец, и разменивать ее на деньги смерти подобно[32].

Практик. Желающие могут посмотреть длинное (больше пяти часов) интервью беглого олигарха Пугачева украинскому журналисту Гордону[33]. В нем отлично видны отмеченные выше моменты: и обида Пугачева на то, что его отстранили от Власти, и то, что он не понял (и до сих пор — во всяком случае, на момент интервью — не понимает), что такое Власть, поскольку сам глупо променял ее на деньги, которые без доступа к Власти не смог сохранить.

Теоретик. Теперь проверьте свой ответ. Если Власть нужна вам, чтобы разбогатеть, чтобы кататься на красивой машине по живописному побережью и чтобы никогда больше не работать, — настоящая Власть не для вас. Власть любит тех, кто сам ее любит, кто только и мечтает двенадцать, нет, шестнадцать часов в сутки общаться с людьми, вызнавать, что происходит, принимать решения, отдавать приказы и хотеть по большому счету только одного: еще большей Власти. Чтобы крутиться в этом колесе с утра до ночи не уставая и не пресыщаясь, нужно любить Власть, как завзятый геймер любит свою компьютерную игрушку. «Мне нужна Власть, чтобы добиться еще большей Власти», — вот каким должен быть ваш ответ.

Разумеется, мы не заставляем вас прямо сейчас поменять свои личные убеждения и переключиться на Власть с пива, женщин, компьютерных игрушек или экстремального туризма. Мы пишем учебное пособие для тех, кому Власть действительно интересна. Кто готов попробовать, ну а там — аппетит приходит во время еды, глядишь, и понравится. Несомненно одно: если не пробовать, то уж точно не получится.

Читатель. Хватит меня агитировать за советскую власть! Которую страницу уже читаю, раз до сих пор не бросил, значит, интересно. Рассказывайте уже, как пробовать; я вот, например, работаю в «Монтажспецстрое» электромонтером; и где здесь Власть?

Теоретик. Как говорил один мой коллега, когда я еще работал инженером в конструкторском бюро: «У них там в Италии „Спрут-2“, а нас тут в КБ — „Спрут-10“!» Властные отношения есть в любой организации, где работает больше одного человека, а в организации, где работает больше сотни, наверняка присутствует и настоящий человек Власти[34].

Практик. Тут нужно быть особенно внимательным! В больших организациях, помимо настоящей Власти, часто существуют «ограниченные» властные группировки, которые борются только за локальные интересы и не имеют выхода на общегосударственную «вертикаль Власти». Попасть в такую команду — значит существенно замедлить свою карьеру, а то и вовсе сделать ее невозможной.

Читатель. А как мне отличить настоящего человека Власти от «ограниченного»?

Теоретик. Определить человека Власти по штатному расписанию и телефонному справочнику невозможно; для этого нужно покрутиться внутри аппаратной жизни предприятия и составить хотя бы общее представление о системе распределения информации и принятия решений.

Читатель. А это еще зачем? «Кто владеет информацией, владеет миром», что ли? Ну вон в интернете информации хоть залейся, и кому она помогла?

Теоретик. Я написал «о системе распределения», а не «об информации». Вспоминаем пфефферовское определение из предыдущего раздела: «Власть — это позиция, занимаемая человеком в системе коммуникаций…» Что такое «позиция в системе коммуникаций»? Она зависит от того, с кем человек общается (ходит по кабинетам руководителей или мотается по вызовам, сутками не появляясь в офисе), какой информацией с ним делятся (советуются или отдают приказы) и, самое главное, насколько прислушиваются к его мнению (готовилось решение А, человек зашел к директору — и решение поменялось на Б). Вот как описывает сильную позицию в системе коммуникаций Владислав Балин[35]:

В чем суть интриги, ее механизм? Интриган, пользуясь недостатком информации в корпоративной среде и медленной ее передачей, работает разносчиком информации, внося в нее искажения с целью манипуляции мнением некоторых людей, принимающих решения, — разумеется, в своих личных целях. Интриги цветут в среде недосказанности, секретности и тайн.

Когда человек прибегает к интриге? Когда ему хочется сделать то, чего он сделать не может — не имеет полномочий. Как ему этого добиться? Он должен сманипулировать мнением того, кто имеет полномочия сделать так, как ему хочется. Вы об этом узнаете как о свершившемся факте — начальство извещает вас о решении, как снег на голову, и вы не понимаете, как такое могло произойти, недавно все было хорошо, но вас уже не слушают — решение принято [Балин, 2009, ч. 1].

«Интрига» в понимании Балина очень похожа на «власть» в понимании Пфеффера[36]: и то и другое позволяет человеку принимать решения за пределами своих полномочий. Однако интриган еще не человек Власти: тот опирается на реальные ресурсы, которыми обладает его сюзерен, интриган же просто манипулирует, то есть обманывает свои жертвы.

На практике чистые люди Власти и чистые интриганы встречаются так же редко, как химически чистое золото. Люди Власти (а уж тем более «шлейфа») всегда преувеличенно говорят о своих возможностях, а интриганы, благодаря хорошо налаженным связям, часто и самом деле кое-что могут. В любом случае внешним проявлением Власти, которое можно заметить со стороны, является ведущая позиция в системе коммуникаций. Влиятельный человек может скрыть от остальных свое истинное место в иерархии Власти (командный рейтинг), но не может скрыть своего влияния на принимаемые в его сфере ответственности решения[37].

Установить, хотя бы приблизительно, кто является человеком Власти в вашей организации, вполне возможно. Единственная, но серьезная проблема заключается в том, что быстро это сделать не получится. Как вы узнаете, кто с кем контактирует и чем говорит? Вы не можете лично присутствовать при всех разговорах в офисе, не говоря уже о «решении вопросов» за его пределами! Владислав Балин, в целом не одобряющий «интриганства», дает на этот счет примечательную рекомендацию:

Насчет «агентурной сети». Вам надо иметь доверенное лицо, одно или несколько, причем люди не должны знать, что оно с вами аффилировано. «Агент» должен быть чист, в интриге не участвовать и общаться с людьми из разных подразделений. Вы можете просить их навести для вас справки по интересным вопросам [Балин, 2009, ч. 3].

Получить информацию о системе коммуникаций в компании можно только от других людей[38]. Поэтому для надежного выявления людей Власти (без чего невозможна настоящая карьера) нужно самому в каком-то смысле стать человеком Власти. Нужно создать собственную сеть информаторов и честно с ними расплачиваться — не деньгами, конечно, а вниманием, информацией и рассказами о блестящих карьерных перспективах[39].

Вот как подошел к решению этой задачи будущий президент США, а на момент описываемых событий (1931 год) простой секретарь конгрессмена[40] Линдон Джонсон. Появившись в Вашингтоне, он обнаружил среди прочих разнообразных правительственных организаций так называемый Малый конгресс — созданную в 1919 году площадку для обучения секретарей конгрессменов навыкам публичной политики, она копировала процедуры дебатов с Палаты представителей Большого конгресса.

Линдон Джонсон увидел новую возможность в Малом конгрессе. Пресса страстно стремилась получать самую свежую информацию о том, как решались ключевые вопросы дня. А это был пик Великой депрессии, правительство рассматривало и принимало множество важных законодательных актов. Политики, конечно же, жаждали публичности и освещения в прессе. Секретари Конгресса, хотя и не были столь же честолюбивыми и предприимчивыми, как Джонсон, чаще всего не менее, чем он, желали успеха и престижа.

Сначала Джонсон добился избрания на должность спикера Малого конгресса. Это была организация, в которой мало кто был заинтересован, к тому же Джонсон созвал на собрание избирателей своих сторонников — и легко победил. Став спикером, он сумел превратить и Малый конгресс, и собственную должность в намного более важные ресурсы. Он изменил график заседаний конгресса с ежемесячного на еженедельный, а старому формату их проведения, заключавшемуся в обсуждении вопросов, добавил выступления «выдающихся деятелей». Приглашая известных людей, Джонсон не только предлагал членам Малого конгресса доступ к известным политикам, но, что более важно, сам имел предлог общаться с ними. Он организовывал формальные обсуждения программных вопросов, подбирал выступающих с обеих сторон, вел дебаты в соответствии с правилами Палаты представителей Конгресса, проводил предварительное голосование после окончания обсуждений и приглашал представителей прессы для освещения дебатов. Пресса очень скоро поняла, что эти дебаты давали представление о вопросах, обсуждаемых Конгрессом. А поскольку на заседаниях присутствовали журналисты, то было совсем просто завлечь конгрессмена и заинтересовать в участии в организации все большее и большее число людей [Пфеффер, 2007, с. 117–118].

А теперь, уважаемый читатель, ведро холодной воды на голову. Даже при столь масштабной работе по созданию собственной сети влияния Линдон Джонсон стал президентом США только через 32 года, в 1963-м. Малый конгресс был всего лишь начальным этапом вхождения в настоящую Власть, способом поиска правильного сюзерена. (Помните «выборную» и «штатную» номенклатуру в СССР? Вот и в США точно так же: если ты конгрессмен, это еще не значит, что ты Власть.) Власть — игра вдолгую, быстрый успех здесь столь же опасен, как сыр в мышеловке.

Практик. И это еще не всё! В одном из кейсов во втором томе книги вы узнаете, что Джонсон, после того как Кеннеди назначил его вице-президентом США, потерял свой ресурс «хозяина» Конгресса и понял, что может вообще вылететь из политики. Его спасла только «удачная» смерть Кеннеди! Так что если вы выстроили информационную сеть, нужно еще уметь ее сохранить и использовать.

Читатель. Так вот почему некоторые мои знакомые занимаются общественной деятельностью! Знакомятся с людьми, создают круг информаторов и выясняют, у кого Власть. А-то, дурак, думал, что им делать нечего… Ну что ж, теперь понял, скоро выясню, кто у нас человек Власти. А дальше что? Вы меня уже предупредили, что не надо связываться с низкорейтинговыми сюзеренами, но на вопрос, как узнать, какой у человека рейтинг, так пока и не ответили. Второй раз спрашиваю: а как узнать-то?

Теоретик. Вот теперь, когда мы уже кое-что понимаем во Власти, этот вопрос имеет смысл. Потенциальный рейтинг сюзерена определяется тем, насколько он перспективен в качестве вассала для сюзеренов следующих уровней. Перспективность эта зависит в том числе и от его собственных вассалов, поэтому некоторые самоуверенные молодые люди вот так произносят вассальную присягу:

Он пошел к Фроиму Грачу[41], который тогда уже смотрел на мир одним только глазом и был тем, что он есть. Он сказал Фроиму:

— Возьми меня. Я хочу прибиться к твоему берегу. Тот берег, к которому я прибьюсь, будет в выигрыше [Бабель, 2001].

Но наличие столь самоуверенных вассалов не слишком помогает сюзерену в его карьере[42]. Что действительно важно для рейтинга, так это связи потенциального сюзерена на как можно более высоких уровнях Власти. Вот как выбирал себе сюзерена один малоизвестный (в середине XIX века) молодой человек:

Когда Отто фон Бисмарк в 1847 году стал депутатом прусского парламента, ему было 32 года, и он совсем не имел друзей или союзников. Оглядываясь вокруг, он решил, что его союзниками не будут ни парламентские либералы или консерваторы, ни какой-либо конкретный министр, ни, конечно, простолюдины. Он выбрал короля Фридриха Вильгельма IV. Это был странный выбор, чтобы не сказать больше, ведь король тогда находился отнюдь не на вершине власти. Слабый, нерешительный человек, он то и дело уступал в парламенте либералам. Он был бесхребетным, и многое в нем очень не нравилось Бисмарку, как в личностном, так и политическом плане. И все же Бисмарк находился при Фридрихе денно и нощно. Когда другие депутаты атаковали короля из-за его многочисленных неумных решений, только Бисмарк был на его стороне.

В конце концов все окупилось: в 1851 году Бисмарк был назначен министром королевского кабинета. Он начал действовать. То и дело он направлял руку короля, побуждая его постепенно укреплять армию, противостоять либералам, поступать в точности так, как того хотел Бисмарк. Он помогал Фридриху преодолеть неуверенность, ощутить себя мужчиной, учил его быть твердым и править с достоинством. Постепенно он восстанавливал власть короля, пока монархия не стала, как прежде, основной правящей силой в Пруссии [Грин, 2003, с. 130].

Текущие профессиональные и командные рейтинги прусского короля (в правившей тогда Пруссией властной группировке) были невелики, но Бисмарк ориентировался на его потенциальный рейтинг. Депутаты парламента и министры меняются, король остается; в долгосрочном плане он — наиболее важная фигура. Выбирать следует того сюзерена, который останется в игре при любом раскладе и которому еще долго будут нужны преданные вассалы.

Другой молодой человек, уже в конце XX века, действовал еще более основательно. Подобравшись к подножию Власти, он завел знакомства сразу с несколькими потенциальными сюзеренами:

Интеллектуальным наставником Обамы в Гарварде стал блестящий либерал — конституционалист Лоуренс Трайб… Трайб страстно желал занять место в Верховном суде и надеялся, что следующий президент-демократ выдвинет его кандидатуру, но после слушаний по кандидатуре Борка злопамятные «слоны» поклялись, что никогда не простят Трайба…

Майноу… была наставником Обамы в Гарварде. Между ними завязались дружеские отношения, которые сыграли огромную роль как в профессиональной, так и в личной жизни Обамы. Майноу выросла в Чикаго. Ее отец Ньютон Майноу был председателем Федеральной комиссии по связи при Кеннеди…

Абнер Миква, бывший конгрессмен из Чикаго, теперь заседавший в апелляционном суде федерального округа Колумбия, предложил Обаме пойти к нему в помощники, но молодой человек ответил отказом. Миква был поражен. Его суд — второй по важности в стране, и оттуда верная дорога к должности помощника члена Верховного суда. Обама что, метит прямо в Верховный Суд?.. [Ремник, 2011, с. 207, 220–221, 224, 249].

Кого в конце концов Обама выбрал в сюзерены, мы не знаем[43], но, судя по его дальнейшей карьере, это был безукоризненно точный выбор. Абнер Миква не ошибся: Обама действительно метил куда выше, чем на должность помощника члена Верховного Суда.

Практик. Ну, тут есть тонкость. Не исключено, что те, кто реально стоял за Обамой, просто велели ему набраться ума-разума. Теоретически такое может быть, во всяком случае биография Обамы позволяет предполагать, что его «вели».

Теоретик. Берите пример с великих: не торопитесь. Учитесь Власти за пределами Власти, выстраивая личную агентуру; знакомьтесь с высокопоставленными людьми и производите на них благоприятное впечатление; подобно Обаме, планируйте изучение системы, частью которой вы собираетесь стать. И тогда рано или поздно вы встретите подходящего сюзерена — не с самого верха, чтобы ему еще нужны были собственные вассалы, но достаточно перспективного, чтобы вскарабкаться на этот верх или подсадить вас[44].

Теперь Власть от вас на расстоянии вытянутой руки. Осталось заинтересовать будущего сюзерена.

Читатель. А как его заинтересовать?

Практик. Один из самых тонких моментов аппаратной жизни, который приводит к созданию головоломных и почти гениальных комбинаций, — желание конкретных лиц сделать так, чтобы некий персонаж обратил на них внимание. Для подготовки таких комбинаций необходимо как можно больше узнать о потенциальном сюзерене, подмечая при этом его слабые места. Помните пример с Магом и Латиноамериканцем? Маг пообещал (только пообещал!) закрыть слабое место Латиноамериканца — плохое знание бизнеса в интернете — и сразу же попал в его команду.

Сюзерен — человек и, как все люди, обязательно имеет какие-то слабости. Кому-то лень возиться с юридическими формулировками, кому-то — составлять публичные речи, а кто-то просто любит шашлыки под водочку в живописных местах, но не имеет времени их разыскивать. Человек, который пообещает (не на словах, конечно, а продемонстрировав свои способности на деле) решить подобную проблему, сразу приобретет в глазах сюзерена определенный статус. А если он еще и на самом деле «закроет» проблему, позволив сюзерену чувствовать себя в этом отношении как за каменной стеной, то такой вассал станет непотопляемым!

Запомните: Власть, в отличие от Управления, строится на личных отношениях. А они, в свою очередь, возникают из элементарного впечатления: «С этим человеком мне лучше, чем без него». Но чтобы сюзерену с вами действительно стало лучше, нужно компенсировать его слабости, о которых сначала следует разузнать.

И да, конечно, истории тех, кто выбрал сюзерена неправильно, никогда не будут обсуждаться в книгах! А вот если сюзерен выбран правильно, то в биографии очередной исторической фигуры может появиться фраза: «Определенное влияние на начало карьеры Х оказал Y…»

Теоретик. Все мы читали слова Булгакова: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут». Но мало кто понимает их истинный смысл. А смысл очень простой: хочешь чего-то получить от сильного — сделай так, чтобы он сам захотел тебе что-то дать. Булгаков — любимый писатель Сталина — прекрасно разбирался в законах Власти[45]. Ничуть не хуже разбирался во Власти гениальный ученый и политик Галилео Галилей. Оказавшись к 1609 году в затруднительном финансовом положении (огромные долги после выданья сестер замуж), он успешно использовал свое открытие спутников Юпитера, назвав их медичийскими звездами:

Вместо того чтобы разделить открытие между своими покровителями — подарить одному телескоп, которым пользовался, посвятить другому книгу и т. д., — как делал прежде, он решил сфокусировать усилия на Медичи. Медичи были избраны им по одной причине: вскоре после того как в 1540 году Козимо I основал династию Медичи, он выбрал Юпитера, самого могущественного из богов, символом дома Медичи — символом власти, которая простиралась выше политики и денег, власти, восходящей к Древнему Риму и его божествам.

Галилей представил открытие им спутников Юпитера как событие космического масштаба, воспевающее величие Медичи. Вскоре после открытия он объявил, что «яркие звезды (спутники Юпитера) объявились в небесах» перед его телескопом в момент коронации Козимо II. Он заявил, что количество лун — четыре — совпадает с числом членов дома Медичи (у Козимо II было три брата) и что луны вращаются вокруг Юпитера, как четыре сына обращаются вокруг Козимо I, основателя династии. Это было больше, чем простое совпадение, это указывало, что само небо отражает восхождение династии Медичи. После того как он посвятил открытие Медичи, Галилей подготовил эмблему, изображающую Юпитера, сидящего на облаке в окружении четырех звезд, и представил ее Козимо II как символ его связи со звездами.

В 1610 году Козимо II официально назначил Галилея придворным философом и математиком, на полном жалованье. Для ученого это было жизненно важной удачей. Время, когда он, подобно нищему, выпрашивал подачки, было позади [Грин, 2003, с. 33–34].

Добиться выдающегося результата, после чего преподнести его потенциальному сюзерену — испытанный способ знакомства, за которым с высокой вероятностью последует приглашение в команду. Вот современный американский вариант того, что в далеком прошлом сделал Галилей. Стивен Кови[46] пишет про менеджера среднего звена, вынужденного (а может быть, и сознательно решившего) работать на отличавшегося редкостным самодурством президента компании:

Но один из сотрудников был проактивным[47]. Он руководствовался не эмоциями, а принципами и целями. И он проявил инициативу: ждал, сочувствовал, вникал в ситуацию. Он не остался слеп к недостаткам президента, но вместо того, чтобы критиковать, стал искать, чем бы их компенсировать[48]. Когда президент вел себя неправильно… этот человек служил буфером между ним и остальными сотрудниками, стараясь свести отрицательные последствия к минимуму… С ним тоже обращались как с марионеткой, но он был выше этого и старался делать больше, чем от него требовалось. Вникал в невысказанные заботы президента и, предоставляя информацию, сопровождал ее толковым анализом и своими рекомендациями[49].

Однажды я сидел в кабинете президента, к которому был приглашен в качестве консультанта, и он вдруг сказал:

— Стивен, я просто поражен тем, что сделал этот человек! Он не просто снабдил меня информацией, которую я просил, но раздобыл дополнительные сведения, оказавшиеся бесценными… Ему цены нет! [Кови, 1996, с. 105–106]

С этого момента рядовой сотрудник сделался правой рукой президента, дальнейшая карьера была ему обеспечена[50].

Практик. Помните, что я говорил про слабые места сюзеренов? В этом примере проактивный сотрудник потратил массу времени и терпения, нащупывая слабое место своего будущего сюзерена. И однажды это сработало: выполняя очередное задание шефа, сотрудник попал в яблочко. Слабым местом самодура оказалось неумение самостоятельно добывать ценную информацию. Закрыв его, сотрудник сразу оказался на особом счету!

Теоретик. Как видите, умение вассала преподнести ресурс ценится во все времена и на всех континентах. Принесите будущему сюзерену такой ресурс, продемонстрируйте ему понимание законов Власти и личную лояльность — и вы почти наверняка получите приглашение в вассалы.

Читатель. Про ресурсы понятно, но вот лояльность… Я правильно понимаю, что это то же самое, что вассальная верность? Что-то такое, благодаря чему сюзерен начинает тебе доверять?

Теоретик. Да, с той лишь разницей, что вассальная верность требуется только от вассалов, а лояльным может быть и человек «шлейфа».

Читатель. Что я могу быть лояльным — не вопрос. Но как мне убедить в своей лояльности будущего сюзерена? Как к нему втереться в доверие?!

Теоретик. Раз уж вы задаете такой вопрос, ответ на него не слишком вам понравится. Втираться в доверие вам придется тяжелым[51] трудом, основанным на понимании человеческой психологии и законов Власти. К несчастью, чем умнее человек, тем скучнее ему с большинством окружающих, тем сложнее проявлять к ним искреннее внимание (не говоря уже о том, чтобы предугадывать малейшие желания), — а значит, и тем труднее стать для кого-то из них своим. Вот почему часто говорят об «отрицательном отборе» во Власть; но этот отбор производит не сама Власть, а наша человеческая природа. Приведу наиболее яркий пример. Как становились своими в лихие девяностые:

Как-то Борис [Березовский] сказал:

— Знаешь, мы, кажется, нашли человека, которого будем делать президентом. Ты и не слышал о нем небось. Путин. Знаешь, мне «наши» — Абрамович, Юмашев, Волошин — поручили с ним подружиться. Я попробовал — и не могу, мне с ним скучно. Не могу себя заставить. Вот Рома в этом смысле абсолютно незаменим. Ему скажешь: «Рома, нужно, чтобы этот человек был наш!» И вот он прилипнет к тебе, возьмет тебя за руку, будет твою руку нежно гладить и преданно смотреть тебе в глаза как собака и выполнять любое твое желание. И так две недели. И через две недели ты поймешь, что ты — его, весь его [Боброва, 2013].

Конечно, это не руководство к действию (тут как в рекламных роликах: «работали профессионалы, не пробуйте повторить это самостоятельно»), а всего лишь иллюстрация к основному принципу человеческого общения. Чтобы стать для человека своим, нужно уделять ему внимание, понимать его интересы и научиться угадывать его желания. Но чтобы при этом стать еще и вассалом, этого мало; тут требуется, чтобы и сам сюзерен вас правильно понял. Вот какое требование предъявляется к вассалам в американских корпорациях:

Финансовое подразделение компании General Motors завоевало и упрочило власть благодаря системе, названной Джоном Де Лорином «продвижением неявного избранника»:

«Под этим подразумевается продвижение лица, не считающегося достойным кандидатом на должность. Это не только позволяет поставить „своего человека“ на должность, но и завоевать его пожизненную благодарность, поскольку своей карьерой в корпорации он будет отныне обязан вам. „Неявный избранник“ — преданный последователь системы, за которым, однако, не стоит абсолютно никаких достижений, чтобы считать его достойным кандидатом на пост».

Де Лорин характеризовал значение преданности и того, как руководители содействовали продвижению по службе «неявным избранникам», как способ формирования преданного личного состава, обязанных союзников на ключевых постах в корпорации [Пфеффер, 2007, с. 143].

Преданно смотреть в глаза и исполнять малейшие желания, конечно, весьма полезно, но недостаточная профессиональная квалификация — еще более надежный способ убедить потенциального босса в своей будущей верности. Не правда ли, шокирующая (для людей, гордящихся своей квалификацией) новость? Но таков уж закон Власти: здесь нужны прежде всего верные. Поэтому умный человек во Власти должен быть достаточно умен, чтобы не демонстрировать свой ум. И правило это действует до самого верха. Вот что пишет Восленский про генеральных секретарей ЦК КПСС:

Кого эта верхушка стремится выбрать в генеральные секретари: самого сильного и способного? Наоборот, того из членов Политбюро, что кажется ей самым недалеким и безобидным. Таким казался Сталин в начале 20-х годов на фоне членов ленинского Политбюро; таким казался Хрущев после смерти Сталина (Маленков, наоборот, считался очень сильным); таким казался Брежнев после смещения Хрущева, когда сильным считался Шелепин. Феодальные князья всегда старались посадить на королевский трон возможно более слабого монарха, «князья» класса номенклатуры избирают по этому же принципу генерального секретаря ЦК. Вот почему тот из членов Политбюро, кто очень хочет стать генеральным секретарем, должен не поражать воображение своими талантами и динамизмом, а выглядеть ограниченным и бескрылым, скромным, погруженным в техническую работу бюрократом, как это сделал Сталин; Иванушкой-дурачком, какого любил разыгрывать из себя Хрущев; стандартным провинциальным партработником, каким казался Брежнев; исполнительным юнцом, готовым слушаться старших, каким считался Горбачев [Восленский, 2005, с. 388–389].

Только не надо делать отсюда ошибочного вывода, будто в Политбюро попадают и удерживаются там люди неспособные. Наоборот, от этих людей требуется дополнительная способность — умение скрывать свой подлинный политический формат, вместе с тем не переигрывая и не производя впечатления беспомощности и недостаточной квалифицированности [Восленский, 2005, с. 397].

Практик. Тем, кому скучны «умные» книжки вроде «Номенклатуры», я настоятельно рекомендую прочитать у Мориса Дрюона историю избрания Папы Иоанна XXII[52]. Сразу все поймете про умение притворяться Иванушкой-дурачком!

Теоретик. Сегодняшняя и будущая верность — вот что прежде всего интересует людей Власти. Свой человек — это тот, на кого можно положиться[53], кто не будет задавать лишних вопросов в ответ на деликатную просьбу, кто никому не выдаст то, что должны знать только двое, и кто уже не раз подтвердил свою преданность на практике. Конкретные способы, убеждающие в верности, зависят от личности будущего босса и от рода его деятельности; но после нескольких лет практики их способен освоить любой человек, которому это интересно. Стать своим если не для первого, то для второго или третьего человека Власти вполне реально, и если вы будете следовать указанным выше принципам, то сами удивитесь, как быстро вас заметит настоящий человек Власти.

Читатель. Давно хотел спросить: а как я узнаю, что принят? В нормальных организациях есть отдел кадров, трудовой договор, официальная должность. А как во Власти? Как там оформляется «прием на работу»?

Теоретик. Так же, как и все остальное: без единого клочка бумаги. В каждой властной группировке существуют свои ритуалы, позволяющие вассалу и сюзерену понять, что с этого момента они связаны особыми отношениями, и каждый из них это знает. Как мне рассказывали старшие товарищи, в советской номенклатуре таким ритуалом был переход с официального партийного языка («повысить уровень», «больше внимания уделять организационной работе») на обыкновенный русский мат. Если в твоем присутствии партийный босс использует матерные выражения — значит, ты свой.

Практик. Существует и такой вариант: когда человек, известный многим членам властной группировки (это может быть и не «верхний» руководитель, а, так сказать, «координатор»), публично появляется с неофитом в некотором условленном месте. Это может быть и Стена Плача в Иерусалиме, и знаменитая картина в известном музее, и так далее. Формально для непосвященных это действие ничего не означает, но для своих оно принципиально важно. Впрочем, о ритуалах мы еще чуть ниже расскажем.

Теоретик. А вот как описывал «официальный» прием во властную группировку Владимир Резун, более известный под псевдонимом Виктор Суворов.

— Да, товарищ полковник, я давно хочу спросить вас… В вашем подчинении сотни молодых, толковых, перспективных офицеров с великолепной подготовкой, утонченными манерами… А я крестьянин, я не читал многих книг, о которых вы говорите, мне трудно в вашем кругу… Мне не интересны писатели и художники, которыми восхищаетесь вы… Почему вы выбрали меня?..

— Я тебе, Виктор, правду скажу, потому что ты ее понимаешь сам, потому что тебя трудно обмануть, потому что ты ее знать должен. Наш мир жесток. Выжить в нем можно, только карабкаясь вверх. Если остановишься, то скатишься вниз, и тебя затопчут те, кто по твоим костям вверх идет. Наш мир — это кровавая бескомпромиссная борьба систем; одновременно с этим — это борьба личностей. В этой борьбе каждый нуждается в помощи и поддержке. Мне нужны помощники, готовые на любое дело, готовые на смертельный риск ради победы. Но мои помощники не должны предать меня в самый тяжелый момент. Для этого существует только один путь: набирать помощников с самого низа. Ты всем обязан мне, и если выгонят меня, то выгонят и тебя. Если я потеряю все — ты тоже потеряешь все. Я тебя поднял, я тебя нашел в толпе не за твои таланты, а из-за того, что ты — человек толпы. Ты никому не нужен. Что-то случится со мной — и ты снова очутишься в толпе, потеряв власть и привилегии. Этот способ выбора помощников и телохранителей стар как мир. Так делали все правители. Предашь меня — потеряешь все. Меня точно так же в пыли подобрали. Мой покровитель идет вверх и тянет меня за собой, рассчитывая на мою поддержку в любой ситуации. Если погибнет он, кому я нужен?.. …но помни, что этого разговора никогда не было. Ты просто перепил коньяка и все это сам придумал [Суворов, 2002, гл. 4].

Несмотря на художественное преувеличение, в этом диалоге отражены все ключевые моменты посвящения во Власть. Краткое объяснение устройства Власти; указание вассалу его места (он всем обязан сюзерену и без него пропадет); требование пожизненной верности; требование сохранения тайны. Если кандидат в вассалы понимает, о чем идет речь, он отвечает согласием как умеет[54], и если сюзерен это согласие принимает, посвящение состоялось. С этого момента вы в группировке и отныне обязаны играть по командным правилам.

Читатель. А правила мне тоже объяснит сюзерен?

Теоретик. Если бы все было так просто, нам не понадобилось бы писать целую книгу. Все сюзерены разные, кто-то привык объяснять словами, кто-то — личным примером, а кто-то вообще считает, что нужно иметь дело только с теми, кто все понимает сам. К тому же правила Власти достаточно многочисленны, и мало кому интересно выписывать их все на бумаге. Так что не стоит рассчитывать только на сюзерена; что-то он, конечно, объяснит, а вот спрашивать будет куда больше, справедливо полагая, что если уж ты взялся за Власть, то должен сам понимать, что к чему. Поэтому правила Власти вам объясним мы.

Первые два правила вы уже знаете: Власть — это командная игра, и единственный представитель команды, имеющий право вам приказывать, — это ваш сюзерен. Теперь пришло время запомнить третье правило: не говорить о Власти[55]. Вы уже несколько раз слышали о важности сохранения тайны во властных отношениях, да и в процессе поиска сюзерена убедились, что никто не вывешивает на своем кабинете табличку «Младший сюзерен группировки такой-то».

Членство в «почетной организации» (как именуют мафиози свой синдикат) влечет за собой формирование новых привязанностей, куда более значимых, нежели кровные узы. Честь требует от мафиозо ставить интересы «Коза ностры» выше родственных интересов. Энцо Бруска… работал на мафию, участвовал в убийствах, но так и не стал «человеком чести». Как и подобает, он не задавал вопроса: «Почему?» О деяниях своих родичей — членов «Коза ностры» — он узнавал из слухов и газетных статей, а потому долгое время и не подозревал, что его отец — босс местного mandamento (района). Иными словами, хотя Энцо Бруска участвовал в операциях и входил в ту же семью, что и «люди чести», он не был посвящен в деятельность Семьи (с большой буквы) [Дикки, 2007].

Среди многочисленных правил организации, в члены которой Риина посвятил в тот день Джованни Бруску[56], имелось и знаменитое «положение о представлении». «Людям чести» возбраняется представляться как мафиози, даже своим коллегам. Согласно правилу необходим третий, который, представляя друг другу двоих мафиози, скажет: «Это наш друг» или «Вы двое из той же компании, что и я». Именно последнюю фразу произнес Риина в день посвящения Бруски, когда его отец вернулся в комнату и сын был «представлен» Бруске-старшему как «человек чести» [Дикки, 2007].

Но почему сохранение тайны настолько важно, что возведено в ранг правила Власти? Почему в сицилийской мафии эта секретность была доведена почти до абсурда? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомним еще раз определение власти (с маленькой буквы). Власть — влияние на принимаемые решения за счет выгодного положения в сети распространения информации. С каким человеком скорее поделятся информацией — с тем, кто считается независимым, или с тем, кто явно работает на сюзерена? Чья рекомендация будет весомей — того, кто занимает (как будто бы) нейтральную позицию, или того, кто входит во властную группировку, заинтересованную в результате?

Однозначно установленная принадлежность человека к какой-то группировке лишает его львиной доли возможностей влиять на принимаемые решения. Все, что остается в распоряжении разоблаченного менеджера, — это его должностные полномочия, но и в их рамках он постоянно подозревается в работе на сторону. От такого вассала не то что пользы — вреда бы не было (подпадет под уголовное дело или того хуже, под разработку конкурирующей группировки). Поэтому секретность властных отношений не просто полезна; она является необходимым условием нормальной работы Власти.

Примечательно, что Владислав Балин в своей «Защите от темных искусств» для противодействия корпоративным интригам рекомендует придерживаться того же самого правила:

1. Если кому-то не обязательно что-то знать, то он это знать не должен. Просто руководствуйся этим правилом всегда, вместо того чтобы просчитывать возможные последствия…

7. Никогда не раскрывай своих источников информации. Если у тебя есть знакомые в других отделах, кто поставляет важную информацию, — не ссылайся на них. Нельзя убивать свои каналы информации и раскрывать агентурную сеть. Враг не должен знать, откуда ты добываешь информацию, чтобы не иметь возможности запустить дезу, а твои информаторы должны чувствовать себя защищенными. Только тогда они станут тебе доверять и станут твоими союзниками.

8. Четко выделяй внутренний круг и внешний круг. Внутренний круг доверенных лиц должен иметь стопроцентный взаимный интерес win-win[57], должен иметь доступ к важной информации и должен быть полностью информирован о враждебном окружении, чтобы не слить информацию [случайно].

9. Список лиц внутреннего круга должен быть секретен [Балин, 2009, ч. 4].

Правила игры во Власть одинаковы для всех — и для тех, кому Власть нравится, и для тех, кто предпочел бы без нее обойтись (ограничившись Управлением). Противостоять властной группировке может только другая властная группировка; один человек, будь он хоть самим Джобсом[58], не имеет в этой борьбе никаких шансов.

Читатель. Скажите, а эти правила действительно везде одинаковы? В Политбюро ЦК, например, играли по ним же? Или в гипотетическом Мировом Правительстве — там тоже есть тайные группировки, грызущиеся между собой?

Теоретик. Ну, все прекрасно знают, что в гипотетическом Мировом Правительстве как раз и есть столь же гипотетические группировки Ротшильдов и Рокфеллеров, грызущиеся между собой. В советском же Политбюро шла совершенно реальная аппаратная борьба, история которой заслуживает отдельной книги. Правила Власти действительно одинаковы на всех ее уровнях, и, кстати, чем выше этот уровень, тем строже они соблюдаются. Так что будьте уверены: правила, о которых мы рассказываем, что называется, на всю жизнь. Ничего другого во Власти не придумано, да и придумано быть не может. Просто потому, что верхняя часть Власти в точности повторяет нижнюю!

Практик. Любая властная группировка устроена по феодальному образцу и, следовательно, имеет структуру дерева. Поэтому на каждом уровне она повторяется абсолютно одинаково. Вершина дерева (ветви) — это главный сюзерен. Ему подчиняются прямые вассалы, которые подобраны им лично или получены от вышестоящих членов группировки в прошлом, когда он еще не был на самом верху. Каждый из этих вассалов, в свою очередь, имеет в своем подчинении вассалов следующего уровня, и так далее до самого низа.

Как же должен вести себя член властной группировки по отношению к другим членам команды, а также прочим участникам игры?

Случай первый. Взаимодействие с другими вассалами твоего сюзерена. Оно строится на двух основных элементах: конструктивное взаимодействие в рамках задач, поставленных сюзереном, и остроконкурентное — во всех остальных случаях. Главная задача любого вассала — качественно решать задачи сюзерена и демонстрировать ему, что остальные его вассалы слабее, некачественнее и хуже. Других вассалов можно и нужно подставлять (но только перед сюзереном!), однако не стоит доводить такую практику до крайности, границы которой устанавливает сюзерен. Такая «дружеская» подначка не считается некорректной, тут главный термин — «ничего личного». В общем, отношения вассалов напоминают отношения членов одной сборной команды в спорте: когда они сборная — они вместе, а когда выступают на внутреннем чемпионате — нужно всех остальных «побороть». Соответственно, цель такой борьбы — перераспределить в свою пользу те ресурсы, которые дает в распоряжение вассалов сюзерен.

Однако здесь есть один нетривиальный момент: когда ты пересекаешься с другим вассалом твоего сюзерена, но не знаешь об этом. В этом случае могут быть разные ошибки (вплоть до комедии положений), но ответственность за них несет сам сюзерен.

Теоретик. Обратите внимание: отношения внутри властной группировки практически те же самые, что за ее пределами. Вассалы конкурируют за ресурсы точно так же, как конкурируют за них сами властные группировки.

Читатель. Простите, что перебиваю, но мне кажется, это важно. Вы с Практиком постоянно говорите про какие-то ресурсы, но так толком и не объяснили, что это такое. Я так понимаю, это что-то вроде денежных потоков и должностей, которые их контролируют, но вы писали, что нельзя все сводить к деньгам. Не пора ли доходчиво объяснить, что же такое ресурсы?

Теоретик. Хороший и своевременный вопрос! Отвечать на него сразу, без вводной информации о том, как устроена Власть, было бы пустой тратой времени. Сейчас вы уже понимаете, что Власть — это не деньги и не должности, а часть «социальной сети» (властная группировка), которая, собственно, и определяет, кому достанутся деньги и должности. Поэтому и ресурсы в этой игре не совсем те, к которым мы привыкли в обычной жизни.

Знаете ли вы, что Юлий Цезарь до того, как стать императором, был безнадежным должником, и в 62 году до н. э. кредиторы не выпускали его из Рима в Испанию (правителем которой он как раз был назначен)? Но за Юлия поручился Красс, тогдашний его сюзерен, и проблемы с кредиторами были улажены. Так что деньги, при всей их важности, вовсе не главный ресурс во властных играх.

Ресурсом в борьбе за власть является то, что ведет к увеличению власти[59], то есть усиливает позиции группировки в системе коммуникаций. Помните Малый конгресс Линдона Джонсона, который был назван его важным ресурсом? Так оно и было, ведь благодаря этому конгрессу Джонсон имел возможность общаться с высокопоставленными людьми, к которым иначе бы его и на порог не пустили. Властные ресурсы — это социальные связи (то есть мотивированные к сотрудничеству люди), а также информация, проекты и организации, способствующие их формированию.

Отличная иллюстрация к определению властных ресурсов — фильм Оливера Стоуна «Уолл-стрит» (1987). Молодой брокер Фокс узнает инсайдерскую информацию и делится ею с биржевым воротилой Гекко. Информация позволяет Гекко заработать деньги, но как человек Власти он этим не ограничивается. Гекко делает Фокса своим вассалом и поручает и дальше добывать информацию в организации, где Фокс работает. Благодаря Фоксу Гекко удается реализовать куда более выгодный проект, нежели первоначальная спекуляция[60].

Важность социальных связей стоит проиллюстрировать еще одним историческим примером.

Барон Джеймс Ротшильд разбогател в Париже к концу 1820-х годов. Вскоре после этого он столкнулся с крайне сложной проблемой: как еврею из Германии — полному аутсайдеру для французского общества — завоевать уважение французских высших сословий, отличительной чертой которых была крайняя ксенофобия? Ротшильд хорошо понимал, что такое власть. Он знал, что его состояние может дать ему положение, однако, несмотря ни на что, он пo-прежнему останется чужаком. Поэтому, внимательно изучая светское общество своего времени, он задавал себе вопрос, чем можно завоевать их расположение.

Благотворительность? Ничто не могло интересовать французов меньше. Политическое влияние? Он уже им обладал, и это только вызывало у людей подозрение. Единственное слабое место, на котором можно сыграть, решил он, это скука. В период Реставрации французские имущие классы страдали от скуки. Поэтому Ротшильд начал тратить невероятные суммы на развлечения для них. Он нанимал лучших архитекторов и художников для оформления садов и бальных залов, пригласил Мари-Антуана Карема, известнейшего парижского шеф-повара, чтобы готовить для гостей на изысканнейших приемах, когда-либо виденных Парижем. Ни один француз не смог бы устоять, пусть даже приемы устраивал германский еврей. Еженедельные вечера у Ротшильда постепенно становились многолюднее, привлекали все больше внимания. Прошло несколько лет, Ротшильд добился того, чего хотел, единственного, что могло обеспечить власть чужаку: он был принят в обществе [Грин, 2003, с. 455–456].

Казалось бы, какое дело всесильному Ротшильду (одному из пяти братьев, контролировавших все банковское дело Европы) до парижского общества? Однако Ротшильд понимал, насколько такой ресурс, как светская жизнь (позволяющий быстро завязывать нужные знакомства), ценнее денег, — и без колебаний потратил громадные средства на его приобретение.

Так вот, ценность вассала определяется тем, сколько таких — властных! — ресурсов он приносит своему сюзерену: сколько добывает инсайдерской информации, сколько находит выходов на нужных людей, в насколько важной организации работает или в каком перспективном проекте участвует. Вассала, приносящего ресурсы, сюзерену выгодно продвигать — делиться с ним информацией и связями, устраивать на более перспективные должности. А теперь внимание: кому должен приносить ресурсы вассал?

Правильно: только своему сюзерену. Делиться добычей с другими вассалами не только глупо (обойдут на повороте и первыми доложат наверх), но и опасно: вдруг они захотят распорядиться ею самостоятельно? Это уже попахивает предательством!

Вот почему в отношении других вассалов действуют те же правила Власти: сюзерен может быть только один, а всем остальным сообщается исключительно та информация, которая им абсолютно необходима для выполнения командных задач. Отличие от конкуренции с другими властными группировками: с вассалами своей группировки вы работаете на одного, и притом известного вам сюзерена, поэтому вам проще конкурировать; игра во Власть внутри группировки легче и безопаснее, чем за ее пределами.

Читатель. А. Я-то думал, что в группировке все свои…

Теоретик. Своими могут быть люди, участвующие в игре с положительной суммой и придерживающиеся стратегии win-win[61]. Своим во властной группировке для вас может быть только один человек — ваш сюзерен; все остальные — конкуренты. Это заслуживает отдельного разъяснения. Вспомните, зачем вы пришли во властную группировку. За Властью, не правда ли? Как вы можете получить больше Власти, чем уже имеете? Только поднявшись на ступеньку во властной иерархии.

Сделать это можно двумя способами: рискованным (сменив сюзерена) и надежным (подождать, когда сюзерен пойдет на повышение, и занять его место). Рискованный способ мы пока не рассматриваем (это уже следующий уровень игры, заведомо безнадежный для игрока вашего уровня). Остается надежный: всеми силами помогать сюзерену в его карьере и показывать себя лучшим преемником.

То же самое будут делать и остальные вассалы. Но когда ваша совместная работа увенчается успехом и у сюзерена образуется вакантное место, — поставить на это место он сможет только одного. Между вассалами не может быть отношений win-win, в карьерной игре не бывает совместного выигрыша. Помогать другим вассалам — значит топить самого себя.

Читатель. А если другие вассалы не такие карьеристы?

Теоретик. Вы что, издеваетесь? Человек пришел во Власть, нашел сюзерена, выдержал испытание «шлейфом», прошел обряд посвящения — и не карьерист?! Да не-карьеристов ко Власти не подпускают на расстояние пушечного выстрела! Вспомните, что писал Восленский про советскую номенклатуру:

Всем хорошо известно, что карьеризм — главная психологическая черта всех номенклатурщиков. Оказавшись, таким образом, признаком номенклатуры, карьеризм твердо стал негласным критерием подбора номенклатурных кадров [Восленский, 2005, с. 127].

Почему карьеризм столь обязателен для вассала? По той же причине, по которой в вассалы обычно подбирают «неявных избранников», людей, не блещущих особыми талантами. Вассал должен быть всем обязан сюзерену, испытывать к нему глубокую благодарность (за назначение на какую-нибудь должность) и возлагать на него все свои надежды (в части еще более высокого назначения). А если вассал не карьерист, то о какой благодарности и каких надеждах может идти речь? Такому человеку сюзерен ничего дать не может[62], а следовательно, его верность не более чем пустой звук. Возникнет у такого вассала какое-нибудь новое увлечение — и поминай как звали. Так что если уж человек попал во Власть, можете не сомневаться — перед вами волк, готовый загрызть любого ради карьеры.

Но повторю, что внутри группировки вы находитесь еще в тепличных условиях. По крайней мере, вы знаете своих конкурентов. Выбор, кого назначать преемником (и продвигать на новые позиции), у вашего сюзерена ограничен кругом его вассалов. Других столь же доверенных людей у него нет. Поэтому вам не требуется быть самым лучшим, достаточно оказаться лучше других вассалов[63] или просто подставить кого-то из них непосредственно перед кадровыми изменениями. Разумеется, другие вассалы относятся к вам точно так же и не упустят случая нашептать на ухо сюзерену о ваших недостатках. Так что отношения внутри команды хотя и тепличные, но профессиональные. В точности как сказано Практиком, «ничего личного».

А теперь вылезем из песочницы и узнаем, как должен вести себя вассал за пределами своего узкого круга.

Практик. Случай второй. Взаимодействие с сюзереном твоего сюзерена (или еще более высоким начальником вверх по политической ветке твоего сюзерена). Крайне опасная для вассала ситуация. В идеале необходимо докладывать сюзерену о том, что ты приглашен на такую встречу, а потом рассказывать, что там обсуждалось. Любой ценой надо пресечь опасения сюзерена, что его собственный сюзерен решил поставить тебя на его место. В противном случае можно остаться без ресурса: сюзерен немедленно его отберет и вообще начнет тебя всячески гнобить. Я сам пару раз оказывался в такой ситуации — она крайне неприятна и чревата многочисленными осложнениями и проблемами.

Отмечу, что такую ситуацию не нужно путать с другой, когда твой сюзерен — руководитель твоего формального начальника (в рамках управленческой вертикали). У меня была и такая ситуация, и она создавала определенные проблемы, но не самые большие, поскольку судьба вассала все-таки зависит от сюзерена. В моем случае сюзерен (заместитель министра) «передал» меня как вассала (то есть у меня произошла смена сюзерена) своему коллеге (другому заместителю), с которым он входил в одну группировку, и тот тут же поднял меня на должность, равнозначную должности моего бывшего формального начальника (то есть назначил начальником департамента). Мнения бывшего начальника при этом не спрашивали, его даже не поставили в известность, но поскольку это происходило в управленческой, а не в командной иерархии, никаких претензий ни у кого не возникло.

Если все-таки сюзерен твоего сюзерена начинает питать к тебе некие «особые» чувства (то есть хочет перевести в свои вассалы — поднять на уровень твоего нынешнего сюзерена или вообще поставить тебя на его место), нужно очень аккуратно строить свои отношения и одним, и другим. Совершенно не исключено, что сюзерен сюзерена тебя просто разводит, исходя из некоторых своих соображений. В идеале[64] следует не вестись на провокации и тупо объяснять «большому» сюзерену, что пока тебе прямо и явно не предложен «вассальный» договор, ты будешь вести себя как вассал старого сюзерена и выполнять все обязательства перед ним. Но все равно, при всей деликатности и дипломатичности, старый сюзерен крайне болезненно воспринимает выход бывшего вассала на уровень своего сюзерена (то есть переход его в непосредственное вассальное подчинение более высокого сюзерена).

Теоретик. Контакты через голову своего сюзерена особенно опасны еще и потому, что создают у вассала ложную надежду на ускорение своей карьеры. В истории существует несколько примеров (на миллионы противоположных), когда начавший с низов вассал в короткий срок поднимался на самый верх, в буквальном смысле шагая по головам своих сюзеренов. Такие примеры (в силу их редкости) получают широкую известность[65], их часто берут за образец для подражания. С понятным результатом: дороги Власти усыпаны костями оступившихся.

Во Власти работает тот же принцип, что и в остальных профессиях: талантливые люди соблюдают правила, гениальные их нарушают. Так вот, правило — не прыгать через голову сюзерена. Если вы гений Власти, можете смело нарушать это правило (и все остальные), но тогда и наша книга вам ни к чему. А если вы просто талантливы, то, пожалуйста, соблюдайте правила.

Практик. Тут еще можно добавить, что, кроме базовых правил, существуют и менее важные, подчас существующие только в рамках достаточно узких групп. И среди них тоже есть такие, которые нарушать не стоит. А есть такие, которые нарушать нужно, поскольку они для того и придуманы, чтобы проверять молодых неофитов: умеют ли они думать, чувствуют ли тонкости командных отношений. Но вернемся к основным правилам.

Случай третий. Взаимодействие с представителями других группировок. У тебя объективно не может быть информации, какие отношения у твоего сюзерена (или даже его сюзеренов) с этими командами; по этой причине нужно строго следовать инструкциям сюзерена. Если инструкций нет, веди себя так же, как в первом случае: конкурируй. При этом небольшая подстава и подтрунивание криминалом не считаются, а любую помощь и вообще благожелательное отношение следует воспринимать как подарок судьбы и очень им дорожить.

Теоретик. Привыкнув к конкурентным отношениям внутри своей группировки (и проникшись ощущением, что другие относятся к тебе точно так же), значительно легче взаимодействовать с остальными. Работать с игроками других группировок, а уж тем более с несистемными персонажами в каком-то смысле спокойнее: ведь они не являются вашими непосредственными конкурентами. Подставы и проблемы, которые они вам создают, по крайней мере не направлены на вас лично, а помощь оказывается «от чистого сердца» и вполне может перерасти во взаимовыгодные отношения.

Вместе с тем нельзя забывать, что, не имея ничего против вас лично, сторонние игроки всей командой играют против вашего сюзерена (и всей вашей команды). Поэтому дружба дружбой, а табачок врозь: действия, выгодные для вас лично, но наносящие ущерб вашей команде, никакая не помощь, а прямая агрессия, это должно строго пресекаться. Так что общие правила — никакой информации сверх необходимой и никаких ресурсов, кроме специально выделенных сюзереном, — остаются в силе.

Практик. Случай четвертый. Взаимодействие с явно более высокопоставленными персонами, которые в то же время не входят в твою «вертикаль сюзеренов». Тут вариант может быть только один — не высовываться и по возможности смотреть и учиться. Любая попытка хоть что-то сделать может стоить очень дорого, и ее даже в мыслях нельзя допускать, поскольку у тебя не может быть никакой информации, на базе которой можно делать предположения, какое поведение правильно, а какое нет.

Теоретик. Обратите внимание на выделенные курсивом слова. Мы еще не раз увидим, что информация о том, кто есть кто и как с кем себя нужно вести, едва ли не главная валюта властных отношений. Если вы не знаете, с кем имеете дело, руководствуйтесь базовыми правилами; если же вы догадываетесь, что имеете дело с более высокопоставленным лицом, не делайте вообще ничего!

В шахматах есть термин — цугцванг, — означающий позицию, в которой любой ход ведет к проигрышу; так вот, в ней вы и находитесь, сталкиваясь с вышестоящими. Но, в отличие от шахмат, во Власти вы можете не делать никакого хода. Пользуйтесь этой возможностью.

Практик. Случай пятый. Взаимодействие с начальником, не являющимся членом твоей группировки. Это очень частая ситуация, непосредственно вытекающая из существования двух иерархий: должностной и командной. Если в организации они совпадают (твой начальник и есть твой сюзерен), то пятого случая не возникает. А что, если нет? Если твой сюзерен, у которого ты был заместителем, послал тебя в соседнее министерство, на должность с повышением (например, ты был замначальника департамента в Минфине, а стал начальником департамента в Минэкономики)?

Это достаточно распространенная ситуация. Например, глава одной из властных группировок (занимающий, условно, должность замглавы администрации президента, назовем его «Х») получает в рамках «верхней» политической разборки под свой контроль Министерство экономики. Ну, скажем, вызывает его президент на закрытое совещание, на котором все приходят к выводу, что министерство не тянет. Можно, конечно, назначить нового министра, но люди соответствующих знаний в «верхнее» руководство не входят, и как выбрать человека, чтобы не получился новый медведь на воеводстве, не очень понятно. И все приходят к некоему консенсус у: «Х», разберись там, через несколько месяцев поставим вопрос о кадровом усилении министерства.

«Х» ничего не понимает ни в экономике, ни в сложной иерархии потенциальных министров. Один хорош как специалист, но слабый администратор. Другой — неплохой специалист, отличный организатор, но совершенно недоговороспособен. Третий потрясающе договороспособен, гениальный самопиарщик, но только в экономике не понимает ничего. И этом во всем нужно разобраться, причем разобраться должен именно свой человек, потому что он не только должен понять внутреннюю иерархию, но и понять, как она сочетается с командными интересами. И вызывает «Х» одного из своих вассалов, который, по его мнению, лучше всех разбирается в экономике и который как раз начальник департамента в Минфине, и начинает с ним примерно такую дискуссию:

— Ну, кто там у них who, у управленцев-экономистов?

— А хрен их знает… Я же не экономист, я финансист.

— Ну, например, «А» знаешь?

— Ну, знаю. Мой одноклассник, который с ним работал, говорит, что он болтун, экономики не знает.

— «Б»?

— О, этот, может, и разбирается. Но мой однокурсник, который «под ним» работает, говорит, что он кидала.

— Ну ладно, а если я тебя пошлю в Минэкономики — разберешься?

— А на какую должность?

— Ну, вакансий замминистра там сейчас нет, так что пока — начальником департамента.

— Не, откажусь, пожалуй. У меня тут все хорошо, все схвачено, а там министр — наш политический противник, его замы — тоже, и идиоты к тому же. Зачем зря нервы тратить. А вот у меня есть зам, вполне грамотный мальчик, давайте его пошлем начальником департамента в Минэк. Пусть помучается — как плата за служебный рост.

— А он адекватен? В смысле, поймет, что и как нужно оценивать?

— Да, вполне.

И вот этого «мальчика» вызывает его формальный начальник (и одновременно сюзерен) и говорит: «Есть мнение, что ты скоро пойдешь в Минэк. Задачи перед тобой такие-то и такие-то, если будут обижать, жалуйся мне. Вперед». И идет он в Минэк, а там после первой же реорганизации становится замминистра (политическое-то решение принято!), то есть по формальному должностному рейтингу он теперь выше, чем его сюзерен.

Так вот, тут главное правило: командный рейтинг важнее профессионального. Почти всегда. И если ты хорошо исполняешь командные обязательства, то даже достаточно плохая профессиональная работа в такой ситуации (то есть когда твой непосредственный начальник не является членом одной с тобой группировки) может сойти с рук, поскольку все попытки тебя уволить блокируются на политическом уровне. Более того, часто этот механизм некомпетентные чиновники используют для сохранения места. Они просто создают у своего сюзерена ощущение того, что работают под постоянным политическим давлением, и тот, используя политические связи и апеллируя к собственным связям в рамках «политической вертикали», начинает защищать вассала вопреки реальной ситуации.

Таким образом, отношения с непосредственным начальником, который не является твоим сюзереном и не входит непосредственно в твою вертикаль, определяются двумя факторами. Первый: ты исполняешь свои обязанности как можешь или как хочешь (иногда полезно делать профессиональную карьеру, иногда это не имеет значения), но при этом всю более или менее стоящую информацию сливаешь своей группировке (непосредственно сюзерену или кому он скажет).

Второй фактор: своему профессиональному начальнику ты ничем не обязан и должен сдать его по первому требованию сюзерена. Но, опять-таки, ничего личного, не ты ему при этом делаешь пакость, а твоя группировка — его группировке.

Теоретик. Разумеется, эти пять вариантов не исчерпывают всех возможных ситуаций, встречающихся во властных играх. Но, во-первых, они все же самые распространенные, а во-вторых, на их примере вы можете научиться общим правилам, позволяющим построить свое поведение и других, более сложных случаях. Эти основные правила — «никакой информации, никаких ресурсов, кроме необходимых» — нужно не то что заучить наизусть, а вбить в себя на уровне рефлексов. Во Власти, как и у крупного вора, нет мелочей: любое слово или действие — ход в игре, который уже нельзя взять назад.

Практик. Самое сложное при общении с другими людьми, которые явно куда-то рвутся, — это понять, входят ли они в какието властные группировки или представляют собой бесполезный «шлейф», а если входят, то в какие и на каком уровне. Именно по этой причине чиновники и политики все время ищут общих знакомых, разбираются в хитросплетениях кадровых передвижений своих приятелей, а еще пытаются разобраться, кто и куда их двигал. При этом любая информация должна еще и сдаваться в свою группировку, чтобы там тоже строили верные графики — кто, куда и откуда. Причем не страшно даже, если информация получена ложная, — само направление, куда собеседник хотел тебя вывести, может многое сказать более опытному члену твоей группировки о ведущейся на сегодня игре.

По этой же причине обязательное условие любой встречи с нетривиальным человеком — узнать про него все, что только можно. Я несколько раз оказывался в смешной ситуации, о которой мы уже рассказывали: в рамках моего консалтингового бизнеса меня выводили на каких-то персонажей, которые меня совершенно не знали. И они в процессе демонстрации своей крутости не только сообщали мне реальную информацию о своих сюзеренах, но и рассказывали массу крайне опасных для них сведений. Просто потому, что не понимали, что я был намного выше по иерархии, чем даже их сюзерены, и мне опасно вообще что-либо говорить.

Теоретик. Поэтому основным правилом разговоров во Власти было и остается: «Не знаешь, что нужно сказать, — молчи!» А теперь обещанный пример того, что происходит даже с самыми великими людьми, когда они нарушают правила Власти.

Ошибка вассала

Apple, 1985 год: Джобс против Скалли

Как хорошо известно всем фанатам Apple, 24 мая 1985 года решением Джона Скалли Стив Джобс был окончательно отстранен от должности руководителя подразделения Macintosh, а через несколько месяцев совсем ушел из Apple, учредив собственную компанию NeXT. На момент отставки Джобс был не только основателем Apple, создателем культового персонального компьютера Macintosh, главной пиар-фигурой компании, но еще и крупнейшим акционером и председателем совета директоров.

Возможно ли, чтобы человек, занимающий столь высокое положение, вдруг оказался полностью отстраненным от дел и вынужден был реализовывать свои идеи на стороне? Невозможно! — ответили бы мы, оказавшись в апреле 1985-го; нам простительно, мы же не знаем всех закулисных интриг в Apple. Но что интересно, точно так же думал и сам Стив Джобс:

Четверг, 23 мая. На плановом совещании в четверг Джобс поведал своим ближайшим помощникам о плане свержения Скалли и представил собственную схему реорганизации компании. Поделился он своим замыслом и с Джеем Эллиотом, менеджером по персоналу, который прямо сказал, что ничего не выйдет. Эллиот уже пытался перетянуть некоторых членов совета директоров на сторону Джобса, но понял, что и они, и ведущие специалисты Apple в большинстве своем за Скалли. Но Стива было не остановить [Айзексон, 2011].

Даже имея инсайдерскую информацию от Эллиота, Джобс все равно полагал, что его харизма и статус в компании позволят получить нужное решение совета директоров. Когда же истинное положение дел стало невозможно игнорировать, Джобс отреагировал на это как самый обычный человек, не человек Власти:

Вернувшись в свой кабинет, он собрал своих многолетних сторонников из команды Macintosh. Заливаясь слезами, он сказал, что ему придется покинуть Apple [Айзексон, 2011].

Попробуем понять, как невозможное оказалось возможным. И начнем, как обычно, с главного вопроса: какой была структура власти в Apple в 1980-е годы? Кто был сюзереном, кто вассалами, а кто несистемным элементом?

Начнем с того, что Стив Джобс никогда не был первым лицом в Apple (хотя и считал, что должен был им быть). Первоначально во главе компании стояли три человека — Джобс, Возняк и Марккула; Возняк создал Apple II, Марккула привлек инвестиции и организовал бизнес. Марккула же нашел компании директора — своего коллегу по Fairchild Майка Скотта — и убедил Джобса ему подчиниться. Роль Джобса заключалась в превращении продукта в конфетку и запуске продаж.

Благодаря Apple II компания попала из гаража Джобса в авангард новой индустрии. Продажи взлетели до небес — с 2500 компьютеров в 1977 году до 210 тысяч в 1981-м. Но Джобсу этого было мало. Успех — продукт скоропортящийся; к тому же Стив понимал, что все и всегда будут считать Apple II целиком и полностью заслугой Возняка [Айзексон, 2011].

Собственные разработки Джобса (Apple III, Lisa) оказались не столь удачными, как Apple II (и как много позднее — iPod), а особенности его характера (стремление все контролировать в сочетании с редкостным хамством по отношению к подчиненным) привели к тому, что фактический владелец компании Марккула в 1980 году отодвинул Джобса от реальной власти:

Наконец Скотт и Марккула решили навести порядок в Apple; агрессивное поведение Джобса их очень беспокоило. В сентябре 1980 года они задумали тайную реорганизацию. Коуча сделали главой отдела по разработке Lisa, и его решения не оспаривались. Так Джобс потерял контроль над компьютером, который назвал в честь дочери. Еще его сместили с поста вице-президента по научным исследованиям и разработкам. Он оказался председателем совета директоров без исполнительных полномочий, то есть оставался официальным лицом Apple, но без права руководства. Джобса это уязвило. «Я расстроился. Марккула меня бросил, — признавался он. — Они со Скотти решили, что я не способен руководить разработкой Lisa. Я много думал об этом; такое пренебрежение меня обижало» [Айзексон, 2011].

С этого момента Джобс должен был бороться за власть, которая раньше просто упала ему в руки. Но были ли у Джобса ресурсы, позволяющие ему стать самостоятельным игроком? Да, были. Во-первых, его несомненный дизайнерский талант: в части создания «безумно классных компьютеров» ему не было равных. Во-вторых, Джобс был мастером презентаций и идеально подходил на роль лица компании, молодого гения, удивляющего мир своими изобретениями. В-третьих, Джобс, помимо феноменального хамства, обладал не менее фантастическими способностями очаровывать и увлекать людей, если ему это было нужно. Вот как происходила знаменитая вербовка Скалли в 1983 году:

Сперва обсудили зарплату. «Я сказал, что хочу оклад в миллион долларов, миллион в качестве премии при поступлении в Apple и еще миллион при увольнении, если не сработаемся», — вспоминает Скалли. Джобс ответил, что все можно решить. «Даже если мне придется заплатить из собственного кармана, — заявил он — Мы с этим разберемся, потому что я еще не встречал человека лучше вас. Я считаю, вы идеально подходите Apple, а наша компания достойна самого лучшего». Еще Стив добавил, что никогда прежде не работал под началом того, кого бы по-настоящему уважал, и знает, что Скалли может многому его научить. Говоря все это, Джобс не сводил с него своего знаменитого немигающего взгляда[66]. Скалли поразило, какие густые у Джобса волосы.

Для проформы Скалли попытался было возразить: он предположил, что они со Стивом могут остаться друзьями и он будет периодически что-то ему советовать. Впоследствии Скалли вспоминал этот решающий момент: «Стив опустил голову и уставился себе под ноги. Повисло неловкое тяжелое молчание; наконец он произнес фразу, которая долго не давала мне покоя: „Вы хотите до конца своих дней продавать подслащенную водичку или все-таки решитесь попробовать изменить мир?“»

Скалли почувствовал себя так, словно его ударили под дых. После такого оставалось только согласиться. «Стив умел всегда добиваться своего, он читал людей, как открытую книгу, и точно знал, что нужно сказать каждому[67], — вспоминал Скалли. — Впервые за четыре месяца я почувствовал, что не могу отказаться» [Айзексон, 2011].

Но пока что шел 1980 год, и Джобс был очень далек от возможности самостоятельно нанимать себе руководителя. Прежде всего ему нужно было вернуть потерянное доверие сюзерена — Майка Марккулы. Сделать это можно было только одним способом: создать и продать новый великолепный продукт; харизма Джобса на Марккулу уже не действовала…

Так в сентябре 1980 года Джобс появился в проекте Macintosh, первоначально придуманном (вплоть до названия) Джефом Раскином. Умело используя свой хоть и не дающий формальных полномочий, но весьма высокий статус в компании (а также харизму, безотказно действовавшую на нижестоящих), Джобс уже к февралю 1981 года полностью перехватил руководство разработкой. Обиженный Раскин написал CEO компании Майку Скотту гневное письмо с просьбой приструнить Джобса. Однако на этот раз все козыри были у Джобса: проект набирал обороты, часть разработчиков была воодушевлена планами «сделать компьютер мечты» и, самое главное, Раскин был человеком Джобса (тот пригласил его в Apple еще в 1976 году в качестве составителя документации). В результате Скотт принял сторону Джобса и назначил его руководителем проекта Macintosh. Так Джобс сделал свой первый шаг к власти.

Следующий шаг за Джобса сделал сам Скотт. По неизвестным причинам (поговаривали даже о психическом заболевании) 25 февраля 1981 года он устроил в Apple «черную среду»: уволил половину разработчиков Apple II, основного продукта компании. Это решение он мотивировал следующим образом (по воспоминаниям одного из сотрудников):

Мы услышали про увольнения и пришли встретиться с ним на цокольный этаж. Когда мы зашли, Скотти стоял рядом с ящиком пива. Мы взяли пиво, сели, и Скотти начал говорить.

Больше всего мне запомнилось вступление: «Я говорил вам, что когда мне разонравится быть директором Apple, я уйду. Но теперь я думаю иначе: я буду увольнять людей, пока мне снова не понравится быть директором». Он сказал это, держа в руке банку пива [Hertzfeld, 2004].

С этого момента Марккула уже не мог доверять Скотту. Он вынужден был сам стать CEO компании, переведя Скотта в заместители. На обсуждение этого решения в числе других ведущих сотрудников был приглашен и Джобс; доверие Марккулы к нему постепенно восстанавливалось.

Несколько ранее, 12 декабря 1980 года, Apple преобразовалась в публичную акционерную компанию, произведя первичное размещение акций (IPO). По итогам торгового дня стоимость компании достигла 1,778 миллиарда долларов. Триста человек — имевшие достаточные опционы на акции Apple — стали миллионерами. Теперь управление компанией осуществлялось советом директоров, избираемым общим собранием акционеров. Акционерами были как сотрудники и инвесторы Apple (такие как сам Джобс, 11 %, и Марккула, первый инвестор Apple, 9 %), так и новые приобретатели акций — инвестиционные банки и фонды (в настоящее время это Vanguard, State Steel, FMR и так далее — те же финансовые структуры, которые контролируют большинство акционерных компаний в США).

Фактически акционирование означало, что Марккула продал компанию, причем не кому попало, а хорошо знакомым совладельцам. Мы говорим о Рокфеллерах, которые инвестировали в Apple сразу же после Марккулы, одновременно с Артуром Роком, о чем тот вспоминал в 2000 году:

Я подумал, что в этом есть что-то реальное, и если Майк [Марккула] действительно серьезно относится к этой компании, мне стоит в нее вложиться. Рокфеллеры в это время тоже стали инвесторами. Я вложил королевскую сумму — 60 000 долларов. Я вошел в совет директоров, и вдруг — о чудо! — оно заработало [Gupta, 2000].

Кто на деле считал себя хозяином Apple после акционирования, можно догадаться из следующей цитаты (Питер Крисп — член совета директоров Apple от инвестбизнеса Рокфеллера):

Крисп описывал коктейль-пати у Рокфеллера для менеджмента и банкиров в честь успешного IPO Apple. Он рассказывал, как Рокфеллер сказал на следующий день, что ему очень понравилась вечеринка с Джобсом и другими топ-менеджерами Apple, но добавил: «В следующем году попроси их не клеить свои логотипы на зеркала в туалете»[68] [Weber, 2010].

Успешно продав компанию, Марккула полностью достиг своих целей венчурного инвестора и был бы рад передать управление новым владельцам. Однако вместо этого ему пришлось самостоятельно рулить компанией, поскольку под рукой не оказалось ни одного человека, которому стоило было бы довериться. Мы можем только догадываться, какие переговоры вел Марккула с Криспом и Роком (другим влиятельным членом совета директоров), а может быть, и их хозяевами, но их результатом стал напряженный поиск нового CEO «на открытом рынке» (никто из совладельцев не смог представить приемлемую для всех кандидатуру). Вот что пишет о своем назначении директор Apple с 1983 года Джон Скалли:

Я не был первым кандидатом, поскольку Стив хотел быть CEO. Он был первым кандидатом, но совет директоров не был готов назначать его, поскольку ему было всего 25–26 лет. Они перебрали и отвергли всех доступных хай-тек кандидатов на должность CEO… и в конечном счете Дэвид Рокфеллер, который был акционером Apple, сказал, что нужно попробовать другие отрасли и нанять для этого лучшего хедхантера в Штатах не из хай-тека: Джерри Роша.

Он нанял меня. Я пришел, ничего не зная о компьютерах. Идея заключалась в том, что Стив и я будем работать как партнеры. Он будет техническим, а я — маркетинговым директором.

Я считаю, было ошибкой назначить меня CEO, потому что Стив всегда хотел быть CEO [Sculley, 2010].

Как видите, короткая скамейка запасных бывает даже у таких квалифицированных сюзеренов, как Рокфеллер. В качестве доверенного лица владельцев в компанию был приглашен человек, совершенно не разбиравшийся в технической части, а Джобс, оказавшийся к этому моменту единственным из оставшихся у Марккулы вассалов, вышел на вторую позицию в компании.

С учетом этого расклада становятся понятными те усилия, которые Джобс приложил для привлечения в Apple именно Скалли (в книге Айзексона соответствующая глава так и называется — «Ухаживание»). Несистемный человек, не разбирающийся к тому же в продукции компании, — это же готовый «тюфяк», за спиной которого можно рулить всей компанией, а в критический момент — подставить и занять его место. Разумеется, такого человека нужно было очаровать и убедить, что он невероятно талантлив и абсолютно необходим самому Джобсу:

Джобс понимал, что может вертеть Скалли как хочет, укрепляя его веру в то, что они похожи. И чем увереннее он им манипулировал, тем больше презирал. Отдельные члены команды Mac, в том числе Джоанна Хоффман, быстро смекнули, что к чему, и поняли, что неизбежный разрыв будет бурным. «Стив заставил поверить Скалли в то, что он особенный, — говорит она. — Так с ним еще никто не обращался. Разумеется, он потерял голову. Стив спроецировал на него целый набор качеств, которыми тот на самом деле не обладал. Джобс очаровал Скалли, вскружил ему голову…» [Айзексон, 2011]

Вот так, отчасти собственными усилиями, отчасти благодаря стечению обстоятельств (а только такое сочетание и приносит успех во властных играх), Джобс оказался в одном шаге от цели: стал вторым человеком в компании, который в любой момент может сделаться первым. Но как мы уже знаем, на деле «любой момент» низверг Джобса на самое дно, откуда ему пришлось выкарабкиваться целых двенадцать лет.

В чем он ошибся? В самом главном: он неверно оценил структуру власти в компании. Хотя в совете директоров заседали все те же хорошо знакомые ему Марккула и Рок, работали они теперь уже не на самих себя, а на нового сюзерена. На того самого Рокфеллера, распорядившегося подобрать для Apple подходящего CEO — и подобрать вовсе не для того, чтобы увольнять по первой прихоти Джобса. Представителем Рокфеллера в совете директоров был Питер Крисп, чье имя ни разу не упоминается в объемистой книге Айзексона; но, в соответствии с нашим пониманием власти, судьбу Джобса решил именно он.

Манипулируя Скалли и поддерживая отношения с Марккулой, Джобс полагал, что усиливает свои позиции перед сюзереном. Между тем настоящий сюзерен желал видеть первым вассалом Скалли и не имел особых оснований менять его на Джобса. Очаровывать нужно было не Скалли, а человека, в туалете которого Джобс некогда расклеивал рекламные стикеры. Но понять это самостоятельно в свои тридцать лет Джобс не мог, а толкового учебного пособия по Власти у него под рукой не было. Развитие событий не заставило себя ждать.

На первую годовщину работы Скалли, в мае 1984 года, Джобс пригласил его на торжественный ужин в изысканном ресторане Le Mouton Noir на холмах на юго-западе Купертино. К удивлению Скалли, Джобс собрал там совет директоров, высший менеджмент Apple и даже некоторых инвесторов с Восточного побережья. Скалли вспоминал, что, когда все поздравляли его во время коктейля, «сияющий Стив стоял где-то на заднем плане, кивая, с улыбкой Чеширского кота». Джобс открыл ужин льстивым тостом. «Два моих самых счастливых дня — когда доставили Macintosh и когда Джон Скалли согласился прийти в Apple, — сказал он. — Это был лучший год моей жизни, потому что я многому научился от Джона». И затем в подарок Скалли он показал подборку памятных эпизодов года.

В ответной речи Скалли тоже выразил свою радость по поводу удачного сотрудничества, а под конец произнес фразу, которая запомнилась многим людям за столом, хотя и по разным причинам. «В Apple один лидер, — сказал он, — это Стив и я». Он обвел взглядом собравшихся и встретился глазами с улыбающимся Джобсом. «Мы словно понимали друг друга без слов», — вспоминал Скалли. Но он также заметил скептические усмешки на лицах Артура Рока и кое-кого еще. Они опасались, что Джобс захватывает власть. Они наняли Скалли, чтобы контролировать Джобса, а теперь становилось ясно, что Джобс перехватывает контроль. «Скалли так жаждал добиться одобрения Стива, что не смел ему перечить», — вспоминал позднее Рок [Айзексон, 2011].

Несмотря на вошедшую в мировую историю презентацию Macintosh 24 января 1984 года, продажи компьютера вскоре затормозились (в 1985-м они оказались даже ниже, чем в 1984-м, рост начался только с 1986 года). Несколько ведущих сотрудников Apple (например, Стив Возняк и разработчик софта для Macintosh Херцфельд) позволили себе критику Джобса, и тот сразу же с ними расстался. Сам Джобс продолжал одновременно обхаживать Скалли и критиковать его за кулисами (по-видимому, планируя свалить на Скалли все неудачи), и вскоре раздался первый звоночек:

Разногласия в компании все сильнее беспокоили совет директоров, и в начале 1985 года Артур Рок и другие недовольные члены совета прочитали обоим виновникам суровую нотацию. Скалли они рекомендовали проявлять больше твердости в управлении компанией, вместо того чтобы набиваться в приятели к Джобсу. А Джобсу напомнили, что его задача — привести в порядок подразделение Macintosh, а вовсе не учить другие отделы, как им работать. После этого Джобс удалился в кабинет и напечатал на своем Macintosh: «Я не буду критиковать остальную организацию, я не буду критиковать остальную организацию…» [Айзексон, 2011]

Человек, искушенный в делах Власти, уже догадался бы, что ранг Скалли среди хозяев Apple выше, и сосредоточился бы на повышении или хотя бы сохранении собственного ранга. Вместо этого Джобс продолжил раздражительное бездействие, срывая злобу на ком попало. Демотивирующее воздействие Джобса на сотрудников стало очевидным всему менеджменту компании (Джобс мог воодушевлять людей на подвиги, когда сам был воодушевлен, но весной 1985 года воодушевляться оказалось нечем — ведь Джобс считал, будто создал идеальный компьютер, а в том, что он не продается, виноваты были все остальные). В результате Скалли пришлось (наверняка не без подсказок хозяев) прямо предложить Джобсу отойти от руководства Macintosh и сосредоточиться на перспективных разработках. Джобс ответил отказом — он все еще полагал, что в открытой конфронтации со Скалли окажется более ценным вассалом.

На заседании совета 11 апреля Скалли официально потребовал от Джобса покинуть пост руководителя Macintosh и переключиться на развитие новых продуктов. Потом выступил самый резкий и независимый член совета Артур Рок. Ему оба они уже надоели: Скалли, у которого за целый год не хватило смелости взять управление в свои руки, и Джобс, который ведет себя «как наглый мальчишка». Совет должен наконец разобраться — надо выслушать каждого по отдельности [Айзексон, 2011].

Хотя Рок прибег к формулировке «оба уже надоели», не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: он приказывал Скалли взять наконец власть в свои руки, а Джобсу более чем прозрачно намекал, что его ранг близок к нулю. «Выслушивание каждого по отдельности» закончилось тем, что совет дал Скалли карт-бланш на любые действия в отношении Джобса. Фактически это означало вывод Джобса за пределы системы власти: из вассала он превращался в резервиста, ссылаемого на незначительные должности до лучших времен.

С этого момента судьба Джобса была решена, и хозяева Apple занимались исключительно проверкой Скалли на прочность. Джобс то в личных задушевных разговорах убеждал Скалли подать в отставку, то набрасывался на него с критикой во время совещаний, то умолял дать еще один шанс, а в конце концов составил даже настоящий заговор — собрался, воспользовавшись командировкой Скалли в Китай, поставить на совете директоров вопрос о его отставке.

В этот решающий момент Скалли наконец-то повел себя правильно (мы не знаем, кто был его сюзереном, но знаем наверняка, что в тот день он перевел дух). Во-первых, Скалли узнал о заговоре (а значит, имел собственных вассалов, способных выяснить намерения Джобса). Во-вторых, он сразу отменил поездку и вместо этого явился на собрание руководства Apple (а значит, проявил достаточную волю к власти). В-третьих, он первым обвинил Джобса в заговоре и прямо заявил, что больше не доверяет ему. Фактически Скалли сделал то, что собирался сделать сам Джобс: поставил вопрос ребром — «я или он», — только не перед советом директоров (там карт-бланш был уже получен), а перед сослуживцами Джобса. Для человека, еще недавно полностью находившегося под влиянием Джобса, это был громадный шаг вперед — вверх по лестнице власти.

Почему Джобс до последнего дня надеялся на успех своего «заговора»? Вот каким был в 1985 году совет директоров Apple[69]:

1. Майк Марккула (Armas Clifford «Mike» Markkula Jr.) — «бизнес-ангел» Apple, организационно создавший эту компанию, «второй отец» Джобса, CEO Apple в 1981–1983 годах, «непререкаемый авторитет для Джобса», по оценке Айзексона.

2. Питер Крисп (Peter O. Crisp) — создатель венчурной компании Venrock, консультант семейного бизнеса Рокфеллеров, фактических владельцев Apple.

3. Филип Шлейн (Philip S. Schlein) — представитель винного бизнеса Долины Напа, самый верный сторонник Джобса в совете директоров,

4. Артур Рок (Arthur Rock) — «фондовый отец» Кремниевой долины, венчурный капиталист, пришедший в Apple еще до акционирования, один из первых членов совета директоров Apple; как и Марккула, он работал с Джобсом бок о бок долгие годы и был человеком, которому Джобс доверял.

5. Генри Синглтон (Henry E. Singleton) — создатель холдинга Teledyne, работавший главным образом его CEO и не имевший особых интересов в Apple.

6. Джон Скалли (John Sculley) — CEO Apple, принятый на работу в 1983-м, голос которого не учитывался бы при выборе между Джобсом и Скалли.

Чтобы победить, Джобсу достаточно было трех голосов. Он рассчитывал на традиционно своего Шлейна и на старых знакомых, Марккулу и Рока. Но в 1985 году Apple принадлежал уже другим людям, Марккула и Рок принимали решения уже в их интересах, поэтому надеждам Джобса не суждено было сбыться. Ему понадобилось еще двенадцать лет пребывания в запасе и повышения квалификации, чтобы его снова пригласили в Apple в качестве вассала. Но это уже другая история.

Подведем итог. Джобс не уловил момента, когда его сюзерен Марккула сам стал вассалом Рокфеллера, в результате чего статус Джобса в компании оказался значительно ниже, чем у привлеченного со стороны Скалли. Попытки манипулировать Скалли, а не его сюзеренами, кончились тем, чем всегда и кончаются такие попытки: хозяева все решили за Скалли, а он, как верный вассал, выполнил их решения.

Джобс неверно нацелил свои политические таланты и упустил возможность сменить сюзерена (на что Марккула, скорее всего, согласился бы). А вот Скалли в ходе конфликта подтвердил верность хозяевам и до 1993 года служил им верой и правдой, обеспечив десятикратный рост продаж и рыночной стоимости Apple.

Кто в этой истории хороший парень, а кто плохой? Глядя из-за кулис, мы понимаем, что оба парня в равной степени были несвободны, и все решения в их истории принимал сюзерен. Но людская молва, конечно же, ославила Скалли и восславила Джобса, оставив Рокфеллера в глубокой тени. Именно там, где он и хотел бы остаться.

Читатель. Но нам-то как быть, начинающим вассалам? Если Рокфеллер в тени, а мы достигли вполне приличных высот в профессиональной деятельности, но во Власти барахтаемся, как слепые котята? Как искать правильного сюзерена?

Практик. Один из самых главных вопросов, который задает себе человек, желающий попасть во Власть, в том числе и наш Читатель: что нужно делать и как себя вести, чтобы на тебя обратили внимание люди Власти? Не просто заметили, но чтобы кто-то реальный, кто может стать сюзереном, сделал тебе соответствующее предложение.

Мы уже говорили, что во власть нельзя попасть самому, по своей инициативе, кто-то должен пригласить тебя и открыть нужные двери. Однако есть масса людей («шлейф»), которые изображают из себя людей Власти, но ими не являются! И по этой причине крайне велика вероятность совершить ошибку: или не понравиться реальному человеку Власти, или же, что еще хуже, принести вассальную клятву человеку, который не обладает соответствующими возможностями и полномочиями. Такая ошибка может приостановить вхождение во Власть на много лет, а то и вовсе положить карьере конец.

То есть нужно, во-первых, понимать, что значит понравиться потенциальному сюзерену, и, во-вторых, что значит понравиться именно сюзерену, а не представителю «шлейфа». Как отличить одного от другого (точнее, как снизить вероятность ошибки), я пока рассказывать не буду, для этого нужно лучше понимать психологию сюзерена (об этом чуть позже). Однако есть несколько принципиальных личных характеристик, которые важно осмыслить: то есть не просто выработать некоторую модель поведения, которая учитывает эти характеристики, но и попытаться представить, как вы с такой моделью выглядите в глазах других. Прежде всего, в глазах людей Власти. Понятно, что смоделировать их поведение вы не сможете (опыта нет), но, в конце концов, человек Власти тоже человек. Так что потенциальная возможность есть.

Первая характеристика — идентичность. Есть типичная ошибка, которую совершали многие чиновники и на которой ловились шпионы (чужие) и, увы, наши разведчики: они случайно демонстрировали знания, которых в рамках разработанной для них «легенды» иметь не могли. У чиновников это проявляется в докладных записках, на которые они очень часто получают от руководства страшный вопрос: «А ты откуда это знаешь?» И если на этот вопрос нет четкого, внятного и очевидного ответа, то чиновник оказывается в крайне тяжелом положении, поскольку у начальства неминуемо сложится мнение: кто-то через подчиненного пытается его развести.

Я несколько раз попадал в смешную ситуацию. Уже будучи в отставке, встречался со своими товарищами, которые ждали назначений и никак не могли их добиться. Месяц проходил за месяцем, а результата не было. Причина была типичная: тот, кто их двигал, не являлся специалистом в той теме, на которой они специализировались. И руководство, получив рекомендацию на человека и прочитав его предложения по работе, не хотело принимать решения, поскольку рекомендатель не специалист, а рекомендуемый неизвестен. А спрашивать третьих лиц тоже не хотелось, тема была деликатная. Я тогда (когда это было возможно) делал максимально просто: сам писал сопроводительную записку. За своей подписью. И вопрос решался, поскольку меня как специалиста знали. Ну, или рекомендовал товарищу найти такое третье лицо, которое может дать дополнительную авторитетную рекомендацию.

Читатель. А мне казалось, что если рекомендует свой, родной вассал, то это гарантия…

Теоретик. А мы вам о профессиональном рейтинге зачем писали? Свой — это, конечно, хорошо, но он ведь и подставить может, если в деле ничего не понимает… То есть то, что он свой, разумеется, важнее, чем то, что он профессионал, но совсем уж безграмотного человека назначать на серьезную должность просто опасно…

Практик. Конечно, дело это сложное. Попробуйте найти человека, которому гарантированно поверит большой начальник. Один мой товарищ так погорел: его личный, но относительно новый знакомый был в кабинете большого начальника, когда подчиненный принес тому некий документ. Начальник просмотрел его и спросил: «А ты откуда это взял?» Подчиненный сказал, что документ ему передал этот самый мой товарищ. И начальник, ничего больше не сказав, тут же положил эту бумагу в папку, в которой сам носил документы на доклад совсем высокому боссу. Присутствовавший при этом человек потом чуть ли не за грудки взял моего товарища: «Ты кто такой, что „этот“ даже не стал ничего проверять? Сразу принял бумагу только потому, что она от тебя! Что ты мне про себя не рассказал?» Чуть не поссорились. Причина — несоответствие идентичности!

Таких историй масса, я еще сложный пример привел. А есть и более простые конструкции: юноша привел домой вроде приличную девушку. Все отлично, дело идет к свадьбе, но папа или мама провели расследование и обнаружили… Даже не важно, что именно, важно, что обнаруженное не соответствует тому образу, который девушка создавала и предлагала. И свадьба расстраивается. А другая девушка, умная, все юноше рассказывает (а бывает, что и не самому юноше, а его папе или маме). И тогда никаких проблем не возникает.

Я думаю, каждый может таких историй рассказать десятки. Но важно понимать: если человек претендует на место во Власти, он должен четко и внятно транслировать свою идентичность. Что ему нравится, с кем он дружит, что он знает, откуда знает. И ошибка здесь может стоить очень дорого.

Отметим, что идентичностей у человека может быть много, но все идентичности должны быть объяснены. Если я начну выстраивать испанскую идентичность, меня быстро поймают и разоблачат. А вот разоблачить мою польскую идентичность просто нельзя, мою прабабушку действительно звали Ядвига. Если я начну строить из себя афганца-спецназовца, меня рано или поздно разоблачат (хотя некоторые подобное проворачивают виртуозно). А вот школьного учителя я могу изображать абсолютно натурально. Ну и так далее.

Читатель. Это уже какой-то сложный спектакль получается…

Теоретик. Так мы не в бирюльки играем, а во Власть!

Практик. Вторая характеристика, на которую нужно обратить внимание, — верность. Она же — лояльность. Потенциальные люди Власти, которые могут обратить внимание на претендента, должны быть уверены, что он не кинет их при первой возможности. Иначе зачем его тащить дальше? В качестве примера можно привести одну типичную ситуацию (я наблюдал ее лично раза три-четыре как минимум, ну а читал об этом десятки раз). Есть эгоистичная и жесткая красавица. Она снимает некоего достаточно уважаемого мужчину, входит с ним в его компании, после чего определяет в них наиболее влиятельного и авторитетного персонажа и пытается с ним проделать аналогичную комбинацию. Можете почитать о похожих обстоятельствах в романе Мопассана «Милый друг», правда, там эту комбинацию проделывает мужчина.

Так вот, подобный фокус во Власти работает лишь один раз. После чего персонажа вычеркивают из всех потенциальных списков допустимых для общения людей. Если же вы видите даму, которая раз за разом продолжает того же типа игры, значит, либо за ней стоит какая-то очень серьезная персона, либо у нее просто работа такая. И тот, кто на удочку попался, — сам виноват. К слову, обычно любой опытный человек быстро определяет такую работу как раз по нарушению идентичности. Я с большим любопытством изучал в начале 2000-х (хотя некоторые из них появились еще в 1990-е годы) карьерное движение мальчиков явно нетрадиционной ориентации. По мере их продвижения довольно очевидно становилось, на кого и ради чего они работают.

По этой причине нужно не просто демонстрировать свою готовность проявлять верность, ее нужно в себе тщательно воспитывать. Поскольку обмануть самого себя нельзя: если ты верен сюзерену или системе через силу, то в один прекрасный день ты проколешься. Опостылевшая жена рано или поздно приведет к измене — и вот тут тебя поймают. Свои или чужие. Ну а дальше начнутся проблемы, которые крайне серьезно отразятся на дальнейшей карьере. Или вообще сделают невозможной ее продолжение.

Кстати, очень важное обстоятельство. Верность многое значит только для человека Власти, люди «шлейфа» относятся к ней довольно пренебрежительно. Они-то знают, что только изображают потенциальных сюзеренов, что серьезного продолжения у отношений не будет. Грубо говоря, потенциальный жених ведет себя с девушкой совсем не так, как хахаль, единственная задача которого затащить ее в постель. Жених готов жертвовать локальной выгодой ради стратегической цели, хахаль — ни за что. Для жениха информация, что его девушка строит глазки еще кому-то, — возможная трагедия; хахалю по большому счету наплевать, главное, чтобы она ему дала. Ну и так далее.

Разумеется, каким образом выстроить систему сигналов о том, что верность и лояльность для вас один из самых главных жизненных принципов, дело абсолютно индивидуальное. Люди в основном об этом вообще не думают, просто в этом нет необходимости. А вот для тех, кто хочет делать карьеру, картина совершенно иная. И это, безусловно, нужно учитывать.

И третье, тоже немаловажное качество — желание разобраться в деталях функционирования Власти. Потенциальный кандидат в вассалы должен все время демонстрировать потенциальным сюзеренам желание понять и разобраться. В том, как выстроены отношения в рамках конкретной ситуации, кто главный, кто стоял за кулисами, какой был смысл в тех или иных действиях и так далее. И цель здесь двоякая.

Прежде всего, если сюзерен (пусть пока только будущий) настоящий, то у него должны быть объяснения странным и неожиданным событиям и поступкам. Не всем, разумеется, но некоторым. И когда он что-то объясняет, часто сразу становится понятно, что это и есть правда. Просто видно невооруженным глазом. Хотя иногда люди не совсем готовые считают такие объяснения конспирологией и фантазией. Но тут нужно еще поспрашивать стариков — они часто говорят что-то вроде: «А этот-то — понимает!»

А вот люди «шлейфа» такие объяснения дать в большинстве случаев не могут. Точнее, они довольно быстро исчерпывают варианты тех ситуаций, в которых они владеют деталями, и новых обстоятельствах начинают прокалываться. Человек Власти в теме всегда (ну, по крайней мере, он знает, кого можно спросить), а вот человек из «шлейфа» — нет. Так что желание задать вопрос («Она гоняет, как собак, В ненастье, дождь и тьму Пять тысяч Где, семь тысяч Как, Сто тысяч Почему!»[70]) не только выдает человеку Власти потенциального кандидата в вассалы, но и предоставляет потенциальному вассалу возможность оценить, насколько адекватна идентичность потенциального сюзерена.

Кстати, очень интересна ситуация с детьми людей Власти. У них нет проблемы поиска сюзеренов (см. во втором томе «кейс» Рузвельта), часто их выбирают родители. Но отсутствие необходимости соответствующей рефлексивности и опасности нарушения идентичности часто приводит к тому, что они себе закрывают дорогу в реальную Власть. То есть теплое место им находят, а вот к реальному принятию решений не допускают в силу недостаточного доверия. Я знаю массу таких примеров, в СССР так вообще было принято детей во Власть особо не тащить — во избежание проблем. Реальные властные династии в мире — очень большая редкость. Только не нужно их путать с элитами, тут все немножко сложнее.

Читатель. Так что же получается: если я пытаюсь выйти в люди Власти, то все, с кем я встречаюсь, играют такие сложные роли?

Теоретик. Более того, некоторые в разных компаниях и разных условиях играют разные роли…

Практик. Я сам видел, как человек, который сейчас занимает пост президента России, а тогда даже не задумывался об этом, играл разные роли одновременно перед несколькими людьми, которые его слушали, это была обычная кулуарная беседа до начала какого-то мероприятия.

Читатель. Не уверен я, что так смогу… А попроще никак нельзя?

Теоретик. Ну, вы же не сразу пойдете на позицию главы государства. А вообще, успешное движение во Власти — самое сложное, что придумали люди. Не зря получилась такая толстая книга о самых основах этого процесса!

Практик. Вернемся к основам. Один из главных вопросов, который неизбежно возникает у любого кандидата на вхождение во Власть или даже у вассала (пусть начинающего): «А того ли человека я выбрал в сюзерены, может ли он обеспечить мне те достижения и результаты, которые я считаю достойными?»

Отметим, что сам по себе этот вопрос достаточно нетривиален. Дело в том, что настоящий сюзерен, разумеется, разбирается в теме много лучше вассала, он куда более глубоко видит его слабости и сильные стороны, он хорошо понимает, где и как нужно вассала натаскивать и развивать, когда его можно двигать в том или ином направлении. Сам же вассал зачастую испытывает острую эйфорию от того, что проник на ранее недосягаемую для него высоту, что его стали пускать в места, в которые раньше он попасть не мог, что он получил доступ к финансам, которые были пределом его мечтаний! И вот здесь начинается то испытание, которое в русской поговорке получило название «медные трубы», и оно обычно оказывается самым сложным из всех предыдущих (то есть испытаний огнем и водой).

Самое смешное, что именно несоответствие ожиданий и результатов обычно осложняет отношения вассала и сюзерена. Особенно если между ними есть личные отношения. Кстати, именно поэтому почти никогда в паре «сюзерен — вассал» не встречаются близкие родственники. (Любовника, любовницу или даже супруга, в конце концов, можно прогнать, а вот как прогнать ребенка, родителя или брата, сестру? Хотя бывают и такие прецеденты.) Невероятно трудно объективно оценивать близкого человека, тут почти всегда примешиваются эмоции, которые всю аналитику рушат на корню.

В результате очень часто происходит одно из двух: либо безнадежные, с точки зрения перспектив, отношения продолжаются сильно дольше, чем это было нужно (и приводят потом к застарелым конфликтам), либо же очень перспективные отношения рвутся раньше времени, о чем потом одна из сторон (а иногда и обе) жалеет. Особенно часто это бывает с нетерпеливыми вассалами, которые искренне считают, что они уже своего сюзерена во всем превзошли. И, кстати, это вовсе не всегда педагогическая ошибка сюзерена (меня, как самого старшего брата, всегда в детстве учили, что виноват всегда старший!), поскольку мания величия иногда делает вассала полностью глухим. Говори не говори, показывай примеры не показывай — реакции просто не будет.

Но этот вариант развития событий мы пока обсуждать не будем, а предположим, что вассал (потенциальный вассал) всерьез собирается понять, с кем он, собственно, имеет дело и есть ли смысл отношения продолжать. Напомню, что самовольной уход от сюзерена в рамках властных группировок считается серьезным нарушением правил, а если при этом еще имел место «кидок», то нарушение становится практически несмываемым грехом. Но все это работает только в том случае, если сюзерен был настоящим. То есть сам соответствовал правилам. А если он не двигал своих вассалов — то ли потому, что сам не является членом серьезной властной группировки, то ли потому, что не очень к этому приспособлен, — то у вассалов руки развязываются. Соответственно, для них вопрос о том, насколько адекватен сюзерен, становится критически важным.

Разумеется, вассал (а тем более кандидат на эту высокую должность) на то и вассал, что оценивать сюзерена не может, нет у него соответствующих компетенций. Но тем не менее некоторые детали он видеть может. Есть определенные «первичные половые признаки», которые позволяют понять, перед тобой игрок или мелкий жулик (тварь дрожащая, которая хочет тебя лишь поэксплуатировать, воспользовавшись незнанием или слабостью).

Кстати, приведенный выше пример с «медными трубами» здесь очень показателен. Если вы работаете в какой-то структуре и вас ловят на мелком (или не очень мелком) воровстве, то это повод вас выгнать и/или потребовать немедленно вернуть украденное. Более того, такая ситуация — достаточно редкое событие, вы должны сами ее создать (и это уже показатель вашей токсичности). Для властной группировки, напротив, создание таких провокаций — норма. Сюзерен все время должен придумывать для своих вассалов соблазны и смотреть, как те на них реагируют. Если вассал жадно хватает приманку (тут еще нужно смотреть, какого масштаба приманка вызывает его активность), если он готов скрывать это свое «грехопадение» (а встречаются варианты невероятно изощренные, вплоть до готовности пожертвовать репутацией, лишь бы не показать реальные прагматические причины своих действий), значит, его представления о жизни явно неадекватны.

И сюзерен в такой ситуации должен либо жестко вассала ограничивать (что в условиях мании величия последнего неминуемо приведет к конфликту), либо передать его другому сюзерену, либо подталкивать вассала к самостоятельному переходу (явно или неявно). Но оставлять его нельзя, поскольку угроза от такого вассала растет с каждым днем.

Верно и обратное: если сюзерен такие проверки не проводит, либо он вообще не представляет своих обязанностей (то есть он не настоящий!), либо не собирается по каким-то причинам вас двигать и развивать. Во втором случае можно (в некоторых вариантах) прямо спросить почему, а можно проверить самого сюзерена. Но обычно в таких ситуациях имеет место первый вариант, который автоматически требует от потенциального/состоявшегося вассала искать нового претендента в сюзерены. Тут претензий не будет — предыдущий явно во властную группировку не входит.

Кстати, бывает (когда у вассала мания величия в той или иной форме, когда он не прошел проверки «медными трубами»), вассал уходит от сюзерена настоящего, который, с его точки зрения, не отвечал его (явно завышенным при объективной оценке) требованиям. Иногда вассал считает, что он ушел сам, хотя сюзерен его аккуратно сплавил, просто это произошло на уровне, вассалу недоступном.

Может ли уже бывший вассал (если к нему вернулась способность к рефлексии, которая при мании величия не очень работает) это понять? Да, довольно легко. Достаточно оценить то, как развивались его дела до ухода и после. Если есть явный провал (в деньгах, перспективах, связях), то, скорее всего, была допущена ошибка. И тогда необходимо восстановить добрые отношения со старым сюзереном. Вернуться к нему можно далеко не всегда, но без его одобрения, скорее всего, на карьере и жизненных успехах можно ставить крест.

Читатель. Приведете какой-нибудь пример?

Практик. Ну, давайте попробуем. Вспомните открытое письмо, которое генерал Золотов написал некоему Навальному[71], который на тот момент претендовал на роль лидера оппозиции в России. Не с точки зрения пиара, государственной пропаганды или пропаганды либеральной, а с точки зрения Власти. Что может понять потенциальный кандидат во Власть из этого обращения (ну, например, если есть возможность попытаться такому человеку понравиться, чтобы попасть в его вассалы)?

Несколько фактов просто очевидны.

Первый. Золотов не «сатрап кровавого режима». Сатрап может приказать побить кого-то, сидящего в кутузке, бамбуковыми палками по пяткам, может приказать оформить ему срок, может бросить к уголовникам-беспредельщикам, но никак не сделать то, что предложил Золотов. Я бы сказал, что психологически он поступил как типичный советский человек, которого оскорбил (в его понимании) другой советский человек. А советском понимании человек человеку — друг, товарищ и брат! То есть мой потенциальный товарищ меня оскорбил, и этим недоволен. Но он все равно товарищ, а потому я должен соответствовать.

Разумеется, Навальный не советский человек. Ему сама такая мысль омерзительна, он человек либеральный. Если для Золотова наличие некоторой собственности, полученной в рамках его службы и методами, принятыми в среде военной элиты, не является криминальным обстоятельством, то для Навального ситуация иная. Для него не является криминалом приватизация (которая для советского человека запредельное зло), зато отклонение от формального соблюдения законов есть нечто недопустимое. То, что элита законов не соблюдает (на любимом им либеральном Западе тоже), для Навального вещь недоступная, поскольку к элите его близко никто не подпустит. В результате он становится цепным псом либеральной команды, которую Золотов, как советский человек, сильно не любит. Вот и основа конфликта, в рамках которого и было подписано пресловутое письмо. Если бы не это обстоятельство, Золотов не допустил бы в публичном поле такой, с точки зрения пиара, глупости.

Первый вывод: в рамках этого конфликта Золотов выглядит человеком приличным (с учетом его государственного статуса, разумеется), а Навальный — потенциальным врагом государства, работающим на его разрушение.

Второй факт. Золотов не является представителем государственной элиты (несмотря на свой высокий пост) и, более того, даже в своей властной группировке он не занимает высоких позиций. Фактически он служака, пусть и в высоком звании. Причем даже не претендует ни на что, не пытается казаться выше, чем он есть на самом деле (с человеческой точки зрения — очень приличное качество). В отличие от Навального, кстати, который как раз пыжится как может. Почему я делаю такой вывод про Золотова? А потому, что если бы это было не так, он бы понял: негоже представителю властной группировки (не говоря уже о представителе государственной элиты) обращаться к человеку, который явно не то что не входит в элиту, но даже не достиг уровня «шлейфа» хоть сколько-нибудь приличной властной группировки.

Проблема не в том, что Золотов — генерал армии, а Навальный — рядовой необученный, а в том, что с точки зрения иерархии Власти между ними не такое уж большое расстояние, если принимать во внимание, что Навальный — лидер оппозиции! И пусть мы сейчас понимаем, что он «высокий» статус не оправдал, но тогда это было совершенно не очевидно! Так что Золотов не свое генеральское достоинство опустил до уровня Навального, а лишь доказал, что генеральские погоны вовсе не доказательство высокого статуса в иерархии Власти.

Ну и третий факт, следующий из второго. Если рассматривать Золотова как потенциального сюзерена (генерал армии в полковники-то может вывести любого человека, а хоть сколько-нибудь адекватного и в генерал-майоры), то исключительно в рамках той военной вертикали, в которой он служит! Вне ее, как следует из приведенного выше анализа, его статус достаточно низок. Так что если есть у потенциального кандидата во власть какой-то на него выход (ну, например, вы его дальний родственник), то нужно поступать во внутренние войска. Иначе его протекция всерьез (то есть долгосрочно) работать не будет.

Читатель. Получается, что те, кто выбрал Навального в сюзерены, сильно проиграли?

Теоретик. А вы сами этого не видите? Беда в том, что они обыватели и интеллигенты (в худшем смысле этого слова), совсем молодые люди, которые не поняли, на что нужно смотреть. И, соответственно, не поняли, что Навальный никогда не был человеком Власти, хотя очень пыжился им быть. Со всеми вытекающими последствиями.

Надобны нам верные

Теоретик. Вы уже знаете, кто такие люди Власти, как искать среди них правильного сюзерена, чем привлекать его внимание и как вести себя, будучи простым вассалом. С этого уровня игры вы еще можете выйти без особых потерь — ведь вы еще не вкусили настоящей Власти, власти над собственными вассалами. Но если вы отлично выполняете распоряжения сюзерена, успешно конкурируете со своими коллегами по группировке и неустанно ищете новые ресурсы, неизбежно наступает день, когда перед вами открывается дверь в настоящую Власть.

Рано или поздно у вас появится возможность поспособствовать назначению нужного человека на хорошую должность или просто ответить «да» на однажды заданный вопрос сюзерена: «А у тебя есть подходящий человек?» И как только вы решите продвинуть на вакансию своего человека — того, кто будет вам по-настоящему благодарен, — вы окажетесь на следующем уровне игры. Вы сами станете сюзереном.

Практик. Для понимания специфики деятельности сюзерена нужно вспомнить, что он прежде всего тоже чей-то вассал. И как вассал обязан, во-первых, исполнять те функции, которые на него возложены его собственным сюзереном. Во-вторых, на уровне своего этажа феодальной лестницы он должен бороться с другими вассалами своего сюзерена за те ресурсы, которые находятся в его распоряжении. В-третьих, он должен защищать интересы всей своей властной группировки от посягательств других группировок. В-четвертых, этот сюзерен должен еще и исполнять свои должностные обязанности, особенно в тех случаях, когда в профессиональной иерархии не находится в подчинении своего сюзерена.

Теоретик. А кроме всего этого, сюзерен должен еще и властвовать (нельзя сказать «управлять» или «руководить», это вызовет неверные ассоциации) над своими вассалами. Но это как раз и есть основная работа сюзерена, о которой мы будем рассказывать дальше. А сейчас мы хотим, чтобы вы хорошенько поняли, что значит быть человеком Власти. Это значит беспрекословно выполнять указания своего сюзерена; постоянно конкурировать с другими вассалами своего уровня; препятствовать проискам конкурирующих властных группировок и при всем при этом еще успевать что-то делать на своем официальном рабочем месте. Тут и шестнадцати часов в сутки может не хватить!

Практик. Исполнение всех этих задач требует от любого человека серьезного напряжения сил. Особенно сочетание первой и второй: стоит чуть-чуть замешкаться, и твою задачу решит другой вассал твоего сюзерена, на которого работает его собственная команда вассалов. Как только это произойдет, твой командный рейтинг, а вместе с ним и предоставляемые сюзереном ресурсы серьезно уменьшатся. Поэтому наличие квалифицированных и преданных вассалов, способных взять на себя часть этих проблем, является для сюзерена жизненно важным ресурсом. Я хорошо это понял в одной ситуации весной 1996 года.

Ко мне, начальнику департамента одного из министерств, приходит письмо из другого министерства, проект постановления правительства о некой финансовой программе. Тщательное его изучение показывает, что программа общим объемом примерно 20 миллиардов долларов придумана не для решения конкретных проблем, а для откровенного воровства около 30–40 % денег. При этом пользы для экономики она не принесет, так как составлена неграмотно. Я звоню начальнику соответствующего департамента этого министерства и предлагаю постановление переделать, при этом польза для экономики появится и украсть можно будет не больше 5 % (тоже, между прочим, немало). Начальник нагло мне говорит, что все согласовано наверху и ничего он менять не собирается. Я пишу резко отрицательное заключение, которое подписывает мой непосредственный начальник (заместитель министра) и одновременно сюзерен, и оно уходит из министерства.

Через несколько дней звонит мне начальник и официальным голосом приглашает к себе в кабинет. Я вхожу и вижу постороннего человека за столом, которого мне пока не представляют. Начальник спрашивает, почему мы написали отрицательное заключение на предложение по финансовой программе. Я, уже все понимая, отвечаю: «Вы же помните, там чистое жульничество!» — «Да, — говорит начальник, — я помню. Но вот замминистра того министерства, которое разработало эту программу, и он говорит, что мы неправильно поняли». Я отвечаю, что все поняли правильно, тот замминистра пытается сказать мне несколько слов, но крайне неубедительно, поскольку, хотя мое письмо он и читал, но аргументов по существу у него нет. И он обращается к моему начальнику: «Да бог с ним, с департаментом, вы же сами можете подписать положительное заключение». Начальник возражает, что это никак невозможно, поскольку с моей визой это коллегиальное решение министерства. А если он лично — то будет нести личную ответственность, в том числе уголовную. Собственно, он затем меня и позвал, чтобы не оказаться в двусмысленном положении, когда ему один на один будут делать сомнительное предложение. Визитер уходит.

А через несколько дней секретари нашего министра (назовем его для простоты Я.) рассказывают мне, как к нему пришел глава того самого министерства (его, в свою очередь, назовем Ш.), которое разработало программу, жаловаться на нас с моим начальником. У них состоялась замечательная дискуссия. Для начала Ш. начал жаловаться, что подчиненные Я, губят «замечательную» программу. Ну, говорит Я., видимо, не такая уж замечательная! Тут Ш. произносит речь о полезности разработанной его министерством финансовой программы (Я. мой текст, подписанный его замом, естественно, не читал, делать ему больше нечего), при этом открыто говорит о том, что она одобрена премьером, и предлагает Я, подписать положительное заключение (согласовать программу) непосредственно.

Я., естественно, отказывается, как и его заместитель до того, — это будет не коллегиальное решение, а личное, у него могут быть неприятности. Тогда Ш. предлагает ему вызвать меня и приказать подписать положительное заключение. И тут Я, произносит замечательный монолог. «У меня шестнадцать заместителей, — говорит он, — из них три первых. И тридцать девять департаментов. Некоторых заместителей я вижу только раз в неделю, на оперативке, некоторых начальников департаментов не вижу неделями. Но начальник департамента, написавший отрицательное заключение, у меня на совещаниях по два-три раза в день. Его департамент выполняет четверть правительственных поручений министерству. Если я ему прикажу, а он откажется, что я ему скажу? Уволю? А кто работать будет?»

А теперь давайте рассмотрим эту ситуацию более подробно, уже понимая систему отношений во властных группировках.

Я на тот момент был вассалом своего непосредственного руководителя (И.), заместителя Я. Но тот в политические игры не играл, вассалов специально не набирал и готов был меня отдать другому сюзерену (что он и сделал через полгода, как уже было рассказано выше). При этом сам И. вассалом Я. никогда не был, его сюзереном был некий вице-премьер. Я. пришел в министерство вассалом непосредственно Ельцина, но поддерживать эту связь считал делом сложным и хлопотным и постепенно перешел в вассальную зависимость к тому же вице-премьеру, от которого зависел И. То есть, с точки зрения властных группировок, находился с ним на одном уровне, более того, у них был общий сюзерен, для которого Я. был более авторитетен и в силу опыта, и в силу формального статуса, но И. был более «своим».

А вот Ш. входил в совершенно другую властную группировку, остро (на тот момент) враждебную группировке того самого вице-премьера, который и определял отношение к нему и Я., и его заместителя. Входил ли в их группировку премьер-министр (находясь в ней выше Ш.) или же просто заключил с ней временный союз — вопрос, на который мы ответа тогда не знали. Но это не мешает нам построить четкую и внятную картину, которая позволяет понять, что же на самом деле там произошло.

Бумага, пришедшая из министерства, которое возглавлял Ш., позволяла не просто резко увеличить ресурс, который находится в распоряжении его клана (я не знаю, кто там был старшим сюзереном), но и влезть на территорию вице-премьера, который был сюзереном и Я., и его зама. Поэтому априори, с точки зрения борьбы властных группировок, на эту бумагу полагался абсолютно отрицательный ответ. Но тема программы была крайне важной для экономики России, поэтому я предложил адаптировать программу — с целью придать ей осмысленность.

Реакция группировки Ш. была резко отрицательной, то есть стало понятно, что об интересах страны разработчики программы совершенно не заботятся. И тогда я перевел свои отношения с ними из содержательных в чисто властные, то есть речь пошла о борьбе группировок. Заместитель Ш. пришел к моему начальнику по очень простой причине — он отвечал за вопрос в своем министерстве (и, как увидим ниже, имел и личный интерес), а кто такой мой начальник, он вообще не знал (в моем министерстве в то время были представители разных кланов). И — понял, что вопрос может быть решен только на уровне его собственного руководства.

Мой начальник (И.) тоже это понял, поэтому занял пассивную позицию: есть порядок, и он будет его исполнять. Зато Ш., когда пришел к Я., имел серьезный козырь — мнение премьера, но — выраженное неофициально. На это Я., может быть, явно (этого я точно не знаю), а может быть, неявно, ответил, что сама по себе тема программы находится под кураторством вице-премьера (сюзерена Я.), который, конечно, с точки зрения управления, подчиняется премьеру, но с точки зрения властных группировок ему равен и так просто своего не отдаст.

И вот тут оставался всего один шанс — двум министрам неформально договориться и решить вопрос, что называется, полюбовно. Ш. предложил Я. варианты решения с учетом того, что заместителя Я. нужно было из процесса исключить, поскольку он мог доложить вице-премьеру непосредственно, чем закрыл бы вопрос навсегда. При этом Ш., скорее всего, знал, что Я. своего зама не очень любит, по всей видимости, они неоднократно сталкивались у своего сюзерена. И тогда Я. жестко встал на позицию защиты своей властной группировки, четко объяснив, что И. он проигнорировать может, а вот меня (как своего будущего вассала) ни за что.

Теоретик. Как в любом реальном примере, здесь можно — и нужно! — увидеть работу нескольких правил Власти. Прежде всего, различие профессиональной и командной иерархий — подчиненный не обязательно вассал руководителя. Далее — относительная свобода вассалов в профессиональной деятельности: если по какой-то операции нет команды сюзерена на политическое решение, она выполнятся строго профессионально (можно даже подумать о реальных интересах страны!), и никаких вопросов не возникает. Наконец, важность обращения на себя внимания вышестоящих: человек, который «на совещаниях по два-три раза в день», может рассчитывать на неожиданную поддержку сверху.

Практик. Еще несколько обстоятельств. Первое: мой непосредственный начальник — И. Я был нужен ему для того, чтобы выполнять должностные функции[72]. Никаких политических указаний со стороны своего сюзерена по обсуждаемому вопросу он не получал и, следовательно, до какого-то времени ограничивался чисто профессиональной оценкой программы. Итак, он поручает мне ответить на письмо, имея в виду, что я его не подведу. После того как стало понятно, что ведомство Ш. в лице замминистра начало возмущаться, И. исходил из следующих позиций. Во-первых, Ш., как и его заместитель, — это чужая властная группировка и защищать ее просто так не стоит. Во-вторых, делать это просто по доброте тоже не стоит, поскольку программа сильно спорная и может принести массу неприятностей. Далее он прикрывает меня, не договариваясь за моей спиной, а приглашая на встречу. Я, в свою очередь, избавляю его от необходимости описывать представителю другого министерства, почему он вредитель, и говорю это сам. Кроме того, избавляю его своим присутствием от неприятного разговора, связанного с предложением взятки.

Второе — Я. Я ему интересен, его собственный заместитель — относительно (через несколько месяцев он все равно уйдет). Именно по этой причине Я. переводит разговор с Ш. на меня, а не на моего начальника. Я. меня прикрывает, более того, он прямо говорит, что трогать меня не даст. Если бы он решил иначе, то вызвал бы меня (без Ш.) и попросил бы найти аргументы, почему письмо нужно подписать (так несколько раз в аналогичных ситуациях делал мой другой руководитель; пару раз я согласился, несколько раз — приводил дополнительные аргументы, почему так делать нельзя, и тогда соглашался он).

При этом Я. сделал упор на то, почему он не может меня заставить, причем в форме, которая Ш. понятна: человек, который закрывает такой объем работы, не просто ценен, он практически наверняка член команды и трогать его нельзя. Тема закрыта. Отметим, что Ш. даже не просил вызвать моего начальника: он понимает, что тот, не будучи вассалом Я., не обязан выполнять те его приказы, которые явно выходят за пределы служебных обязанностей.

А теперь самое интересное. Почти через двадцать лет я встретился с Ш. и напомнил ему эту историю, после чего выяснилось, что реальная картина была еще сложнее. Он мне сказал, что сама программа была не его проектом, а проектом его заместителя, но его собственный сюзерен попросил ему помочь в ее «пробивании» через правительство. Иными словами, заместитель Ш. не был его вассалом, и программа, которую он двигал, вообще шла мимо него! Соответственно, Ш. сделал то, что считал минимально необходимым для того, чтобы отчитаться перед собственным сюзереном, ну и заодно разобраться, кто какую роль играет в соседнем министерстве.

Теоретик. Как видите, ценность даже не вассала, а потенциального вассала для Я. оказалась достаточно высока, чтобы прикрыть его от прямой атаки конкурирующей группировки. Так что вассалы для сюзерена — вовсе не роскошь, а самый настоящий ресурс. Ресурс, который он сам создает и контролирует. «Короля играет свита»; не будет преувеличением сказать, что сюзерен стоит ровно столько, сколько стоят его вассалы.

Практик. Итак, главное правило для сюзеренов. Любой член властной группировки должен набирать своих вассалов, чтобы они ему помогали решать его задачи.

Теоретик. Мне кажется, это правило нужно повторить и еще раз повторить. На протяжении двух разделов мы рассказывали о Власти как о жесткой конкурентной среде, где «человек человеку — человек Власти». У Читателя могло сложиться впечатление, что внутри Власти нет места взаимовыгодным отношениям, а царят сплошной обман и интриги…

Читатель. Неправда ваша! Я внимательно читал текст и помню, что отношения между вассалом и сюзереном почти семейные, а кроме того, они, как это у вас написано, win-win — «если что, отвечать будем вместе». Но потом вы про отношения между вассалом и сюзереном ничего не писали!

Теоретик. Да, это так. Но мы уже исправляемся. Вы только что узнали одну из самых неочевидных тайн Власти: сюзеренам нужны вассалы. Нужны, быть может, даже сильнее, чем кандидатам в вассалы — посвящение во Власть. Только со своими вассалами сюзерен находится во взаимовыгодных отношениях, только с ними может слегка расслабиться и только им доверить реализацию своих политических планов. Снаружи и выше сражаются за Власть сторонние группировки, ниже грызутся за Власть сами вассалы, и только два человека — сюзерен и вассал — могут доверять друг другу среди этой вечной войны. Согласитесь, в этом есть что-то величественное.

Так что во Власти, помимо лжи и интриг, вполне есть место высоким отношениям и настоящей дружбе (с той лишь разницей, что в этой дружбе всегда точно известно, кто сюзерен, а кто — вассал). Пьянящее чувство «мы вместе» здесь ощущается особенно остро — ведь основано оно на реальном опыте совместных «боевых действий».

А теперь снизим пафос и вернемся к сухим фактам. Умение подбирать вассалов отличало всех великих государственных деятелей («наполеоновские маршалы», «птенцы гнезда Петрова»); наиболее же выдающиеся ставили это дело на твердую организационную основу:

Западные биографы Сталина не раз делали превратившееся постепенно в общее место противопоставление: Троцкий, Бухарин, Зиновьев и другие, с их позерством и любованием собственным красноречием, — и неуклюжий плебей Сталин, молчаливо и упорно работающий в партийном секретариате.

Ситуация, может быть, и выглядела так. Но главное было не в этой внешней коллизии. Главным было существо той работы, которую делал Сталин. Недалекие острословы называли его тогда «товарищ Картотеков». Он и вправду вместе со своими сотрудниками постоянно возился с карточками, заведенными на руководящих работников. «Кадры решают все», — сформулирует он впоследствии свою установку. Эти кадры он старательно изучал, просеивал через сито своих интересов и расчетов, размещал их на различных уровнях номенклатуры, как композитор ноты на нотной линейке, чтобы возникала нужная ему симфония. Как мне рассказывали, картотеку на наиболее интересовавших его по тем или иным соображениям людей Сталин с первой половины 20-х годов вел сам, не допуская к ней даже своего секретаря [Восленский, 2005, с. 85].

Позднее сталинские традиции прочно освоили и другие советские руководители. Байгушев в своей «Партийной разведке» красочно описывает катастрофу, разразившуюся в брежневском окружении после внезапной смерти Суслова:

25 января 1982 года неожиданно «умер от инсульта» серый кардинал при Брежневе Суслов. До этого он был совершенно бодрый. И даже к «инсульту»… надо же, приготовился. Словно зная, что его трахнет, заранее прибрался у себя в сейфах. И напоследок загадочно сделал всем ручкой — унес с собой в могилу всю теневую структуру партийной контр разведки Брежнева, оформленную под контрпропаганду, слившуюся с ней и маскировавшуюся ею, как бы растворенную в ней. Многие видные и не самые видные политики после смерти Суслова оказались «на свободе». Как при крепостном праве: барин умер, оставил завещание: все его крепостные получают вольную. Черненко кинулся занимать кабинет Суслова, мгновенно переехал, но сейфы и шкафы в сусловском кабинете оказались пусты. Помощник Черненко Виктор Васильевич Прибытков пишет: «В ЦК КПСС существовало непреложное правило: после смерти любого секретаря ЦК его архив в обязательном порядке изымался, анализировался и помещался после сортировки в сверхсекретный сектор. Такие архивы оставались практически у всех — у кого больше, у кого меньше. Архив Микояна составил не меньше трех здоровенных грузовиков, потому Микоян и был непотопляем. Исключение составил лишь один человек — главный идеолог партии Михаил Андреевич Суслов, после которого не было обнаружено никаких архивов». Даже «особой важности особая папка» (сверхсекретная документация) исчезла. Все досье Суслова исчезло, растворилось, как золото партии, в адском небытие. До сих пор нигде не всплыло. Значит, впрямь утрачено навсегда.

Это был второй мощный удар судьбы (Андропова?) по Брежневу. Конечно, Брежнев и Черненко кого-то помнили, кого-то срочно вызвали. Но восстановить саму тайную структуру так и не сумели [Байгушев, 2007, с. 177–178].

Властные группировки такого масштаба, как у Сталина, Суслова и Микояна, действительно требуют архива — удержать в памяти карьерные истории сотен своих вассалов мало кто способен. Предположение о том, что по такому архиву можно быстро восстановить работу лишившейся сюзерена группировки, мы оставим на совести Байгушева; вассальная присяга приносится сюзерену, а не его архиву. Утрата архива была катастрофой по другой причине: после нее стало совершенно невозможно установить, кто из выстроившейся в приемной очереди действительно являлся вассалом Суслова, а кто пришел втираться в доверие из конкурирующей властной группировки.

В американском менеджменте (по крайней мере, середины прошлого века, когда Миллс писал свою «Правящую элиту») умение вести дела, нанимая подходящих людей (ну мы-то понимаем, что «нанимать» можно не только за деньги), вообще считалось своего рода пропуском в управленческую элиту. Вот что Миллс пишет о топ-менеджерах американских корпораций, обладающих особыми способностями:

«Административные способности» этих людей как раз и состоят отчасти в том, что они сознают собственную неспособность и знают, где найти человека с соответствующими способностями и где взять деньги на его оплату [Миллс, 1959, гл. 4].

Тем же принципом руководствовалась и советская номенклатура[73]:

Практика показывает: работа начинается там, где кончается номенклатура. Конечно, из этого правила бывают исключения, мне приходилось их видеть, но в целом дело обстоит именно так: там, где номенклатура, происходит начальствование, работает же неноменклатурный аппарат [Восленский, 2005, с. 507].

Отличительная черта хорошего сюзерена — это умение найти человека, который решит проблему, вместо того чтобы решать ее самостоятельно. Дело не только в том, что «умение найти человека» работает для любых задач, а умение решать их самостоятельно — только для тех, в которых сюзерен сам разбирается. Основная причина, почему правило «найти человека» постоянно должно быть в центре внимания сюзерена, — это колоссальный объем работы во Власти, который ему приходится выполнять. В одиночку все это сделать невозможно, а следовательно, не нужно даже пытаться. Надо обзавестись вассалами и переложить работу на них.

Практик. Однако сюзерен сюзереном обычно не рождается. И когда он встречается со своим первым вассалом, то единственный опыт, который у него есть, — это воспоминания о том, как его собственный сюзерен с ним себя вел. Работает это слабо. Хорошо мне, я работал учителем, и этом смысле мне было много легче. А вообще начинающему сюзерену бывает тяжело… И это нужно учитывать.

Сюзерен, еще до того как он принял кандидата в вассалы, должен отдавать себе отчет в том, насколько последний перспективен. Вообще или в конкретной области. Второй вариант мы рассматривать не будем — узко-конкретный вариант он потому и узко-конкретный, что его «вообще» не рассмотришь, — так что остановимся на первом.

У каждого сюзерена есть свой набор признаков, по которым определяется перспективность вассала. Например, я точно знаю, что если школьник достиг уровня мастера спорта (в любом виде), то он обладает выдающейся волей — очень полезное качество в борьбе за Власть. Или же он ухитрился пройти какие-то сложные испытания, показав при этом характер и достоинство. Или, еще вариант, он, получив определенное сложное задание, сумел его выполнить, хотя все считали, что это невозможно. В моей жизни были все эти варианты.

Другое дело, что для мальчиков и девочек это иногда немножко разные варианты (мальчик может вывести группу из неудачно сложившегося похода, а девочка — пройти через какой-нибудь конкурс красоты, ни под кого не ложась), но суть от этого не меняется. Если потенциальный кандидат перспективен, то потенциальный сюзерен «делает стойку»…

А вот дальше он должен решить для себя крайне важную задачу — определить сильные и слабые стороны кандидата в вассалы, определить его возможные идентичности и найти оптимальную (с учетом интересов властной группировки, разумеется), найти некоторый образ в рамках этой идентичности, который позволит максимально выпукло продемонстрировать достоинства вассала и скрыть недостатки. Более того, этот образ должен защищать нового члена властной группировки от работы против него разного рода недоброжелателей.

Читатель. Это что же получается: те роли, которые обязаны играть люди Власти и о которых вы рассказываете выше, пишут сюзерены?

Теоретик. Не совсем. Базовую роль (роли) должен создать и реализовать сам вассал (кандидат в вассалы). А вот отшлифовать эту роль и правильно вписать ее в мизансцену должен уже сюзерен.

Практик. Возвращаемся к жизни. Если вассал происходит из достаточно продвинутой семьи, то ему не нужно рассказывать об опасностях богемной жизни и соответствующих проблемах. А если он «из деревни», то такая проблема есть. Если он обладает чувством юмора и умением быстро адаптироваться к различным темам (разностороннее образование), то ему можно придумать образ, который требует много говорить. А если нет, то образ должен предполагать многозначительное молчание.

Если он равнодушен к деньгам и не завистлив, то его можно посылать в самостоятельные походы по богатым тусовкам. А если нет — категорически нельзя. Если он понимает людей, то его можно отправлять на разведку в группы, которые состоят из большого количества разнородных персонажей, а если нет — только в уже устоявшиеся и хорошо известные коллективы. И так далее, и тому подобное…

Мой личный опыт показывает: есть три вещи, на которых может сильно проколоться вассал. Это деньги, престиж (статус) и секс. Поэтому каждого вассала, независимо от пола, сюзерен должен проверять на то, чем он готов пожертвовать ради достижения соответствующего результата. Если женщина готова ради (больших, по ее мнению) денег лечь в койку с сомнительным персонажем, если мужчина ради попадания в серьезную, с его точки зрения, компанию готов бросить поставленное задание, если вассал (независимо от пола) слаб на передок — это серьезный повод для того, чтобы от него избавиться или вывести его в (более или менее) глубокий запас.

При этом нужно понимать, что, например, секс (для персонажей любого пола) очень часто самоцелью не является, а используется лишь как инструмент управления. То есть эмоциональная зависимость отсутствует. В этом случае нужно разобраться, нет ли здесь зависимости от желания доминировать (вещь крайне опасная в любой властной группировке; в идеале самый крутой интриган и альфа-самец от этого не должен получать удовольствие, это инструмент, а не самоцель).

Аналогичная ситуация с тягой к деньгам: не исключено, что деньги не самоцель, а лишь инструмент для решения более интересных задач.

Собственно, такие задачи стоят перед любым руководителем, просто нужно помнить, что связка «вассал — сюзерен» теоретически куда более длинная и прочная, чем «начальник — подчиненный», и, кроме того, вассал в ней имеет куда большую свободу. Поэтому цена ошибки, особенно с учетом того, что эта ошибка будет отражаться на всей властной группировке, куда выше. И, поскольку цена вопроса все время растет, даже получив положительные результаты проверок, сюзерену нужно раз за разом инициировать все новые и новые проверки.

Грубо говоря, если вы обеспечиваете человеку, который никогда в жизни не видел и ста тысяч рублей, возможность получать в месяц триста тысяч, то его первой реакцией будет благодарность. А второй — привычка. И если вы в такой ситуации отправляете его вести самостоятельные переговоры по вопросу получения, скажем, трех-четырех миллионов, то у него легко может возникнуть желание что-то утаить.

Если же он сам нашел потенциального партнера, то такое желание может стать еще более сильным. В этот момент, как правило, вассал и совершает предательство… Другой вариант: когда он привыкает к тому, что каждый год его благосостояние удваивается, и замедление этого процесса начинает вызывать у него раздражение.

Ну а враги довольно быстро понимают, что такой вассал покупается. И поэтому сюзерен всегда должен думать о том, чтобы цена тех тайн группировки, до которой вассал допущен, не превышала той границы, в рамках которой он проверки прошел. Потому что иначе возможны самые неприятные последствия.

Аналогичная ситуация с «богемной жизнью», хотя тут, скорее, опасность состоит в том, что вассал просто не будет исполнять те обязанности, на которые подписался. С такой ситуацией я тоже сталкивался неоднократно. Но вернемся к образу.

Сюзерен всегда должен развивать в вассале те его качества, которые у него отсутствуют. Если он мало читал и не очень образован — заставлять его учиться, если нет чувства юмора — нужно хоть как-то его компенсировать (отмечу, что бывают очень умные люди, у которых нет чувства юмора, а вот у дураков чувства юмора быть не может). Если вассалу нравится представляться статусным персонажем, то нужно ему в этом помогать, хотя и в меру. Но при этом максимально объяснять, что нужно делать для того, чтобы эту статусность оправдать и не светить «отраженным» светом.

Есть и прирожденные аристократы, которым ничего из себя строить не надо, они входят в любую комнату — и все взгляды обращаются к ним. А есть люди, которым нужен антураж (одежда, аксессуары, мизансцены). Отличить их очень легко: первые не обращают внимания на такие мелочи, вторые к ним крайне чувствительны.

Я очень хорошо помню, как классе в девятом впервые прочитал книгу Ирвина Шоу «Вечер в Византии» и обратил внимание на разговор главного героя с его дочерью:

— Но у тебя благородные морщины, — поспешила добавить она в — Такие бывают, когда человек слишком много познал в жизни. Ты самый привлекательный из всех мужчин, которых я здесь видела…

— Ты еще мало кого видела за эти несколько часов, — сказал Крейг. Но он не мог скрыть удовольствия. «Глупое удовольствие», — сказал он себе. — Подожди дня два.

— Не одна я так думаю, — сказала она. — Все женщины в ресторане очень красноречиво на тебя поглядывали — и эта штучка мисс Сорель, и эта сказочная красавица — французская актриса, и даже Соня Мэрфи, и даже Гейл Маккиннон.

— А я не заметил, — признался он. Это была правда. И во время ужина, и после он был поглощен своими мыслями.

— Вот в этом-то твоя прелесть, — убежденно сказала Энн. — Ты не замечаешь. Обожаю входить с тобой куда-нибудь — все на тебя вот так смотрят, а ты не замечаешь.

Это как раз самое главное в работе сюзерена: он должен невероятно четко определить, на что его вассал (или потенциальный вассал) ведется., а на что нет. И, соответственно, выстроить его образ в конкретных мизансценах (а в некоторые его вообще не допускать) и все время его корректировать.

Читатель. А какие гарантии, что это получится?

Теоретик. А никаких. Есть болезненные игроки, для которых продолжение игры (или получение денег, или управление людьми через секс, или еще что) является самодостаточной ценностью. Ну, условно говоря, всегда могут быть какие-то отклонения от нормы (не медицинские, а человеческие), которые так просто на свет божий не вытащишь.

Однако с точки зрения властной группировки, к которой сюзерен принадлежит, именно он несет ответственность за то, чтобы вовремя остановить нового (или относительного нового) члена в том случае, если его самостоятельная активность начинает наносить вред всей группировке. Про варианты действий в такой ситуации я уже писал, но, опять же, поскольку с точки зрения группировки именно сюзерен этого вассала привел, он должен лично рассказывать всем известным ему членам и вообще близким к группировке людям об опасности данного человека. Еще раз повторю: передача такой информации не просто не является некорректной, сюзерен не просто имеет на это право, все куда более серьезно — он обязан доложить!

Иными словами, когда ты кому-то рассказал, что тебе изменила жена, то, исходя из знаменитой фразы Чехова («Если жена тебе изменила, то радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству»), ты выглядишь либо идиотом, либо очень обиженным человеком. Но в любом случае — беднушкой. А вот если твоя жена (вассал) изменила Отечеству (читай: твоей властной группировке), а ты об этом не рассказал всем, кто может быть в этом заинтересован (например, тем, к кому этот вассал пришел для продолжения карьеры), то ты сам совершаешь предательство! Это одно из принципиальных отличий отношений внутри системы Власти от отношений между обычными людьми!

Практик. Возвращаемся к конкретным правилам сюзерена. Они могут показаться очевидными, но от этого не становятся менее важными. Прежде всего нужно смотреть на личные качества потенциальных вассалов. Первое: готовность выполнять вассальную присягу. В частности, соблюдать верность сюзерену и всей его властной группировке. Предательство — это один из самых серьезных проступков, который может совершить человек Власти. По этой причине сюзерен должен все время проверять своих вассалов. Давать им каверзные задачки, потенциальные возможности для предательства и так далее. Особенно тщательно их нужно проверять перед выводом в свет, то есть когда сюзерен начинает представлять вассалов собственному сюзерену для решения общих командных задач.

И вот здесь нужно сказать несколько слов о верности.

Теоретик. В древние времена, когда Власть и Управление еще не были разделены и служение сюзерену являлось единственным источником средств к существованию, вассальная верность считалась высшей добродетелью[74]. В наши дни, когда большинство людей зарабатывают на жизнь работой по найму, вассальная верность воспринимается как анахронизм. Зарплата в обмен на выполнение должностных обязанностей — таков кодекс чести современного человека. Мало кто из современных людей воспитывается с детских лет в той же атмосфере нетерпимости к предательству, что и люди Средневековья. Может показаться, что обеспечивать преданность вассалов сегодня значительно сложнее, чем в добрые старые времена.

Однако нужно понимать, что рассказы о славном прошлом не более чем легенды. Вассальная верность вряд ли ценилась бы так высоко и славилась бы в песнях, будь она распространена повсеместно. Во второй части нашей книги мы увидим впечатляющие примеры предательств, совершенных в эти благословенные Средние века. Сюзерены прошлого жили в постоянном страхе заговора среди собственных вассалов и для проверки их верности прибегали подчас к весьма жестоким методам.

У Хосрова II, коварного и могущественного шаха Ирана в VII веке, было множество способов узнавать всю подноготную подданных, не вызывая при этом подозрений. Если, к примеру, он замечал, что двое его придворных дружны, он отзывал одного из них в сторону и сообщал, что ему известно, будто второй друг — изменник и скоро будет казнен. Шах говорил придворному, что доверяет ему больше, чем кому-либо, и что тот должен хранить эту тайну. Затем он внимательно наблюдал за обоими. Если обнаруживалось, что поведение второго человека никак не изменилось, он делал вывод, что первый придворный сохранил секрет. Тогда он повышал его в чинах, а позднее делал признание: «Я хотел убить твоего друга, потому что мне кое-что о нем сообщили, но, проверив донос, я убедился, что он был ложным». Если же, напротив, второй придворный начинал избегать шаха, держаться скованно, Хосрову становилось ясно, что его секрет выдали. Тогда второго придворного изгоняли, сообщив ему, что все было лишь проверкой, которую он не прошел, и что, хотя он и не совершил ничего дурного, ему больше не доверяют. Первого же придворного, выдавшего секрет, Хосров высылал из страны [Грин, 2003, с. 157].

К XX веку нравы немного смягчились, но проверки вассалов по-прежнему были обязательны для серьезных игроков. Впечатляющий пример (вымышленный, но, скорее всего, «на основе реальных событий») приводит на этот счет Виктор Суворов. Сюзерен (некий подполковник Кравцов) дает своему вассалу (Суворову) секретное задание: написать на стене Кишиневского пединститута националистический лозунг на молдавском языке (которого Суворов не знает). Цель — свалить председателя КГБ, якобы врага кравцовской группировки. Суворов выполняет задание, после чего происходит следующий разговор:

— …то, что ты написал на стене, не принесет никому никакого вреда.

Текст был совершенно нейтральным.

— Зачем же я его писал на стене?

— Затем, чтобы я был в тебе уверен.

— Я был под наблюдением все время?

— Почти все время. Твой маршрут я примерно знал, а конечный пункт тем более. Бросить десяток диверсантов на контроль — и почти каждый твой шаг зафиксирован. Конечно, и контролеры не знают того, что они делают… Когда человек в напряжении, ему в голову могут прийти самые глупые идеи. Его контролировать надо. Вот я тебя и контролировал.

— Зачем вы мне рассказали о том, что я был под вашим контролем?

— Чтоб тебе и впредь в голову дурные идеи не пришли. Я буду поручать тебе иногда подобные мелочи, но ты никогда не будешь уверен в том, идешь ты на смертельный риск или просто я тебя проверяю [Суворов, 2002].

Так что принцип «доверяй, но проверяй» обязателен для сюзеренов всех времен. В наш коммерческий век шире всего распространены банальные провокации вроде предложения взятки или выведывания, казалось бы, не секретной, но доверительной информации в случайном разговоре[75]. Такие проверки позволяют быстро отсеять нелояльных кандидатов, но требуют наличия хотя бы одного вассала, обладающего навыками подобной шпионской деятельности (в корпорациях ею занимаются службы безопасности с собственной агентурой). Тем не менее попытки экономить на проверках ведут пусть и не к быстрому, но неизбежному краху: врожденная вассальная верность среди людей — большая редкость.

Практик. Еще один серьезный принцип аппаратной этики: если стало известно, что твой вассал начал устанавливать особые отношения с каким-то другим сюзереном, то реакция может быть только одна: жесткое требование публично определиться и полностью прервать отношения либо с одним, либо с другим. За нарушение этого принципа наказывают не только излишне бойких вассалов, но и недостаточно принципиальных сюзеренов[76].

Теоретик. Ладно еще, если вассал бегает к вышестоящему или горизонтальному сюзерену своей группировки; но если он начал работать на сюзерена из команды конкурентов — это чрезвычайная ситуация, требующая немедленного реагирования. Несоблюдение этого правила погубило одного из лучших игроков во Власть за всю историю человечества — Наполеона Бонапарта.

К началу 1809 года империя Наполеона находилась на вершине могущества[77], и любому человеку на месте императора могло показаться, что для него нет ничего невозможного. Тем не менее, получив в январе 1809 года перехваченное разведкой письмо из Парижа к неаполитанскому королю маршалу Мюрату, Наполеон сразу же покинул воевавшую в Испании армию и поспешил в Париж. В письме сообщалось, что 20 декабря 1808 года министр полиции Фуше посетил отставного министра иностранных дел Талейрана (что само по себе было подозрительно, так как политики считались врагами). У них состоялась беседа о том, кого возводить на престол в случае внезапной смерти Наполеона, и это место предлагалось занять Мюрату [Нечаев, 2013, с. 184].

Подобные разговоры между высокопоставленными вассалами (Талейран хоть и ушел в отставку с поста министра, но оставался в команде Наполеона, в частности участвовал в сентябре 1808-го в эрфурт ских переговорах с российским императором Александром I) сами по себе весьма неприятный сигнал для сюзерена[78], и неудивительно, что Наполеон отреагировал на полученный сигнал, закатив истерику.

Император в буквальном смысле слова с кулаками набросился на Талейрана. «Вы вор, мерзавец, бесчестный человек! — бешено кричал он. — Вы не верите в Бога, вы всю вашу жизнь нарушали все ваши обязанности, вы всех обманывали, всех предавали, для вас нет ничего святого, вы бы продали вашего родного отца! Я вас осыпал благодеяниями, а между тем вы на все против меня способны! Вот уж десять месяцев, только потому что вы ложно предполагаете, будто мои дела в Испании идут плохо, вы имеете бесстыдство говорить всякому, кто хочет слушать, что вы всегда порицали мое предприятие относительно этого королевства, тогда как это именно вы подали мне первую мысль о нем и упорно меня подталкивали! А этот человек, этот несчастный?[79] Кто меня уведомил о его местопребывании? Кто возбуждал меня сурово расправиться с ним? Каковы же ваши проекты? Чего вы хотите? На что вы надеетесь? Посмейте мне это сказать! Вы заслужили, чтобы я вас разбил, как стекло, и у меня есть власть сделать это; но я слишком вас презираю, чтобы взять на себя этот труд! Почему я вас еще не повесил на решетке Карусельской площади? Но есть, есть еще для этого достаточно времени! Вы — грязь в шелковых чулках!» [Тарле, 1959].

Однако истерика в делах Власти — плохой помощник. Вместо того чтобы публично ругаться с Талейраном, Наполеону следовало бы задать себе несколько простых вопросов. Почему вдруг его ближайший соратник начал рассказывать «всякому, кто хочет слушать», что не поддерживает политику своего сюзерена?[80] Чего он добивается этими разговорами? Почему Фуше, давний враг Талейрана, первым пересекает порог его дома и уже через несколько часов выходит оттуда с согласием Талейрана участвовать практически в заговоре? Откуда у Талейрана такое доверие к недавнему противнику? Нет ли у Фуше какого-нибудь козыря в рукаве, какого-нибудь компромата? Ведь на него работает целая армия осведомителей! Наконец, главный вопрос, являющийся ответом на все предыдущие: а не переметнулся ли Талейран на сторону, не нашел ли себе еще одного сюзерена?

Задай себе Наполеон эти вопросы и приложи некоторые усилия, чтобы найти ответы, он вполне мог выяснить, что Талейран уже несколько месяцев (со времен той самой эрфуртской встречи) работает[81] на российского императора и даже имеет в русской разведке оперативный псевдоним Анна Ивановна. Закончившаяся фактически ничем истерика Наполеона позволила Талейрану сохранить свое положение в обществе, а значит, и возможность добывать информацию, вплоть до расположения войск. Сумей Наполеон проявить принципиальность и физически устранить Талейрана (как некогда — намного более невиновного и куда менее опасного герцога Энгиенского), он вполне мог бы умереть[82] императором.

Читатель. Вас послушать, так вы лучше Наполеона разбираетесь во Власти. А мне кажется, что у него были какие-то основания не отправлять Талейрана на эшафот.

Теоретик. Разумеется, были. Талейран служил Наполеону около десяти лет и показал себя прекрасным работником (начиная с внешнего вида, производившего впечатление даже на королей, и заканчивая информированностью в европейских делах). Наверное, Наполеону было жалко совсем лишаться такого человека. Но командный рейтинг не просто так выше профессионального. Правила Власти, как и инструкции по технике безопасности, написаны кровью. Вот почему верность вассала всегда должна стоять на первом месте, а его деловые качества — на втором.

Практик. Второе требование к вассалу: этот человек должен приносить пользу для работы. Есть исключения: например, очень влиятельный человек попросил пристроить своего человека (допустим, родственника). От такого вассала прямой пользы может не быть, но есть косвенная (можно использовать его связи или впрямую обратиться к влиятельному человеку). Польза может быть разная: есть вассалы-креативщики, есть старательные исполнители, есть узкие специалисты и так далее.

Сюзерен должен все время поддерживать своих вассалов в состоянии соревнования друг с другом: и для того, чтобы держать их в тонусе, и для того, чтобы они следили друг за другом, — тем самым он минимизирует вероятность предательства.

Теоретик. Как видите, поговорка «один танк — это нет танков» вполне справедлива и в отношении вассалов. Успешно работать команда начинает тогда, когда вассалов становится несколько и каждому из них можно поручить наиболее соответствующий его талантам участок работы. Но как только такая команда становится полезной для сюзерена, она превращается в его ресурс и начинает требовать соответствующего отношения.

Практик. Сюзерен должен защищать своих вассалов (всех) и максимально продвигать тех из них, которые доказывают свою пользу для сюзерена и всей властной группировки. Если сюзерен начинает игнорировать вассала и перестает его прикрывать, то это дает вассалу право искать нового сюзерена.

Теоретик. Хорошей иллюстрацией от противного может служить история Бориса Березовского, полностью игнорировавшего это правило Власти.

До какого-то момента Борису [Березовскому] не нужно было разбираться в людях. Ведь он был абсолютно аморальным человеком. Пока Борис был с властью и при деньгах, и хорошие люди, и подлецы работали на него достаточно эффективно. Причем подозреваю, что Борис больше ценил подлецов — потому что они лучше работали. Им не мешали моральные соображения, которые мешали порядочным людям.

Однажды мы куда-то вместе летели. Я спросил Бориса: «Почему вас так часто предают люди, которых вы считали своими друзьями?» Я имел в виду Волошина и Путина. «Деньги, — ответил Борис и уточнил: — Очень большие деньги!» Но я подумал, что деньги, конечно, не главное. Главным было то, что смысл слова «предательство» Борис понял только тогда, когда его самого начали предавать. Тут-то он и сказал мне, что вообще не разбирается в людях. Когда же ему всерьез потребовалось начинать разбираться в людях, было уже поздно. Для этого нужны были органы, которые у Бориса давно атрофировались [Боброва, 2013].

Результат такой работы с вассалами общеизвестен: потеря всех контактов в реальной Власти, эмиграция, одиночество и смерть. А ведь стартовые позиции у Березовского были столь сильны, что он всерьез считал себя тайным правителем России (подобно семейству Рокфеллеров в США)!

Практик. Тут нужно, конечно, уточнить, что это он сам про себя так думал. На деле реальной команды у него не было. И подобная же судьба ждет любого, кто попытается играть во Власть в одиночку или с одним-двумя верными друзьями.

Читатель. С отрицательным примером все понятно, а как насчет положительного? Как на практике выглядит «защищать» и «продвигать»?

Практик. Пожалуйста. Противник Березовского — Чубайс — в таких ситуациях вел себя прямо противоположным способом. Он активно, чтобы не сказать агрессивно, защищал своих людей, даже если они откровенно проштрафились и начинали его подставлять. Мне известен только один случай, когда Чубайс сдал своего вассала: в августе 1997 года он сам попросил Ельцина уволить Коха с поста вице-премьера[83]. В результате, хотя Чубайс и проиграл в 1998-м, он до самых последних дней входил в высшую номенклатуру российской Власти.

Теоретик. «Защищать» и «продвигать» вассалов означает, прежде всего, удерживать их на существующих должностях и рекомендовать на новые. С практическими примерами в этой области есть одна сложность, вытекающая из самой сущности Власти. Дело в том, что кадровые решения — как, впрочем, и все прочие — принимаются на основе устных, да к тому же еще и конфиденциальных договоренностей. Предшествующие им аппаратные игры также остаются скрытыми от широкой публики[84].

Поэтому я приведу теоретические примеры. Понятнее всего ситуация с защитой вассала, находящегося в непосредственном подчинении. Все, что для этого требуется, — держать вассала на хорошем счету независимо от фактических профессиональных результатов (за эту работу спрос с него по отдельному, командному, счету). Приписывать вассалу чужие успехи и перекладывать с него вину за неудачи — ну, все как обычно в корпоративной жизни. Делать это можно совершенно спокойно — ведь вы тоже чей-то вассал и точно так же прикрыты сверху. В случае, когда вассал оформлен в другой организации, вам придется защищать его через своего сюзерена.

Более сложный вопрос — продвижение вассалов. Поначалу[85] во Власть приходят именно за этим — за карьерным ростом и достижением правильных должностей. Нелишним будет напомнить, какие должности являются правильными (с точки зрения американского исследователя Власти):

Хорошим местом или должностью в организации считается позиция, которая позволяет вам: 1) контролировать бюджет, оборудование и прочие материальные ресурсы, 2) иметь доступ к информации о деятельности вашей организации, знать, что в ней происходит и кто к этому причастен, 3) обладать официальными полномочиями нанимать персонал… [Пфеффер, 2007, с. 99]

Но понятно, что продвигать вассала на такое хлебное место можно лишь для того, чтобы получить дополнительные возможности в собственной карьере, то есть решить какие-то задачи своего сюзерена. Вот как в середине прошлого века в США был «сделан» министр финансов:

Например, Хамфри[86] был членом консультативного комитета министерства торговли. Там он познакомился с Паулем Гофманом[87]. Позднее, когда Гофман возглавил Администрацию европейского экономического сотрудничества, он протащил Хамфри в руководство консультативного комитета по вопросам германской промышленности. Здесь он был замечен генералом Клеем. Генерал Клей, конечно, был знаком с генералом Эйзенхауэром. И, когда генерал Эйзенхауэр стал президентом, генерал Клей рекомендовал Хамфри своему близкому другу, президенту Эйзенхауэру[88] [Миллс, 1959, гл. 4].

Поскольку после завершения своего министерского срока Хамфри вышел в почетную отставку на пост председателя Национальной сталелитейной корпорации, Гофман продолжал играть в высшей лиге американской Власти. Можно предположить, что Хамфри был вассалом Гофмана, удачно продвинутым им в министры[89]. Генерал Клей заметил перспективного кандидата не просто так, а в результате некоторой комбинации, так и оставшейся за кулисами этой истории.

Как видите, продвижение вассала в большинстве случаев требует командной игры и должно согласовываться с вышестоящим сюзереном. Но и выгоды, получаемые от такого продвижения, далеко превосходят любые результаты вассала на предыдущей должности. Продвигать вассалов нужно не потому, что так принято, а потому, что без такого продвижения сюзерен будет обойден более активными соратниками в группировке.

Практик. Теперь о тех же принципах чуть подробнее. Есть несколько вариантов поведения сюзерена по отношению к его вассалам.

Вариант первый. Вассал является и непосредственным подчиненным сюзерена в рамках административной вертикали, в этом случае его профессиональный рейтинг на единицу ниже рейтинга сюзерена. Сюзерен должен максимально обучать вассала своей работе, и тогда, если его самого повысят, он сможет передать нынешнюю должность вассалу. Если у сюзерена есть и другие заместители, которые вассалами не являются, то все нетривиальные и сложные работы должны доставаться именно вассалу: и для обучения, и для контроля. При этом выход на верхних руководителей должен быть доступен только своему вассалу (вассалам), остальные подчиненные должны знать свое место и сидеть тихо. Если у сюзерена несколько вассалов-заместителей или если у него нет явных шансов уйти со своего поста, он должен попытаться рассадить подчиненных-вассалов в другие места, чтобы они росли и делали карьеру. При этом если у него есть подчиненные — вассалы других сюзеренов, то их поднимать совершенно ни к чему, для этого у них есть свои сюзерены.

Теоретик. Первую рекомендацию можно найти во многих книгах о том, как делать карьеру: чтобы вас повысили, вы не должны быть незаменимым. Вот только для обычных людей (не имеющих вышестоящего сюзерена и его поддержки) готовить себе преемника значит еще и рисковать увольнением. А человек Власти может (и должен) делать это совершенно спокойно!

Практик. Вариант второй. Вассал находится в более далеком подчинении сюзерена. Этот случай похож на предыдущий, за одним исключением. Сюзерен должен тащить такого вассала и использовать для контроля над его непосредственным начальником, даже если тот тоже является вассалом этого сюзерена. Вообще организация конфликта и соревнования между собственным заместителем и его подчиненными — это очень важное умение любого сюзерена.

Теоретик. Если и заместитель, и его подчиненный — ваши вассалы, здесь все понятно: вассалы должны конкурировать отдельно за командный рейтинг и отдельно — за профессиональный. Сложнее второй вариант, когда ваш заместитель не является вашим вассалом. На высших уровнях Власти, где обычных людей уже практически не остается, такое бывает сплошь и рядом. На этом уровне игроки тщательно следят друг за другом, и в кадровых вопросах действует неписаное правило: тот, кто пролоббировал освобождение некой должности, лишается права кого-то на нее рекомендовать.

Получив должность, вы получаете вместе с ней и заместителя, почти наверняка принадлежащего к чужой группировке. Чтобы поменять его на своего вассала, требуется классическая аппаратная интрига[90], которая не всегда возможна; но работать-то надо! Поэтому замена сотрудников своими вассалами начинается с нижестоящих должностей, за которыми контроль послабее, да и освобождаются они проще — достаточно дождаться какой-нибудь неприятности и свалить ее на подходящего козла отпущения. После этого в штат принимается свой вассал, направляется в подчинение к неугодному заму, и у того начинается веселая жизнь (а у вассала — серьезный экзамен на умение подсидеть вышестоящее лицо).

Практик. Вариант третий. Вассал не находится в непосредственном подчинении сюзерена, но по профессиональному рейтингу все-таки ниже его. В этом случае сюзерен должен по возможности продолжать проталкивать вассала, а также использовать связи с ним для собственного роста, поскольку вассал будет информировать сюзерена о том, что происходит на его месте работы. Это позволит сюзерену лучше решать проблемы, которые перед ним ставит его собственный сюзерен.

Вариант четвертый. Вассал обогнал сюзерена по профессиональному рейтингу. Единственное отличие от предыдущего случая в том, что сюзерен в этой ситуации должен частично делиться с вассалом информацией о состоянии дел наверху, то есть обмен становится обоюдным (что в остальных случаях редкость). Но в рамках командного рейтинга вассал все равно работает через сюзерена.

Теоретик. Тут самое место напомнить общее правило: командный рейтинг важнее профессионального. Почему так, вам должно быть уже понятно: на любой самой высокой должности в одиночку долго не продержаться. Конкуренты, работающие на высокопоставленных сюзеренов, обязательно сожрут лишившегося команды зазнайку. А единственный способ играть в команде — это оставаться вассалом своего сюзерена, пусть он даже не особенно блестящий профессионал. Альтернатива — предательство, но оно бывает успешным лишь в редких случаях[91].

Практик. Вариант пятый. К сюзерену обращается его сюзерен или даже более высокий политический руководитель (но из той же властной группировки) с просьбой отдать ему конкретного вассала (вспомним мою историю, рассказанную чуть выше). Такая ситуация допускает отказ, но в случае согласия вассальный договор с этим вассалом расторгается. Иными словами, хорошие личные отношения обычно сохраняются, но никаких взаимных обязательств больше не существует. За одним единственным исключением: достаточно долго первый сюзерен несет ответственность (которая со временем снижается) перед всей своей властной группировкой (то есть вертикалью сюзеренов), если его бывший вассал совершает по отношению к ней предательство. Мне известны ситуации, когда сюзерен не рекомендовал собственному сюзерену брать его вассала в непосредственное подчинение, поскольку тот был «политически ненадежен».

Теоретик. И совершенно правильно не рекомендовал. Все-таки отношения «вассал — сюзерен» очень личные, и верность вассала одному сюзерену не равна верности другому. Кто-то из вассалов полностью принимает правила «командной игры», а кто-то ограничивается личной верностью. Мы надеемся, что вы, уважаемый читатель, сумеете руководствоваться правилом «ничего личного» и демонстрировать верность не только своему сюзерену, но и всей его группировке.

Практик. Подведем итоги. Хотя арифметическое количество вассалов не всегда однозначно характеризует сюзерена, практика показывает, что чем больше вассалов, тем выше возможности сюзерена в рамках отношений с собственным сюзереном.

Теоретик. Так что поиск, вербовка, проверка и обучение вассалов — главнейшая обязанность сюзерена. Отсутствие интереса к этой работе означает во Власти профессиональную непригодность. Проверено на личном опыте!

Практик. Сюзерен может использовать вассалов в личных интересах, например для борьбы с другими вассалами собственного сюзерена. При этом их совершенно не обязательно ставить в известность о том, с кем же на самом деле они сражаются. Собственно говоря, в идеале любой вассал должен иметь политическую картину мира, созданную исключительно его сюзереном. На практике, как понятно, такое обычно не получается, и задача сюзерена во многом состоит в том, чтобы выстроить вассалу такую картину мира, которая заставит его выполнять задачи, поставленные сюзереном, и при этом не будет противоречить его собственной картине мира. В свою очередь вассал может выстраивать собственную картину мира, и если то задание, которое ему дал сюзерен, явно выходит за пределы вассального договора, имеет право высказать недовольство. Грубо говоря, командир полка может приказать командиру батальона взять высоту (и с немалой вероятностью при этом погибнуть), но приказать ему построить себе дачу он не может: тут речь идет только о взаимной договоренности.

Теоретик. Формирование у вассалов картины мира, при всей кажущейся фантастичности этого занятия, является стандартной практикой больших и хорошо организованных властных группировок. Дальше всех в этом направлении продвинулся пресловутый орден иезуитов, начинавший обработку своих вассалов с детства. Сходным образом формируется картина мира у английской элиты — в школах и колледжах закрытого типа, где будущие вассалы осваивают основы подчинения и конкуренции. Известная характеристика «мальчик из хорошей семьи» означает именно гарантии наличия у «мальчика» правильной картины мира, разделяемой дружественными семьями.

Разумеется, локальную часть картины мира каждый сюзерен рисует вассалам по-своему[92], но в общих положениях внутренняя идеология любой властной группировки основывается на циничном признании своего превосходства над остальными людьми. Вот что писал от имени советской номенклатуры Восленский:

Да, мы установили свою диктатуру. Мы не верим в демократию: она ведет лишь к слабости и разболтанности, а мы хотим, чтобы страна была сильной и по-военному подтянутой. Да, мы истребили миллионы людей, мы и сегодня действуем методами полицейского террора и наблюдения, но это необходимо для того, чтобы поддерживать в стране порядок. Да, мы пресекаем любую оппозицию, потому что она может увлечь за собой народ, и снова восторжествует стихия разболтанности. Да, народ нас не выбирал, но он нас боится и терпит. Мы же не считаем, что в историческом масштабе мы заслужили его ненависть. Пусть под нашей властью жить не так приятно, как в западных демократиях, зато мы сделали страну могучей в военном отношении и эти же хваленые демократии перед нами трясутся… Наши привилегии — справедливая награда за жесткое, но правильное руководство обществом. Мы не верим в слюнтяйские рассуждения о всеобщем равенстве — его не было и не будет [Восленский, 2005, с. 514].

А вот что пишет о Власти ее лучший американский исследователь Джеффри Пфеффер:

Несомненно, мир был бы намного лучше и гуманнее, если бы люди всегда были надежными, скромными, честными и постоянно заботились о благополучии окружающих, вместо того чтобы преследовать собственные цели. Но такого мира не существует…

Если организация не думает о вас и вы можете потерять работу в результате политической борьбы или фортуны, с какой стати вы должны заботиться о компании?..

Если иерархия — факт из жизни компании и она явно устраивает людей, то иерархические отношения будут присутствовать повсеместно. Если существует иерархия, хотя бы какая-то часть людей захочет воспользоваться преимуществами позиций с более высоким, а не низким статусом в иерархии. Соответственно, стремление к высокому статусу и власти будет в компаниях обычным делом, и его будет невозможно уничтожить, ибо оно основано на иерархическом социальном порядке, который нравится людям [Пфеффер, 2014, с. 11, 221, 226].

Практик. Дело в том, что логика принятия политических решений радикально отличается от логики научной и, если так можно сказать, общечеловеческой. Власть — просто другая сфера деятельности. Подумайте, как, с точки зрения абстрактного гуманизма, можно воспринимать действия хирурга: как только возникает риск гибели пациента, он должен, в соответствии с этой логикой, заламывать руки и уходить в запой. А он — режет. И на десять спасенных — пара покойников.

И куда тут денешься? Та же картина у офицера: когда он отправляет своих товарищей на верную смерть прикрывать отход основных сил. Не работает при принятии политических решений общечеловеческая логика, поэтому и люди тут требуются другие.

Теоретик. Требуются люди Власти, и это реальность существующего мира. Сюзерены могут себе позволить напускать любого тумана в рассказы о конкретных ситуациях, но в общих представлениях об устройстве Власти должны быть честны сами с собой и со своими вассалами. Людям нравятся иерархии, история человечества представляет собой непрерывную и жесткую борьбу за Власть, и надеяться на справедливость и гуманность в этой борьбе — значит заранее обрекать себя на поражение.

Но в то же время нужно понимать, что людям не просто нравится, а психологически необходимо верить в доброту и справедливость этого мира. Поэтому открыто провозглашать циничную правду о Власти ни в коем случае нельзя: ведь в подчиненных у вас не только вассалы, но и обычные люди, столь же далекие от Власти, как наш Читатель на первых страницах этой книги. Как же нужно вести себя с этими простыми людьми, не вписанными в систему?

Читатель. А что, получается, сюзерен несет серьезную ответственность перед вассалами?

Практик. Более того: перед потенциальными вассалами тоже. Тут важно, как обыватель воспринимает человека Власти, и наоборот. Между двумя этими оптиками колоссальный смысловой разрыв. Хотя так сразу не скажешь.

Приведенные выше примеры — это примеры ответственности! Врач и офицер в меру своего понимания приняли ответственность, чтобы минимизировать количество жертв (врач — снизить вероятность смерти или ослабить мучения). При этом автоматически они приняли ответственность за смерть (гибель) определенного количества людей. И будут эту ответственность нести всю жизнь. Но дело в том, что эту ответственность окружающие тоже видят. Другое дело, что они не всегда ее понимают и часто боятся.

Читатель. А славословить власть — это тоже признак ответственности?

Теоретик. А вот давайте посмотрим на современные американские университеты. Что там будет с человеком, который всего лишь выскажет свое мнение по поводу того, что гей-культура — это не совсем правильно? Я вот, например, ничего не имею против гомосексуалов, но только при условии, что у них это качество является естественным, что они специально его не культивировали для того, чтобы делать карь еру, что они не совращают детей, да и вообще не выставляют его напоказ. Однако произнести такое в США вслух — значит получить очень серьезные неприятности.

И вот вопрос: почему рьяные защитники права и обязанности человека говорить только то, что он считает правильным, ничего не говорят про американские университеты? Может быть, они сами лицемеры? А могу сказать. Дело в том, что они категорически отказываются признавать правду: и в том, и в другом случае речь идет о желании продолжать (или не потерять возможность начать) карьеру человека Власти!

Иными словами, желание сделать карьеру (то есть стать человеком Власти) и повысить свой социальный статус влечет за собой необходимостью соблюдать некие правила, которые тесно связаны с ответственностью.

Читатель. А некоторые считают это цинизмом и неуважением к личности! Причем довольно громко считают, подчас забивая все альтернативные каналы получения информации для обывателя! Почему это так?

Практик. А все очень просто. Потому что в реальности значительная часть обывателей (и практически все «интеллигенты», то есть лица, добровольно отказавшиеся от общения с Властью) занимается самообманом! Они категорически отказываются брать ответственность, иногда из страха, иногда по причине личной слабости, но при этом лицемерно не хотят в этом себе признаваться! И уж точно не хотят в этом признаваться другим. То есть на самом деле их критика — это психологическая компенсация отказа от ответственности и, как следствие, невозможности сделать карьеру во Власти, даже на самом начальном уровне!

Теоретик. Здесь возникает колоссальный пласт ассоциаций, который я поднимать не буду. И потому, что не специалист, и потому, что это уведет дискуссию далеко в сторону. В качестве примера упомяну только Фрейда, затронувшего проблемы девочек, связанные с осознанием того, что у них отсутствует пенис! Желающие могут эту тему обсудить.

Очень важное обстоятельство, дорогой Читатель, которое я теперь могу четко сформулировать: люди Власти являются носителями качества (осознанного понимания ответственности), которое обыватели (интеллигенты) видят и чувствуют, но существование которого отказываются признавать! И по этой причине фиксируют его как набор отрицательных качеств, с которыми они сами в себе борются. Или не борются, но публично демонстрируют такую борьбу.

Практик. Приведу еще один пример: взаимодействие мальчиков и девочек в 10–11 лет. Девочки взрослеют, их разговоры и ощущения уже достаточно серьезны, понятны взрослым. А мальчики еще играют в детские игры. И это не имеет никакого отношения ни к уму, ни к знаниям: просто у девочек уже появился определенный пласт понимания жизни, который дополняет все предыдущее и принципиально меняет их поведение. А у мальчиков — еще нет. И с точки зрения человека Власти, обыватели — это как раз мальчики, которые просто пока не вышли из детского возраста. И, возможно, никогда уже не выйдут, хотя обстоятельства иногда складываются так, что даже давно сформировавшиеся люди меняют свои позиции. Можно привести в качестве примера недавно скончавшегося журналиста Андрея Бабицкого.

Читатель. Ну, тогда я тоже попытаюсь придумать аналогию, благо, кое-что из детства помню. Я довольно долго мучился, пока учился ездить на велосипеде, но как только поехал — больше не падал… Это ведь тоже какое-то неожиданное понимание?

Теоретик. Тут сложно провести точные аналогии, у каждого человека понимание свое. Но Практик в предыдущем примере, скорее всего, был наиболее точен: если у человека появляется некий дополнительный пласт понимания жизни, связанный с ответственностью, он может стать человеком Власти (кстати, не обязательно, хотя жизнь заставляет, поскольку во Власти всегда не хватает толковых людей), а если нет — ничего не получится, как ты его не пинай!

И, кстати, то, что данный субъект стал человеком Власти, вовсе не связано с его чисто человеческими качествами (как и то, что девочка — это девочка, ничего не говорит о ее будущем женском поведении: она может остаться старой девой, стать примерной матерью или шлюхой). Он может быть героем, конструктивным и креативным организатором, а может — вором и негодяем. Просто сферой его проявления, если он понимает, что такое ответственность, может быть Власть. А если не понимает, то во Власти его не будет. Точнее, удержать его там можно будет только внешними усилиями. Даже если он сын олигарха или императора.

Практик. К слову, именно благодаря этому свойству, ответственности, люди Власти видят друг друга мгновенно. При встрече они долго принюхиваются (а вдруг они члены враждебных властных группировок), но тем не менее видят друг друга практически сразу. В моей жизни несколько раз возникала ситуация, когда меня знакомили с людьми, про которых ходили слухи, что они «где-то там» бывали. И те мои знакомые, которые организовывали такие встречи, потом откровенно не понимали, как я мгновенно определял, соответствуют такие слухи реальности или нет. А просто уровень ответственности человека видно сразу (если ты сам понимаешь, что это такое). Это как женщина мгновенно видит, нравится она мужчине или нет. Что делать с этим дальше — отдельный вопрос, но сам факт очевиден.

Иногда же это приводит к смешным случаям. Я как-то присутствовал на одном приеме в Больцано (Северная Италия), там было довольно много уважаемых (что было хорошо видно по их одежде и аксессуарам) адвокатов из Милана. Последнее замечание принципиально: если они живут в Милане, значит, политикой не занимаются, то есть обслуживают людей Власти, но сами во Власть не идут. Так вот, буквально через десять минут разговора они быстро убежали с приема, остался только один.

Я его спросил, в чем дело. Он задал встречный вопрос: «А вы ведь высокую позицию занимали в правительстве?» Я ответил утвердительно и только после этого получил ответ: «Видите ли, в чем дело, в ваших высказываниях нет инстинктивного почтения к Власти. И они это сразу увидели. А работа адвоката требует хороших отношений с Властью, тут нельзя допускать даже самой маленькой ошибки. И поскольку они видят перед собой явного человека Власти, про которого абсолютно не знают, с кем и как он связан у них, они не могут с ним беседовать, поскольку не имеют возможности контролировать, что и кому он скажет про них и их взгляды. Вот они и убежали!»

Теоретик. И теперь можно резюмировать сказанное. Человек Власти другого человека Власти видит сразу (как и его общий уровень) по масштабу ответственности, которую тот демонстрирует в своих словах и понимании поступков. Аналогично человек Власти сразу видит обывателя (как заядлый автомобилист понимает, что перед ним новичок, который никогда за руль не садился) как человека принципиально безответственного (а обыватель, и особенно интеллигент, этим часто еще и кичится). Интеллигент человеку Власти завидует, его не любит и часто по его поводу раздражается. И причина этого, как мы уже выше разобрались, не в поведении человека Власти, а во внутренних комплексах «интеллигента». Ну а обыватель… Он как мальчик десяти лет: просто не понимает, о чем там говорят его ровесницы.

Практик. Ну, нужно отметить, что есть и еще одно обстоятельство, которое позволяет определить человека Власти. Правда, работает оно по большей части среди своих, но и люди со стороны определенные признаки могут увидеть. Кстати, критики часто называют это обстоятельство конспирологическим.

Читатель. Как интересно, а в чем оно состоит?

Практик. Чем глубже человек проникает в устройство Власти, тем больше у него возникает вопросов. В частности, рано или поздно у интересующегося темой возникает серьезное противоречие: с одной стороны, мы все время пишем о том, что для человека Власти ключевой принцип — сохранение тайны внутренних процессов (в том числе реального статуса того или иного персонажа), а с другой — что есть колоссальное количество ритуалов, которые подчеркивают статус того или иного человека. Вот именно ритуалы и позволяют определить человека Власти.

Прежде всего, нужно признать, что в любой иерархии (а властные группировки, построенные по феодальному принципу, в обязательном порядке иерархичны) неминуемо возникают ритуалы. Но если речь идет именно о властных группировках, ритуалы либо тайные (грубо говоря, цвет или форма мантии на закрытом совещании), либо те, кто не посвящен, их просто не понимают. При этом даже здесь соблюдается некоторая тайна: то есть ты можешь понять, что некий человек входит в твою властную группировку, что он выше или ниже тебя по статусу, однако ты можешь не знать, кто его сюзерен и/или вассалы. С другой стороны, увидев на пальце случайного попутчика некое кольцо, ты тут же делаешь определенные серьезные выводы, а он при этом оказывается в полном неведении (то есть такая информация может быть и несимметричной).

Отметим, что за исключением упомянутых тайных собраний любая такая информация может оказаться ложной и даже результатом довольно сложного розыгрыша. В том числе и злокозненного. Именно по этой причине раскидывать информацию о своей семье в социальных сетях не всегда целесообразно. Разумеется, соответствующие компетентные службы и так все знают, но они обычно не представляют опасности для частных лиц; чтобы их заставить сделать против тебя что-то конкретное, нужно очень постараться. Если ты человек Власти, разумеется.

В общем, возникает естественный вопрос: а откуда же берутся разные ритуальные клубы, тусовки, автомобили и прочие безобразия? А берутся они из трех разных источников. Источник первый — богема. Включая жен/мужей людей Власти. Поскольку сами они в тайны особо не посвящены (ситуация с Раисой Максимовной Горбачевой, которая сама была серьезным и сокрушительно деструктивным игроком как раз из-за своей жадности и тщеславия, в нормальной властной группировке пресекается обычно очень жестко), а продемонстрировать статус хочется, они начинают играть в игры. В силу статуса супругов куда-то они допущены (например, на официальные приемы) и свои знания о конкретных людях и связи с ними активно «продают» для повышения публичного статуса. Отметим, что реальные люди Власти такие приемы обычно не очень любят: с кем им нужно, они и так могут увидеться, а вот вероятность нежелательных встреч на таких мероприятиях сильно выше.

Вторая группа — «шлейф» властных группировок. Давайте скажем прямо: для представителей «шлейфа» возможность показать свою близость к Власти очень часто есть способ заработка. Истории, регулярно попадающие в СМИ, о продаже должностей лицами, которые в принципе к этим должностям отношения не имеют, — типичная ситуация. И для них крайне важно изображать именно ритуальные моменты близости к Власти. И потому, что реальные факторы их соседи «из народа» все равно не поймут, и потому, что некоторые ритуалы нужны, только чтобы произвести впечатление на непосвященных.

Кстати, именно люди из «шлейфа» страшно любят дорогие машины, аксессуары и прочее. Реальному человеку Власти эти искусственные заменители вторичных половых признаков не нужны, кому надо и так знает, что он собой представляет.

Ну и третья группа — это представители Управления. Поскольку здесь иерархия на виду, она обрастает разными ритуальными причиндалами. Кому полагается персональный автомобиль, кому нет. Кому какой. Кому дают «вертушку», кому нет. Кому полагается кабинет с комнатой отдыха, кому нет. Ну и так далее. Отметим, что далеко не всегда эти ритуальные прибамбасы коррелируют прямо с должностью, и вот тогда возникает вопрос: это случайность или же отражение реального статуса человека в какой-то властной группировке? Опытный чиновник видит это мгновенно — и делает соответствующие выводы. У меня даже было несколько смешных моментов, связанных с подобными ситуациями, в стиле комедии положений.

Сочетание трех упомянутых групп (а чиновники, то есть люди, находящиеся в иерархии Управления, если не являются людьми Власти, то почти наверняка входят в «шлейф» той или иной властной группировки) создает феноменальную по блеску и активности картинку. И многие летят на эту картинку как бабочки на огонь. И, соответственно, сгорают, поскольку у этой картинки есть очень серьезный недостаток: за ней нет реальных механизмов вхождения во властные группировки. Не для этого она создается, не для этого функционирует. Более того, очень часто она используется людьми Власти для того, чтобы сплавить явно неподходящий для дальнейшей работы контингент.

Мы, кстати, иногда видим результат такой работы: молодой и крайне кичливый высокопоставленный чиновник неожиданно теряет свое место и исчезает из поля зрения. Причем лишается он не только должности, но и влияния. Да, у него часто есть какие-то деньги, которые он успел украсть (в смысле заработать), но теперь для того, чтобы показать свой статус, он их должен тратить, причем подчас тратит он довольно существенно. Ну и, конечно, на всю жизнь у него сохраняется дикая обида и презрение к действующим чиновникам. Поскольку он искренне уверен, что его незаслуженно обидели.

В общем, как выясняется, противоречие, о котором говорилось выше, вымышленное. Реальные люди Власти свои ритуалы обывателям не показывают (или не объясняют, что это часть ритуала), а то, что кажется властными ритуалами, на самом деле относится к другим общественным и социальным явлениям. Хотя бывают исключения. В частности, люди Власти порой запускают своих агентов в разные молодежные и интеллектуальные тусовки, чтобы найти перспективные кадры. Но и тут слишком высокий ритуальный статус обычно является негативным фактором (во Власти не любят слишком тщеславных людей), а сами такие агенты вообще ведут себя тише воды ниже травы.

Читатель. И все-таки, особенно после этого пассажа о ложных ритуалах, мне бы очень хотелось разобраться в теме «интеллигентов» и «обывателей». Некоторые мои родственники и друзья очень болезненно отнеслись к моему интересу к первому изданию «Лестницы в небо», многие активно ругают Власть просто за то, что она Власть. Они криком кричали, что таких правил «не может, не должно быть!». Что такая ситуация локальна, связана или с «дикими российскими» или с не менее дикими «родоплеменными» правилами, которых нельзя допускать в «цивилизованном» мире. Все попытки объяснить, что правила эти универсальны и не меняются не просто от века к веку, но и во всей истории человечества, они отвергали с возмущением. Откуда взялось такое неприятие?

Теоретик. Мы это уже частично объясняли, но не грех повторить еще раз. Дело в том, что люди, талантливые в какой-либо профессиональной сфере, но не совсем удачно социализированные (а эти качества очень часто соседствуют), не могут не видеть некоторой несправедливости общества. Они видят свой уровень образования и профессионализма, что позволяет им планировать некоторый масштаб своего успеха, как финансового, так и социального. Но жизнь часто оказывается более сложной, и профессиональных успехов может не хватить. И тогда эти люди (всей мощью своего интеллекта и знаний) начинают искать объяснение такому обидному для них факту.

Они довольно быстро сталкиваются с тем, что есть какие-то иные правила, которые с чисто профессиональными не имеют ничего общего. И тот, кто играет по этим правилам, даже если его профессиональные качества не очень высоки, может достичь большего социального успеха, чем тот, кто эти правила игнорирует. И вот тут есть два варианта действий. Первый, как понятно, — осваивать эти новые правила и добиваться успеха благодаря им. Это путь читателя нашей книги. Второй — демонстративно их игнорировать.

Первый вариант часто очень обидный и сложный. Потому что нужно, во-первых, девальвировать собственные знания и профессиональный статус. Во-вторых, приходится учить правила с нуля, причем в ситуации, когда не очень понятно, что и как учить (в отличие от обучения профессии; после роспуска комсомола у нас в стране не осталось явных центров, где бы обучали Власти). В-третьих, может не оказаться таланта. Представляете себе картинку: вы готовитесь делать карьеру в некой сфере, десять лет учились, а когда вас наконец назначили на низшую руководящую должность, неожиданно выясняется, что для продолжения карьеры нужно, скажем, написать симфонию… Я бы точно сломался, музыкального слуха у меня просто нет.

Кроме того, если вы даже интуитивно почувствовали некие правила, но выбрали не ту команду (или ту, которая быстро проиграла, еще до того, как вы сумели вырваться на некоторый простор или же просто запутались в представителях «шлейфа», не имея опыта), дорога для вас закрывается, иногда на очень значительный срок. А начинать с нуля после 40–45 лет крайне тяжело… И вот мучительная фрустрация приводит или к модели «вечно обиженного» (кто таких людей не видел?), или к построению компенсационной модели.

Практик. А вот тут просторы для воображения самые широкие. Есть «уход от общества» — в путешествие в горы и так далее. Самый радикальный вариант — стать маргиналом без определенного места жительства. Есть уход в хобби (коллекционирование, поделки и так далее). В общем, вариантов много. Среди них есть как безобидные для общества, так и опасные: например, демонстративная борьба за справедливость и создание соответствующих сообществ, члены которых ставят свое видение социального устройства куда выше как официальных представлений, так и представлений общества в целом, поскольку последнее состоит из конформистов, готовых мириться с несправедливостью!

Читатель. А ведь точно, почти все мои пожилые родственники — критики Власти — были завсегдатаями разных КСП (клубов самодеятельной песни)!

Практик. В СССР такое поведение не зря считали некоторым отклонением от нормы, поскольку тут явно имеет место недостаток социализации. Что в больших масштабах точно признак болезни, а в малых… Тут уж нужно дать слово профессионалам, но я как бывший учитель точно могу сказать, что уже в средних классах видно, у кого из детей будут проблемы в этой сфере. К сожалению, такими людьми очень легко манипулировать (как всеми обиженными; «На хвастуна не нужен нож, Ему немного подпоешь — И делай с ним, что хошь!»), и не всегда это делают друзья общества. Собственно, основная работа Запада против России как раз на таких людях и была всегда сосредоточена.

Теоретик. Проблема любого общества в том, что властные группировки составляют очень малую его долю. И с учетом того, что молодежь болезненно воспринимает несправедливость, а процент так или иначе обиженных и недостаточно компенсированных сильно больше, чем мест во Власти и почти у всех них есть дети… Ситуация складывается очень напряженная, причем независимо от общества эта проблема есть всегда и везде.

Любая Власть, любая элита решает эту проблему. Иногда системно (самый мощный инструмент — религия), иногда индивидуально (во многом именно для решения этой проблемы были придуманы различные льготы и звания в СССР). Но на сломах эпох она всегда обостряется. И с помощью различных партнеров (которые проводят массированную кампанию против элитных групп, доказывая обществу, что свое положение представители властной группировки получили несправедливо), и в результате конфликта самих властных группировок, которые сливают информацию о своих противниках при том, что общество в целом не понимает: элиты живут по другим законам.

Практик. К слову, нам, России, необходимо сегодня решить две принципиальные задачи. Во-первых, разработать модель взаимодействия Власти и общества, которая не позволит раскачивать людей, у которых тщеславие и честолюбие сильно превышают реальный социальный статус. Во-вторых, научить чиновников соответствовать статусу «человек Власти». Иначе мы (с помощью «партнеров», чего уж там скрывать) выпустим из бутылки такого джинна, что мало не покажется никому. Ситуация 1990-х годов и попытка консервативного реванша создали в этой сфере крайне взрывоопасную ситуацию, и с ней нужно срочно что-то делать!

Несистемные элементы

Теоретик. Теперь, когда вы уже многое знаете о Власти и готовы видеть ее за каждым кустом, самое время остановиться и перевести дух. Оглядитесь и подумайте: сколько вокруг вас обычных людей и сколько — людей Власти?

Читатель. Трудно сказать. Когда я начинал читать книгу, я их вообще друг от друга не отличал. Да и как их распознать? Ведь не говорить о Власти — главное правило Власти!

Теоретик. Тогда зайдем с другой стороны. Попробуйте прикинуть: сколько властных группировок или похожих на них команд вы встречали в своей профессиональной карьере? Сколько среди ваших коллег и знакомых было людей со связями, которых продвигали на должности некие покровители?

Читатель. Ну… Если подумать, то с парочкой группировок я точно сталкивался… Хотя нет, в одном случае продвигали просто родственника, это не считается. Но одна группировка точно была!

Теоретик. Сделаем следующий шаг: а сколько разных людей вы встретили за это же время? Тысячи, не правда ли? Вот теперь у вас есть два числа, и, поделив одно на другое, вы можете получить весьма близкую к истине оценку количества властных группировок: одна на тысячу человек.

Читатель. Это что же получается? Властных группировок так мало?! На всю Москву — каких-то десять тысяч?!

Теоретик. Видите ли, это десять тысяч властных группировок, а не десять тысяч оппозиционеров на митинге[93]. Власть — сложное и дорогостоящее занятие, которое может позволить себе далеко не всякий; вы ведь помните, что уже сюзеренам первого уровня (у которых в подчинении нет сюзеренов, а только вассалы) некогда заниматься своей официальной работой? Доходы им должна обеспечивать какая-то организация (частная или государственная), которую контролирует властная группировка; а чтобы обеспечить сюзерену достойные доходы, организация эта должна быть достаточно крупной.

Итак, теперь у нас есть приблизительная оценка количества властных группировок. Чтобы узнать численность окружающих нас людей Власти, достаточно умножить это количество на среднюю численность группировки…

Читатель. А кстати, какая у нее средняя численность? Типичная группировка — это сюзерен и один вассал, как в «Портале», или пирамида с кучей уровней, как у каких-нибудь Ротшильдов?

Теоретик. Прежде всего заметим, что мы не знаем численности группировок в «Портале»! Мы знаем только две пары «сюзерен — вассал», а сколько всего было вассалов, например, у Банкира, или сколько было вассалов у самого Ашманова, так и осталось неизвестным. Точно так же невозможно узнать настоящую численность и любой другой группировки: нам станут известны лишь некоторые ее представители, засветившиеся в каких-то операциях, а все остальные так и останутся в тени. Поэтому мы обратимся к экспертной оценке нашего уважаемого Практика.

Практик. Давайте прикинем. У сюзерена в среднем может быть до десяти вассалов. Это нормальное количество: грубо говоря, три бывалых вассала, три вполне работоспособных и три-четыре новичка. Тогда нормальная властная группировка, с выходом на федеральное правительство (а это минимум три уровня сюзеренов: например, министр → президент компании → «смотрящий» или сотрудник администрации президента РФ → губернатор → директор предприятия), должна была бы состоять из тысячи человек. Но в реальности не все вассальные цепочки тянутся до последнего уровня (у новичков может вообще не быть вассалов, а такие новички есть на каждом уровне пирамиды). Так что у самого верхнего сюзерена есть длинные вассальные цепочки, а есть короткие, и в результате настоящая властная группировка состоит примерно из ста пятидесяти человек.

Но это настоящая группировка, с выходом на самый верх; а есть еще ограниченные группировки, например на крупном предприятии, замыкающиеся на директоре или владельце (как в «Портале»). Их размеры значительно меньше, вплоть до нескольких человек и одного уровня, но зато самих таких группировок значительно больше. Как правило, на одну ветвь группировки более высокого уровня всегда находится конкурирующая за тот же ресурс неполная группировка. Допустим: в любой более или менее новой управленческой конторе почти всегда есть ветвь большой группировки (например, восходящая к крупному инвестору), а есть ограниченная группа, замыкающаяся на младших партнерах, например генеральном директоре или главном специалисте. Иногда они жестко конкурируют (есть довольно много историй о том, как у инвестора увели контору, хотя если бы он взялся за ситуацию всерьез, шансов у его противников было бы мало). А есть еще и другие малые группировки, например бывшие ветви какой-то старой группировки, которая лишилась верхнего сюзерена. Они куда более настоящие, чем ограниченная группировка на предприятии, но не имеют выхода на верхние уровни власти. Такие группировки могут существовать довольно долго, но поднимутся они только в том случае, если их подхватит какой-нибудь соратник бывшего сюзерена или если сюзерен такой группировки сделает карьеру, шансов на которую без поддержки сверху достаточно мало.

Теоретик. Вот теперь мы можем примерно посчитать среднюю численность группировки с учетом разноуровневости. На одну настоящую группировку (три уровня, 150 человек) придется пять неполных группировок второго уровня (по 30 человек) и 25 совсем маленьких, одноуровневых группировок (по пять человек). Всего 31 группировка и 150 + 150 + 125 425 человек, или примерно по 14 человек в группировке. Учитывая, что среди них есть начинающие вассалы, называть которых людьми Власти преждевременно, мы получим простое соотношение: в среднем 10 людей Власти на одну властную группировку (в ограниченных — меньше, в настоящих — больше). Поскольку мы уже вывели соотношение 1:1000 для численности властных группировок, получим, что для людей Власти оно составит 1:100. А теперь повторим этот результат отдельным абзацем.

1 % населения вокруг вас — люди Власти; остальные 99 % — обычные люди.

Практик. Это верно в среднем, но в реальности очень сильно зависит от окружения. Для провинции 1 % — даже завышенная оценка, а вот в столице людей Власти больше. Если же взять правительство или администрацию президента РФ, то там почти 100 % служащих являются людьми Власти. Другим там делать просто нечего. И еще: из оставшихся 99 % примерно 2–3 % что-то слышали о каких-то властных группировках; эти 2–3 % и составляют тот самый «шлейф».

Читатель. Но я вот смотрю вокруг себя и вижу много людей, которые очень сильно различаются с точки зрения понимания Власти. Они что, все ничего не понимают и не знают о Власти?

Теоретик. А вот здесь есть еще один момент, в некотором смысле интегрирующий предыдущие рассуждения о желании стать человеком Власти. Если вы себе пока сюзерена не нашли, но желания этого не оставили, вы продолжаете работать над тем, чтобы развить в себе качества, которые привлекательны для людей Власти. И совокупный объем этих качеств имеет смысл назвать социальным капиталом. То есть те, кто хочет стать человеком Власти, но пока этого не достиг, должны работать над увеличением своего социального капитала.

Читатель. А что это такое?

Практик. Это очень просто. Давайте сначала проведем небольшую аналогию. Все великие открытия начинались с того, что будущий «открыватель» задавал себя непривычный вопрос. У Ньютона, как всем известно, этот вопрос спровоцировало яблоко, которое просто упало ему на голову. Приблизительно этот вопрос можно сформулировать так: «С какого перепуга это яблоко решило тут падать? Кто ему позволил или, иначе, кто ему велел?» Ну а отсюда, как понятно, до закона всемирного тяготения уже рукой подать.

Теоретик. Вот и давайте с этой точки зрения посмотрим. Что такое социальный статус, в общем, всем понятно: это место (фиксированное или временное) в устоявшейся социальной иерархии, как в рамках стратификации вертикальной (сержант — лейтенант — майор — генерал), так и рамках горизонтальной (повар — врач — десантник — летчик). Для общества это примерно то же самое, что командный рейтинг во Власти. Разумеется, Власть сильно меньше и куда более иерархична, чем общество в целом, но суть от этого не меняется.

А вот что в обычном обществе является аналогом рейтинга профессионального и/или потенциального? Вспомним того же Пфеффера: «Власть — это позиция, занимаемая человеком в системе коммуникаций…» Во Власти все за всеми постоянно следят. А как в нормальной жизни? Есть ли какой-то аналог? Оказалось, что есть.

Для примера приведу простую русскую поговорку: «Молчи, за умного сойдешь!» Смысл ее абсолютно понятен: если человек претендует на что-то, то каждое его слово более опытные участники разговора могут использовать, чтобы четко определить его социальный статус. В том числе разоблачить в претензиях на позиции, к которым он отношения не имеет и даже не очень разбирается, как они в реальности устроены.

Можно привести массу примеров, начиная с самых банальных, вроде истории с Нелли Ледневой из фильма «Большая перемена». Ей достаточно было сказать буквально пару слов, и сосед тут же сделал вывод: «Нелька влюбилась!» Или более сложный: когда контрразведчики понимают, что тот или иной персонаж сообщает о себе ложную информацию, поскольку не знает истории и/или анекдота, который в той среде, про которую он рассказывает, должны были знать все. Допустим, учащийся во 2-й московской школе в 1970-е годы не мог не знать, кто такая Крука. А вот в других школах это имя вызывало некоторое удивление и требовало специальных объяснений.

Отметим, что знание инсайдерской информации очень часто вредит с точки зрения социального капитала. Дело в том, что знание каких-то фактов у опытного слушателя вызывает желание разобраться в их источнике. И если этот слушатель действительно опытный (о чем инсайдер обычно и не догадывается, поскольку чем опытнее человек, тем он осторожнее), то он не только определяет источник, но и вычисляет реальный статус инсайдера. И очень часто выясняется, что статус этот достаточно низкий. Ну или по крайней мере ниже, чем хотел бы показать рассказчик. Большой социальный капитал подразумевает понимание того, что не нужно метать бисер перед свиньями. Совсем простой пример: рассказы мальчиков-подростков об их «победах», которые самими мальчиками воспринимаются вполне серьезно, у людей взрослых ничего, кроме улыбки, вызвать не могут.

Так вот, умение продемонстрировать высокий потенциал в приобретении социального статуса и является социальным капиталом. Понять, когда нужно промолчать, объяснить сложный социально-политический эффект, продемонстрировав некое понимание (не инсайдерскую информацию, это другое!), не дать окружающим что-то лишнее про себя понять… В общем, некий набор знаний и пониманий, который превышает аналогичное понимание окружающих.

Читатель. Пока не очень понятно.

Теоретик. Скажу немного иначе. Социальный капитал — это высокая вероятность того, что окружающие вас в обычной жизни люди оценивают ваш будущий (или настоящий, если они вас не знают) статус как максимально высокий. Есть в криминалистике некий обратный аналог, показывающий низкий социальный капитал, который называется «виктимность»: человек с высокой виктимностью, низким социальным капиталом — потенциальная жертва насильника, грабителя, мошенника и даже патруля на улице. А вот у людей с высоким социальным капиталом даже документы обычно не проверяют. И на дорогах их останавливают крайне редко.

Отметим, что должность тут коррелирует, но не совпадает. Человек может ездить на служебной машине (поскольку у него очень высокопоставленный родственник, который его куда-то пристроил), но не обладать высоким социальным капиталом. Грубо говоря, молодая «мисска», на время ставшая подругой олигарха, сама по себе интереса не представляет. Хотя у нее есть шанс. И наоборот: должности (пока) нет, но все окружающие, обладающие хотя бы минимальным опытом, делают вывод: «Этот далеко пойдет!» И поэтому в обычной жизни социальный капитал — аналог профессионального и потенциального рейтинга.

Отметим, что, например, в США вне круга людей Власти гипертрофированное значение имеют деньги. Там, если выражаться терминами из фильма «Кин-дза-дза», все понятно и просто: есть «кацэ» (деньги), есть малиновые штаны. Но как быть тем, кто, допустим, за свои деньги получил образование в Лондонской школе экономики или в Гарварде (это я для людей с американским образованием поясняю)? Денег вроде сейчас нет, но вместо них есть кое-что другое, в некотором смысле более ценное. Далеко не всегда у человека «кацэ» лежат в кармане, они могут быть конвертированы. И если они конвертируются правильно, то как раз и дают повышение социального капитала.

Каждый из нас встречал людей с «внешностью начальника». И видел через несколько месяцев общения с некоторыми из таких людей, как от этого образа оставался чистый пшик. А многие видели, как люди вроде бы совершенно невзрачные начинали «управлять миром», причем по совершенно непонятным причинам все их окружение с этим быстро соглашалось. При этом выясняется, что далеко не всегда (и много чаще, чем люди думают) такие результаты достигаются без использования денег. Нет, при реализации конкретных проектов деньги нужны, фокус в том, чтобы все признали, что ты имеешь моральное право их получать и реализовывать.

Практик. Вот в чем суть нашей книги: тот, кто ее творчески освоит, существенно повысит свой социальный капитал. Ну и, соответственно, максимально повысит свой потенциальный рейтинг в глазах людей Власти. При этом самому искать людей Власти совершенно не обязательно. Опыт показывает: как только ваш социальный статус начинает превышать некоторый уровень, люди Власти за вами сами начинают бегать и предлагать разные варианты от депутатства до чиновничества.

Человек с высоким социальным капиталом начинает очень точно оценивать капитал тех, с кем общается, причем достаточно быстро. Он начинает видеть политические группы и проекты, которые за ними стоят (а политический проект формирует любая группа, которая борется за доминирование в той или иной коммерческой или общественной структуре; отличие проекта политического от управленческого в том, что последний предполагает действие в рамках существующих правил, политический проект всегда предполагает изменение правил). Он начинает тонко чувствовать, насколько его собеседник знает внутренние, закрытые процессы, которые определяют те или иные общественные и/или политические (здесь уже в обычном смысле) форматы. И, разумеется, это его понимание начинают видеть окружающие.

Читатель. А что такое политический проект?

Теоретик. А это как раз то отличие человека Власти от обывателя, которое последний может заметить. Разумеется, не сразу, но это можно увидеть, особенно если ваш социальный статус достаточно высок, то есть вы чувствуете тонкости социальных отношений внутри коллектива.

Практик. Как обычно, я попробую привести пример. Вас в вашей конторе (которая, по всем признакам, не может быть названа большой, так, человек 150) вызывает начальник среднего звена и дает некоторое задание. Какие у вас есть варианты действий?

Читатель. Ну, обычные. Я внимательно слушаю, какие указания мне дают, какие инструменты и методы использовать, и иду выполнять указания в точном соответствии со сказанным.

Практик. Согласен. И если все сделано хорошо и в срок, то вы можете рассчитывать на премию по итогам месяца или квартала. И именно так поступают восемь из десяти сотрудников. А еще?

Читатель. Ну, я прикидываю, что того результата, который нужен начальнику, лучше добиться, если выйти за рамки тех ограничений, которые он ввел, и либо тихо, либо явно их нарушаю.

Практик. Варианты последствий: либо вы получаете высокую премию и повышение в рамках своего отдела, либо — устный выговор. А возможно, и серьезный, если нечаянно перешли некие важные границы. Тут как раз важен опыт — что на самом деле можно, а что реально нельзя, как вообще можно интерпретировать запреты и разрешения. Для понимания этого и нужно повышать социальный капитал. Точнее, если вы понимаете все описанное выше и ваше понимание видят окружающие, то это и повышает социальный капитал. Ну а еще варианты? В логике человека Власти, к которой вы стремитесь.

Читатель. Ну, я должен задать вопрос: а зачем моему начальнику это вообще нужно? И зачем он ввел такие странные ограничения? Но я же не всегда смогу ответить на эти вопросы!

Практик. Вот! Ответить вы можете не сразу, но задавать вопросы нужно всегда! И в процессе поиска ответов, который может на первом этапе занять довольно много времени, вы начнете понимать, что у начальника есть некоторые интересы (отличные от его формальных задач), и начнете их удовлетворять по собственной инициативе. Более того, нужно постоянно анализировать старые задачи, которые вам ставили, и все время думать: может быть, вы сделали тогда не совсем то, что реально нужно было вашему начальнику?

И вот после того как вы поймете, что ему на самом деле нужно, вы станете абсолютно незаменимой фигурой, которую обойти в отношениях с начальником нельзя и которая получает премию автоматически. Собственно, если хорошо удовлетворять эти неформальные интересы, то знать о том, как вы выполняете формальные показатели, уже никому не интересно.

Читатель. Получается, чтобы стать человеком Власти, нужно все время считать и думать!

Практик. А где вы увидели в описанном процессе человека Власти? Средний начальник в мелкой конторе таковым быть не может, он в лучшем случае в чьем-то «шлейфе»! Чтобы выйти на человека Власти, нужно рассмотреть уже четвертый вариант действий, в рамках которого вы не просто понимаете, что у начальника есть интересы, но еще и обнаруживаете, что задание, которое он вам дал, на самом деле есть элемент интересов начальника вашего начальника. И ваш начальник на самом деле, вводя для вас некие ограничения, исходит из своих личных интересов, пытаясь защитить свои позиции в ущерб интересам собственного начальника. Ну, или скрывает от вас свою несамостоятельность. И у вас появляется желание встретиться с начальником своего начальника и объяснить ему, что в реальности его интересы вы можете защитить куда эффективнее, если не будет ограничений, которые вам поставил непосредственный начальник. А лучше всего просто поставить вас на его место…

Дальше варианты начинают плодиться и размножаться, на анализе действий конкретных персонажей в таких ситуациях построена половина мировой литературы (вторая половина, как понятно, на любви). Но главный вопрос состоит в другом: а как рядовому работнику понять мотивы начальника и тем более начальника начальника? Хорошо, если ты вырос в семье начальника и такие комбинации впитал с молоком матери. А если нет? А если недопонял?

И вот тут-то и вылезает логика теории Власти, которая гласит, что ключевой элемент карьерного роста — это владение понятием политического проекта. Любой человек Власти — будь то глава государства или руководитель небольшой компании — не может не думать в рамках политического проекта.

Действия в рамках принятых ограничений (вариант первый из приведенных выше) — это управление. Если вы начинаете задумываться о смысле этих правил и ограничений, это уже политика (в масштабе вашей компании, естественно). А вот если вы начинаете думать о том, как эти правила изменить, — это и есть политический проект.

Обычный исполнитель будет думать только о том, как выполнить задачу. Чуть более политически продвинутый — можно ли некоторые из этих ограничений обойти. А совсем продвинутый предложит свой политический проект: как часть этих правил отменить или изменить. И, поскольку правила установил его собственный начальник, начнет искать, кому можно этот проект предложить. Или, иначе, продать.

Это может быть и начальник начальника, и кто-то еще, может быть, даже не входящий в формальную вертикаль власти, в которую встроен исполнитель.

Вспомним хрестоматийную историю о том, как Штирлиц выходил на Бормана (которому не подчинялся никак). И как этот выход позволил ему решить проблемы с Мюллером, которому Кальтенбруннер (который был на тот момент политическим вассалом Бормана), будучи его прямым начальником, прямо велел Штирлица не обижать. Вопреки первоначальному приказу. И отмечу, что на уровне НИИ или ООО проблемы решаются точно так же. Темы меняются, а структура отношений — нет.

Читатель. А я фильм «Семнадцать мгновений весны» не смотрел…

Теоретик. И зря, обязательно надо посмотреть. Вообще, он содержит очень большое количество типовых приемов для человека Власти, сразу видно, что автор сценария Юлиан Семенов этой темой интересовался.

Практик. В общем, человек, который видит за действиями людей политические проекты (или, по крайней мере, пытается их формулировать), начинает понимать, как устроена структура власти, много лучше, чем все остальные. А если ты это понимаешь, то почти автоматически получаешь возможность использовать ситуацию для решения задач и порученных начальством, и своих собственных, и, наконец, для решения тех задач, которые интересны каким-то более влиятельным персонам, чем твой непосредственный начальник.

К слову, интриги, описанные в «Семнадцати мгновениях весны», многим кажутся верхом виртуозности. Но уже после получения минимального аппаратного опыта у любого человека возникает куча вопросов. Например, первоначально Штирлиц написал Гиммлеру письмо о том, что знает о сепаратных переговорах Вольфа с Даллесом. Что чуть не привело его к провалу. И только потом он пошел к Борману и сорвал банк. А ведь ему ничего не стоило не ждать предложения Шелленберга (не было очевидно, что оно бы последовало, последний мог выбрать и других подчиненных для решения свой задачи) и обратиться к нему первым с предложением отправить пастора Шлага в Швейцарию, поскольку там сильно выросла разная активность. И по реакции Шелленберга он получил бы очень много информации о том, кто из двух, Гиммлер или Борман, пытается договориться с американцами.

Любой аппаратчик такие возможности ловит, что называется, на лету. Юлиан Семенов, скорее всего, тоже это понимал, просто нельзя объять необъятного. Но фокус тут в том, что, когда ты сам находишься в игре (а любой человек, который хочет чего-то добиться, — в игре), ошибка может стоить очень дорого, — Штирлиц тому пример. Поэтому совсем опытный человек собьет команду и к начальнику начальника пойдет не просто так, а уже имея в рукаве общественное мнение: типа все знают, только мой непосредственный начальник (и твой подчиненный) знать не хочет. А почему? А потому, что у него свои интересы. А вот я (с народом) готов отстаивать интересы корпоративные, то есть твои, дорогой начальник начальника. Для чего меня и нужно поставить на место начальника. А народ — за!

Читатель. В общем, я понял, что обыватель размышляет, если вообще размышляет, с точки зрения отношений между людьми, а человек Власти — с точки зрения политических проектов. Ну что ж, буду стараться…

Теоретик. Подведем итог. Поскольку вы еще не в правительстве, абсолютное большинство людей вокруг вас — обычные, хотя и с разным социальным капиталом. Поэтому человек Власти должен хорошо себе представлять, что с ними делать. Прежде всего нужно различать две принципиально разные ситуации: когда человек, не тянущий работу во Власти, каким-то образом все же попал в вашу группировку и когда он остается за ее пределами (в «шлейфе» или просто в штате организации).

Второй случай обычно не вызывает особых проблем. Если ни у вас, ни у вашего сюзерена нет намерения сделать человека своим вассалом, отношение к нему становится сугубо формальным: вот оклад, вот должностная инструкция, вот менеджер, который контролирует результаты работы. Лучше, если менеджер при этом такой же наемный работник, держащийся за свое место. Технологии Управления, которые мы упоминали в самом начале главы, как раз для этого и созданы; слова Муссолини — «Друзьям — все, остальным — закон» — лучшее руководство для работы с обычными людьми.

Другое дело, если такой обычный (по характеру) человек каким-то образом попал во властную группировку и лишь потом выяснилось, что взаимодействие с ним создает определенные проблемы. Вот таких людей мы называем несистемными элементами, и о работе с ними следует поговорить отдельно.

Практик. Описанная в предыдущих разделах конструкция Власти носит удивительно красивый и регулярный характер. Образуется «дерево» (для удобства его проще рисовать растущим вниз), которое непрерывно «растет», на каждом уровне сохраняя собственную структуру. Но на практике, конечно, регулярность серьезно нарушается за счет наличия не совсем системных, то есть не помещающихся в регулярную структуру «дерева», элементов. Их достаточно много, поскольку исключения сложно обобщить, но в целом все они сводятся к следующим основным типам.

Первый тип — член группировки, занимающий довольно высокий пост и отказывающийся быть сюзереном. Это часто связано с личными качествами и, как правило, сочетается с яркими узкопрофессиональными талантами. А иногда ему просто не доверяют — если среди его предыдущих вассалов оказалось слишком много врагов или шпионов. Вообще говоря, такая ситуация не очень интересна группировке, но бывают исключения. Например, когда такой человек занимает очень важный профессиональный пост. Это ставит под угрозу контроль его группировки над соответствующей сферой в случае его ухода, и приходится мириться с его недостатками. Тогда группировка должна продвинуть в ту часть административной системы, которой руководит такой человек, другого своего представителя. Этот человек может не занимать высокий пост (например, быть секретарем или помощником, хотя может стать и заместителем), его главная задача — находить новых членов для своей команды. Такой человек может вообще не готовиться по профессиональной части, у него очень узкие обязанности: совместно со своим руководителем подыскивать новых членов команды и вести их с чисто политической позиции (не вмешиваясь в профессиональную часть, которая идет через начальника). Такое разделение обязанностей сюзерена, который одновременно является профессиональным начальником в обычной жизни, неестественно и быстро заканчивается, но в виде исключения бывает.

Существует еще один вариант этой схемы. Когда профессиональный пост, который занимает член группировки, настолько велик, что его профессиональные обязанности занимают все его время и не оставляют возможности для более или менее квалифицированной вербовки новых сотрудников. Тогда он выбирает из своих вассалов (именно из них, а не из простых подчиненных) нескольких человек, которые являются фильтром первичного отбора персонажей. То есть эти люди выступают как сюзерены по отношению к новым членам команды, но изначально позиционируют себя как вербовщиков, в задачу которым вменяется вывод нового человека на своего начальника. Если тот его устраивает, то отношения «сюзерен — вассал» развиваются в нормальном режиме, если же нет, то временный сюзерен становится постоянным.

В любом случае такая ситуация требует наличия в группировке специфических людей, у которых профессиональные обязанности связаны с работой внутри властной группировки (в СССР была профессия — кадровый партаппаратчик). Такие люди никогда не занимают высокие профессиональные посты (они ничего не умеют), но внутри группировки имеют достаточно высокий командный рейтинг.

Читатель. О! Горбачев!

Практик. Именно! Потому он и проиграл так быстро: никто в его окружении не считал себя лично ему обязанным! У него не было высокопоставленных вассалов, были только подчиненные.

Так вот, такие люди не могут сами становиться нормальными сюзеренами, поскольку их работа по большей части сосредоточена внутри команды, а вассалов нужно искать вне ее. Даже если они выполняют функции вербовщика, они все равно не могут быть полноценными сюзеренами, потому что вербуют новых вассалов под конкретных сюзеренов. Рано или поздно, конечно, они каких-то вассалов набирают, но это ветвь политической команды явно второго сорта, в случае ухода такого сюзерена ветвь самостоятельно не выживает, ее разбирают другие команды, причем на самом низком уровне. Вообще, внутрикомандные управленцы в нормальной ситуации — персонажи второго сорта, только в условиях ослабления политических игр (типа нашего застоя) они вылезают на первые роли.

Теоретик. Наверное, нужно пояснить, почему аппаратчики выдвигаются на первые роли именно в условиях застоя. До сих пор мы рассматривали Власть исключительно как игру между людьми Власти за должности и ресурсы, как бы падающие с неба. Но на практике ресурсы возникают от работы какой-либо внешней по отношению к Власти системы — корпорации, государства, международной организации. И этой внешней системой тоже требуется управлять, для чего и выстраивается профессиональная иерархия. Если во главе такой системы окажется человек с низкой профессиональной квалификацией, система начнет загнивать, и поток генерируемых ею ресурсов уменьшится (или того хуже — систему просто сожрут внешние враги). Разумеется, правящей группировке это не понравится, и будут сделаны соответствующие выводы.

Но если правящая группировка перестает обращать внимание на уменьшение потока ресурсов (например, в силу возраста: старики менее склонны что-то менять, чем молодежь), возникает застой, и наступает время аппаратчиков. Они лучше других умеют работать с кадрами и продвигать своих людей. В результате профессионально компетентных людей Власти буквально выметают из правящей группировки, и ее возможности управлять государством/компанией/организацией падают ниже плинтуса. Результат, как правило, плачевный: лишившись приносящей ресурсы организации, группировка погибает.

Практик. Второй тип — «парашютисты». Это представители высшего руководства (дети, родственники и так далее), которые оказались на постах, явно не соответствующих их квалификации, ни профессиональной, ни административно-политической. Чем-то такие персонажи напоминают представителей первого типа, только у тех вообще нет вассалов, а здесь они есть, но качество их очень низкое. Связано это с тем, что опытные профессионалы очень не любят таких «неопытных» сюзеренов, которые постоянно подставляются и в профессиональных, и в политических играх. Но поскольку они прикрыты высокими связями, то их обычно не наказывают, а выбирают одного из вассалов (в случае политических игр) в качестве козла отпущения.

Иногда таким «парашютистам» дают «дядьку» — опытного, но уже сходящего профессионала, который должен молодого постепенно тренировать и направлять, но его эффективность часто невелика. Нужно отметить, что такие персонажи обычно очень активно ищут себе вассалов (поскольку им нравится быть в окружении лиц, ими восхищающихся), а поскольку серьезные люди к ним обычно не идут (хотя бывают исключения), то в результате эти вассалы качественно еще хуже. Потом их этот «парашютист» раскидывает по разным ведомствам и структурам, и там ситуация повторяется на более низком уровне. Обычно «парашютистов» (вместе с их вассалами) безжалостно вычищают из группировки, как только уходит их покровитель.

Теоретик. Тут нужно понимать, что покровитель — это всегда старший по иерархии представитель той же властной группировки. Никакие внешние игроки, будь они хоть премьер-министрами, таких полномочий не имеют. А вот причин для того, чтобы стать покровителем «парашютиста», может быть много: и личные отношения, и родственные, и интерес к какому-то внешнему человеку (которому делается презент), и договоренности об обмене с другими властными группировками, и еще более сложные комбинации, о которых нижестоящим знать не положено.

Практик. Третий тип — «тайный советник вождя». Это обычно человек, который входит в аппарат высокопоставленного члена группировки, занимающего к тому же высокий профессиональный пост (как уже неоднократно отмечалось, профессиональный и политический рейтинг коррелируют, но не всегда совпадают). У него может не быть своей вассальной структуры (или она очень маленькая), но в силу близости к одному из первых лиц он может быть очень влиятелен даже за пределами круга своих вассалов. Грубо говоря, он частично получает долю сюзеренных полномочий своего руководителя по отношению и к его вассалам, и к его профессиональным замам (даже из других властных группировок). Иногда такие люди получают самостоятельное назначение (например, таким был Крючков, который карьеру начинал помощником Андропова), но чаще они переходят по наследству к другому руководителю своей верхней группировки. В первом случае они напоминают «парашютистов» (неожиданным взлетом, особенно если были помощниками вне официального аппарата), но все довольно быстро убеждаются, что они высокие профессионалы и им палец в рот не клади. К таким людям все тянутся, поскольку у них явные связи наверху, и они быстро набирают недостающую вассальную структуру.

Теоретик. «Тайные советники» — это «парашютисты наоборот», хорошие профессионалы, притягивающие других профессионалов. Но их слабая сторона — низкая мотивированность к собственно властным играм (как у всех профессионалов). Так что без самого вождя «тайный советник» вряд ли станет сильным игроком (как консильери без дона в мафии).

Практик. Четвертый тип — «выскочки». Это люди, чей профессиональный или политический рейтинг много выше их формальной должности. Появляются такие люди в результате одной из нескольких процедур. Например, в случае резких изменений (как у нас в 1990-е годы, когда происходит «вычищение» очень большой «старой» команды, в нашем случае — социалистической номенклатуры), когда главное — обеспечить освобождающиеся места «своим» людям, в том числе и достаточно новым членам команд. Еще один вариант — острый политический конфликт (например, схватка Гусинский — Коржаков в 1995-м или Березовский — Чубайс в 1997–1998 годах), когда нужны люди, которые быстро решали бы конкретные профессиональные задачи, а тонкие внутрикомандные игры отходят на второй план. Бывают случаи, когда человек, которого все (в том числе и его покровители) рассматривают как «парашютиста», оказывается вполне адекватным, что позволяет ему получить знания, намного превышающие его формальные полномочия. Чаще всего такие люди получают эксклюзивные полномочия от своих руководителей, но они обычно не подкрепляются соответствующими официальными должностями, и потому, что это не всегда возможно, и потому, что это создаст излишние проблемы для самих назначенцев — вместо решения текущих проблем им придется разбираться с новыми должностными обязанностями.

Однако непонятно, что делать с такими людьми по завершении основной работы, ради которой их продвигали, в этом заключается главная сложность. Поскольку знания и умения «выскочек» существенно превышают формальные полномочия, они создают массу проблем для всех. Есть несколько вариантов выхода из такой ситуации. Например, их на очень длительный срок (5–10, а то и больше лет) оставляют на некоторой должности, жестко ограничивая полномочия. Способности и политические возможности «выскочек», полученные ранее, позволяют им устроиться достаточно удобно, и, если они не проявляют излишней активности, их часто не трогают. Но из политической командной жизни выкидывают.

Другой вариант работы с такими персонажами: их полностью выкидывают и из группировки, и с должности. Возврат таких людей крайне затруднен, поскольку на низкие должности они не пойдут, а все места наверху, как понятно, заняты. Кроме того, если такие люди по каким-то причинам имеют связи с текущими первыми лицами во властных группировках, то остальные члены этих группировок сделают все, чтобы они с «первыми» не встретились, поскольку это грозит их возвратом на чье-либо теплое место.

Третий вариант: такого человека готовят на очень высокий пост, но ему самому об этом не говорят. Тогда полномочия, которые он получает неофициально, — это проверка, и если он ее выдерживает, то получает официальные повышение. Если нет, то нет. В этом случае человек и становится «выскочкой», поскольку назначение он так и не получил, а опыт сильно более высокой игры никуда не делся (даже если он не оправдал ожиданий).

Теоретик. Поскольку варианты «заморозить» или «выкинуть» встречаются намного чаще, чем «кандидат на высокий пост» (не у всякой группировки всегда есть под рукой свободный высокий пост), положение «выскочки» представляет проблему не для команды, а для него самого. Каждый решает ее в меру собственных представлений о Власти, но в целом нужно понимать, что бывают ситуации, из которых не существует хорошего выхода.

Практик. Пятый тип — «агрессоры». Это достаточно специфические персонажи, которые активно воюют против своих сюзеренов, если те не отвечают их запросам. Вообще говоря, в силу уже понятной вам специфики Власти вассал очень редко может обыграть сюзерена, но это все же возможно, например в случае:

1. Если вассал — «выскочка» со связями и опытом, сравнимым с опытом своего сюзерена.

2. Если сюзерен пассивен и допускает неконтролируемый им самим выход своего вассала на более высоких сюзеренов группировки. Они теоретически не должны поощрять такую активность «низких» членов команды[94], но если те, в свою очередь, в состоянии сами адекватно влезать в сложные политические игры на таких высоких уровнях команды и, например, предлагают какой-то реальный ресурс напрямую, минуя своего сюзерена, то могут и получить добро на свои действия.

3. Если сам вассал гиперактивен и имеет какой-то неожиданный ресурс. Например, это очень красивая молодая женщина (в некоторых группах — мужчина) или человек, имеющий неожиданные связи по родственной линии (например, его тетушка — известный врач, лечит детей высокопоставленных чиновников).

Вот такие агрессоры крайне опасны, и с ними нужно держать ухо востро, поскольку они могут знать и понимать много больше, чем можно понять по их формальной биографии. А излишняя агрессивность некоторых представителей такой группы проявляется не только в отношении сюзеренов, но и в отношении остальных членов команды.

Теоретик. Наличие небольшого числа «агрессоров» в команде даже полезно, поскольку помогает поддерживать настороженность у сюзеренов. А появление «суперагрессора», успешно прошедшего по головам и занявшего положение верховного сюзерена, может оказаться еще более полезным, поскольку под таким руководством властная группировка станет более эффективной. И те немногие, кто к тому времени останется в команде, могут даже получить от этого выгоду. Здесь, как и везде в жизни, можно либо рискнуть и быстро выиграть, но, скорее всего, проиграть, а можно идти к цели постепенно и достичь ее с большей вероятностью. Путь агрессора — это путь высокого риска.

Практик. Шестой тип — «маньяки». Это люди, которые, получив высокую формальную должность, отождествляют себя с ней и начинают воспринимать свои обязанности как некий долг, претворяя в жизнь собственные фантазии. Иногда это получается успешно (кардинал Ришелье, который фактически руководил страной; впрочем, при полном одобрении Людовика XIII), а иногда приводит к крайне острым конфликтам (Томас Беккет, архиепископ Кентерберийский при Генрихе II Английском, митрополит Филипп при Иване Грозном, патриарх Никон при Алексее Михайловиче и так далее). Это, разумеется, самые масштабные примеры, но такое бывает и на более низком уровне. Иметь дело с такими персонажами страшно трудно, поскольку они категорически отказываются обсуждать вопросы, связанные с их «призванием». В некотором смысле это напоминает шизофрению или паранойю, хотя в других отношениях это могут быть вполне нормальные люди.

Теоретик. Фактически у таких людей происходит отождествление Власти с Управлением, и они начинают фанатично заниматься не делами группировки, а делами подконтрольного учреждения. Для собственной команды «маньяка» такая ситуация — катастрофа, а вот для конкурирующих группировок — широкое поле для всевозможных интриг. Фанатики прямолинейны и потому хорошо управляемы.

Практик. Приведу один простой пример. Став после президентских выборов 1996 года главой администрации президента РФ, Анатолий Чубайс активно защищал интересы олигархов. Однако сам он был убежден, что его настоящее место — на посту президента России, и активно разрабатывал соответствующие планы. Ему было понятно, что с поста главы администрации он на пост президента не проскочит, и, соответственно, он захотел стать главой правительства. В том числе и потому, что он отлично знал: в 1996 году Бориса Ельцина сделали президентом Александр Коржаков, Виктор Черномырдин и Олег Сосковец, которые контролировали финансовые потоки в регионах, а вовсе не «молодые реформаторы».

Но была у него одна беда. Он никогда не был человеком Власти, соответственно, у него никогда не было своей властной группировки. Относительно верные люди были (в основном за то, что он им обеспечивал доступ к финансовым ресурсам, — и только пока обеспечивал), а вот вассальной присяги ему никто не приносил. Поэтому и продавали его направо и налево, как только казалось, что Чубайс им больше не интересен с точки зрения получения дополнительных ништяков.

Как следует из вышесказанного, для решения задачи карьерного роста Чубайсу постоянно требовались бюджеты. Главными его политическими противниками на тот момент были Борис Березовский и компания, с которыми тесно контактировал премьер-министр Черномырдин. И они не позволили Чубайсу не только стать премьером (собственно, не исключено, что Ельцин отлично понимал: если представитель либеральной элитной группы станет премьером, то он долго не проживет), но и даже занять место единственного первого вице-премьера. В результате пришлось отказываться от коротких планов и начинать строить длинный.

Чубайс долго искал кандидата на пост второго «первого вице-премьера», который подходил бы сразу по нескольким пунктам: это должен был быть человек, который не имел связей с Березовским, нравился бы Ельцину и, что тоже немаловажно, в силу своих способностей, организационных и интеллектуальных, не мог бы стать реальной конкуренцией самому Чубайсу. Выбран был Борис Немцов, и вроде бы все получилось, но произошел еще один затык.

Министром финансов на тот момент был абсолютно ельцинский вассал — Александр Лившиц. Чубайс планировал его заменить своим человеком, Алексеем Кудриным (без бюджета — никуда!), но Ельцин отказывался — Лившиц ему был куда приятнее. И Чубайсу пришлось сделать специфическую крокозябру — самому стать не только первым вице-премьером, но и министром финансов. Фокус тут в том, что первый вице-премьер выше министра на две позиции, и это примерно то же самое, как если бы командир полка одновременно командовал ротой в одном из своих батальонов. Именно по этой причине назначения были разнесены на полторы недели: Ельцин все это время Лившица не снимал. Собственно, аппаратной логики в этом назначении не просматривалось, контроль Чубайса над Минфином был слабым, довольно скоро ему пришлось уйти, и на пост министра один из олигархов пролоббировал своего человека — Михаила Задорнова.

Важно же здесь было то, что Лившиц, которому очень нравилось быть министром финансов, затаил обиду на Чубайса. Перейдя на пост заместителя руководителя администрации президента РФ по экономике, он создал Экономическое управление президента РФ и поставил ему задачу скомпрометировать Чубайса перед Ельциным как администратора и управленца.

Отметим, что поводов для таких выводов было много, и уже к середине августа (то есть менее чем через полгода после перестановок) Чубайс почувствовал: кресло под ним закачалось. Собственно, не нужно забывать и активность Березовского и «Тани-Вали» (Валентин Юмашев стал преемником Чубайса на посту главы администрации). Но без объективной картины деятельности Чубайса, которую давало как раз Экономическое управление, ничего бы не вышло. К слову, с Березовским у Экономического управления отношения были нисколько не лучше, чем с Чубайсом.

В реальности Ельцин принял окончательное решение по отставке Чубайса после убийства Михаила Маневича (который был одной из главных фигур в рамках разработанного Чубайсом плана продвижения во власть, и в его смерти Чубайс, возможно небезосновательно, как раз Березовского и обвинял), поскольку соответствующую политическую карту Чубайс разыграл с серьезными ошибками. Впрочем, это уже другая история. Для нас важно, что уже с конца июня вся либеральная тусовка в Центробанке и правительстве начала себя чувствовать не очень уютно.

Причем жаловаться было некому — Экономическое управление само никаких решений не генерировало, оно только писало комментарии к тем текстам, которые ЦБ и правительство сами присылали президенту. Этого оказалось достаточно: качество работы и понимание экономики и финансов у либеральной команды оказались настолько низкими, что не выдерживали даже самой мягкой критики.

И в этой ситуации либеральная команда, которая уже знала, что Экономическое управление готовит стратегический доклад для президента о последствиях проводимой ею политики (он был написан в сентябре, представлен президенту в начале октября и содержал положение о неизбежности дефолта к концу лета — началу осени 1998 года в случае продолжения политики Минфина), решила этот доклад упредить. Для этого выбрали стандартный аппаратный ход: нужно было привязать действующих лиц, оказавшихся под угрозой увольнения, к публичной и политически значимой кампании, которая про длится достаточно долго, чтобы угроза быстрого увольнения отступила.

В качестве такой кампании была выбрана деноминация. Анатолий Чубайс и Сергей Дубинин обратились к президенту, и тот, поскольку ему понравилась идея «зафиксировать» падение инфляции как его собственное достижение, решил подписать указ о деноминации. Указ был подписан 7 августа 1997 года (напомню, Маневича убили 18 августа) и практически гарантировал творцам будущего дефолта (Дубинину, Алексашенко, Чубайсу, Задорнову, Игнатьеву и Кудрину) возможность бесперебойной работы по его организации до начала весны 1998 года. Отметим, что, разумеется, при их политике никакой остановки инфляции быть не могло, просто ее накопили, используя рынок государственных краткосрочных облигаций (ГКО) как резервуар, и в августе 1998 года соответствующий потенциал вывалился на рынок одномоментно, вызвав в России одну из самых крупных экономических катастроф последних десятилетий.

К сожалению, объяснить такие тонкости Ельцину было невозможно. В марте 1998 года он отправил Чубайса в отставку, но предотвратить дефолт было уже нельзя. Все его творцы (за исключением Алексашенко, который оказался уж слишком «интеллигент») отлично себя сегодня чувствуют во власти, поскольку разбор полетов не проводился, а денег эти ребята на рынке ГКО «заработали» столько, что легко откупились от отдельных попыток в чем-то разобраться на уровне не политическом, а правоохранительном.

Читатель. А Чубайс?

Теоретик. Не поняли? Если бы Чубайс не отождествлял себя с идеей «разрушения социализма и СССР», он мог бы отказаться от идеи ГКО как опасной для интересов страны и, свалив дефолт на Задорнова, Дубинина и всю либеральную команду, выиграть политическую партию. Вплоть до того, что мог вместо Примакова — Маслюкова возглавить правительство в августе 1998 года. Но его сверхценные идеи помешали его же желанию построить политическую карьеру, и в итоге Чубайс навсегда покинул российское политическое поле.

Практик. Но вернемся к перечислению типов несистемных элементов. Седьмой — «агрессоры-руководители». Это тип, противоположный пятому, «агрессорам». Сюзерены, которые в силу каких-то психологических причин начинают истреблять некоторых своих вассалов. В подавляющем большинстве случаев такая политика имеет психологические причины (зависть к излишне успешному вассалу, страх, что он слишком быстро делает профессиональную карьеру, и так далее, и тому подобное). Исключение — если вассал сам оказался агрессором.

В любом случае такая ситуация не идет на пользу сюзерену, поскольку демонстрирует его ошибки — либо прошлые (выбор не того вассала), либо текущие.

Теоретик. Для властной группировки такие сюзерены представляют проблему, но мы уже убедились, что в реальной жизни всегда так: получая какой-то ресурс, вместе с ним получаешь и проблемы. Решение здесь то же, что и в других случаях: превратить недостаток в достоинство, например использовать такого сюзерена для поиска потенциальных предателей.

Практик. Восьмой тип — внекомандные члены группировки. Такие люди возникают в том случае, если их высокопоставленный сюзерен, обеспечивавший ресурсы всей группировке, неожиданно выпадает из команды (по возрасту, здоровью или умирает). Теоретически его должен заменить один из непосредственных вассалов, но если замена не была подготовлена, произвести ее невозможно. В результате вся группировка может оказаться вне игры.

Теоретик. Этот вариант мы уже рассматривали выше на примере советского Политбюро. Группа вассалов, оставшаяся без сюзерена, практически не имеет шансов сохраниться как единая команда. В результате на «рынке вассалов» появляются своего рода «ронины», готовые присягнуть новому сюзерену. В принципе, в интересах всей группировки (к которой принадлежал выбывший сюзерен) как-то пристроить этих людей, чтобы они не унесли на сторону командные секреты; но найти им нового сюзерена, способного гарантировать верность, не так-то просто, поэтому чаще всего «ронины» выводятся в запас. Как видите, хотя Власть и предусматривает пожизненную гарантию занятости, это гарантия до конца жизни сюзерена, а не вассала.

Практик. Мы перечислили основные правила Власти, которые необходимо знать для вхождения во властную группировку и успешного роста от рядового вассала до преуспевающего сюзерена. Однако на этом карьера настоящего человека Власти не заканчивается, а только начинается. В высших сферах Власти, куда приведут вас (при правильном использовании) уже полученные знания, все эти правила продолжают действовать; но к ним добавляются новые, о которых мы расскажем в следующей главе.

Глава 2

Арена со львами

Правила власти для сюзеренов

Неторопливо истина простая

В реке времен нащупывает брод:

Родство по крови образует стаю,

Родство по слову — создает народ.

Александр Городницкий

Теоретик. Итак, сбылось то, о чем когда-то вы не смели даже мечтать. Вы — сюзерен сюзеренов и вассал Большого Человека с самого верха. Годы борьбы за Власть привели вас к впечатляющему успеху — лишь 0,01 % населения может похвастаться столь высоким положением. В среднем городе-миллионнике вы вошли бы в число ста человек, владеющих этим городом.

Читатель. Постойте-постойте! А не слишком ли быстрая карьера получается? Всего-навсего сюзерен сюзеренов, то есть сюзерен второго уровня, — и уже хозяин целого города?

Теоретик. Давайте посчитаем. Вы ведь помните оценку из предыдущей главы? 1 % — такова доля людей Власти в общем населении средней страны. Ну а дальше вступает в силу властная арифметика: 1 % населения — это вообще все люди Власти, включая рядовых вассалов. Сюзеренов первого уровня (командующих лишь вассалами) среди них будет в десять раз меньше[95] — вот и получилась 0,1 % населения. Сюзеренов второго уровня (командующих сюзеренами) — еще в десять раз меньше, 0,01 %. Это всего 15 тысяч человек на всю Россию, и можете не сомневаться, каждый из них входит в состав национальной элиты. Сюзерены третьего уровня, командующие вассалами из национальной элиты, составляют уже правящую элиту (одна-две тысячи человек на всю Россию[96]). Сюзерены следующих уровней (начиная с четвертого) — уже государственные деятели, ведущие непосредственную борьбу за Власть в масштабах всей страны. Их считаные десятки даже в больших странах[97], и, как правило, обыденные представления о Власти связаны именно с этими людьми (или публичными фигурами их группировок).

Став сюзереном сюзеренов (сюзереном второго уровня), вы войдете в состав национальной, но не правящей элиты. К моменту, когда вы на самом деле достигнете этого статуса, наша книга давно уже покроется пылью в вашей кладовке — вам станет не до нее, да и пользы от нее будет все меньше и меньше. Но пока вы еще располагаете свободным временем и есть интерес, мы попытаемся донести до вас вторую[98] часть нашей теории — правила игры для состоявшегося человека Власти.

Казалось бы, человеку, попавшему в столь избранное общество (15 тысяч на всю страну) и получившему в ходе карьеры огромный политический опыт и столь же необъятные связи, можно расслабиться и перестать проводить в офисе 16 часов в сутки. Но на самом деле только с этого момента у вас и возникают настоящие проблемы. Контролируемые вашей группировкой организации теперь порождают достаточно лакомое количество ресурсов, и на них постоянно будет покушаться кто-то из конкурентов. Ваш сюзерен, Большой Человек, входит в правящую элиту и вынужден (хочет он того или нет) участвовать в борьбе за государственную власть[99].

Практик. Говоря о Власти, я часто вспоминаю книгу «На арене со львами» американского писателя Тома Уикера. Это рассказ о том, как некий журналист едет на похороны вышедшего в тираж и спившегося американского политика и вспоминает, как вместе с ним проводил президентскую кампанию. Название книги отражает очень простую истину: иногда перед нами открываются двери, и дальше только от нас зависит, сделать шаг вперед или нет. Но в любом случае, независимо от выбора, двери вскоре закрываются. И если шаг не сделан, то об этом можно жалеть всю жизнь. А если сделан — то ты оказываешься на арене со львами.

Теоретик. Арена со львами — вот что ждет человека Власти, достигшего первого серьезного успеха. Спокойная жизнь, когда вы имели дело с обычными людьми, беспомощными в сравнении с вашей властной группировкой, навсегда остается в прошлом; отныне вашими конкурентами становятся безжалостные («ничего личного») и могущественные властные группировки. Все, что вы делали во Власти до сих пор, было играми в песочнице; теперь же вас окружают профессионалы.

Номенклатурщики знают неписаное правило: только тот может удержать свой пост в номенклатуре, кто старается вырасти; тот, кто старается только удержать пост, потеряет его, так как будет вытеснен лезущим снизу. Для того же, чтобы действительно вырасти, надо приложить исключительные усилия.

Неудивительно, что в этой постоянной скачке с препятствиями номенклатурщики готовы использовать любые средства, только бы они обеспечивали успех. Ни в какой другой среде не видел я столько интриг, как в номенклатурной, и столько ханжества с целью представить интриганство «партийной принципиальностью». Даже порядочные, симпатичные члены класса номенклатуры прибегают к этим интригам — иначе они лишатся своей принадлежности к номенклатуре, а это для каждого номенклатурщика — главная радость в жизни [Восленский, 2005, с. 512].

Практик. Обратите внимание: для Восленского термин «номенклатурщик» несет явно негативные коннотации. И он (поскольку эту книгу не читал) не понимает, что под номенклатурщиком во многом описывает человека Власти. Ну и, конечно, ему сильно мешают иллюзорно-позитивные представления о Западе, столь свойственные советским людям в 1970–1980-е годы.

Теоретик. На новом уровне Власти борьба за еще большую Власть становится насущной необходимостью. Если сегодня вы не провели на хорошую должность своего вассала — завтра ее займет конкурент; если сегодня вы не устранили наглого претендента на свое место — завтра вам, а вместе с вами и всей вашей команде, дадут пинка под зад.

Рассмотрим классический пример из корпоративной жизни — ситуацию, в которую разные люди попадали миллионы раз, однако по какой-то причине она повторяется снова и снова. Генеральный директор Боб нанял талантливого менеджера Криса, и тот стал быстро продвигаться по служебной лестнице, пользуясь покровительством этого самого Боба, но не давая ему вассальной присяги[100]. На предпоследнем этапе карьеры Крис вошел в совет директоров компании, и вот как Пфеффер описывает дальнейшее:

Я уже предвидел следующий шаг, поэтому позвонил Бобу и сказал: «Крис метит на твое место». Боб ответил, что его интересует только благо компании, он не станет унижаться до политических интриг и считает, что совет директоров видит честность и уровень компетенции и примет правильное решение.

Можно догадаться, чем кончилась эта история — Боба уволили, Крис занял пост генерального директора. Интересно, как проходила телеконференция, на которой совет директоров обсуждал это решение. Хотя многие соглашались, что Крис ведет себя неподобающим образом и это вредит компании, мало кто поддерживал Боба[101]. Если сам он не был готов к борьбе, никто не собирался сражаться вместо него. Люди, принимающие участие в собственной казни, не дождутся особого сочувствия или поддержки [Пфеффер, 2014, с. 238].

Вряд ли можно подобрать более яркий пример разницы между Властью («метит на твое место») и Управлением («интересует только благо компании»)…

Практик. А давайте я все-таки попробую! Есть одна хорошая книжка про Власть (хотя она и написана человеком, во Власти ничего не понимавшим, но зато написана про настоящего гения Власти), я хочу кое-что из нее процитировать:

В первые дни моей работы я десятки раз в день хожу к Сталину докладывать ему полученные для Политбюро бумаги. Я очень быстро замечаю, что ни содержание, ни судьба этих бумаг совершенно его не интересуют. Когда я его спрашиваю, что надо делать по этому вопросу, он отвечает: «А что, по-вашему, надо делать?» Я отвечаю — по-моему, то-то: внести на обсуждение Политбюро, или передать в какую-то комиссию ЦК, или считать вопрос недостаточно проработанным и согласованным и предложить ведомству его согласовать сначала с другими заинтересованными ведомствами и т. д. Сталин сейчас же соглашается: «Хорошо, так и сделайте»… В секретариате Сталина мне разъясняют, что Сталин никаких бумаг не читает и никакими делами не интересуется [Бажанов, 1992, гл. 4].

Хотите узнать, чем занимался Сталин вместо чтения и согласования бюрократических бумаг? Найдите книжку и прочитайте, там кое-что про это написано. Сталин, в отличие от управленца Бажанова, был выдающимся человеком Власти и работал не с бумагами, а с людьми. Поэтому он совершенно спокойно относился к тому, что Бажанов вместо него принимает решения государственной важности: не эти решения определяли, кто получит Власть, а кто ее потеряет! Вот так и ваш управленец Боб занимался Управлением, вместо того чтобы хоть немного подумать о Власти.

Теоретик. Увлекшись Управлением, Боб забыл про Власть, забыл, что он на арене со львами, и закономерно потерпел поражение. Мы надеемся, что наша книга поможет вам навсегда запомнить: Власть — это вечный бой, где нет места рассуждениям о «благе компании». Чтобы уцелеть среди других сюзеренов и пробиться на следующие уровни Власти, вам потребуются новые знания и умения, о которых мы постараемся рассказать на следующих страницах. И начать мы хотим с рассказа о главном враге человека Власти, погубившем больше правителей, чем все конкуренты и заговорщики, вместе взятые: о вас самих.

Главный враг человека власти

25 декабря 1989 года в городе Тырговиште, что в 70 километрах от Бухареста, был расстрелян президент Румынии Николае Чаушеску, правивший страной с 1965 года. Кто же расстрелял этого выдающегося человека, успешно удерживавшего власть предыдущие 24 года? Не кто иной, как его старый друг Виктор Стэнкулеску, в ночь с 16 на 17 декабря подавивший антиправительственные выступления в городе Тимишоаре. Неделю спустя Стэнкулеску оказался министром обороны нового революционного правительства и лично организовал расстрел своего сюзерена[102].

Как же получилось, что опытнейший Чаушеску (24 года на высшем уровне власти, а до этого еще почти 30 лет в коммунистическом движении, от рядового активиста до члена Политбюро) не разглядел заговора буквально у себя под носом? Почему он не предпринял стандартных в подобных ситуациях действий — не выдал протестующим козла отпущения, не объявил новый курс, не зачистил половину окружения? Что помешало этому выдающемуся[103] политику защитить свою власть, а вместе с ней и свою жизнь?

Чтобы ответить на этот вопрос, познакомимся с некоторыми обстоятельствами последних лет правления Чаушеску. В 1970-е годы Румыния, обладавшая некоторыми запасами нефти[104], получила немалые выгоды от разразившегося энергетического кризиса; в страну хлынул поток нефтедолларов и западных кредитов[105]. Однако к началу 1980-х выяснилось, что полученные кредиты потрачены, а отдавать их нечем — добываемой нефти недостаточно, а других конкурентоспособных на мировых рынках товаров страна не производит. Перед Чаушеску встал выбор: либо идти на политические уступки[106], либо затягивать пояса. Первый вариант для политика, уже 15 лет не признававшего над собой ничьей власти[107], был неприемлем, и Чаушеску взял курс на возврат западных кредитов. В стране была введена карточная система, все, что можно, отправлялось на экспорт, и в течение шести лет, с 1983-го по 1989-й, небольшая Румыния полностью погасила более чем десятимиллиардный внешний долг.

За этот выдающийся внешний успех Чаушеску заплатил потерей популярности внутри страны. Разочарованные пустыми полками магазинов, скудным пайком по карточкам и жесткой экономией электричества[108], румыны начали называть свою страну Чаусвенцим. Сама по себе потеря популярности не очень опасна для политика (всегда можно поднять ее, было бы желание), но с середины 1980-х к ней добавилось изменение международной обстановки: в СССР пришел к власти Горбачев и фактически начал демонтаж мировой социалистической системы. В замене неудобного Чаушеску на более послушного политика оказались заинтересованы и Вашингтон, и Москва; вот это было уже серьезной угрозой, и Чаушеску должен был на нее адекватно отреагировать. Но вот тут-то и проявил себя настоящий враг.

Вассалы Чаушеску (как, впрочем, и всех остальных монархов) непрестанно соревновались друг с другом в наилучшей лести своему сюзерену и постепенно сформировали в стране самый натуральный культ личности[109]. Конечно, фальшивость их восхвалений была очевидна любому стороннему наблюдателю — но капля камень точит, и в середине 1980-х постаревший Чаушеску искренне уверовал, что действительно является всенародно любимым отцом нации. Подозрительность, в былые годы распространявшаяся на ближайших соратников[110], сменилась страхом перед покушением[111] — ничего другого «герою из героев» бояться уже не приходилось. С этими убеждениями Чаушеску вступил в последний месяц своей жизни, и все его последующие решения, оказавшиеся фатальными, как он думал, были единственно возможными.

20 ноября 1989 года открылся очередной съезд компартии Румынии, от которого ждали каких-то решений по улучшению жизни — долги ведь были выплачены, пора и продуктам появиться на полках. Чаушеску отчитывался о небывалых успехах социализма и клялся идти и дальше тем же путем. 6 декабря Чаушеску встретился в Москве с Горбачевым и ответил категорическим отказом на предложение провести реформы по образцу советских (никто не может указывать Гению Карпат, что ему делать). 17 декабря Чаушеску собрал Политбюро для обсуждения только что подавленных волнений в Тимишоаре, и министр обороны Василе Миля заявил ему: «Нет такого в уставах, чтобы народная армия стреляла в народ». Но Чаушеску спокойно уле тел с официальным визитом в Иран, ведь он считал, что бунт в Тимишоаре подняли иностранные шпионы и хулиганы, а стрелять в них уставы разрешают. Вернувшись, Чаушеску распорядился собрать в Бухаресте грандиозный митинг в свою поддержку, будучи уверен, что народ только и ждет этого случая, чтобы продемонстрировать верность любимому вождю. Когда 21 декабря на митинге раздались лозунги «Долой тирана» и «Долой коммунизм», Чаушеску впал в прострацию: «Я дал им все, я дал им все, а они…» С этого момента он больше не был бойцом и дни его оказались сочтены.

Как видите, Чаушеску действовал в полном соответствии со своими представлениями о ситуации и ни разу не отклонился от твердой и последовательной линии. Проблема заключалась в том, что эти представления совершенно не соответствовали действительности. Пребывание в иллюзорном мире, созданном для сюзерена придворными льстецами, погубило румынского президента, сделав его главным врагом самому себе.

Читатель. Понятно, что правителю целой страны трудно сохранить здравый рассудок. После 15 лет непрерывного восхваления во что угодно поверишь. Но мы же говорим о сюзерене второго уровня, у которого в подчинении не больше сотни человек. Неужели и у него может развиться мания величия?

Теоретик. Давайте спустимся чуть ниже по лестнице Власти. 25 октября 2003 года в Новосибирске был арестован один из богатейших людей мира, владелец нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский[112]. Вопреки расхожему мнению, что «богачам закон не писан», он был осужден на реальный срок и вышел на свободу лишь в 2013 году. К моменту его ареста большинству независимых наблюдателей было совершенно ясно, что против ЮКОСа ведется кампания по уничтожению, в которой задействованы (как и в случае с Чаушеску) заведомо превосходящие силы.

Первые признаки надвигающейся бури появились еще 19 февраля 2003 года, когда на встрече бизнесменов с президентом России Ходорковский заявил о коррупции на высших уровнях власти и в ответ получил замечание: «А сами-то вы честно платите налоги?» Даже если бы президент задал такой вопрос из праздного любопытства, найти налоговые нарушения у упомянутых компаний стало бы делом чести для его подчиненных; однако дальнейшие события показали, что претензии к Ходорковскому были куда масштабнее[113]. 15 апреля 2003 года депутат Госдумы Юдин направил в Генпрокуратуру запрос по поводу нарушений ЮКОСом приватизационного законодательства и уклонения от уплаты налогов его дочерними предприятиями. 19 июня по обвинению в организации убийств был задержан руководитель службы экономической безопасности ЮКОСа Алексей Пичугин, а 2 июля 2003 года, в рамках возбужденного по запросу Юдина уголовного дела, — председатель совета директоров объединения «Менатеп»[114] Платон Лебедев. Два разных уголовных дела, реальные задержания высокопоставленных сотрудников (в стране, где до сих пор в ходу поговорка «у нас просто так не сажают») — что еще требовалось для осознания серьезности положения?

В аналогичных случаях в Древнем Риме сенаторы вскрывали себе вены и завещали все свое состояние действующему императору[115]. Победить в открытом столкновении сюзерена более высокого уровня невозможно[116], и если уж оно случилось, нижестоящему сюзерену приходится выбирать между капитуляцией[117] и бегством. Что же сделал самый богатый российский миллиардер? Ни того ни другого. В августе 2003 года Ходорковский посетил США (где американские друзья прямо говорили ему: не вздумай возвращаться), а в сентябре вернулся домой и отправился с лекциями о демократии по городам России. 25 октября лекции закончились тем, чем и должны были закончиться по всем законам Власти.

Вопрос «Почему Ходорковский не уехал?»[118] долгое время был одной из главных загадок российской истории (в 2013 году ей на смену пришла другая: «Почему Путин выпустил Ходорковского?»). Официальный ответ на этот вопрос[119] звучит так: «Не мог бросить друга, Платона Лебедева, предполагал, что живу в демократической стране, и привык бороться до конца». Насколько полезно бороться с уголовными (и довольно тяжкими) обвинениями с помощью лекций о демократии, предлагаем вам оценить самостоятельно; а сами тем временем расскажем о другой версии, объясняющей причины рокового решения Ходорковского и куда лучше стыкующейся с теорией Власти. Она подробно изложена в книге известной пиарщицы Елены Токаревой «Кто подставил Ходорковского» (2006) и сводится к трем ключевым моментам.

Во-первых, Ходорковский действительно планировал захватить политическую власть (создал протопартию «Открытая Россия»[120], заключил союз с премьер-министром Михаилом Касьяновым и руководителем администрации президента Александром Волошиным, готовил захват большинства в Думе). «Юкосовские люди были настолько уверены, что вышли на финишную прямую захвата власти в стране, что уже планировали жизнь на десяток лет вперед», — вспоминает Токарева о тех временах.

Во-вторых, технология проникновения во Власть у ЮКОСа была чисто коммерческой: «В 2001 году Ходорковский закрыл аналитическое управление, которым командовал отставной гэбэшный генерал Алексей Кондауров со словами: „Чего ты мне свои бумажки подсовываешь? Всех, кого надо, мы уже купили!“» Между тем разница между купленными людьми и настоящими вассалами группировки громадна и хорошо известна еще со времен сицилийской мафии: продажные полицейские могут помочь раз, и другой, и третий, но в случае опасности мгновенно перебегут на другую сторону. Представления о «выходе на финишную прямую» у Ходорковского (как и у другого столь же неудачливого олигарха Березовского) основывались не на численности своих вассалов, а на количестве купленных людей (к числу которых при желании можно было отнести кого угодно[121]).

В-третьих, Ходорковский всерьез рассчитывал на помощь мирового финансового капитализма[122], которому предлагал разнообразные лакомые проекты (продажу части «ЮКОС-Сибнефть», тридцатилетний договор о поставке нефти в Китай, ядерное разоружение России). Вот что говорил еще один опальный олигарх, Сергей Пугачев, в своем интервью телеканалу «Дождь»[123]:

«Я сказал просто ему: „Миш, у тебя же есть деньги, все в порядке, может, тебе лучше на время уехать отсюда? Не горячиться? Как минимум оттуда ты можешь помочь своим людям, ты можешь разрешить эту ситуацию“. Но он выбрал то, что он выбрал. Я не скажу, что это был жест самопожертвования, он был абсолютно убежден, что с ним ничего не случится», — отметил Пугачев. Он добавил, что Ходорковский накануне ареста говорил, «что у него была встреча с американским президентом, и вообще нет шансов, что что-то произойдет» [ «Дождь», 25 июня 2015 года].

Как видите, с точки зрения самого Ходорковского ситуация 2003 года выглядела не как столкновение с вышестоящим сюзереном, а как завершающий этап борьбы за власть с равными противниками, причем на стороне Ходорковского в ней выступали и высшие чиновники российского правительства, и Ротшильды, и даже сам американский президент. Все карты у нас в руках, вперед, к победе! — так и только так должен действовать человек Власти в ситуации своего превосходства. И все бы у Ходорковского получилось, если бы не проклятая реальность.

Читатель. Ну да, очень похоже на Чаушеску. Но про того целые книги издавали, а про Ходорковского только статьи о том, какой он крутой и талантливый. Хотя знакомство с Ротшильдом, встреча с американским президентом… было отчего крыше поехать.

Теоретик. Можете не сомневаться, было. Порой и одного подхалима достаточно, чтобы убедить человека в его гениальности, а в штате империи Ходорковского их числилось несколько сотен. Иллюзорный мир, в котором Ходорковский уже договорился с мировым правительством и планомерно шествовал к власти над Россией, был выстроен столь же любовно и качественно, как и иллюзорный мир Гения Карпат, — хотя Ходорковский не был ни выдающимся политическим деятелем, ни даже сколько-нибудь значимым бизнесменом. В результате Ходорковский намного переоценил уровень собственной властной группировки и вступил в безнадежную борьбу, закономерно окончившуюся поражением.

Практик. Тут нужно понимать, что Ходорковский вообще не был политиком. Он рассматривал себя как управленца, который был поставлен владельцами, пусть и вопреки желанию «старых» сотрудников компании. То есть если брать примеры, приведенные выше, считал себя аналогом Скалли, притом что Путин играл роль Джобса. И, соответственно, проблема его была не только в том, что у него сыграла поддержанная «клакой» мания величия, но и в том, что эта мания была построена на совершенно неадекватной модели мира. Это типичная ошибка тех, кто сделал слишком быструю карьеру, — они преувеличивают силу своих сюзеренов (которые у многих российских олигархов были за пределами страны) и склонны недооценивать соперников, карь ера которых развивалась более медленно (как у Путина, например).

Теоретик. Горькая правда о Власти заключается в том, что точно такую же ошибку может допустить любой сюзерен, независимо от своего уровня. Сама природа Власти требует от своих людей большей склонности к риску[124], некоторой «безбашенности» (опирающейся, конечно, на точный расчет). Когда раз за разом рискованные решения приводят к победам, любой человек начинает чувствовать себя баловнем судьбы, «другим нельзя, а мне можно»[125]. Подобная трансформация людей во Власти — не абстрактная теория, а научный факт, подтвержденный лабораторным экспериментом[126]. Обладание властью позволяет избавиться от множества мелких проблем, вызывающих стресс у обычного человека (страх перед увольнением, управлением автомобилем, ненужными встречами). Благодаря этому фоновый уровень стресса у человека Власти заметно ниже, и он располагает большими ресурсами для конфронтационного поведения (обмана или агрессии). Постоянная практика «тренирует» человека Власти: то, что у обычного человека вызывает стресс[127], для него рутинная работа. И это замечательно, но подобное притупление чувства опасности распространяется на все риски, в том числе и те, которыми нельзя пренебрегать!

Практик. А я еще раз повторю свою мысль. Поскольку сюзерены склонны в разговорах с вассалами преувеличивать свои возможности, вассалы часто преувеличивают потенциал сюзеренов. А поскольку реальной информации о той ситуации, в которой сюзерены действуют, им взять неоткуда, вассалы часто совершают ошибки, особенно при попытке сыграть в собственную игру. Так, однажды я разговаривал с одним олигархом, который готовился к встрече с тогда еще недавно назначенным Путиным, и потому решил со мной посоветоваться. Я его честно послушал и сказал, что его позиция Путину будет неинтересна. Олигарх очень удивился, и тогда я его спросил, что он скажет, если у него будет двадцатиминутный ланч с Уорреном Баффетом. «Ну, — грустно сказал олигарх, — я ему неинтересен! У него миллиардов много больше, чем у меня!» — «Ну вот, — подытожил я, — а теперь подумай, сколько атомных ракет у Путина, а сколько у тебя». До этого разговора олигарх совершенно не представлял себе пропасти, разделявшей его и путинский уровни Власти.

Теоретик. Предрасположенность людей Власти к недооценке рисков и переоценке собственной значимости — профессиональная черта характера, без которой они и не смогли бы стать сюзеренами.

Внешние проявления этой особенности настолько своеобразны, что заслужили в западной психиатрической литературе специальное название: гибрис-синдром. Придумал этот термин не кто иной, как профессиональный английский политик, министр иностранных дел Великобритании в 1977–1979 годах, а также нейропсихолог по образованию лорд Дэвид Оуэн[128]. В начале нулевых Оуэн заинтересовался профессиональными болезнями глав государств и правительств (его первая статья 2002 года называлась «Отравленные, слабоумные, депрессивные: больные люди во главе государств»). Однако быстро выяснилось, что психические расстройства у людей Власти совсем не такие, как у обычных людей, так что формулировки «слабоумие» и «депрессивность» вводят читателей в заблуждение.

Нужное слово Оуэн нашел у известного английского историка Яна Кершоу: первый том его биографии Гитлера назывался «Гитлер 1889–1936: гибрис[129]». Гибрис — патологическая зависимость от демонстрации своей власти и превосходства — вот что объединяло всех «больных» правителей! Статью 2006 года Оуэн называет уже «Гибрис и немезис у глав правительств», за ней следует книга «Гибрис-синдром: Буш, Блэр и отравление властью» (2007) и статья «Гибрис-синдром: приобретаемое личностное расстройство» (2009). Психиатрическое описание этого синдрома следует хорошенько запомнить всем будущим (и уж тем более действующим) людям Власти:

Гибрис-синдром представляет собой модель поведения человека, который: 1) воспринимает мир как сцену для самопрославления посредством использования власти; 2) предпочитает действия, ведущие к улучшению своего имиджа; 3) уделяет непропорциональное внимание производимому на людей впечатлению; 4) демонстрирует мессианскую увлеченность и экзальтацию в публичных выступлениях;

5) отождествляет себя с нацией (организацией); 6) использует королевское «мы» в разговорах; 7) демонстрирует гипертрофированную самоуверенность; 8) проявляет презрение ко всем окружающим; 9) готов отвечать только перед высшим судом (Истории или Бога); 10) уверен, что этот высший суд его оправдает; 11) теряет контакт с реальностью; 12) склонен к нетерпеливым, рискованным и импульсивным действиям; 13) позволяет своему чувству «правильности» преодолевать любые возражения практической целесообразности, цены и расходов; 14) демонстрирует непонимание и пренебрежение к механизмам выработки рациональных решений… В диагностике гиб рис-синдрома мы предполагаем, что должны присутстсвовать три или более из этих 14 симптомов, в том числе хотя бы один — из числа пяти специфических именно для гибрис-синдрома [выделены жирным шрифтом] [Owen, 2012].

Оуэн изучил биографии восемнадцати президентов США и двадцати шести премьер-министров Великобритании с 1908 по 2008 год и обнаружил гибрис-синдром только у одного президента США (Джорджа Буша — младшего) и четырех английских премьер-министров (Ллойд-Джорджа, Чемберлена, Тэтчер и Блэра). Еще у шести президентов и трех премьер-министров были замечены отдельные симптомы гибриса. Столь скромные результаты были связаны с тем, что диагноз ставился главным образом на основе публичного поведения изучаемых политиков; один из критиков справедливо заметил по этому поводу: «Черчилль не страдал гибрис-синдромом?! Оуэн что, не читал ни одной его биографии?»[130]

Обратите внимание, что гибрис-синдром даже в его психиатрическом описании в точности соответствует привычному всем образу харизматического вождя. Человек с гибрис-синдромом каждым своим словом, жестом и действием демонстрирует превосходство, принадлежность к высшей касте людей, неподвластных обычным законам, презирающих низменные материальные соображения. Такой человек всегда абсолютно уверен в том, что делает, и за счет этого способен увлекать за собой других людей. В критических ситуациях (когда лучше действовать неправильно, чем никак) он никогда не будет колебаться и первым примет решение. Гибрис-синдром — это набор качеств настоящего лидера, и если у вас он по каким-то причинам не сформируется сам по себе, вам следует научиться его имитировать — людям это нравится.

Однако за все на свете приходится платить, и Власть не исключение. Как только гибрис-синдром перестанет быть для вас средством укрепления собственной власти и превратится в цель вашего существования, как только вы станете получать удовольствие не от результатов своих действий (рост числа вассалов, новые подконтрольные организации), а от самих действий (помыкать подчиненными, нести чушь на публике), — гибрис-синдром станет вашим самым опасным врагом. С этого момента ваша жизнь окажется подчинена иллюзорной картине мира, где вы равны богам и действуете единственно правильным образом. Подобная самонадеянность неизбежно приведет к столкновению с более сильной группировкой, которое вы обязательно проиграете. Вслед за гибрисом к вам в гости пожалует и немезис.

Читатель. Кого боги хотят покарать, того лишают разума. Помню-помню. Но, может быть, это и не так плохо — всласть покуражиться, а потом отойти в сторонку и посмотреть, как за Власть дерутся другие?

Теоретик. Вы забыли, что дверь, через которую вы вышли на арену, захлопнулась за вашей спиной. Мы уже писали о том, что обладание настоящей Властью (которая как раз и начинается с уровня «сюзерен сюзеренов») — высшее наслаждение из всех доступных человеку (только с ее помощью можно пусть на какое-то время, но ощутить себя богом). Лишившись этого удовольствия, бывший человек Власти испытывает мучения, сравнимые по интенсивности разве что с героиновой ломкой.

Что значит для человека Власти лишиться своего положения, можно понять из истории Ника Бинкли, рассказанной Пфеффером. Сделав успешную карьеру и достигнув положения члена совета директоров Bank of America, Бинкли все-таки не вписался в высшую команду этого банка и вынужден был воспользоваться «золотым парашютом». Последствия этого ухода оказались для Бинкли шокирующими:

Будучи руководителем высшего звена в крупной корпорации, человек окружен «игроками», то есть людьми равновеликого статуса. Когда человек выходит из игры, он теряет эти связи, ибо большинству людей его общество интересно только до тех пор, пока он обладает властью и связями. Это ощущение, что ты больше не игрок или не член элитного клуба, воспринимается как потеря…

Ник Бинкли описал «властное похмелье»[131], которое имело как физиологические, так и психологические составляющие, — он был буквально болен и испытывал проблемы со сном. Ему казалось, что отмена самого сильнодействующего наркотика не могла бы привести к более сильной ломке [Пфеффер, 2014, с. 200–201].

Людям, никогда не пробовавшим Власть на вкус, невозможно понять глубокой депрессии (доходящей до разных вариантов самоубийства), охватывающей высокопоставленных людей Власти после падения. Казалось бы, что такого — сбережения остались, профессиональная квалификация — тоже, живи дальше и радуйся. Однако в такой жизни нет самого главного: нет ощущения себя человеком Власти, нет чувства, что все в мире идет так, как тебе хочется. Так что на самом деле отойти в сторонку и снова стать обычным человеком — невозможно; однажды испробовав Власть, вы вряд ли сможете стать счастливым обывателем.

Единственный способ и дальше оставаться счастливым заключается в том, чтобы успешно сражаться на арене со львами. Для этого вам придется одновременно и потакать своему гибрису (иначе как получить удовольствие от Власти?), и держать его под контролем (иначе ему на смену быстро придет немезис). Последнее не так-то просто сделать (когда все вокруг требуют от вас быть величественным и безрассудным); но, к счастью, в вашем окружении имеются люди, способные привести вас в чувство. Мы говорим о вашем сюзерене, непосредственно заинтересованном в вашем здравом рассудке, и ваших конкурентах, организующих вам проблемы, а не восхваления. Лучшее средство для поддержания контакта с реальностью — чаще взаимодействовать с теми, кто сильнее вас (здесь как в шахматах: чтобы чему-то научиться, нужно играть с сильными соперниками и проигрывать). Вечный бой на арене со львами — не только постоянная угроза, но и единственный шанс на спасение.

Читатель. Звучит логично, но как-то абстрактно. Шахматы, или гладиаторские бои, или даже военные действия — там понятно, кто противник и как с ним сражаться. А как сражаются между собой властные группировки?

Теоретик. Вы наверняка слышали расхожую цитату из Клаузевица: «Война — это продолжение политики другими средствами». В оригинале она звучит еще значительнее: «с прибавлением иных средств». Для Клаузевица война (в которой он хорошо разбирался) была высшей формой политики (в которой он разбирался значительно хуже). Но, на наш взгляд, дело обстоит прямо противоположным образом: война — это упрощение политики, сведение ее к ограниченному набору средств, благодаря чему она и становится относительно понятной.

Настоящая политика (которая и представляет собой борьбу за власть между властными группировками) намного сложнее и военных действий, и даже публичной политики (которую принято анализировать в рамках политологии). Нет ничего удивительного в том, что вы пока не можете охватить ее одним взглядом. Короткий ответ на заданный вами вопрос существует: «Властные группировки перехватывают друг у друга контроль над ресурсами», — но сейчас он покажется вам столь же абстрактным и неясным, как слово «гибрис» несколькими страницами ранее. Ведь все на свете можно (при определенной наглости) назвать ресурсами, а любую причастность к каким-то делам — контролем.

Поэтому мы не будем забегать вперед, а продолжим планомерное знакомство с устройством высших уровней Власти. Вы уже знаете своего главного врага (гибриса) и в общих чертах представляете себе, как с ним бороться; теперь самое время познакомиться с вашими соседями по арене. Как уживаются между собой верховные сюзерены и всегда ли безопасно входить в их круг с привычками, приобретенными на низших уровнях Власти?

Монархия или олигархия?

Одинаковые методы, разные результаты

Теоретик. 8 ноября 1960 года демократ Джон Кеннеди победил[132] республиканского кандидата Ричарда Никсона и стал самым молодым президентом за всю историю США. На формально главные должности своего кабинета Кеннеди назначил политических тяжеловесов[133], однако все ключевые решения принимал самостоятельно, сформировав для этого команду персональных помощников[134]. В нее входили выдающийся спичрайтер Теодор Соренсен[135], придумавший прославившую Кеннеди фразу: «Не спрашивай, что твоя страна сделала для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для своей страны»; не менее выдающийся историк Артур Шлезингер[136], получивший Пулитцеровскую премию за книгу о становлении американской демократии «Эпоха Джексона»[137]; профессор Гарварда по госуправлению Макджордж Банди и другие не менее именитые ученые.

Кеннеди хотел создать команду мечты и добился своей цели. Впервые в истории США интеллектуалы заняли столь высокие посты в государственном управлении и получили возможность непосредственно влиять на принятие решений о судьбе Америки. Казалось, сбылась вековая мечта о «республике ученых» — обществе, управляемом «мудрецами» (как прозвала советников Кеннеди американская пресса); успех столь блестящей команды представлялся гарантированным, и Соренсен уже обсуждал с Кеннеди будущую книгу, которую предполагалось написать о лучшем американском президенте по окончании его второго срока[138]. «Камелот» предоставил многим интеллектуалам лифт на высшие этажи Власти; кто же из них и каким способом сумел закрепиться на самом верху и войти в состав американской правящей элиты?

Читатель. Что-то я никого не припоминаю. По-моему, никто и не должен был закрепиться — интеллектуалы слишком много о себе думают, чтобы преуспеть во Власти.

Теоретик. И тем не менее такой человек нашелся. Им оказался политолог и дипломат Генри Киссинджер[139], работавший в администрации Кеннеди «на полставки». К моменту, когда Кеннеди начал собирать команду мечты, Киссинджер уже заслужил репутацию эксперта благодаря книге «Ядерное оружие и внешняя политика»[140] (1957) и как раз закончил вторую («Необходимость выбора», 1961), посвященную той же теме. Однако между славой ученого и самой скромной позицией во Власти лежит пропасть; преодолевать ее Киссинджер начал в 1958 году, познакомившись с Кеннеди через его спичрайтера Соренсена. Оценив потенциал Кеннеди, Киссинджер в 1960 году вступил в демократическую партию[141] и попросил своего друга Шлезингера замолвить за себя словечко перед будущим президентом. В результате в феврале 1961 года Кеннеди лично принял Киссинджера в Белом доме и пригласил поработать консультантом у своего советника по национальной безопасности Макджорджа Банди[142].

Формально Банди, занимавший должность декана в Гарварде, был выше по статусу, чем простой преподаватель[143] Киссинджер, и подобная подчиненность выглядела логичной. Однако Киссинджер метил куда выше, чем в вассалы перспективного правительственного консультанта; поэтому он принял нелегкое, но в данной ситуации вполне обоснованное решение[144] — действовать через голову своего начальника (не принося ему вассальной присяги). Вскоре для этого появилась отличная возможность: 7 апреля 1961 года лидер СССР Никита Хрущев объявил, что восточная часть Берлина[145] будет передана ГДР, и тем самым активизировал «берлинский кризис». Кеннеди нужно было как-то реагировать (воевать? сдаваться?), и он потребовал от своих консультантов обоснованных рекомендаций. Киссинджер ухватился за представившуюся возможность и в короткие сроки написал тридцатидвухстраничный «Меморандум для президента», где изложил свое понимание ситуации: идти на уступки СССР нельзя, поскольку это приведет лишь к требованиям следующих уступок[146].

Меморандум лег на стол Кеннеди, но с сопроводительной запиской Банди: «Этот план не оставляет вам никакого выбора» [Кемп, 2013, с. 330]. Что на языке Власти означало: «Киссинджер уже все решил за вас». Разумеется, Кеннеди это не понравилось, план Киссинджера не был принят, его отношения с Банди ухудшились[147], и в октябре 1961 года ему пришлось выйти в отставку. Киссинджер приобрел бесценный опыт и связи, но на тот момент казалось, что как раз он, а не Банди или Шлезингер, навсегда покидает большую политику.

Читатель. А на самом деле оказалось наоборот? Я правильно понимаю, что после убийства Кеннеди[148] вся его команда лишилась работы, сохранив клеймо «вассал Кеннеди»? А Киссинджер успел вовремя покинуть тонущий корабль?

Теоретик. Судя по дальнейшей карьере, Киссинджер был способен сообразить, насколько опасно приносить Кеннеди вассальную присягу. Прекрасным примером «клейма», о котором вы говорите, служит биография Артура Шлезингера, долгие годы не оставлявшего надежду вернуться в коридоры власти. В 1964 году он покинул правительство (которое теперь возглавлял Линдон Джонсон, при Кеннеди практически не принимавший участия в делах); в 1966 году получил вторую Пулитцеровскую премию за книгу «Тысяча дней: Джон Кеннеди в Белом доме»; в 1968 году участвовал в президентской кампании Роберта Кеннеди[149], а 1980-м — в кампании еще одного из братьев Кеннеди, Эдварда. Однако участие в большой политике за пределами «клана Кеннеди» оказалось для Шлезингера невозможным.

А вот Киссинджер, сохранивший свободу рук, планомерно продолжал поиски подходов к верховной власти. Вернувшись к преподаванию в Гарварде, он продолжил публикацию статей, посвященных политике в эпоху ядерного оружия. Киссинджеру удалось нащупать решение основной проблемы «ядерного сдерживания»: ядерная война слишком сильное средство, чтобы пускать его в ход по небольшим вопросам, но как быть, если противник (СССР) требует решить эти вопросы в свою пользу? Каждый раз устраивать Карибский кризис? Плохой совет (однажды Киссинджер его уже давал и хорошо помнил, чем дело кончилось). Киссинджер придумал кое-что получше: ограниченную ядерную войну, войну тактическим ядерным оружием, применение которого не выходит за рамки отдельной территории и не приводит к всеобщей ядерной войне. Вот это уже можно было предлагать президентам: подумаешь, какие-то ядерные взрывы в Европе, Америку-то они не затронут!

Тем временем США потихоньку втягивались во Вьетнамскую войну и с марта 1965 года перешли к полномасштабным операциям против Северного Вьетнама. Послом США в Южном Вьетнаме был в это время Генри Лодж, с которым Киссинджер познакомился в 1964 году на конференции республиканской партии[150]; столкнувшись с нарастающими проблемами, Лодж пригласил Киссинджера в качестве консультанта. На этот раз Киссинджер не упустил шанс и стал наращивать свое влияние в сфере вьетнамской проблемы (проверенными способами — статьями в ведущих журналах и бесчисленными личными переговорами). В июле 1967 года на очередной Пагуошской[151] конференции в Париже Киссинджер познакомился с героем французского Сопротивления Раймоном Обраком[152] и выяснил, что тот в годы войны был хорошо знаком с руководителем Северного Вьетнама Хо Ши Мином. У Киссинджера мгновенно возник план закулисной дипломатии, который он успешно претворил в жизнь, наладив переговорный канал с Хо Ши Мином через французских посредников. Учитывая, что Вьетнамская война была в те годы главной головной болью любого американского правительства (прекратить — позор, вести дальше — разорение), приобретенный Киссинджером ресурс был поистине бесценен.

Но как превратить этот ресурс в реальную власть, то есть официальную должность и серьезное влияние на президента? Киссинджер с блеском решил эту задачу, задействовав свое знакомство с Дином Раском, все еще остававшимся госсекретарем в правительстве Джонсона. Узнав о возможности прямых переговоров, Джонсон ухватился за шанс прекратить войну и направил Хо Ши Мину пакет мирных предложений. Все переговоры шли через Киссинджера, летавшего то в Париж, то в Вашингтон, подобно челноку в ткацком станке[153]; президент Джонсон регулярно встречался с Киссинджером[154], чтобы обсудить вьетнамские проблемы. Однако положение неформального советника президента, да еще по одному только вопросу, было совершенно неустойчиво[155]; требовалось развивать успех.

Трезво оценив имеющиеся у него ресурсы (война во Вьетнаме продолжалась, ядерное противостояние с СССР — тоже, экспертов по этим вопросам в мире практически не было), Киссинджер принял решение выбрать себе подходящего президента. В президентскую гонку 1968 года вступили несколько сильных кандидатов (Линдон Джонсон, в победе которого при прочих условиях не приходилось сомневаться, неожиданно отказался от дальнейшей борьбы): Роберт Кеннеди, Хуберт Хамфри[156], Ричард Никсон и внезапно решивший стать президентом Нельсон Рокфеллер[157]. Что сделал в этих условиях Киссинджер? Он предложил свои услуги кандидатам, которых счел наиболее перспективными для себя лично:

В разгар президентских выборов 1968 года Генри Киссинджер связался по телефону с командой Ричарда Никсона… Киссинджер предлагал лагерю Никсона ценную конфиденциальную информацию по мирным переговорам по Вьетнаму… Люди Никсона с радостью приняли предложение.

Одновременно, однако, Киссинджер искал сближения с кандидатом от демократов Хамфри, предлагая ему свою помощь. Команда Хамфри хотела получать от него конфиденциальные сведения о Никсоне, и Киссинджер предоставлял их. «Видите ли, — говорил он людям Хамфри, — я всегда не мог терпеть Никсона[158]»… В действительности он стремился к тому, что и получил в результате: гарантии высокого поста от обоих кандидатов [Грин, 2003, с. 212].

На выборах 5 ноября 1968 года победил Никсон (с которым до этого момента Киссинджер встречался всего один раз), и уже 25 ноября он назначил Киссинджера своим советником по национальной безопасности. Сторонники Рокфеллера (считавшие Киссинджера своим человеком) встретили это назначение взрывом негодования («предатель! проститутка!»), однако сам Нельсон Рокфеллер первым поздравил Киссинджера с назначением и даже подарил ему чек на пятьдесят тысяч долларов «на образование детей»[159].

Формально пост советника по национальной безопасности не относился к числу самых важных в государстве (это не вице-президент, не госсекретарь и не министр финансов), однако он давал доступ к президенту в любое время и способствовал установлению партнерских отношений. Пользуясь двумя нехитрыми, но действенными приемами[160], Киссинджер очень быстро стал для Никсона незаменимым[161]; биограф Киссинджера Айзексон сравнивал его с другими выдающимися альтер эго президентов США — полковником Хаузом (при Вильсоне) и советником Гопкинсом (при Рузвельте). В результате после победы Никсона на выборах 1972 года его администрация поменялась практически полностью — за исключением Киссинджера, который, сохранив пост советника по национальной безопасности, стал еще и государственным секретарем.

Политика отказа от вассальной присяги и выстраивания взаимовыгодных отношений («не доверяю, но нуждаюсь»[162]) помогла Киссинджеру и в 1974 году, когда в результате уотергейтского скандала Никсон досрочно покинул пост президента…

Читатель. Да, кстати! Если Киссинджер был таким ловким политиком и одновременно самым близким советником Никсона, как же так вышло, что он не сумел спасти своего президента?

Теоретик. Можно подумать, до этого Киссинджер только тем и занимался, что спасал президентов. Вспомните хотя бы судьбу Кеннеди! Киссинджер всегда придерживался реалистических взглядов на политику и никогда не мешал руководству совершать роковые ошибки. В случае Уотергейта Никсон, считавший себя «крутым парнем», никогда бы не согласился на частичное признание вины и выдачу толпе своих сторонников[163]. Поэтому Киссинджер не стал возражать против плана «круговой обороны», едва не приведшего Никсона к официальному импичменту[164]. К моменту, когда новый президент Джеральд Форд объявил об окончании «национального кошмара», в который превратился уотергейтский скандал, Киссинджер оказался единственным сотрудником никсоновской администрации, не замешанным в неблаговидных делишках своего шефа (ведь он постоянно был в разъездах по дипломатическим делам, защищая интересы Америки по всему миру). В результате Киссинджер сохранил не только пост госсекретаря в администрации Джеральда Форда, но и репутацию человека, который может быть полезен, для всей американской элиты.

Практик. Тут есть еще одна тонкость. Никсон, последний великий президент США, радикально изменил многие правила функционирования государственной машины. Он заключил мир с Вьетнамом, он переманил на свою сторону Китай — в общем, из наемного менеджера стал превращаться в нечто большее. До него такое делал только Франклин Рузвельт, но это было во время общепризнанного жесточайшего кризиса и войны. А в начале 1970-х ситуация была не лучше — но это мало кто понимал! В общем, сегодня можно уже смело сказать, что Никсон спас США в противостоянии с СССР, но в результате набрал такой вес, что стал для американской элиты опаснее СССР! В итоге в элите сложился консенсус о необходимости его убрать — и не Киссинджеру было с этим спорить.

Теоретик. На протяжении восьми лет, с 1968-го по 1976-й, Генри Киссинджер фактически единолично руководил американской внешней политикой. Приняв мировую политику с холодной войной, войной во Вьетнаме и постоянной угрозой ядерного апокалипсиса, Киссинджер ушел в отставку в условиях разрядки, мира во Вьетнаме и советско-американского договора о контроле над ядерными вооружениями. Неплохой результат для интеллектуала, начинавшего карьеру простым преподавателем Гарварда!

Читатель. А что было дальше, после 1976 года? Кажется, Киссинджер совсем недавно приезжал в Москву; а ведь прошло уже пятьдесят лет!

Теоретик. Визит Киссинджера в Россию в октябре 2013 года сопровождался комментариями прессы: «Мы на пороге больших перемен, просто так Киссинджер никуда не ездит»[165]. К этому моменту Генри Киссинджеру исполнилось 90 лет, и он 37 лет не занимал никаких официальных должностей в американских правительствах; тем не менее этого старичка-пенсионера принял сам президент России. Нетрудно догадаться, что Киссинджер и до наших дней сохранил обширные связи, позволяющие ему беспрепятственно проводить закулисные переговоры по самым острым вопросам международной политики. Сам Киссинджер говорил в 1977 году: «Я — фигура мирового значения». За восемь лет пребывания на второй по значимости должности первой по значимости страны мира он сформировал настолько разветвленную и масштабную личную группировку, что уже не нуждался в официальных званиях[166]. Так что когда Киссинджера называют в прессе «вестником Апокалипсиса», это не пустые слова: если столь пожилой и занятой человек сам приезжает на переговоры, то уж наверное не просто так!

Читатель. Да, интересная история; вот как, оказывается, делается мировая политика!

Теоретик. Нет-нет, про то, как делается мировая политика, у нас не было ни слова (да и откуда, мы же пишем про Власть, а не про дипломатию). Мы рассказали вам историю о карьере человека Власти, поднявшегося с самых низов (кто такой приглашенный профессор, пусть даже и Гарварда?) до уровня могущества, который мы даже представить себе не в состоянии (Киссинджер навязывал свою волю Никсону, Форду и Брежневу). А теперь попробуйте догадаться — зачем мы ее рассказали?

Читатель. Поскольку раздел называется «Монархия или олигархия», понятно, что вы рассказали про карьеру в условиях олигархии. Когда на самом верху несколько сюзеренов, можно бегать от одного к другому, не связывая себя обязательствами, а наращивая собственные ресурсы. Потому-то вы постоянно и подчеркивали, что Киссинджер никому не приносил вассальной присяги. Но тогда получается, что первое правило Власти не столь уж и обязательно? Можно достичь самых высот, вообще никому не присягая?!

Теоретик. Более того, в некоторых условиях это единственный способ добраться до этих самых высот. Речь идет о государствах, в которых высшая Власть организована олигархически, то есть принадлежит достаточно многочисленной группе сюзеренов одного (самого высокого) уровня, вступающих в постоянно меняющиеся коалиции. В этом случае достичь верховной Власти — значит стать одним из таких сюзеренов, стать тем, с кем договариваются. Если вы уже присягнули кому-то из высшей лиги, никто не станет рассматривать вас как самостоятельного игрока; единственный способ пробиться на самый верх — с самого начала выстраивать с людьми Власти партнерские, а не клиентские отношения.

Практик. Одна тонкость: есть некоторые данные о том, что Киссинджер изначально был вассалом группировки, связанной с британскими элитами (можно сравнить со статусом Дж. П. Моргана в конце XIX века, мы еще много про это будем писать), которая имеет серьезное влияние в Вашингтоне. Тогда его поведение объясняется еще проще — но вассальной присяги американским политикам он все равно не приносил.

Читатель. Так что ж вы мне голову морочили? Получается, что вассальная присяга не больно-то и нужна?

Теоретик. Если вы профессор Гарварда, обладаете талантами Киссинджера и живете в США середины прошлого века, то да, вы обойдетесь без вассальной присяги. Но в большинстве случаев про нее можно сказать, перефразировав слова Жванецкого: «Присягу можно и не приносить, если вас не интересует результат». Посмотрим, как сложилась карьера другого гениального ученого, обладавшего столь же выдающимся талантом располагать к себе сильных мира сего.

Абу Зейд Абдурахман Ибн Хальдун аль-Хадрами[167] происходил из древнего рода, хорошо известного в XIV веке по всей территории Северной Африки (современные Марокко, Алжир, Тунис и все еще удерживаемая арабами Андалусия в Испании). Прадед Ибн Хальдуна был хаджибом[168] у правителя города Бужи[169], дед короткое время занимал ту же должность в Тунисе, и только отец отошел от политических дел, обнаружив склонность к литературе и философии. Благодаря ему Ибн Хальдун получил прекрасное образование (и познакомился с доброй половиной юристов и богословов Магриба[170]), мальчик с детства мечтал о политической карьере. В 1349 году эпидемия черной смерти, опустошившая Европу, пришла в Тунис; восемнадцатилетний Ибн Хальдун лишился родителей, а также всех своих учителей (кто не умер, тот эмигрировал — в обезлюдевшем Тунисе им больше нечего было делать). Положение семьи, главой которой теперь стал старший брат Ибн Хальдуна Мухаммад, значительно ухудшилось, и Ибн Хальдуну пришлось идти работать писцом[171] при дворе тогдашнего правителя Туниса[172] Ибн Тафракина.

Разумеется, никаких карьерных перспектив эта должность не сулила, и Ибн Хальдун начал планировать переезд в Фес, столицу меринидов, самый богатый город Северной Африки. Не прошло и двух лет, как для этого представился благоприятный случай. В 1352 году султан Константины (из династии хафсидов) Абу Зияд вторгся на территорию Ибн Тафракина. По долгу службы Ибн Хальдун сопровождал армию своего правителя, но при первых же признаках намечающегося поражения благоразумно спасся бегством[173] и нашел пристанище в городке Бискра[174], располагавшемся на самой границе пустыни. Тем временем в Фесе произошла смена власти: наследный принц Абу Инан, остававшийся в столице за главного, пока Абу-ль-Хасан захватывал все новые территории на востоке, объявил себя султаном и начал войну против собственного отца. В 1351 Абу Инану удалось разбить армию Абу-ль-Хасана (бывший султан бежал в горы, где заболел и вскоре умер); вслед за этим Абу Инан вернулся к традиционному занятию меринидов — завоеванию окрестных земель. В 1352 году он захватил Тлемсен и оказался всего в 650 километрах от Ибн Хальдуна[175], так что тот смог реализовать свой план — появиться при дворе меринидского султана.

Визит Ибн Хальдуна в Тлемсен (несомненно, хорошо подготовленный его знакомыми учителями, у которых Ибн Хальдун был на хорошем счету еще с тунисских времен) прошел вполне успешно: молодой ученый[176] столь приглянулся султану, что тот немедленно назначил его в свиту своего хаджиба Ибн Аби Амра, посланного в только что захваченный Бужи наводить там порядок. Друзья Ибн Хальдуна продолжали расхваливать его султану, и в 1354 году Абу Инан вызвал его в Фес, предоставил место в королевской академии и должность придворного писца. Прекрасный результат для ученого, но совершенно недостаточный для человека Власти: Ибн Хальдун метил выше (по меньшей мере в министры) и счел свое положение бесперспективным для дальнейшей карьеры.

Нужно было искать другие варианты, и один из них, казалось, плыл прямо в руки. В тюрьме Феса содержался бывший правитель Бужи, эмир Мухаммад, захваченный Абу Инаном в ходе Восточной кампании. Ибн Хальдун, ссылаясь на давние связи своей семьи с правителями хафсидской династии, предложил эмиру помощь: организовать побег и захват власти в Бужи в обмен на должность хаджиба. Эмир Мухаммад охотно согласился, однако Ибн Хальдун явно переоценил свои силы: заговор был раскрыт, и в 1357 году Ибн Хальдун оказался в тюрьме по совершенно справедливому обвинению в государственной измене.

Читатель. Не слишком-то впечатляющие результаты.

Теоретик. Если вы помните, Киссинджер тоже не с первого раза стал хаджибом… в смысле госсекретарем. Цыплят считают по осени, в делах Власти выгоднее рисковать и терпеть одно поражение за другим, чем ничего не делать.

Окажись Абу Инан крепче здоровьем, карьера Ибн Хальдуна на этом бы и закончилась; но уже в 1357 году султан тяжело болел (на что, собственно, и рассчитывал Ибн Хальдун). К 1358 году его затянувшаяся болезнь так надоела придворным, что султана придушил в постели его же собственный министр (везир) Аль-Фодуди. Однако, помимо Аль-Фодуди, на власть претендовали и другие министры[177]; началась небольшая междоусобная война, в которой освобожденный из тюрьмы Ибн Хальдун принял самое деятельное участие. За трон боролись две группировки: везира Аль-Хассана, сразу же отдавшего трон своему ставленнику, и сына Абу-ль-Хасана Абу Салима, высланного Абу Инаном в Андалусию и заручившегося там поддержкой христианского[178] короля Кастилии Педро Жестокого.

Везир Аль-Хассан освободил Ибн Хальдуна из тюрьмы и сделал своим приближенным, очевидно, рассчитывая на ответную верность; однако Ибн Хальдун предпочитал верности трезвую оценку соотношения сил. Справедливо решив, что шансы Абу Салима выше, он немедленно связался с его ближайшим другом Ибн Марзуком и предложил свои услуги по вербовке сторонников для Абу Салима. Заручившись поддержкой нескольких влиятельных людей, Ибн Хальдун покинул Фес и присоединился к Абу Салиму; на этот раз заговор удался, в 1359 году Абу Салим захватил трон и сделал Ибн Хальдуна своим министром. Нашему герою шел всего двадцать седьмой год, и он был в шаге от заветной цели — должности хаджиба самого могущественного государства Северной Африки.

Практик. Обратите внимание: наш герой демонстративно пренебрегает главным качеством, отмеченным выше, — верностью. Связано это, по всей видимости, не только с личными особенностями, но и со спецификой ситуации, в которой он жил: постоянные гражданские войны развивают скорее острое политическое чутье, чем верность. Но в любом случае в дальнейшем будет хорошо видно, как созданная самим Ибн Хальдуном репутация будет играть против него. То есть даже в ситуации политического хаоса репутация предателя вредит общему образу конкретного претендента на вхождение во Власть.

Теоретик. Однако между Ибн Хальдуном и его мечтой стояло серь езное препятствие — тот самый Ибн Марзук, друг и соратник Абу Салима еще со времен андалусской ссылки. Он по праву занял пост первого министра и постепенно изолировал Ибн Хальдуна от милостей султана. Для успешной борьбы с ним Ибн Хальдуну требовалась высочайшая квалификация в дворцовых интригах, которой он не имел (да и не мог получить — ведь он постоянно перебегал от одного сюзерена к другому). В результате Ибн Марзук (основательно злоупотреблявший своей безграничной властью) был свергнут (уже в 1361 году) вместе со своим султаном, и не Ибн Хальдуном, а другим, куда более опытным царедворцем — везиром Омаром. Тот воспользовался услугами христианских наемников, захватил дворец, казнил Абу Салима и провозгласил новым султаном своего ставленника. Ибн Хальдун и в этот раз оказался на стороне победителей[179], однако это не принесло ему особых дивидендов: везир Омар сам стал хаджибом при подставном султане, так что Ибн Хальдуну по-прежнему некуда было расти[180]. Что же сделал наш герой, столкнувшись с очевидным тупиком своей карьеры? Попробуйте догадаться — в том, что мы вам уже рассказали, достаточно подсказок!

Читатель. Да подсказка у вас просто аршинными буквами написана. И Киссинджер, и Ибн Хальдун только и умели, что искать себе более подходящего сюзерена!

Теоретик. Верно! Не прошло и года, как Ибн Хальдун стал просить у Омара разрешения на эмиграцию. Сначала он собирался вернуться в Тунис, но получил отказ: в 1359 году власть в Тлемсене вернул себе наследник абдальвадидов Абу Хамму, и Омар опасался, что Ибн Хальдун примкнет к этому опасному противнику. Тогда Ибн Хальдун вспомнил о своем друге, философе и историке Ибн аль-Хатибе[181], с которым познакомился в годы правления Абу Салима. Ибн аль-Хатиб был соратником Мухаммада V, эмира Гранады, который недавно вернул себе трон; быть может, он поможет обосноваться на новом месте? Против заморской Гранады везир Омар не возражал, и в 1362 году Ибн Хальдун прибыл ко двору Мухаммада V.

Читатель. Интересно, а на что он рассчитывал? Ведь у Мухаммада V наверняка уже был свой хаджиб, а во внутренних интригах Ибн Хальдун был совершенно беспомощен!

Теоретик. Возможно, Ибн Хальдун надеялся, что рано или поздно очередной конкурент просто помрет, как это случилось с Абу Инаном. Успех приходит к тому, кто пробует, а не к тому, кто жалуется. Так что в 1362 году Ибн Хальдун прибыл в Гранаду, был торжественно встречен во дворце и назначен личным советником Мухаммада V. В следующем году Ибн Хальдун отправился полномочным послом к Педро Жестокому для заключения договора о дружбе и сотрудничестве и успешно завершил эту миссию, получив в награду небольшое имение. Однако дальше произошло то же, что и во всех предыдущих случаях: Ибн Хальдун понял, что его карьера достигла вершины, разочаровался в дальнейших перспективах, столкнулся с ответным охлаждением чувств Мухаммада V — и начал мечтать о следующем переезде.

На беду[182] Ибн Хальдуна, в это же самое время его старый знакомый, эмир Мухаммад, давно уже выпущенный из фесской тюрьмы (там и без него проблем хватало), собрал своих сторонников и захватил власть в Бужи. Помня о данном семь лет назад обещании, эмир направил Ибн Хальдуну письмо с приглашением прибыть в Бужи и занять должность хаджиба. Серьезность намерений эмира подтвердил в другом письме брат Ибн Хальдуна Яхья, сообщив, что уже получил должность министра. Разумеется, Ибн Хальдун тут же сорвался с места и в начале 1364 года прибыл в Бужи, чтобы воплотить в жизнь мечту всей своей жизни: стать хаджибом.

Если бы мы писали авантюрный роман, тут его и следовало бы закончить: герой достигает пика карьеры, подобно д’Артаньяну, получившему наконец маршальский жезл, и погибает счастливым. Однако реальная жизнь куда интереснее авантюрных романов, и для Ибн Хальдуна она только начиналась[183]. Не прошло и года, как эмир соседней Константины Абу-ль-Аббас напал на Бужи, разбил войска эмира Мухаммада и убил его самого. По своему обыкновению, Ибн Хальдун тут же преподнес победителю ключи от города и заверил Абу-ль-Аббаса в готовности служить ему верой и правдой — на должности наместника Бужи.

Однако Абу-ль-Аббас был наслышан о предыдущих похождениях Ибн Хальдуна и не горел желанием приближать к себе столь непостоянного вассала. Не уловив в голосе нового султана должного восхищения, Ибн Хальдун немедленно — уж в этом-то он не знал себе равных! — бежал из Бужи, оставив на произвол судьбы все свое имущество и даже не предупредив собственного брата (который тут же был арестован). Укрывшись в Бискре[184], Ибн Хальдун получил возможность хорошенько обдумать свою карьеру, в которой был как блестящий успех, так и горькое поражение. Можно предположить, что годичное пребывание в должности хаджиба оставило у него не самые приятные воспоминания: в мечтах эта должность выглядела куда притягательнее.

А между тем жизнь в Северной Африке шла своим чередом. В 1366 году султан Тлемсена Абу Хамму (тот самый, из-за которого везир Омар не хотел отпускать Ибн Хальдуна в Тунис) решил захватить Бужи и для этой цели привлечь на свою сторону кочевые племена, с которыми нашел общий язык Ибн Хальдун. Не откладывая дела в долгий ящик, Абу Хамму прислал Ибн Хальдуну приглашение стать хаджибом[185], собрать войско и присоединиться к военной кампании. Можно только гадать, какие мысли крутились в голове Ибн Хальдуна, когда он обдумывал полученное письмо, но впервые за всю свою карьеру он ответил на столь заманчивое предложение пусть и осторожным, но отказом. Скорее всего, к этому времени Ибн Хальдун уже понял, что удержать за собой даже самую высокую должность он все равно не сумеет[186]. Теперь его политические амбиции сводились к другой, более скромной задаче: выжить среди постоянно враждовавших друг с другом и требовавших службы правителей.

Для ее решения Ибн Хальдуну потребовалось еще восемь долгих лет. Он отказался от должности хаджиба (предложив Абу Хамму кандидатуру своего брата, которого как раз выпустил из тюрьмы Абу-ль-Аббас), но согласился вести агитацию среди племен. Как и опасался Ибн Хальдун, военная кампания Абу Хамму оказалась неудачной, его войска (несмотря на помощь кочевников) были разбиты, и султан вернулся в Тлемсен, умерив свой воинственный пыл. Ибн Хальдун получил несколько лет передышки, после чего его ждало новое испытание. В 1367 году правивший в Фесе везир Омар был убит своим очередным ставленником, султаном Абд аль-Азизом. Едва укрепив власть, молодой султан тут же принялся расширять владения; к 1370 году он восстановил свою власть над всем Марокко и сразу же вторгся на территорию Абу Хамму.

По несчастливой случайности, Ибн Хальдун в этот момент находился в гостях у Абу Хамму в Тлемсене; войска Абд аль-Азиза перекрыли дорогу на Бискру и со дня на день готовились занять столицу. Не сговариваясь, Абу Хамму и Ибн Хальдун решили бежать: первый — в городок Заб в пустыне, второй — в порт Ханин, чтобы сесть на корабль и уплыть в безопасную Андалусию. Какой была репутация Ибн Хальдуна к этому моменту, можно понять из действий Абд аль-Азиза: тот немедленно направил большой отряд в Ханин с целью перехватить Ибн Хальдуна как более опасного из двух противников. Ибн Хальдун был схвачен и доставлен в лагерь Абд аль-Азиза, и ему пришлось в очередной раз проявить свои дипломатические способности. Страстная речь Ибн Хальдуна о разногласиях с везиром Омаром, о счастье служить настоящему меринидскому султану (Абд аль-Азизу), о готовности помочь в захвате Бужи и о том, как кочевые племена только и мечтают перейти на правильную сторону, возымела действие: Абд аль-Азиз принял Ибн Хальдуна на службу и поручил ему привычное дело — агитацию среди племен.

Читатель. Ну сколько же можно? Даже мне уже надоело, представляю, как все это достало самого Ибн Хальдуна!

Теоретик. Как видите, частая смена сюзеренов имеет отрицательные стороны. К несчастью для Ибн Хальдуна, Абд аль-Азиз не смог полностью разгромить Абу Хамму. Боевые действия продолжались с переменным успехом до 1372 года, когда Абд аль-Азиз неожиданно умер от лихорадки. Переживший своего соперника Абу Хамму триумфально вернулся в Тлемсен, а Ибн Хальдуну пришлось в очередной раз спасаться бегством. На этот раз ему пришлось совсем туго — на караван напали разбойники, и в Фес Ибн Хальдун прибыл практически нищим. Его услуги последних лет еще ценили при дворе, и Ибн Хальдун получил скромную должность, однако не прошло и двух лет (вот ведь интересная была жизнь у людей), как власть в Фесе опять поменялась. На этот раз активность проявил султан Гранады Мухаммад V, направивший в 1374 году в Фес целую армию и обеспечивший трон своему ставленнику[187]. Ибн Хальдун оказался во власти бывшего сюзерена, прекрасно помнившего предательство десятилетней давности. В попытке выпросить у Мухаммада V какую-нибудь должность Ибн Хальдун даже совершил путешествие в Гранаду, но безуспешно: ему было предписано покинуть владения султана.

Вернувшись на африканскую землю, Ибн Хальдун пришел к закономерному итогу своей восемнадцатилетней карьеры. Андалусия и Марокко находились под властью Мухаммада V, которого Ибн Хальдун предал в 1364 году, в Алжире правил Абу Хамму, которого Ибн Хальдун предал в 1370-м, в Тунисе власть по-прежнему принадлежала Абу-ль-Аббасу, раскусившему Ибн Хальдуна еще в 1364 году. При всей своей виртуозности в смене сюзеренов Ибн Хальдун остался у разбитого корыта: новых сюзеренов больше не было, а старые не желали иметь с ним дело.

Читатель. Да уж, поучительная история. Как же Ибн Хальдун выкрутился? Ведь он прожил еще больше 30 лет?

Теоретик. Выкрутился Ибн Хальдун не менее поучительно: он задействовал новые ресурсы. Поскольку его талант убеждения и громкое имя перестали работать, Ибн Хальдун обратился к родственным связям. Вы помните, как он рекомендовал Абу Хамму своего брата? Этот брат, Яхья, сохранил верность своему сюзерену, а потому и должность министра, и теперь смог заступиться за Ибн Хальдуна. Хлопотами брата Ибн Хальдун получил прощение Абу Хамму и поселился в глухом городишке, где наконец и занялся литературными трудами. Ну а когда четыре года спустя из-под его пера вышла наконец «Мукаддима»[188], для Ибн Хальдуна началась совсем другая жизнь — не государственного деятеля, а повсеместно признанного мудреца, историка и философа.

Практик. С точки зрения Ибн Хальдуна, это, может быть, и было поражением. А может быть — и нет. Дело в том, что непрерывная борьба за власть тоже довольно скучна, и если жажда власти заполняет человека Власти не полностью, то он пытается найти какие-то новые ниши. А вот процесс борьбы за власть отнимает все время человека. И если в этот момент что-то происходит (у меня, например, этим «чем-то» стал фактический отказ моего тогдашнего сюзерена от нового, крайне высокого назначения, что было воспринято его собственным сюзереном, Ельциным, как предательство, со всеми вытекающими последствиями), такие люди, подчас пережив период ломки, о которой мы уже писали, начинают вести новую жизнь, порой намного более интересную! Наиболее ярко это проявилось в истории про Диоклетиана, который на предложение императора Рима вернуться во власть ответил посланникам, что ему куда интереснее выращивать капусту. Поэтому не исключено, что, проиграв в политической борьбе, Ибн Хальдун стал куда более счастливым человеком.

Теоретик. Закончим на этом затянувшуюся историю величайшего предателя[189], вовремя сменившего специальность, и вернемся на нашу арену со львами. Чему учат нас две столь похожие по форме (18 лет, много могущественных сюзеренов, отсутствие присяги) и столь непохожие по результатам (один из властелинов мира — жалкий изгнанник) карьеры?

Читатель. Смотря чему нужно научиться. Пока я вижу, что не хватавший звезд с неба, но сохранявший верность сюзеренам Яхья в конечном счете сделал лучшую карьеру, чем его гениальный братец. Получается, что во Власти нет никаких жестких правил — иногда присяга вредит карьере, а иногда без нее не обойтись.

Теоретик. Если бы во Власти не было никаких правил — зачем бы мы стали развивать ее теорию и писать толстую книгу? Приведенные примеры учат нас совсем другому: правила работают (Ибн Хальдун потерпел поражение), но не всегда и везде, а только в тех ситуациях, для которых придуманы. Мы начинали нашу книгу с описания монархического устройства Власти (феодальной пирамиды, «вассал моего вассала — не мой вассал»), в котором вассальная верность — альфа и омега любой карьеры. На низовом уровне, с которым вы могли непосредственно сталкиваться и до прочтения нашей книги, Власть именно так и устроена — там слишком мало ресурсов, чтобы кормить олигархию. Но как только мы добрались до высшей лиги, скрывать от вас существование другого способа организации Власти стало уже невозможно.

Чем отличаются карьеры Киссинджера и Ибн Хальдуна? Оба были талантливыми учеными, гениальными дипломатами и исключительными эгоистами, ни в грош не ставившими своих сюзеренов. Но один добился выдающегося успеха, другой же упал на самое дно и выжил лишь благодаря заступничеству брата. Разница заключается не в образе действий наших героев, а в условиях, в каких им приходилось действовать. Американские политики, среди которых Киссинджер делал свою карьеру, сильно отличались нравами и поведением от мусульманских правителей Северной Африки. Чтобы успешно играть в высшей лиге Власти, нужно хорошо разбираться в устройстве различных типов Власти и безошибочно определять, с каким из них вам приходится иметь дело.

Читатель. А сколько их всего, этих типов? Судя по заголовку, только два, но вы так говорите, как будто их много больше!

Практик. На самом деле три. Первый тип власти — экономический. Он самый сложный, гибкий, разнообразный; отношения между людьми краткосрочные: нанялся, поработал, уволился. Экономическая власть не требует от подчиненного каких-то особых качеств; должностная инструкция и контроль позволяют добиться результатов практически от любого. Но, как мы уже убедились в предыдущей главе, экономические отношения слабее феодальных: никакие должностные инструкции не могут помешать человеку Власти. Вот почему над любой экономикой всегда главенствует политика.

Выше экономического стоит второй тип власти — феодальный, основанный на отношениях личной преданности. Он значительно проще, примитивнее и благодаря этому надежнее. Экономическая и феодальная власть соотносятся примерно как бизнес и государство: государство устанавливает правила, бизнес постоянно выходит за их рамки[190]. Но это и нормально, а вот когда в условиях кризиса государство начинает само управлять экономикой[191], ее эффективность резко снижается, потому что упрощаются все процессы. Управляемая система не может быть сложнее управляющей, экономика — как птица в руке: слишком сильно сжал — задушил.

Читатель. Но как тогда вообще функционируют современные экономики? Если как только начнешь ими управлять — сразу задушишь!

Практик. А вот это одна из важнейших тайн власти! На самом деле правительства вообще не управляют экономикой, она развивается самостоятельно. Даже в СССР с его плановой экономикой были нужны грамотные управленцы, которые преодолевали проблемы ограниченных возможностей командной (то есть, как мы теперь понимаем, феодальной по построению) экономики. Про экономику капиталистическую мы даже не говорим — тут правительство может только немножко варьировать внешние правила, в рамках которых функционирует экономика. Но как только начинается кризис и элита требует исправить ситуацию, правительство усиливает свою активность, что в результате часто ситуацию портит.

Кстати, либеральное представление о том, что правительства не должны вмешиваться в реальную экономику, именно отсюда и выросло — из базового принципа, согласно которому управляемая система не может быть сложнее управляющей. Вот почему, если правительство начнет управлять всерьез, то экономика страшно упростится.

Теоретик. На мой взгляд, утверждение о том, что правительства вообще не управляют экономикой, — слишком сильное. Просто у слова «управление» достаточно много значений, под ним можно подразумевать и нажатие на кнопку, и изменение налоговой системы с целью получить необходимый результат. И вот во втором случае…

Практик. О, это очень интересное место! Тут я, пожалуй, отступлю от основной линии наших рассуждений и повторю важнейшее положение теории. Для начала напомню: любой, кто работал в иерархической системе, знает, что приказ вниз по иерархической лестнице ниже, чем на три «этажа», не спускается. Точнее, тот, кто находится тремя «этажами» ниже отдавшего приказ, вообще не понимает его смысла и значения. И потому, что приказ искажается в процессе передачи, и потому, что те смыслы, которые в него изначально вкладывались, исполнителю внизу просто недоступны. Он ничего не знает о том, о чем думают наверху, да и знать не хочет, у него своих дел по горло.

Эту проблему можно преодолеть, лишь резко сократив количество приказов и жестко выдрессировав исполнителей на них. Грубо говоря, когда команды исчерпываются набором «направо», «налево», «кругом», то есть шанс, что их все поймут одинаково. Военные, которые работали с новобранцами, знают, что даже это совершенно не очевидно: например, кругом можно поворачиваться и через правое, и через левое плечо. А если поворот осуществляется в движении, то все еще веселее, в частности поворот налево при опорной левой ноге может привести к довольно болезненному падению.

Ну а что, если повернуть нужно, к примеру, направо на тридцать градусов? Как это объяснить? Можно указать ориентир, но только при условии, что вы точно знаете, где находится тот, кто должен осуществить маневр. А если он ошибся с местом? Да что далеко ходить, вспомните проблемы, которые возникают, когда человеку нужно по телефону объяснить, как пройти в то место, где он никогда раньше не был! А теперь представьте себе, что таких людей у вас тысячи и вы отдаете им команду с помощью изменения налоговой системы. Сколько из них придут в нужное вам место, а сколько — совсем в другое?[192]

К этому можно еще добавить, что приказ — это уже результат довольно длительного процесса, который состоит как минимум из двух этапов: оценки реальной обстановки и определения желательных изменений. Содержание приказа — способ этих изменений добиться. На каждом этапе можно очень серьезно ошибаться, причем иногда ошибки есть следствие некомпетентности, а иногда их совершают специально, чтобы подставить конкурента (вспомните наши рассуждения о конкуренции вассалов и сюзеренов).

Можно, конечно, сказать, что все это уже не проблемы Власти, а проблемы Управления, но ресурсы-то властные группировки берут не с неба, а в управляемых организациях. Именно поэтому сказать, что правительства управляют экономикой, — значит достаточно сильно упростить реальную ситуацию!

Читатель. Какой-то парадокс получается: чем больше экономикой управляешь, тем хуже она работает. Как же тогда вообще бороться с кризисами?

Теоретик. Вообще говоря, для этого нужно создать систему Управления, которая была бы сложнее, чем экономика. Но поскольку обычно правительствам не до этого, им Власть нужно делить, экономические кризисы всегда преодолеваются с помощью ручного управления. Оно окончательно вбивает экономику в землю[193], но зато разрушает некоторые старые правила игры, приведшие к кризису, и тем самым позволяет из него выбраться. Ну а там как повезет — иногда экономика быстро восстанавливается, а иногда не восстанавливается вообще.

Читатель. Да уж, высокое искусство Управления. Ну хорошо, а третий тип власти? Он, видимо, главенствует над политикой? И, надеюсь, несколько лучше, чем правительства — над экономикой?

Практик. Третий тип власти существует только в тех странах, где имеются наследственные элиты, и он еще древнее, чем феодальная государственность. Это родо-племенная власть, самая примитивная и самая надежная[194]. Принадлежащий к элите человек с детства воспитывается в духе противостояния «мы — они» и сохраняет верность традициям[195] даже вопреки вассальной присяге. Благодаря этому элиты (если они есть) всегда контролируют политическую власть. Но вместе с тем родо-племенная власть чрезвычайно неповоротлива, и если вместо контроля над государством элиты сами попытаются им управлять[196], то результат может оказаться катастрофическим[197]. Приведенные выше рассуждения об Управлении полностью справедливы и здесь!

Читатель. Я правильно понимаю, что олигархия — это и есть родо-племенной тип власти?

Теоретик. Правильно. Подумайте сами: что может удержать верховных сюзеренов от междоусобной борьбы за место самого главного сюзерена? Только верность определенной традиции, воспитанная у каждого из них из поколения в поколение, только впитанный с молоком матери запрет на убийство своих.

Читатель. А откуда пошла эта традиция? Как поколение сюзеренов первым догадалось, что нужно перестать стрелять друг в друга? Как именно?

Теоретик. С помощью разных способов, о которых мы подробно расскажем во второй части нашей книги. Но главным образом на это повлиял долгий, очень долгий естественный отбор. Настолько долгий, что в большинстве современных стран наследственная элита просто-напросто не сформировалась[198] и верховная Власть до сих пор устроена по феодальному типу. Точно так же дела обстоят и на низовых уровнях Власти — там слишком мало ресурсов, чтобы поддерживать существование целого племени правителей. Вот почему до сих пор мы говорили только о феодальной Власти…

Читатель. А почему теперь вспомнили про родо-племенную? Ведь она так редко встречается, что ее, считай, и вообще нет?

Теоретик. Дело в том, что мы пишем не просто пособие, а пособие по Власти в эпоху мирового кризиса. Мы хотим помочь хотя бы некоторым из наших читателей выйти на высший уровень Власти и достойно на нем выступить. Этого нельзя сделать в одиночку; более того, этого нельзя сделать и с помощью одной властной группировки, даже если в ней будет состоять население целой страны. Играть и побеждать в высшей лиге можно только по правилам родо-племенной власти[199], расширяя свое влияние за счет временных союзов с другими игроками. Хотим мы этого или нет, но мировая власть в XXI веке родо-племенная, и строящему долгосрочные планы игроку необходимо знать ее специфические правила.

Читатель. Вот это новость! Ну ладно Англия, в которой палата лордов заседает с тысяча мохнатого года; но мировая власть? Разве в США есть наследственная аристократия?

Теоретик. Теперь вы понимаете, почему мы начали наш разговор с истории Генри Киссинджера? Конечно же, никакой аристократии в США нет, но устройство их политической жизни, несомненно, является олигархическим. Стабильность американских правил игры (сменяемость власти, сохранение проигравшим возможности отыграться, широко распространенная работа с людьми, не приносящими вассальной присяги) может поддерживаться только за счет сложившейся наследственной элиты, представители которой и являются носителями соответствующих традиций. Американская наследственная элита формировалась на несколько веков позже английской и создала намного более сложные[200] правовые механизмы[201] защиты своих привилегий. Существование такой элиты не тайна для большинства американцев; приведем характерную цитату из классического учебника Дая и Зиглера:

Элиты поддерживают консенсус относительно фундаментальных норм социума. Они согласны между собой относительно основных правил игры и важности сохранения существующей социальной системы. Эта стабильность, и даже само выживание социума, зависит исключительно от поддержания такого согласия… Основа консенсуса элит в Соединенных Штатах — святость частной собственности, ограниченные права государства и личная свобода граждан [Dye, Ziegler, 2009, p. 2–3][202].

На чем держится государственное устройство США? Вовсе не на священной американской Конституции и не на воле вооруженного народа; стабильность американского государства поддерживается сохраняющимся консенсусом элиты о целесообразности сохранения существующей системы. Как только этот консенсус будет нарушен[203], никакие силы не смогут удержать американское государство от революционных перемен.

Читатель. А можно узнать, кто входит в эту американскую элиту? А еще лучше — в мировую?

Теоретик. Можно! Сделайте карьеру вроде киссинджеровской, и вы всех узнаете! А вот более короткого пути в высшую мировую лигу не существует: игроки этого уровня не нуждаются в публичном признании. Конечно, некоторые домыслы на их счет имеют право на существование (во второй части мы даже о них расскажем), но заявить с полной уверенностью, что Джон Смит принадлежит к правящей элите, может только тот, кто сам к ней принадлежит.

Практик. Ну, это теоретически. А на практике кое-что можно сообразить! Вот смотрите, в 2003 году президент США Джордж Буш — младший решил вторгнуться в Ирак. Для него принципиально важно было получить санкцию ООН, поскольку иначе он становился агрессором (которым в результате и стал). Но на его пути встал Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан[204]. И вот в какой-то момент информированные источники стали мне говорить, что Буш нашел к Аннану (который был защищен дипломатическим иммунитетом, и поэтому история, как например, со Стросс-Каном[205], с ним бы не прошла) подход.

Силовые структуры США завели дело на сына Кофи Аннана[206], который работал в структурах ООН и занимался программой «Нефть в обмен на продовольствие». Откаты и взятки там были оформлены практически прямым текстом, так что проблем с арестами исполнителей не было бы, о чем мне и поведал один из информированных людей.

— Ну и, — подытожил он, беседуя со мной, — ради того, чтобы спасти сына, Кофи Аннан пойдет на все.

— Не уверен я этом, — ответил я.

— Почему?

— Потому что у сына Кофи Аннана кроме папы есть еще мама. Ну, точнее, мачеха.

— Ну и что?

— Я не уверен, что у Буша хватит ресурсов арестовать родственника этой мачехи!

— Да кто же она такая, эта вторая жена Кофи Аннана?

— Кто у нас «информированное лицо»? Ты или я?

— Ну ладно, не валяй дурака, назови ее фамилию…

Кстати, Теоретик, а ты знаешь фамилию жены Кофи Аннана?

Теоретик. Нет, но сейчас посмотрю в интернете. Вот, пожалуйста: Нани Аннан, в девичестве Нани Лагергрен. И чем знаменита эта фамилия?

Практик. Знаменита не эта фамилия, а фамилия ее дяди. Его, по крайней мере в нашей стране, знают все. Это Рауль Валленберг.

Теоретик. Упс! А ведь точно, Нани Лагергрен — дочь Нины Лагергрен, сестры того самого Валленберга!

Практик. Вот именно! И объяснил «знающему человеку»: что мог позволить себе Сталин в 1945 году[207] (арест Рауля Валленберга), то Буш в 2003-м себе позволить не сможет. Валленберги (как семья) не просто самая богатая семья Швеции, но и точно принадлежат к мировой элите (как Ротшильды и Рокфеллеры). Полномочий президента США недостаточно для ареста члена семьи Валленбергов! И что же в результате? Ничего у Буша не вышло, дело Коджо Аннана заглохло, а Бушу (и его партнеру Тони Блэру) пришлось напасть на Ирак без санкции ООН, стать агрессором и понести от этого все издержки. Сделать с Кофи Аннаном они так ничего и не смогли!

Теоретик. Как видите, в некоторых случаях принадлежность человека к мировой элите можно определить и со стороны — например по его неподсудности даже великим державам. И такими случаями нужно пользоваться, чтобы не оказаться в положении Буша, который «не на того напал»; другое дело, что всерьез беспокоиться об этом вам пока еще рано.

Практик. Вспоминая историю, рассказанную чуть выше и тоже случившуюся в 2003 году, хочется задать риторический вопрос. Понимал ли Ходорковский, чем он отличается от Кофи Аннана? Думал ли он вообще об этом?

Читатель. Да кто ж с такими деньгами еще и думать будет?!

Теоретик. Вот для того, чтобы вы думали, даже с такими деньгами, мы и пишем нашу книгу. Поэтому вернемся к основной теме. Вы все еще на арене со львами и все еще плохо понимаете их повадки. В общих чертах вы знаете, что нужно делать — конечно же, продолжать усиливать собственную группировку, захватывая контроль над новыми ресурсами[208]. Постоянная экспансия — закон Власти высшего уровня; остановившись, вы станете жертвой сначала гибриса, а потом своих конкурентов. Но куда направить эту экспансию? На высшем уровне Власти свободных ресурсов не существует[209], любой шаг за пределы уже достигнутого означает конфликт (потому-то у нас и арена со львами).

В этот момент у многих сюзеренов появляется предательская идея: остановить внешнюю экспансию и уделить больше внимания уже захваченным ресурсам (например, взять в свои руки управление «прихватизированным» предприятием). Надеемся, вы уже понимаете, почему такой вариант равносилен самоубийству. Во-первых, для эффективного управления более сложной системой (уровень экономики — бизнеса) ручного управления властной группировки окажется недостаточно; попытка порулить, скорее всего, закончится крахом. Во-вторых, ограничившись полностью подконтрольными организациями, сюзерен лишится достоверной информации об окружающем мире (которую могут дать только те, кто сильнее) и станет жертвой своего гибриса. Чтобы выжить, человек Власти должен бороться за еще большую власть — как акула, которая способна дышать, только пока движется.

Так что хотите вы этого или нет, а вам придется позариться на чужие ресурсы. Но как именно позариться? Ворваться в офис конкурента, приставить пистолет ко лбу и заставить переписать компанию на себя? Такое может сработать лишь в очень экзотических условиях (бездействие или отсутствие правоохранительной системы, отсутствие у конкурента могущественного покровителя и т. д.); в остальных случаях подобные действия заканчиваются тюрьмой или перестрелкой с неизвестным заранее результатом. Захват чужих ресурсов идет на пользу группировке только тогда, когда он легитимен с точки зрения остальных игроков на арене. Когда все сделано правильно — по правилам, установленным до вас и не вами.

Вот теперь мы можем до предела заострить разницу между феодальным и родо-племенным типами Власти (между монархией и олигархией). Легитимность захвата ресурсов при монархии определяется исключительно решением монарха: «быть посему» — и в одну минуту вчерашний фаворит лишается головы, а его ресурсы достаются более ловкому конкуренту. А вот в олигархии единый центр принятия решений отсутствует: любое перераспределение ресурсов проходит сложный, длительный процесс согласования со всеми заинтересованными группировками, и легитимность перераспределения ресурсов устанавливается консенсусом элиты.

Теперь представьте себе человека Власти, привыкшего решать вопросы с монархом. Сможет ли он продолжать экспансию, которую ведет его группировка, в олигархическом окружении? Разумеется, нет: он начнет ошибаться на каждом шагу[210]. И наоборот, человек, привыкший согласовывать свои действия с несколькими игроками, — долго ли он протянет в условиях монархии, когда решения принимаются одним сюзереном?

Экспансия властной группировки в разном окружении требует разных и притом несовместимых между собой стратегий. То, что хорошо для одного типа (концентрация усилий на верховном сюзерене), не работает с другим (там требуется формирование широкой коалиции), и наоборот (формирование коалиции при живом сюзерене — предательство). Поэтому для человека Власти жизненно важно уметь разбираться, в каком окружении он ведет игру, и переключаться между двумя принципиально разными способами захвата новых ресурсов.

Читатель. А как разобраться, какая в стране власть — монархия или олигархия?

Теоретик. Если коротко, то непросто. Проблема заключается в том, что тип власти формируется не конституцией (мало ли что на бумажке написано) и не волей отдельного человека (пришел освободитель и ввел своим указом демократию), он закреплен в представлениях самих людей Власти о том, кому и на каких условиях они готовы подчиняться. По всем законам и публичным клятвам все вокруг вас могут быть демократами, требовать решать все вопросы голосованием, но как только на голосование будет вынесен действительно серьезный вопрос, вы вдруг обнаружите, что все эти «демократы» побежали к уважаемому человеку за инструкциями[211]. Как мы уже писали выше, сам факт передачи по наследству должностей или богатства тоже не означает олигархического характера власти: наследство легко проматывается, если не подкреплено привычкой других олигархов поддерживать своих. Наконец, и в самой монархической среде возникают ситуации, когда верховный правитель исчезает (умирает или свергнут), и его место оказывается вакантно; в этот момент кажется, что монархия кончилась, и все вопросы решаются через формирование олигархических коалиций. Но проходит несколько лет, и выясняется, что все «олигархи» предпочли сгрудиться у трона, ловя подачки из рук набравшего силу нового монарха.

Так что определять, в каком именно властном окружении находитесь лично вы, вам придется самостоятельно. Мы можем лишь рассказать об общих принципах борьбы за ресурсы при каждом из двух типов Власти. И начнем, конечно же, с более простого и распространенного — с монархического.

Государство-это он!

Борьба за власть в условиях монархии

Теоретик. «Должен быть главный, и все должны его слушаться» — так формулировали свое политическое кредо московские бандиты 1990-х. Именно это убеждение, разделяемое людьми Власти (а вовсе не личная гениальность вождя), создает на высшем уровне монархическое правление. Феодальная пирамида, о которой мы писали в первой главе, доходит до самого верха: все конфликты между сюзеренами верхнего уровня разрешает один человек, тот самый верховный сюзерен. Основное преимущество этой системы заключается в экономии насилия: кого казнить, а кого миловать, решается в дворцовых интригах, а не на полях сражений. В результате, хотя головы сюзеренов регулярно скатываются с плеч, их вассалы остаются в живых — а потому продолжают горячо поддерживать монархические порядки.

Устойчивость монархического правления, которую мы наблюдаем во всей человеческой истории, объясняется тем, что его предпочитают сами вассалы[212]. Подчиняться одному сюзерену намного проще, чем искать компромисс с несколькими игроками (поэтому даже при олигархической власти на низовых уровнях сохраняются феодальные «пирамидки»). Так что в подавляющем большинстве случаев на высших уровнях Власти вы столкнетесь с продолжением уже привычной вам властной вертикали, упирающейся в фигуру верховного сюзерена. Какой должна быть стратегия и тактика властной группировки в этих условиях?

Читатель. Я давно хотел спросить. Что такое борьба за власть для одного человека, более или менее понятно: работа на сюзерена, повышение профессионального и командного рейтингов за счет добычи новых ресурсов, ну и заброс удочек насчет потенциального рейтинга. Но что такое борьба за власть в исполнении целой команды? Есть у нее какие-то рейтинги или там в зачет идет что-то другое?

Теоретик. На самом деле тут не один вопрос, а сразу несколько. Начнем с первого: за что борется властная группировка? Ну, то есть, конечно, понятно, что за еще большую Власть, но как ее измерить? Как растет во Власти отдельный человек, мы уже знаем — от малых рейтингов до высоких, с низших должностей до высших, от простого вассала до сюзерена сюзеренов. А как растет властная группировка?

Рост властной группировки — это постепенное, снизу вверх, заполнение своими сторонниками публичных позиций в системе организаций (частных и государственных), контролирующей ресурсы страны или группы стран. Чем больше важных позиций в этих организациях занято своими людьми, тем больше ресурсов[213] оказывается в распоряжении группировки и тем сильнее ее позиции по отношению к другим группировкам. Таким образом, как и отдельному вассалу, властной группировке можно приписать три рейтинга: командный (ценность для верховного сюзерена), профессиональный (контролируемые должности в разных организациях) и потенциальный (знатность в прямом смысле этого слова — авторитет группировки среди других представителей элиты).

Казалось бы, каждая группировка должна стремиться к верховной Власти; однако это естественное желание наталкивается на серьезное препятствие. Дело в том, что в большинстве случаев вершина пирамиды уже занята властной группировкой правящего монарха. Впрямую продвигать своего человека на это же место — государственная измена; делать то же самое втайне — значит интриговать против самой могущественной из властных группировок. Решиться на такое можно лишь в исключительных ситуациях[214], но даже в этом случае цена победы над господствующей группировкой оказывается очень высокой (вспомните революцию 1917 года и «лихие девяностые»), а уж поражение и вовсе означает уничтожение мятежников.

Чтобы понять, какую реальную цель должна ставить перед собой любая рвущаяся к власти команда, рассмотрим чуть детальнее устройство монархической Власти высшего уровня. Вот как описывает этот уровень Власти в СССР[215] Михаил Восленский:

Следует различать две стадии в отношениях между Генеральным секретарем и возглавляемыми им Политбюро и Секретариатом. Первая стадия — это когда Генсек имеет дело с составом этих органов, подобранным не им, а его предшественником; вторая стадия — когда в них сидят его собственные выдвиженцы…

После смерти или смещения прежнего Генсека преемник — наиболее удачливый из его вассалов — оказывается во главе группы вассалов своего предшественника. Это то, о чем мы говорили, назвав такое положение первой стадией во взаимоотношениях Генерального секретаря и возглавляемых им Политбюро и Секретариата ЦК. На этой стадии Генеральному секретарю приходится возглавлять подобранную прежним Генсеком группу. Собственную же свою группу он еще должен втащить на высшую ступень и перейти таким образом во вторую стадию своих взаимоотношений с верхушкой номенклатуры.

Правда, допустив его на пост Генерального секретаря, эта верхушка формально признала его своим сюзереном. Но фактически члены Политбюро относятся к нему с большей или меньшей неприязнью и завистью, как к обогнавшему их выскочке. Они рассматривают его по существу как равного себе, в лучшем случае — как первого среди равных. Вот почему каждое новое генеральное секретарство начинается и будет начинаться с подчеркивания принципа коллективности руководства.

Сам Генеральный секретарь стремится к другому: к установлению своей единоличной власти. Для достижения такой цели у него очень сильная позиция, но трудность состоит в том, что цель известна. Применить же силу и выгнать неподатливых членов Политбюро и Секретариата он — во всяком случае сначала — не может, поскольку они — высокопоставленные члены класса номенклатуры, у каждого из них широкий круг вассалов. Обычный метод — возвысить как можно больше своих вассалов и расставить их, пользуясь своей властью, на подходах к верхушке номенклатуры. Это сложная шахматная игра с продвижением пешки в ферзя. Вот почему так мучительно долго происходит назначение на высшие номенклатурные посты: дело не в том, что сомневаются в политических качествах кандидатов (не говоря уж о никого не интересующих деловых качествах), а в том, что разыгрывается столь трудный политико-шахматный этюд [Восленский, 2005, с. 380–382].

Мы привели столь длинную цитату в силу ее исключительной выразительности. В немногих абзацах описан универсальный жизненный цикл[216] монархической Власти: 1) единоличное правление; 2) смерть или смещение правителя, в результате чего наследник, ставший «неполным» сюзереном, вынужден имитировать коллегиальное управление; 3) постепенное укрепление его единоличной власти и снова единоличное правление. Этот цикл основывается на правиле смены вассалов — чужих на своих, что происходит при каждой смене верховного правителя[217]. Вы наверняка слышали, что «революция пожирает своих детей», теперь же вы можете понять, почему это происходит. Старый верховный сюзерен умирает, физически или политически; его вассалы, до этого момента конкурировавшие между собой, вынуждены выбрать нового сюзерена[218]. У нового сюзерена оказывается две вассальные группы: собственные вассалы и новые, доставшиеся от прежнего сюзерена. Кому он может доверять больше? Конечно же, собственным вассалам, которых подбирал и тащил лично (а новые ему ничем не обязаны). Следовательно, чем все закончится для вассалов прежнего сюзерена? Правильно: постепенным отстранением от Власти.

Разумеется, каждый из вассалов, приступая к выборам первого среди равных, прекрасно это понимает. Но не выбирать вообще никого — значит потерять власть сразу; поэтому стандартное решение — выдвижение в сюзерены самого безобидного из имеющихся кандидатов вроде Сталина в 1924 или Горбачева в 1985-м. Конечно, очень скоро «безобидный» покажет свой норов и вычистит из Власти своих соратников (а на самом деле — конкурентов). Но, по крайней мере, какое-то время старые вассалы сохранят положение во Власти и успеют подготовить запасные аэродромы. Как видите, потеря сюзерена — действительно серьезная проблема для его вассалов.

И вот теперь, зная, как устроена высшая Власть, мы можем наконец сформулировать стратегическую цель властной группировки в условиях монархического правления. Этой целью является вовсе не захват верховной власти и уж тем более не революция, а встраивание в господствующую группировку. Провести своего сюзерена в вассалы первого лица, оттеснить остальных сюзеренов, переключить на себя контроль над основными ресурсами — вот за что бьется каждая из конкурирующих группировок[219].

А теперь представим себе, что среди них существует команда, умеющая применять на практике теорию Власти[220]. Такая команда (в лице своего главного сюзерена) учитывает вероятность смены верховного правителя и осознает проблемы, которые могут при этом возникнуть. Если на момент «перевыборов»[221] сюзерен команды окажется слишком силен, его никогда не выберут новым правителем. Если же он будет достаточно слаб, чтобы выглядеть безобидно, то и всей его группировке придется существовать на голодном пайке в ожидании призрачного шанса когда-нибудь прорваться к верховной власти. Оба варианта не идеальны и не могут быть рекомендованы в качестве надежной стратегии.

Существует третий, более сложный, но и более надежный вариант, способный исключить риски «перевыборов». Для его реализации группировке нужно провести в окружение действующего правителя нескольких своих представителей, причем ни один из них не должен быть главным сюзереном[222] (иначе под смену элиты попадет вместе с ним вся группировка). Оставаясь вне официальной властной иерархии, сюзерен, а вместе с ним и вся группировка окажутся защищенными от жизненного цикла Власти. Глядя на устройство Власти в развитых странах, можно заподозрить, что этот чисто теоретический способ реально взят на вооружение правящими группировками Запада. Назначение вассалов на высшие должности государства (и бизнеса) полностью объясняет ту легкость, с которой во многих странах меняются президенты и премьер-министры (а также начальники полиции и директора спецслужб). В этом случае правящие элиты могут себе позволить и регулярные «честные» выборы, и громкие скандалы с публичными разоблачениями. А если в такую игру играют несколько группировок, определить, чьим вассалом является тот или иной публичный политик, практически невозможно.

Практик. Именно по этой причине я всегда скептически относился к заявлениям в СМИ о том, что тот или иной политик — марионетка. Высокопоставленный вассал властной группировки — не марионетка, он обладает некоторой (объективной) самостоятельностью, ограниченной не только указаниями лидеров своей властной группировки, но и договоренностями между несколькими группировками. Поэтому такие ограничения нужно анализировать на основании косвенных данных, и это куда интереснее, чем клеить ярлыки!

Теоретик. Как видите, монархическое устройство Власти вовсе не противоречит олигархии, демократии и прочим сложностям наиболее развитых государств, а напротив, подталкивает правящие элиты к усложнению общественного устройства. Окончательно же вырваться из колеса Фортуны, перемалывающего властные группировки, правящие элиты могут только одним способом: создав олигархическое правление, поставив привилегии властных группировок выше прав верховного правителя государства[223]. Но об этом мы поговорим позже, а сейчас вернемся к обычной феодальной пирамиде. Итак, цель нашей властной группировки — встроиться в господствующую группировку, то есть ее сюзерен должен стать вассалом верховного сюзерена (далее мы будем называть такого сюзерена-вассала придворным), причем желательно — первым вассалом. Достигается эта цель в два этапа: на первом сюзерен привлекает к себе внимание и делом доказывает свою полезность монарху; на втором, став придворным, — оттирает других придворных и становится фаворитом.

Хотя истории известны случаи, когда будущим фаворитам удавалось с первого раза привлечь внимание монарха[224], даже у чемпионов в борьбе за Власть на это уходили многие годы. Упоминавшийся в предыдущей главе Бисмарк с 1847 по 1850 год вел в прусском парламенте монархические речи, пока наконец не обратил на себя внимание короля выступлением по поводу Ольмюцкого соглашения[225]. Великий Ришелье в течение пяти лет, с 1610-го по 1614-й, писал безответные письма и обивал пороги знатных домов, пока не получил возможность привлечь к себе внимание Марии Медичи выступлением на заседании Генеральных штатов. Леонид Ильич Брежнев, хотя и стал Генеральным секретарем ЦК КПСС в 1964 году, всю полноту власти получил лишь в 1976-м, после того как ликвидировал в Политбюро группировку председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного.

В условиях феодальной пирамиды, когда от решения верховного сюзерена зависит не просто рейтинг, а жизнь или смерть любой властной группировки, никакие ресурсы, брошенные на вхождение в ближний круг монарха, не будут потрачены зря[226]. Поэтому постоянное удовлетворение первого лица (восхваления, подарки, торжественные приемы, заманчивые проекты, воинственные речи — нельзя предсказать, что именно понравится монарху на этот раз) — главное занятие политически активного сюзерена. Мы не случайно говорим про активность — далеко не все (что сильно облегчает дело) сюзерены одинаково настойчивы в достижении своей цели; некоторых уже успел одолеть гибрис-синдром, другие же не обладают необходимой энергией, чтобы интриговать шестнадцать часов в сутки.

Когда эта деятельность завершается успехом (если пять лет по шестнадцать часов в сутки бить в одну точку, успех, как правило, приходит), перед сюзереном встает следующая, еще более сложная задача. Монарх обратил на вас внимание, сделал своим придворным; но с вами ли он будет советоваться по большинству вопросов? Чтобы перетянуть на себя внимание первого лица, требуется участие в делах, которые более всего интересны ему самому[227]; и поскольку все монархи, как и люди, разные, то далеко не факт, что его интересы совпадут с вашими.

Вот почему Ришелье, начавший карьеру при регентстве Марии Медичи, достиг положения всесильного первого министра лишь при Людовике XIII, разделявшем интерес Ришелье к укреплению государственной власти и расширению подконтрольных территорий. Та же история приключилась и с Бисмарком: хотя он и стал в 1851 году одним из министров прусского короля Фридриха-Вильгельма IV, настоящую власть приобрел только в 1862 году из рук следующего короля, Вильгельма I, увлекшегося объединением Германии. А имена бесчисленных придворных, так и не дождавшихся подходящего им монарха, известны ныне только профессиональным историкам.

Читатель. Это что-то новенькое: приглянуться одному монарху, а первым министром стать у другого. Разве новый монарх не приводит с собой собственную команду?

Теоретик. Конечно, приводит, но вот тут-то и проявляется разница между выборными и наследственными монархиями. В отличие от генсеков КПСС наследственный монарх не является одним из придворных. До воцарения он ведет автономную жизнь наследника престола, поэтому вассалов предыдущего монарха воспринимает не как конкурентов (от которых нужно избавляться любой ценой), а как потенциальных (а то и уже присягнувших) собственных вассалов. В 1709 году, когда на Государственном совете Франции обсуждался вопрос о капитуляции в войне за испанское наследство[228], официальный наследник «короля-солнце» Людовика XIV, Людовик Великий Дофин[229], именно так и отнесся к вассалам своего отца:

Наследник престола заявил министрам, что в один прекрасный день он будет их господином, и, если они посоветуют королю заключить мир, то впоследствии ответят за свои действия… В итоге «партия мира» при французском дворе, добивавшаяся безоговорочной капитуляции Франции, потерпела поражение [Борисов, 1991].

Поэтому попасть в придворные при одном короле автоматически означает остаться там и при следующем. Вильгельм I относился к Бисмарку с немалой личной неприязнью (характер у Бисмарка был не сахар, не случайно его прозвали в молодости бешеным), но оценил его службу прусской монархии и включил Бисмарка в круг своих придворных; вот тут-то и выяснилось, что Бисмарк — именно тот человек, который был нужен!

Читатель. Получается, что, помимо собственно монарха, имеет смысл поглядывать и на его наследника?

Теоретик. Особенно тогда, когда ваша личная несовместимость с правящим монархом становится очевидной. В этом случае у вас есть только два варианта дальнейшей карьеры, один из которых — заблаговременная подготовка к смене монарха. Разумеется, не путем устройства заговоров (в большинстве случаев они заканчиваются разоблачением), а через налаживание контакта с будущим монархом или его группировкой. Тот же Ришелье, участвуя в конфликте (уровня вялотекущей гражданской войны) Марии Медичи с Людовиком XIII, работал на обе стороны, играя роль миротворца, и в конечном счете переметнулся к победителю. Другой выдающийся человек Власти, Талейран, сумел переметнуться к победителям за несколько лет до фактического краха Наполеона; это был непревзойденный мастер интриги, высказывание которого — «Вовремя предать — значит предвидеть» — мы и хотим предложить вам в качестве третьего правила борьбы за власть при монархии. Правильная тактика придворного при слабом действующем монархе блестяще описывается в историческом анекдоте про того же Талейрана:

Во время Французской Июльской революции 1830 года после трех дней мятежей Талейран, бывший в то время уже в годах, сидел около окна, прислушиваясь к колокольному звону, который оповещал о том, что мятежи в Париже подавлены. Повернувшись к своему собеседнику, он сказал: «А, колокола! Мы побеждаем» — «Кто это мы, мой князь?» — спросил тот. Жестом прервав его, Талейран отвечал: «Ни слова! Я завтра скажу вам, кто мы» [Грин, 2003, с. 219].

Нет смысла оставаться на стороне действующего монарха, если победитель в любом случае будет набирать вассалов среди тех же придворных. Лучше заранее установить контакты со всеми потенциальными победителями, особенно с теми, кто ближе вам по стратегическим интересам.

Читатель. А второй вариант? Вы ведь говорили о двух вариантах карьеры.

Теоретик. Первый вариант хорош только в том случае, когда перспективы смены монарха реальны[230], что бывает нечасто…

Практик. Тут так и хочется вспомнить гениальную формулу российской власти, придуманную в XIX веке: в России неограниченная монархия, ограниченная цареубийством.

Теоретик. Ну, даже в России цареубийства удавались не чаще одного раза в сто лет. Поэтому полезно иметь под рукой более надежный вариант; он заключается в том, чтобы отойти в сторону и прибегнуть к ресурсам своей группировки. Если среди ваших вассалов найдется человек, близкий по интересам к правящему монарху, выгоднее продвинуть в фавориты именно его[231], обеспечив тем самым и продвижение своих интересов. Именно этим способом в Англии начала XVIII века группировка Роберта Харли[232] взяла верх над казавшейся непобедимой группировкой герцога Мальборо[233].

Жена герцога Мальборо Сара с 1675 года была близкой подругой принцессы Анны; когда в 1702 году Анна унаследовала английский престол, она назначила Мальборо главнокомандующим английскими войсками (в Войне за испанское наследство), а его друга барона Годольфина[234] — лорд-казначеем (фактически первым министром) Англии. Роберт Харли, занимавший в ту пору должность спикера палаты общин, возглавил оппозиционную Мальборо властную группировку (в которую входили и либералы, и консерваторы). Поначалу Харли пытался действовать политическими методами и даже вошел в правительство в качестве северного[235] госсекретаря (в 1704 году). Однако события 1706 года, когда Мальборо через королеву Анну продавил назначение своего зятя, лорда Сандерленда, южным госсекретарем, продемонстрировали, что поддержка королевы значит больше, чем любые парламентские дебаты.

Тогда Харли прибег к помощи своей родственницы Абигайль Мешем[236], которая с 1704 года входила в число фрейлин королевы. В отличие от Сары, постоянно досаждавшей Анне политическими разговорами, Абигайль в точности соответствовала по характеру самой королеве — любила поесть, выпить и повеселиться[237]; так что смена фаворитки прошла как по маслу. В 1707 году королева Анна лично присутствовала на тайной свадьбе Абигайль с неким Самуилом Мешемом, и с этого момента стало понятно, что Сара Мальборо больше не в почете. Хотя в 1708 году Мальборо с Годольфином добились временного успеха, заставив[238] Анну уволить Харли с поста госсекретаря, это им дорого обошлось: королева окончательно разорвала отношения с Сарой и при первом же удобном случае, представившемся в 1710 году[239], заменила Годольфина Харли в должности лорд-казначея. Герцог Мальборо продержался еще год, но уже в 1711-м был отправлен в отставку с поста главнокомандующего, а в 1712 году обвинен в растрате государственных средств; ему пришлось покинуть Англию.

Читатель. Где бы что ни говорили — все одно сведет на баб!..

Практик. Помните: главное — это понять, что интересует монарха или его наследника. Список тут довольно ограничен, и бабы встречаются в нем достаточно часто; собственно, только алкоголь тут может с ними соревноваться. Так что никуда не денешься!

Теоретик. А отвечу другой поговоркой: вам шашечки или ехать? Человек Власти должен уметь работать с любыми первыми лицами и приспосабливаться к их индивидуальным особенностям. Любит монарх государственные дела — отлично, предлагаем ему строительство великой страны. Не любит — выделяем ему умеющего пить и веселиться вассала, а сами все равно занимаемся государственными делами[240]. Нет такого вассала в группировке? Вербуем, обрабатываем, готовим — только не прекращаем усилий и не стоим на месте!

Читатель. Вас послушать, так все очень просто. Почему же не каждый придворный становится первым министром?

Теоретик. Да потому что для этого нужно работать. Шестнадцать часов в сутки, семь дней в неделю. Много вы видели людей, которые так впахивают? Пожалуй, их даже меньше, чем первых министров! Повторю в который раз: в делах Власти нет ничего невозможного, регулярные, правильные и длительные усилия в ней точно так же приводят к успеху, как в любой другой сфере человеческой деятельности. Нужно лишь понимать, на что должны быть направлены эти усилия. Если высшая Власть в стране принадлежит монарху — значит, вам нужно завоевывать его расположение.

Читатель. А что дальше? Если я уже стал первым министром — все, на этом карьера закончена?

Теоретик. Во-первых, это не такой уж плохой конец карьеры, не правда ли? А во-вторых, и на этом уровне у человека Власти есть разнообразные перспективы. Проблема лишь в том, что если рост до уровня первого министра — стандартная карьера в феодальной пирамиде, то дальнейшие сценарии борьбы за власть строго индивидуальны. Не существует единой рекомендации, что делать, когда вам надоест быть первым министром, — слишком многое зависит от конкретной исторической ситуации и ваших личных талантов. В большинстве случаев наилучший выбор — верная служба монарху до самой смерти (его или своей); однако если условия наследования власти в государстве допускают возможность самому занять место монарха, такой вариант также стоит иметь в виду. Познакомимся в качестве примера с карьерой человека, которого можно считать абсолютным чемпионом игры во Власть всех времен и народов.

Жарким августовским вечером 854 года[241] в Золотые ворота Константинополя вошел рослый мужчина, позднее получивший известность под именами Василий Македонянин[242], Василий Армянин и просто император Василий I[243]. Однако пока что он был всего лишь бродягой, не имевшим за душой ничего, кроме незаурядной физической силы и прекрасного знания человеческой натуры[244]. В громадном Константинополе для регулярно прибывавших путников было достаточно постоялых дворов и притонов, однако Василий расположился на ночлег буквально в нескольких шагах от городских ворот, у входа в монастырь святого Диомида[245]. Выделявшегося среди прочих бродяг ростом и поведением[246] Василия заметил настоятель монастыря, он подошел поинтересоваться, что ищет молодой человек в Константинополе. «Хочу поступить в услужение к видному человеку», — ответил Василий, и это был именно тот ответ, которого ожидал настоятель: один из его знакомых, начальник городских стен Феофилик, как раз подбирал в свое окружение людей высокого роста.

Так Василий оказался среди слуг Феофилика и принялся изучать местную политическую ситуацию. Сам Феофилик, хотя и наряжал слуг в шелковые плащи, не был сколько-нибудь важной фигурой в византийской системе Власти, однако он приходился дальним родственником опальному вельможе по имени Варда. В 854 году императором Византии считался несовершеннолетний (пятнадцати лет) Михаил III, но все решения принимали его мать, регентша Феодора, и ее первый министр Феоктист. Варда приходился Феодоре братом, но в 844 году был обвинен Феоктистом в дезертирстве (как раз шла очередная война) и выслан из Константинополя. К 854 году Варде удалось заслужить прощение и вернуться в столицу, но не к власти; он был весьма заинтересован в укреплении собственной группировки и установлении контакта с императором Михаилом, который, как нетрудно догадаться, желал править самостоятельно, а не в качестве вешалки для императорских одежд. Интересы Михаила не выходили за рамки обычных царских развлечений[247], и у самого Варды не было шансов стать близким другом императора. Для этой цели ему требовался подходящий вассал.

Не прошло и года, как этот вассал нашелся. На одном из пиров, устроенных сыном Варды, где гости развлекались борцовскими поединками между своими людьми[248], неожиданно для всех победу одержал борец из свиты болгарского посланника. Оценив комплекцию победителя, присутствовавший на пире Феофилик предложил позвать Василия, чтобы защитить честь византийцев. Василий без особого труда бросил болгарина на пол, чем и привлек внимание Варды.

Найдя подходящего человека, Варда действовал прямолинейно и эффективно. Сначала он рассказал Михаилу о блестящей победе над болгарским борцом и вызвал тем самым интерес к Василию. Дождавшись следующего благоприятного случая[249], он лично представил Василия императору — еще и как большого мастера в обращении с лошадьми. Как и следовало ожидать, Михаил захотел иметь при себе столь выдающегося (с точки зрения пятнадцатилетнего юноши) человека и взял Василия в свиту.

Получив доступ к императору, Варда немедленно сделал следующий шаг: настроил Михаила против фактического правителя империи Феоктиста и предложил свою помощь в его устранении. Михаил дал согласие; в ноябре 855 года Варда со своими людьми захватил Феоктиста (не ожидавшего нападения) и убил его на глазах (и с молчаливого согласия) Михаила. Пораженная столь решительными действиями[250], Феодора не стала сопротивляться. В 856 году Михаил был провозглашен полноправным императором, Варда стал первым министром, а наш герой Василий получил должность начальника императорских конюшен.

Хотя в свиту Михаила Василий попал как вассал Варды (и, по всей видимости, активно участвовал в заговоре по свержению Феоктиста), свои представления о Власти он как будто почерпнул из нашей книги. Только первое лицо, только император — таким должен был быть — и был — девиз его дальнейшей деятельности. Василий участвовал во всех увеселениях императора (постепенно превращавшегося в Михаила Пьяницу), потакал всем его прихотям и даже женился на любовнице Михаила, чтобы обеспечить ей беспрепятственный доступ к императору. Чтобы занять при дворе столь же прочное положение, как у Варды[251], Василию понадобилось шесть лет; в 862 году он получил должность домоправителя императорского дворца и начал незамедлительно настраивать Михаила против своего главного конкурента.

Поначалу император только посмеивался, слыша традиционные в таких случаях нашептывания: «Такой-то человек хочет тебя убить и захватить власть». Однако капля камень точит, и в 865 году Михаил уже полностью уверился в необходимости избавиться от своего соправителя[252]. Об этом стало известно даже самому Варде, и, окажись на его месте более искусный игрок, Михаилу с Василием пришлось бы туго. Однако Варда по каким-то причинам не решился выступить против императора и просто потребовал от Михаила гарантий собственной безопасности. Михаил с Василием без колебаний предоставили такие гарантии: в присутствии патриарха Фотия они поклялись кровью Христовой, что Варде нечего опасаться. Варде действительно нечего было опасаться во дворце, где охрана подчинялась его сыну, поэтому Василий предложил Михаилу организовать небольшую войну и тем самым выманить Варду в менее безопасное место. Сказано — сделано: весной 866 года армия двинулась в поход, и 21 апреля оставшийся без надежной охраны Варда был убит на глазах Михаила (поход, разумеется, тут же был отменен).

Вскоре после этого Михаил назначил Василия кесарем (вместо убитого Варды), и на Троицын день в соборе Святой Софии появились уже два одинаковых трона. Казалось бы, Василий достиг высшей возможной власти — не просто поста первого министра, а статуса соимператора; однако делить это место со спившимся и выжившим из ума Михаилом было попросту опасно. Уже через год Василий заметил, что у Михаила появился новый фаворит (некий Василикиан), и быстро сообразил, куда дует ветер. В отличие от византийца Варды македонянин Василий не испытывал особого пиетета к императорской семье и, оценив расклад сил, без колебаний пошел на крайние меры. 24 сентября 867 года Василий вместе со своими людьми вошел в спальню императора и зарезал мертвецки пьяного Михаила, как последнюю свинью. Репутация Михаила Пьяницы была к этому моменту настолько низкой, что эта смерть вызвала сожаление лишь у его матери, бывшей регентши Феодоры, которую Василий тут же выпустил из монастыря[253].

Всего тринадцать лет потребовалось никому не известному бродяге, чтобы встать во главе одной из крупнейших мировых империй. Но обратите внимание, что десять из этих тринадцати лет Василий потратил на выстраивание отношений с действующим монархом (которого сам же потом прикончил). Десять лет — даже у абсолютного чемпиона по Власти! Вот сколько стоит благосклонность монарха, и вот сколько за нее приходится платить.

Читатель. Если первый министр и сам может стать монархом, то почему вы не говорите об этом прямо? Какие тут могут быть «индивидуальные особенности»? Надо просто брать власть, и дело с концом!

Теоретик. Вспомните, что мы говорили вам несколькими страницами ранее. Монархия — это не дворец и не трон, а представления людей о том, как должна быть устроена Власть. Если такие представления допускают назначение в монархи любого человека (соправителя, преемника и так далее) — тогда у первого министра действительно имеется шанс. Но абсолютное большинство монархий устроены более основательно: наследовать монарху может ограниченный круг людей, не включающий в себя первого министра. Конечно, если вы наследник престола, устранение монарха может пойти вам на пользу; но мы пишем нашу книгу для широкого круга читателей; каждый из них имеет шанс выбиться в первые министры, а вот наследников престола среди них значительно меньше.

Читатель. Но ведь представления людей можно изменить! Как насчет революций? Разве в истории мало примеров, когда предводитель восставших свергал предшествующего монарха и сам занимал его место?

Теоретик. Вообще говоря, мало, иначе бы мы не помнили едва ли не все европейские революции. На каждую успешную революцию приходится не менее десяти столь же успешных передач власти по наследству. Обычно мы предпочитаем писать о правилах, работающих в 90 % случаев, а не в 10 %, однако стараниями марксистской пропаганды в России создан определенный культ Революции (с большой буквы), и было бы неправильно оставить его без комментариев. Поэтому скажем несколько слов.

Английская революция 1640 года началась с созыва Карлом I так называемого Долгого парламента. Парламент под предводительством некоего Джона Пима[254] потребовал от короля поделиться властью (приняв законы о регулярных собраниях парламента и Билль о милиции, лишивший короля статуса командующего войсками); король воспротивился, и в 1642 году началась гражданская война. Один из капитанов армии парламента сделал в ее ходе военную карьеру, стал главнокомандующим и в 1653 году объявил себя лорд-протектором, то есть следующим монархом. Сегодня мы знаем его как Оливера Кромвеля, но кто в 1640 году мог знать, что следующим монархом станет именно этот капитан кавалерии?

Великая французская революция 1789 года началась с созыва Людовиком XVI Генеральных штатов (не собиравшихся с 1614 года), которые после определенных дискуссий провозгласили себя Национальным собранием, претендуя тем самым на всю полноту власти. Когда король попробовал разогнать собрание силой, часть дворянских депутатов под предводительством графа Мирабо[255] и маркиза Лафайета[256] организовала вооруженное сопротивление. В начавшейся гражданской войне один из артиллерийских офицеров сделал военную карьеру, возглавил целую итальянскую армию и в 1799 году совершил военный переворот. В 1804 году он присвоил себе титул императора, и сегодня мы знаем его как Наполеона I; однако кто мог в 1789 году предсказать, что Францией будет править простой лейтенант, а не Мирабо или Лафайет?!

Февральская революция в России началась с созыва Николаем II очередной сессии распущенной на каникулы Государственной думы. 14 февраля 1917 года Дума возобновила работу, и с ее трибуны сразу же зазвучали требования смены режима. Они упали на хорошо подготовленную почву: еще в 1916 году видный российский политик Гучков[257] составил план отстранения Николая II от власти[258], к февралю 1917 года к нему присоединились большинство оппозиционных фракций Госдумы, включая ее председателя Родзянко[259]. Поддерживали смену режима и заговорщики из «великокняжеской фронды», в декабре 1916 года организовавшие убийство Распутина, фактически первого министра Николая II. 22 февраля 1917 года Николай II выехал из Петрограда в Ставку[260], на следующий же день, 23 февраля, в Петрограде произошли массовые стихийные[261] демонстрации и забастовки под лозунгом «Долой самодержавие!»; 27 февраля начался мятеж войск Петроградского гарнизона. 2 марта, в полном соответствии с планом заговорщиков, Николай II отрекся от престола в царском поезде, остановленном между Ставкой и Царским Селом.

Практик. Даже в отношении Великой Октябрьской социалистической революции существует мнение, что устроили ее вовсе не большевики, а Генеральный штаб еще царской армии. В некотором смысле, если сравнивать октябрь 1917-го с июлем 1998-го, это был аналог переворота Рохлина, завершившийся успехом. Большевики были всего лишь инструментом этого переворота, а реальную власть получили только в результате Гражданской войны. Что касается февраля, это в чистом виде был дворцовый переворот.

Теоретик. Однако заговорщики переоценили собственные возможности по контролю над своим «инструментом». Борьба за власть продолжилась в виде полноценной гражданской войны; в ее ходе на первую роль выдвинулся вернувшийся из-за границы лидер маргинальной политической партии, которого сегодня мы знаем как великого Ленина. Кто из думских политиков, великих князей и офицеров Генерального штаба, начинавших революцию, мог подумать, кому они в конечном счете вручат российский престол?

Читатель. Кажется, я понимаю, куда вы клоните…

Теоретик. Давайте не будем забегать вперед, а рассмотрим еще один, последний пример. Исламская революция 1979 года в Иране началась 23 октября 1977 года, когда в иракском городе Наджаф умер от инфаркта Мустафа Хомейни, сын жившего с 1964 года в изгнании иранского религиозного лидера аятоллы[262] Рухоллы Хомейни[263]. В Иране, которым правил светский режим шаха Резы Пехлеви[264], эта смерть была приписана проискам шахских спецслужб и вызвала небольшую демонстрацию происламски настроенных студентов. В ответ шахское правительство опубликовало в главной газете страны статью, обвинявшую Рухоллу Хомейни в работе на англичан и коммунистов. Вопреки ожиданиям[265], статья вызвала у религиозно настроенной молодежи взрыв возмущения; 8 и 9 января 1978 года в священном городе Кум состоялись демонстрации протеста, в ходе разгона которых погибло несколько человек. Через сорок дней демонстрации в Куме и Тебризе повторились, уже в память о мучениках, причем демонстранты прибегли к ограниченному насилию (битью стекол и поджогам в «оскорбляющих ислам» помещениях, таких как редакции газет, банки и полицейские участки). В дальнейшем протесты с разной интенсивностью продолжались через каждые сорок дней, исправно поставляя начавшемуся движению все новых мучеников; вскоре выступления стали собирать уже стотысячные толпы, и 4 сентября 1978 года на демонстрации по случаю окончания Рамадана впервые прозвучало «Аллах акбар — Хомейни рахбар[266]».

Необходимо заметить, что даже миллионные демонстрации в столице не представляют угрозы для хорошо организованной правящей группировки[267]. Однако сплоченность группировки Резы Пехлеви к этому времени была серьезно подорвана: у шаха был диагностирован рак, и всем было ясно, что долго он не протянет[268]. Вопрос о преемнике по понятным причинам (гибрис-синдром и конкуренция у трона) невозможно было даже поставить, но каждый из придворных всерьез задумывался: а что дальше? Шансы Хомейни на приход к власти в этот момент уже были выше, чем у любого из альтернативных кандидатов, и третье правило придворного (вовремя предать — значит предвидеть) заработало в полную силу. Шах стал делать одну уступку за другой и 29 декабря 1978 года согласился покинуть Иран, оставив страну на свеженазначенного премьер-министра Бахтияра. Тот (согласно первому правилу придворного) сразу же стал искать контактов с Хомейни (перебравшемуся к этому времени в Париж), и на этом «революция» фактически была закончена. Формальности, вроде триумфального прибытия Хомейни в Тегеран и учреждения Исламской республики, заняли еще несколько месяцев, и в ноябре 1979 года Хомейни стал официальным верховным лидером Ирана.

Как видите, аятолла Хомейни (в отличие от предыдущих «революционеров») сумел не только начать революцию, но и успешно ее закончил, став единоличным правителем. Так почему же мы учим вас трем правилам придворного (привлечь внимание монарха, завладеть всем вниманием монарха, вовремя предать), а не правилам революций? Только ответив на этот вопрос, вы и в самом деле поймете, куда мы клоним!

Читатель. Потому что революции типа иранской — редкость, а куда чаще встречаются революции типа английской, французской и российской?

Теоретик. Это верно; типичная революция представляет собой вовсе не военную кампанию, направляемую к победе твердой рукой полководца, а ужасающую неразбериху, результат которой невозможно предсказать заранее. Такие революции действительно пожирают своих детей, и ладно бы детей — столь же эффективно они убивают своих инициаторов.

Эта, на первый взгляд странная, закономерность прямо следует из все тех же законов Власти. С ослаблением или свержением монарха исчезает основной показатель конкуренции между группировками — слово верховного сюзерена. И тогда единственным способом выяснить, кто кому должен подчиняться, оказывается прямое насилие. Но как раз к нему группировки и оказываются не готовыми: долгие годы их основным оружием были придворные интриги, направленные на завоевание благосклонности монарха. В результате в начавшейся кровавой каше власть достается не самой крупной и даже не самой сплоченной, а самой агрессивной из группировок, той, которая первая начинает революционный террор и лучше других умеет контролировать взбунтовавшуюся толпу.

Однако причина, по которой мы не учим вас делать революции при монархической Власти, заключается в другом. Посмотрите еще раз на главных участников событий в Иране — шаха Резу Пехлеви (59 лет) и аятоллу Рухоллу Хомейни (76 лет). Хомейни был на семнадцать лет старше своего противника! Когда молодой шах в 1953 году прятался за спинами англо-американских наемников, свергавших национальное правительство Моссадыка, Хомейни уже был аятоллой; когда в 1963 году шах проводил либеральные реформы (названные Белой революцией), Хомейни стал их главным противником и был заключен в тюрьму вместе с сыном, а позднее выслан из страны. Ни единой секунды Хомейни не был придворным иранского шаха, он всегда оставался независимым сюзереном, командовавшим собственной (религиозной) властной группировкой и постоянно претендовавшим на верховную Власть. В отличие от придворных, погрязших в дворцовых интригах, Хомейни фактически вел необъявленную войну с шахским режимом. Так стоит ли удивляться, что в условиях революции именно Хомейни оказался тем будущим монархом, к которому обратили свои надежды все отвернувшиеся от шаха властные группировки?[269]

Хомейни взял власть не по правилам для вассалов верховного сюзерена, а по правилам для независимого сюзерена, претендующего на верховную власть на своей территории и не желающего делить ее ни с кем другим. В условиях монархии подобная позиция (желающих всегда намного больше, чем мест на верхушке пирамиды), как правило, ведет к тюрьме, изгнанию и смерти и лишь в редких случаях — к успеху. Однако каждый такой случай (в отличие от поражений) прославляется в веках, создавая «бескомпромиссным революционерам» репутацию будущих победителей. Не поддавайтесь этой пропаганде: путь революционера один из самых опасных и ненадежных, и именно поэтому его так настойчиво рекламируют СМИ, принадлежащие действующей Власти.

Читатель. А что же тогда делать, если все-таки началась революция?

Теоретик. Пользоваться третьим правилом придворного — вовремя предавать. И только в том случае, если ваша властная группировка (в силу исторических особенностей) способна перейти при необходимости к прямому насилию, можно осторожно подумать о вооруженном захвате Власти. Но вести его следует по совершенно другим правилам, относящимся уже не к монархической, а к олигархической Власти.

Воевать или договариваться?

Борьба за власть в условиях олигархии

Теоретик. Подобно тому, как при монархии легитимность положения властной группировки устанавливается решением одного человека, при олигархии для этой легитимности требуется согласие нескольких человек (и стоящих за ними властных группировок). Когда такого согласия нет (как чаще всего и бывает сразу после очередной революции), фраза «Белые пришли — грабят, красные пришли — грабят» как нельзя лучше описывает всю ненадежность положения любой властной группировки. При монархии вашу судьбу может решить блажь одного человека, но вы по крайней мере знаете какого; после его свержения таких желающих оказывается много[270], и все привычные средства выживания во Власти (лесть, обещания, присяга) отправляются на помойку. Отныне (и неизвестно на какой срок) миром правит прямое насилие.

Какие же правила могут помочь вам не просто выжить среди этого кошмара, но и укрепить положение своей группировки? Прежде всего заметим, что ситуация с несколькими центрами Власти (которая возникает в ходе любой революции, а иногда сохраняется и после нее в виде наследственной олигархии) существенно сложнее, чем уже привычная нам монархия. Революции не вспыхивают на пустом месте; чаще всего, конечно, их причиной являются слабость правящего монарха и необходимость замены его другим, более популярным; однако иногда бывает и так, что причиной революции становится смена убеждений основных представителей правящей элиты. Еще вчера им казалось, что «должен быть главный, и все должны его слушаться», а теперь вдруг[271] представители элиты, словно сговорившись, требуют подчинить армию Парламенту и поставить над королем какую-то Конституцию! Отныне их лозунг — «Нет налогов без представительства!», что в переводе на язык Власти означает: «Согласен подчиняться правилам, но не личностям». Разница в убеждениях переходит в поступки и приводит к разным сценариям развития событий: в одном случае результатом революции станет появление нового монарха, а в другом властные группировки сумеют договориться и в стране установится олигархическое правление[272].

Второй фактор, определяющий выбор стратегии, — силовой ресурс вашей группировки. Контролируете ли вы армейские, полицейские или специальные подразделения? Есть ли в составе вашей группировки преступные сообщества или иные группы вооруженных людей? Если всего этого нет, ваше участие в революции сводится к правилу Талейрана: «Я завтра скажу вам, кто такие мы», причем вне зависимости от того, настроены остальные группировки монархически или олигархически. Когда же ваша группировка располагает некоторым силовым ресурсом, революция (и даже просто революционная ситуация) открывает вам неплохие перспективы для захвата верховной Власти. Но как раз в этом случае обязательно учитывать убеждения элиты, поскольку основой вашей будущей монархической власти являются не штыки и тюрьмы, а желание других сюзеренов подчиняться самому сильному. Если такого желания нет, применение силы приведет к прямо противоположному результату. Рассмотрим показательный пример из недавнего, но уже прочно забытого прошлого.

К 1958 году внутриполитическое положение Франции точнее всего характеризовалось словами «революционная ситуация». Продолжавшаяся с 1954 года война в Алжире затягивалась до бесконечности; гражданское правительство и население были недовольны военными расходами, генералы — тем, что им не выделяют достаточно средств для победы. Экономическое положение также оставляло желать лучшего (дело дошло до карточек на бензин). Политическая власть формально принадлежала парламенту и правительству, однако из-за большого числа политических партий[273] сформировать сколько-нибудь устойчивое правительство не получалось[274].

Революционность ситуации в полной мере осознали две[275] властные группировки. Одна из них, «бонапартисты», во главе с бывшим главнокомандующим Алжира Шеррьером[276], с 1957 года составляла планы военного переворота и учреждения военного правительства (Директории). Другая («голлисты»), во главе с национальным героем Франции Шарлем де Голлем[277], подошла к делу основательнее, развернув публичную и закулисную пропаганду своего шефа. Один из соратников де Голля, Дебре, с января 1958 года начал выпускать журнал «Курьер гнева», требовавший создания правительства национального спасения с понятно кем во главе; еще двое, Дельбек и Нейвирт, проникли в штат министерства обороны и создали в Алжире специальное представительство, через которое начали обработку армейских офицеров, прежде всего — действующего главнокомандующего алжирскими войсками Рауля Салана.

Поначалу генералы не понимали, «при чем здесь де Голль», но это выяснилось уже в апреле 1958 года. В парламенте Франции начался очередной правительственный кризис, и алжирские «бонапартисты» направили своему лидеру телеграмму: «Грузите товар». Это означало «Прилетайте в Алжир, и начинаем переворот», однако Шеррьер трезво оценил свою популярность (то есть ее отсутствие) среди французской элиты и остался в Париже. А вот де Голль, на уединенную виллу которого прибыли с визитом Дельбек и Нейвирт, переспросил несколько раз: «Армия точно за меня? Вы договорились с Саланом?»[278] и согласился встать во главе мятежа. Сказано — сделано: в мае 1958 года в Алжире начинаются беспорядки, 13 мая создается «Комитет общественного спасения», и Рауль Салан телеграфирует в Париж: «Считаю необходимым обратиться к национальному арбитру, чтобы сформировать правительство общественного спасения». 15 мая де Голль публикует собственное коммюнике: «Я соглашаюсь принять на себя полномочия главы Республики». В последовавших за этим двухнедельных переговорах де Голль сумел убедить представителей основных политических сил, что с ним они сохранят жизнь и влияние, а без него — рискуют быть расстрелянными военной Директорией. 1 июня 1958 года де Голль при поддержке восьми из девяти политических партий стал новым премьер-министром Франции.

Читатель. Какой-то странный переворот. Военная сила была у Салана, а власть захватил де Голль!

Теоретик. Если вы еще помните, мы приводим пример того, как применение силы приводит к нежелательным результатам. Пока что Салан не применял силу, а лишь угрожал ее применением, поддерживая переговорную позицию де Голля. А теперь посмотрим, что было дальше.

Несмотря на то что де Голль пришел к власти при поддержке военных, для которых война в Алжире была главной кормушкой и источником Власти, он сразу начал проводить собственную политику и к осени 1960 года взял курс на предоставление Алжиру независимости. Разумеется, военным это не понравилось[279], и в апреле 1961 года четыре генерала, включая уже знакомого нам Салана[280], повторили сценарий 1958 года. В ночь с 21 на 22 апреля Первый парашютный полк Иностранного легиона захватил город Алжир. На следующий день часть вооруженных сил перешла на сторону мятежников, остальные заняли выжидательную позицию. Однако дальше все пошло из рук вон плохо: руководители парижской группы заговорщиков едва ли не в полном составе попались в руки полиции[281], попытка взорвать де Голля в «Комеди Франсез» сорвалась, а большинство политических партий и общественных организаций выступили против путча, вплоть до создания отрядов самообороны и общенациональной забастовки. Стало понятно, что даже переход на сторону путчистов всей алжирской армии не даст им решающего преимущества, и уже 26 апреля глава мятежников генерал Шалль сдался французским властям.

Ну как, вам по-прежнему кажется, что в 1958 году сила была в руках у Салана, а не у де Голля?

Практик. Следует учесть также роль сюзеренов самого высшего уровня, которыми в тот момент были руководители США и СССР. Это сейчас Западная Европа полностью лежит под США, а тогда все было по-другому, и есть серьезные основания считать, что де Голль обратился за поддержкой к СССР, а выход Франции из военной организации НАТО[282] был платой за эту поддержку. Впрочем, все это я говорю с единственной целью: чтобы вы поняли, что мы из всей очень сложной картины мира выбираем некую упрощенную линию, которая наиболее ярко демонстрирует правила Власти. Но не нужно забывать, что эта линия не единственная!

Читатель. Мне кажется, что у Шалля в 1961 году просто не было популярного кандидата в диктаторы. Даже если бы он успешно устранил де Голля, французы все равно вряд ли бы все как один подчинились генералам, да и СССР не стал бы оказывать поддержку кому попало.

Теоретик. Вот именно! Вопреки ожиданиям генералов, французские властные группировки объединились не вокруг мятежников, а против них. Власть во Франции еще с XIX века была устроена олигархически, и враждующие между собой группировки были едины в главном принципе: первым лицом государства может быть только представитель правящей элиты, в котором не сомневаются и который будет соблюдать правила. Де Голль был для элиты своим, и его поддержали; а Шалль был обыкновенным служакой, работавшим за оклад и повышение по службе, и никто не желал видеть его в президентском дворце. Поэтому мы и учим вас тщательно изучать существующую систему Власти: ее устройство может быть разным, и в зависимости от него одни и те же действия могут привести как к успеху, так и к позорному провалу.

Читатель. А если бы армию контролировал кто-то из олигархов? Тогда ему бы подчинились?

Теоретик. Отличный вопрос! Давайте подумаем. Вот есть у нас несколько олигархов, номер один контролирует армию, а остальные номера — скажем, торговлю, промышленность, транспорт и все такое. Как по-вашему, будут все остальные доверять номеру один?

Читатель. Да какая разница, будут или нет? Если он захочет, он их в любой момент может объявить предателями и расстрелять!

Теоретик. Вот именно. При олигархическом устройстве власти силовые ресурсы — армия, полиция, спецслужбы — могут находиться только под общим контролем олигархов.

Практик. Есть еще промежуточный вариант, как в современном Китае: разные силовые структуры находятся под контролем разных кланов. То есть у каждого олигарха, как у средневекового феодала, есть своя частная армия.

Теоретик. Такой вариант не случайно назван промежуточным: наличие собственной армии показывает низкий уровень взаимного доверия между высшими сюзеренами. Либо доверие вырастет, и тогда армии станут не нужны, либо какие-то два клана вступят в жесткий конфликт и пустят свои армии в ход[283].

Так что при настоящей олигархии «силовики» всегда оказываются «людьми второго сорта». Вот как поступали с популярными полководцами в классическом государстве олигархов, Венецианской республике:

Граф Карманьола был одним из самых храбрых и удачливых предводителей наемных военных отрядов. В 1442 году он, уже немолодой человек, воевал на стороне Венеции в затяжной войне с Флоренцией. Внезапно граф был отозван в Венецию. Любимец народа, он был принят пышно, со всевозможными почестями. Вечером ему предстояло отужинать с самим дожем, во дворце дожей. Однако по дороге туда он заметил, что стражник ведет его в другом направлении. Проходя по знаменитому мосту Вздохов, он внезапно понял, куда они направляются, — это была дорога в тюрьму. Он был осужден по сфабрикованному обвинению, а на другой день на площади Святого Марка перед замершей от ужаса толпой, не понимавшей, почему его судьба так круто изменилась, его обезглавили [Грин, 2003, с. 129].

Практик. А вот командующий венецианским флотом вообще не имел права появляться в Венеции: если он только пересекал границу Адриатического моря (то есть оказывался ближе к Венеции, чем остров Корфу), то подлежал немедленной казни!

Теоретик. Так что если Власть в вашем государстве устроена олигархически — забудьте про революции и военные перевороты!

Читатель. А если нет? Вы же сами говорили, что монархий на Земле куда больше, чем олигархий!

Теоретик. Если окружающие вас властные группировки настроены монархически и у вас имеется определенный силовой ресурс — тогда, конечно, вы должны уметь им правильно распорядиться. К счастью, это довольно просто[284]: учебник по вооруженной борьбе за власть появился полвека назад, в 1968 году[285], и с тех пор регулярно переиздается на всех основных языках мира. Мы специально не включили «Государственный переворот» во вторую часть нашей книги — классический текст Люттвака необходимо читать целиком, и не один раз. Мы лишь зафиксируем ваше внимание на сформулированных им принципах использования силы.

Первое правило Люттвака относится к определению ситуаций, в которых вообще имеет смысл использовать силу[286], и фактически дополняет то, что мы вам только что рассказали. Государственный переворот возможен лишь в условиях, когда Власть сосредоточена в руках узкого круга людей (и группировок) и лишена внешней поддержки, будь то иностранные государства[287] или находящиеся за пределами столицы вооруженные части (например, воинственные племена в Африке). Концентрация Власти в руках немногих как раз и означает монархическое правление (группировка монарха получает все, за ее пределами Власти не остается); если центров Власти много и они относительно независимы (как это было во Франции в приведенных выше примерах), попытка силового захвата власти приведет к их объединению против вас. Не столь очевидно, но весьма существенно и отсутствие внешней поддержки: если действующий монарх сам является чьим-то вассалом, то занять его место можно только с позволения вышестоящего сюзерена; с ним нужно налаживать контакты, а не устраивать перестрелку.

Второе правило Люттвака относится к подготовке боевых действий и заключается в использовании вооруженных сил действующего монарха. Правящая группировка, опираясь на все ресурсы государства, обладает заведомо более мощным аппаратом насилия, чем любой из претендентов на власть. Поэтому попытки опереться на собственные отряды самообороны или повстанцев, как правило, заканчиваются неудачей[288]; а вот «переход армии на сторону восставших» (хорошо подготовленный предшествующей агентурной работой) обеспечивает успех революции. Мы снова видим, что это правило — прямое следствие из общих принципов теории Власти: властная группировка растет, продвигая своих людей в другие организации (например, в армию) и тем самым захватывая соответствующие ресурсы. Разумеется, такая деятельность требует секретности[289], но мы с вами давно уже знаем, что секретность есть самоочевидная составляющая любых действий во Власти.

Третье правило Люттвака относится собственно к осуществлению революции (или переворота) и заключается в нейтрализации как можно большего числа конкурирующих группировок. Под нейтрализацией Люттвак понимает обеспечение нейтральной позиции группировок в возникшем конфликте претендента на престол и предшествующего монарха; для этого претендент должен создать впечатление более безопасного и договороспособного правителя. Последнее достигается двумя основными способами: 1) революционной риторикой за все хорошее и против всего плохого, то есть против предшествующего монарха (которым, как правило, и так все недовольны); 2) организацией «стихийных» массовых беспорядков, с которыми действующая власть не способна справиться, и потому надеяться приходится лишь на революционеров[290]. Основная цель революции заключается не в том, чтобы устранить прежнего монарха, а в том, чтобы стать новым; для этого нужно не проливать реки крови, а всего лишь принять присягу от большинства сюзеренов высшего уровня. Главное, чтобы у них появилось желание такую присягу принести; вот на это и должна работать революция.

Читатель. Интересная у вас революция получается: «война фигня, главное — маневры».

Теоретик. Шутки шутками, а принцип «главное — маневры» с прошлого века является основой военного искусства, которое называют стратегией непрямых действий. То, что хорошо работает на войне, разумно использовать и в ходе революций; слова Сунь Цзы — «Лучшая победа та, что одержана без боя» — следует всегда держать в голове, планируя какие-либо конфликты.

Три перечисленных правила Люттвака[291] и составляют основное содержание теории Власти в части государственных переворотов. Мы хотим особо подчеркнуть, что, как и всякое насилие, революции и войны резко упрощают ситуацию, сокращая количество доступных действий противоборствующих сторон, и за счет этого быстро приводят к тому или иному результату. Ошибку, допущенную в ходе придворных или олигархических интриг, всегда можно исправить; революционер же, как и минер, ошибается только один раз. Поэтому прибегать к государственному перевороту нужно не тогда, когда вы абсолютно уверены в успехе (уверенность вам всегда обеспечит гибрис-синдром), а тогда, когда успех действительно возможен. Условия возможности силового захвата Власти мы свели в специальную таблицу.

Таблица 1. Оптимальные варианты действий в условиях революций

Вот теперь мы можем объяснить, почему мы все это вам рассказали. Маловероятно, что вам когда-нибудь придется захватывать власть вооруженным путем; но выбор между «воевать» и «договариваться» возникает каждый раз, когда над вашей и конкурирующей группировками нет общего сюзерена. Вот в этой ситуации бывает очень полезно посмотреть на таблицу 1 и выбрать правильную линию поведения.

Читатель. Довольно безрадостная табличка — для юных революционеров. Получается, если верховная власть на планете организована олигархически, то никакая мировая революция нам не светит?

Теоретик. Совершенно верно. Вспомните последние мировые войны (включая холодную): каким бы сильным ни было отдельное государство, заявившее претензию на мировое господство, оно каждый раз проигрывало коалиции остальных государств, временно объединившихся против общего врага. Вот почему мы так много времени потратили на объяснение разницы между монархической и олигархической Властью…

Читатель. И ни слова пока не сказали, как бороться за власть в условиях олигархии!

Теоретик. Вы снова правы. Быть может, вы попробуете угадать, почему мы этого до сих пор не сделали?

Читатель. Видимо, это самая сложная тема и ней нужно как следует подготовиться?

Теоретик. Это действительно так, и вот в чем заключается сложность. Исход борьбы за Власть в условиях монархии всегда ясен: имена монархов и их первых министров звучат на каждом перекрестке. А вот чем закончилась борьба за Власть при олигархии, и закончилась ли вообще, узнать не так-то просто. Приведем простейший пример: вы наверняка слышали, что миром правят евреи во главе с Ротшильдами. Но сможете ли вы вспомнить какое-нибудь решение, открыто навязанное человечеству лично каким-нибудь Ротшильдом? Как, например, решение об атомной бомбардировке Японии, принятое лично президентом США Трумэном, или решение о капитуляции в холодной войне, принятое лично лидером СССР Горбачевым?

Читатель. Честно говоря, не знаю. Может быть, создание Федеральной резервной системы США?

Теоретик. Вы хотите сказать, что на Законе о создании Федерального резерва стоит подпись Ротшильда?

Читатель. Нет, конечно, но ведь сам закон готовили его партнеры-банкиры…

Теоретик. А если еще точнее, то политики, лоббировавшие интересы его партнеров-банкиров. Поскольку некоторые участники создания ФРС появятся буквально на следующих страницах нашей книги, вспомним, как все происходило. В октябре 1907 года в США разразился банковский кризис[292], и министр финансов Кортелью вынужден был обратиться за помощью к лидеру крупнейшей финансовой группировки Джону Пирпонту Моргану[293]. Договорившись о выделении из бюджета министерства беспроцентных депозитов на сумму 42 миллиона долларов, Морган организовал в своем офисе штаб по борьбе с кризисом, превратившись фактически в Центральный банк США[294]. Даже конкуренты Моргана (такие как Рокфеллер[295] и Гарриман[296]) признали эффективность действий его группировки и присоединились к работе по купированию кризиса. В результате кризис был успешно преодолен, лидерство Моргана в американском истеблишменте стало общепризнанным, а полезность Центрального банка сделалась очевидной для каждого банкира. Вопрос заключался в том, какая из группировок первой напишет соответствующий законопроект.

Первым за дело взялся республиканец Нельсон Олдрич[297], уже в 1908 году создавший сенатскую комиссию по расследованию причин кризиса. В результате ее деятельности был подготовлен проект создания федерального банка, способного сделать то же самое, что и Морган, только без Моргана. Именно этот проект и обсуждался на знаменитой встрече представителей[298] крупнейших банкиров в ноябре 1910 года на острове Джекилл. Однако в 1912 году президентские выборы выиграл демократ Вильсон, и инициативу у Олдрича перехватил уже другой видный демократ Картер Гласс[299]. В отличие от Олдрича, связь которого с Рокфеллерами была видна невооруженным глазом, групповая принадлежность Гласса была не столь очевидна; лишь впоследствии выяснилось, что его ближайшим помощником стал Рассел Леффингуэлл, один из партнеров Моргана. Под руководством Гласса законопроект был доведен до конца, и 23 декабря 1913 года принят Конгрессом в качестве закона о Федеральной резервной системе.

Как видите, приписать создание ФРС лично Ротшильду можно лишь с очень большой натяжкой — слишком уж очевидно, что создание Федерального резерва отвечало интересам всей американской правящей элиты. Тем не менее потребовалось несколько лет на согласование конкретных формулировок закона, определивших дальнейший расклад сил в финансовом секторе. Поскольку конечную редакцию законопроекта формировал Гласс, а не Олдрич, основную выгоду от создания ФРС получил Морган[300], которого часто называют представителем Ротшильда в США. Но проследить цепочку принятия решений от подписавшего закон Вильсона до якобы приказавшего его принять Ротшильда (даже если бы такой приказ реально существовал) практически невозможно.

«Загадка, завернутая в тайну внутри головоломки», — эти слова Черчилля, сказанные про СССР, в полной мере относятся к политическим процессам в условиях олигархии. Как мы уже убедились на примере ФРС, даже результаты подковерных схваток за ресурсы не всегда очевидны[301]; что же касается самих боевых действий, то они и вовсе остаются тайной за семью печатями, в том числе и для их непосредственных участников.

Читатель. Вот даже как?! Но тогда откуда вы сами узнали, как там ведутся боевые действия и какие у них правила?

Теоретик. Вот для этого на самом деле и нужны теоретики. В отличие от практиков, все свое время посвящающих сиюминутным властным раскладам, теоретики обладают достаточным количеством свободного времени, чтобы изучить многочисленные схватки прошлого, в особенности те, где победитель хорошо известен. На основе анализа подобных уже завершившихся событий и формулируются общие правила, которые работают в большинстве случаев. Рассмотрим один из самых показательных примеров борьбы за ресурсы, случившийся в XX веке, — еще одну схватку Рокфеллеров и Морганов, в которой Рокфеллеры отыгрались за понесенное в 1908–1913 годах поражение.

К началу 1930-х годов группировка Морганов[302] по-прежнему занимала главенствующее положение в американской экономике; в 1933-м она включала в себя 89 корпораций, производивших около 30 % ВВП США[303]. Контроль Морганов над дочерними корпорациями обеспечивался за счет совмещения банковской и инвестиционной деятельности: на привлеченные в банки средства приобретались крупные пакеты акций, позволявшие проводить в советы директоров нужных людей. При этом широко практиковалась система взаимозависимых директоратов, когда одни и те же люди (по большей части — партнеры JPMorgan and Company) входили в советы нескольких корпораций[304]. Группировка Рокфеллера, несмотря на внушительное личное состояние[305] своего основателя Джона Рокфеллера — старшего, контролировала значительно меньший сектор экономики (75 % производства нефтепродуктов и примерно 10 % финансов), и ее дальнейшему росту уже ощутимо препятствовала вездесущая JPMorgan and Company. Как же Рокфеллерам удалось потеснить экономически более могущественного противника?

Рокфеллеры задействовали ресурс государственной власти. Еще с 1929 года в американской экономике начался серьезный кризис, позднее названный Великой депрессией; ответственность за резкое ухудшение жизни большинство американцев возлагало на «жирных котов», богатейших банкиров, не сумевших (в отличие от 1907 года) спасти экономику от депрессии. Сложилась благоприятная обстановка для изменения правил игры в крупном бизнесе, и один из самых преданных вассалов Рокфеллера, Уинтроп Олдрич[306], начал действовать.

Очевидной причиной кризиса 1929 года (как и прочих финансовых кризисов) было увлечение банков игрой на фондовом рынке, в результате резкое падение цен на акции приводило к исчезновению денег вкладчиков. Поэтому еще с 1930 года уже знакомый нам Картер Гласс продвигал проект закона, запрещающего публичным банкам размещать деньги в финансовых активах. При республиканской администрации президента Гувера этот закон так и не прошел дальше Конгресса; однако в 1932 году выборы выиграл демократ Франклин Рузвельт, взявший курс на усиление государственного регулирования. Рузвельт сразу же предложил Глассу (работавшему в администрации Вильсона, которая стала основным кадровым резервом демократов) должность министра финансов, однако из-за настойчивых попыток Гласса продвинуть к себе в заместители двух людей Моргана, Леффингуэлла и Гилберта, назначение так и не состоялось. Тем не менее законопроект Гласса теперь имел все шансы на поддержку президента, и игрок такого уровня, как Уинтроп Олдрич, увидел в этом свой шанс.

Первоначально проект Гласса предполагал регулирование только публичных (акционерных) коммерческих банков, к числу которых как раз и относился совсем недавно перехваченный Олдричем у Морганов Chase National Bank. Уинтроп Олдрич разгадал план Гласса — пожертвовать для вида крупнейшими банками, в которых положение Морганов и так было довольно шатким, и сохранить финансовую империю, переместив контроль в частные банки. Олдрич сразу понял, как превратить моргановский законопроект в его полную противоположность. 8 марта 1933 года Олдрич публично объявил о разделении коммерческой и инвестиционной деятельности в Chase National Bank, о своей полной поддержке законопроекта Гласса и необходимости дополнить его более жесткими пунктами. Олдрич предлагал распространить госрегулирование и на частные банки, предписать всем банкам без исключения разделить коммерческую и инвестиционную деятельность и, самое главное, запретить «взаимозависимые директораты», то есть участие инвестиционных банков в управлении компаниями, акциями которых они владеют.

Последний пункт означал смертный приговор JPMorgan and Company, поскольку вся их империя была построена на банковском контроле над дочерними корпорациями[307]; разумеется, Гласс не пожелал менять законопроект. Поэтому сразу после своего сенсационного заявления Олдрич начал формировать коалицию, способную продавить принятие нужной версии закона. Он воспользовался связями своего друга Гордона Очинклосса, который был женат на дочери знаменитого полковника Хауза[308]. Олдрич встретился с Хаузом, заинтересовал его своим проектом и с его помощью добился встречи не только с министром экономики Роупером, но и с самим Рузвельтом. Роупер сразу поддержал позицию Олдрича, но для убеждения Рузвельта требовались дополнительные усилия. Олдрич обратился к члену совета директоров своего банка Винсенту Астору[309], который не только приходился Рузвельту двоюродным братом, но и много лет был его ближайшим другом. Другим союзником Олдрича выступил банкир Аверелл Гарриман[310] (сын Эдварда Гарримана, уже упоминавшегося конкурента Моргана в начале века), также друживший с Рузвельтом и позднее вошедший в его администрацию. С их помощью Олдричу удалось убедить Рузвельта (и без того критически относившегося к Морганам); Гласс был поставлен перед выбором — либо закон Гласса в версии Олдрича, либо закон другого сенатора — и сдался. 16 июня 1933 года «Банковский закон» прошел все инстанции и был подписан президентом Рузвельтом; четвертьвековому доминированию Морганов в экономике США пришел конец.

Читатель. Не такая уж и сложная интрига. Если у тебя в совете директоров лучший друг президента…

Теоретик. Не такая уж и сложная она лишь в нашем предельно упрощенном изложении. Конечно, Астор был другом Рузвельта, но в совет директоров он попал еще в те времена, когда банк контролировали Морганы, и Олдричу стоило немалых усилий (о которых мы просто ничего не знаем) перетащить Астора на свою сторону. Очинклосс мог помочь Олдричу встретиться с полковником Хаузом, но убедить полковника предпринять какие-то действия Олдрич должен был уже самостоятельно.

Теперь, когда у нас перед глазами есть конкретный эпизод борьбы за ресурсы в условиях олигархии, мы можем сформулировать основные правила, по которым ее ведут успешные игроки. Во-первых, вы заметили, за что боролись две могущественные группировки? Не за назначение своего лидера первым министром и не за тюремное заключение или конфискацию имущества противника; борьба велась за отдельные положения закона, менявшего установленные для всех правила игры. В отличие от привычного для нас феодализма законы при олигархии действительно соблюдаются, поскольку отражают консенсус элит и определяют легитимность существования властных группировок. Можно сказать, что «вступая в ряды олигархов», сюзерены властных группировок отказываются от нарушения общепринятых правил в обмен на гарантии сохранения жизни, собственности и социального статуса. Морганы потерпели в 1933 году сокрушительное поражение, но каждый из более чем сотни партнеров JPMorgan and Company сохранил все возможности для дальнейшей игры; а чем бы для них закончилась проигранная гражданская война?

Во-вторых, обратите внимание, кто непосредственно проводил решающее сражение между Морганами и Рокфеллерами. Вовсе не Рокфеллер-младший[311] и не Морган-младший; формированием консенсуса элит по проблемному вопросу занимались наиболее подходящие лица — банкир Олдрич и специалист по финансовой политике Гласс. Сколачивание коалиции в условиях олигархического правления — сложнейшее искусство, ведь каждому новому союзнику нужно не только описать его выгоду от предлагаемого изменения правил игры, но и добиться, чтобы он в эту выгоду действительно поверил. Поэтому при олигархической власти профессиональный рейтинг становится важнее командного, и на роль «генерала» каждого отдельного сражения выдвигается наиболее квалифицированный специалист. Сейчас вы наверняка вспомнили Киссинджера, и правильно сделали: именно эта особенность олигархической власти (основанной на постоянном формировании временных коалиций) и позволила ему сделать головокружительную карьеру за счет своего таланта переговорщика.

В-третьих, история борьбы за «Банковский закон» наглядно показывает родо-племенной характер олигархической власти. Олдрич приходился хоть и дальним, но родственником Рокфеллеру; добраться до Рузвельта ему помогли знакомства с родственником Рузвельта Астором и родственником значимого для Рузвельта человека Хауза. Главным союзником Олдрича стал Аверелл Гарриман, наследник одного из самых непримиримых конкурентов JPMorgan and Company Эдварда Гарримана. Происхождение из древней семьи настолько высоко ценилось в американском обществе, что даже сам Дж. П. Морган — старший приписывал себе родословную, восходящую к знаменитому пирату XVII века Генри Моргану.

Причину такого внимания к происхождению можно понять, сравнив нашу историю с наблюдением Макса Вебера. В «Протестантской этике» он замечает, что многие приехавшие в Европу американцы при первом же знакомстве настойчиво подчеркивали свою принадлежность к церковной общине своего родного города, которая, казалось бы, меньше всего должна была интересовать европейцев. Вебер объяснял это тем, что из таких общин изгонялись запятнавшие себя люди, поэтому принадлежность к общинам была визитной карточкой достойного доверия человека. Точно такой же механизм обеспечивает родо-племенной характер олигархической власти: при прочих равных условиях мы больше доверяем людям, которых знаем, то есть тем, с кем постоянно общаемся и чей жизненный путь нам хорошо знаком. Родственники, ближние и дальние, с которыми в высшем свете принято регулярно встречаться, — первые кандидаты на эту роль. Заявившись к Рузвельту «с улицы» (даже будучи президентом одного из крупнейших банков), Олдрич не имел бы шансов быть правильно понятым («еще один банкир-проситель»). Заручившись поддержкой родственников и ближайших друзей Рузвельта, Олдрич вошел в круг своих американского президента и обеспечил себе заинтересованное отношение.

Читатель. Это что же получается? В американском демократическом обществе все вопросы решаются через родственников?!

Теоретик. Все вопросы Власти — безусловно. Даже в привычной нам феодальной пирамиде вы должны доверять своим вассалам, поэтому среди них не будет первых встречных. Для будущих олигархов входной билет стоит еще дороже: от них требуется уже не преданность одному человеку[312], а преданность всей правящей элите, гарантирующая соблюдение общепринятых правил. Обеспечить такую преданность может либо принадлежность к элите с детских лет (благодаря чему ценности и правила поведения намертво закрепляются в характере), либо безукоризненная личная репутация кандидата в глазах многих олигархов. Поскольку заслужить доверие даже одного олигарха весьма непросто, большую часть олигархии всегда составляет наследственная элита.

Читатель. То есть мне, чтобы попасть в мировую элиту, нужно с ней породниться?

Теоретик. Это самый надежный, хотя и не самый быстрый путь в элиту. Рассмотрим карьеру уже упоминавшегося нами политика, поднявшегося от сына племенного вождя до Генерального секретаря ООН. Кофи Аннан родился в 1938 году в управляемой англичанами Гане, получил в 1958–1962 годах экономическое и управленческое образование в Швейцарии и США. В 1962 году в возрасте двадцати четырех лет он устроился на работу (разумеется, по протекции своих преподавателей) во Всемирную организацию здравоохранения (там же, в США) и начал обычную карьеру чиновника в среде международной бюрократии. Через восемнадцать лет он дослужился до поста директора ооновской комиссии по делам беженцев в Швейцарии, и только здесь ему наконец улыбнулась удача. Там же, в швейцарском офисе ООН, работала юристом Нани Лагергрен; Кофи Аннан с ней познакомился, приглянулся ей[313], и в 1984 году они поженились. С этого момента карьера Аннана резко пошла в гору, с 1987-го он занимал должность помощника Генерального секретаря, а 1996-м стал первым чернокожим Генеральным секретарем ООН. Не слишком быстрая, но если принять во внимание начальные условия, несомненно, блестящая карьера!

Впрочем, существует и другой, более быстрый способ. Завести, как Киссинджер, устойчивые связи с несколькими президентами США, генеральными секретарями СССР и далее по списку. Подумайте сами, успех на каком из двух путей более вероятен?

Читатель. Согласен, удачная женитьба выглядит предпочтительнее. Но даже на нее нужно работать много лет…

Теоретик. Не правда ли, теперь первая часть, про вхождение во Власть, кажется вам легкой прогулкой? Вот потому-то олигархия и сильнее — при прочих равных условиях — феодальной пирамиды: отбор вассалов в ней куда длительнее, строже, а значит и надежней. Обратная сторона этой надежности ее закрытость: попасть в олигархию довольно сложно. Однако вспомните, сколько лет требовалось лучшим игрокам во Власть, чтобы получить статус первого министра; вхождение в круг олигархов требует сопоставимых, но не сверхчеловеческих усилий.

Основная проблема заключается в том, что «втираться в доверие» приходится уже не к отдельному человеку, а ко всей правящей элите. Единственный способ это сделать — вести дела, пусть даже совершенно незначительные, с теми, кто в элиту уже входит; причем, в отличие от монархии, где все внимание нужно концентрировать на единственном человеке, здесь наоборот важно взаимодействовать с как можно большим числом олигархов. Пусть каждый из них знает, что есть такой инициативный и вроде бы порядочный человек. А вы, в свою очередь, будете знать, через кого из родственников и близких друзей лучше подобраться к интересующим вас людям.

Практик. Нужно только не ошибиться в выборе, кем именно заинтересоваться. Поскольку «шлейф» олигархии не менее убедительно рассказывает о своем влиянии! Так что это тоже не самая простая задача.

Иллюстрацию к сформулированному только что первому правилу (назовем его правилом инфильтрации в элиту) мы уже приводили в первой главе. Помните Ротшильда, устраивавшего помпезные балы в Париже? При его деньгах это был самый быстрый способ стать «своим» для значительного числа парижских аристократов. Посетив несколько раз прием у «выскочки», большинство людей подумает что-то вроде: «XXХ не простой человек, раз лично я заглядываю к нему в гости». И XXХ станет пусть еще не своим, но уже принятым в обществе. Здесь работает та же система, что и любой властной группировке: для попадания в ее «шлейф» не требуется присяга сюзерену, достаточно просто вести с группировкой совместные дела.

Практик. Риторический вопрос: а сам Ротшильд знал, кто на самом деле ему интересен? Чтобы этот вопрос не показался банальным, напомню последнюю реплику Фамусова в «Горе от ума»: «Ах! боже мой! что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» Ну или, например, после того как Путин стал президентом России, появилось достаточно много людей, которые говорили: «Я знаю Путина!»

Читатель. Я бы задал встречный вопрос: «А он вас знает?»

Практик. Точно! Вот Марья Алексевна Фамусова точно знала! Так что лишь с момента, когда вы попадаете в круг людей, с которыми говорят олигархи[314], перед вами откроется возможность по-настоящему сыграть в высшей лиге. Для этого нужно примкнуть к одной из постоянно формирующихся временных коалиций и качественно выполнить свою часть работы по ее усилению.

Читатель. О какой работе вы говорите? Чем конкретно занимаются игроки при формировании олигархических коалиций?

Теоретик. Если коротко, то придумывают новые правила. Эти правила могут быть сформулированы в виде законов (и это ваш шанс, если вы квалифицированный юрист), в виде меняющих общественное мнение концепций (случай Киссинджера, начинавшего как теоретик внешней политики) и даже в виде политических и правовых учений, формирующих умы следующих поколений элиты (высший пилотаж борьбы за Власть, доступный лишь очень древним и хорошо понимающим, что они делают, семьям). Англо-саксонское прецедентное право как нельзя лучше соответствует олигархической системе правления: буквально каждая конфликтная ситуация создает возможность слегка подправить обязательные для всех законы и тем самым изменить баланс сил. В России мы чаще всего сталкиваемся с попыткой создания новых правил путем заказных кампаний в средствах массовой информации, имеющих целью снизить доверие элиты к своей жертве[315].

Практик. Вообще, людей, которые понимают и чувствуют, как можно менять или варьировать правила, мало. И обыкновенно они это используют для достижения личных целей, скажем, чтобы заработать денег. В качестве примера можно привести историю с системой «Платон»: да, ее организаторы хорошо воспользовались своим правом менять правила (которое они получили благодаря статусу во власти).

Но итог, с учетом проблем с возвратом кредитов и так далее, был далеко не таким позитивным, поскольку репутационные издержки (то есть позиция группировки во власти) оказались очень велики. Дело в том, что думать нужно не о деньгах, а о Власти!

Теоретик. В общем, в хорошей схватке за пересмотр правил работа найдется для всех. Наше второе правило связано не с этими профессиональными занятиями, а с общей стратегией формирования коалиций. В любой олигархии существуют сильные и слабые группировки; попробуйте ответить на вопрос: с какими из них выгоднее объединяться?

Читатель. Поскольку в олигархии все совсем иначе, чем при феодализме, подозреваю, что объединяться выгоднее со слабыми. Но почему?!

Теоретик. Дело в том, что взаимодействие[316] властных группировок при олигархии напоминает средневековую европейскую политику, когда десятки небольших государств непрерывно интриговали друг против друга, легко переходя от войн к союзам и обратно. Именно в этих условиях был сформулирован знаменитый «закон союзов» Макиавелли:

Уместно заметить, что лучше избегать союза с теми, кто сильнее тебя, если к этому не понуждает необходимость… в случае победы сильного союзника ты у него в руках, государи же должны остерегаться попадать в зависимость к другим государям [Макиавелли, 2003, с. 111–112].

Выживание слабого государства в окружении более сильных возможно лишь в условиях конкуренции этих сильных между собой[317]. Точно так же самостоятельное развитие слабой властной группировки возможно лишь при условии, что более сильные группировки не обращают на нее внимания, решая более важные проблемы. Объединившись с сильным союзником, группировка мгновенно обращает на себя внимание столь же сильных противников и попадает в уязвимое положение. Поэтому второе правило олигархии звучит так: объединяться со слабыми против сильного. Сильный общий противник (такой, как JPMorgan and Company, компания, которая на пике могущества была сильнее и Рокфеллеров, и даже американского правительства) создает мощный стимул для объединения более слабых[318]; коалиция же с ним самим может в любой момент распасться, поскольку сильный не слишком нуждается в помощи слабого.

Практик. Например, именно согласно этому правилу все олигархи и либеральные реформаторы весной-летом 1996 года сплотились против Коржакова[319]. В результате этого его и удалось свалить.

Теоретик. Второе правило олигархии прямо противоречит аналогичному правилу для феодальной власти и является той лакмусовой бумажкой, которая отличает настоящих олигархов от обычных людей.

Андрей Васильев[320] рассказывал, как спустя много лет спросил у Бадри Патаркацишвили[321]:

— Вы ведь действительно тогда победили, смели коммунистическую заразу. Зачем вы потом рассобачились? Причем начались действительно войны. А ведь олигархический капитализм — этап, через который прошли и другие страны. Это несколько центров интересов, потом возникает демократия как поляна примирения… А когда вы рассобачились, вас поодиночке всех удавили.

— А знаешь почему? — ответил Бадри Патаркацишвили. — Потому что мы были никакие не олигархи. Это вы нас называли олигархами, а мы на самом деле были кооператоры. Просто очень богатые, но ларечники [Млечин, 2012, с. 249].

Так что перед тем как следовать второму правилу олигархии, еще и еще раз убедитесь, что вы действительно имеете дело с олигархическим правлением (согласно таблице 1). Среди «кооператоров» попытка объединяться со слабыми против сильных закончится катастрофой: вас предадут все.

Читатель. А как узнать, кооператоры вокруг или олигархи? На словах-то все за мир, дружбу и демократию…

Теоретик. Во-первых, далеко не все за демократию даже на словах. Помните формулировку: «Должен быть главный, и все должны его слушаться»? Ее московские бандиты высказывали открыто, ничуть не стесняясь; столь же прямо выражался и Сталин, интересуясь у Черчилля: «А сколько дивизий у папы римского?»[322] Во-вторых, убеждения человека проявляются не только в ответах на стандартные вопросы («Поддерживаешь мир во всем мире?»); его аргументы, приводимые в дискуссиях (особенно примеры из жизни: «был у нас такой, дали по башке, сразу все понял»), также являются следствием определенной картины мира. То, в чем человек по-настоящему убежден, что он впитал с молоком матери, во что он действительно верит, невозможно скрыть при обсуждении серьезных вопросов[323].

Вот показательный пример работы убеждений в американской элите, придерживающейся принципов «святости частной собственности, ограниченных прав государства и личной свободы граждан». В октябре 1961 года в США был подготовлен план ядерной войны с Советским Союзом[324], предусматривавший нанесение ударов по военным объектам СССР и гибель миллиона советских граждан (и 500 тысяч американцев) в ходе последующих боевых действий. Автор этого плана, советник Кеннеди Карл Кайзен, представил его президентскому совету и получил в ответ следующую реакцию:

Специальный советник президента Тед Соренсен выкрикнул: «Ты сумасшедший! Мы не должны позволять парням вроде тебя находиться здесь». Маркус Раскин, как и Кайзен, член Совета по национальной безопасности, перестал разговаривать с Кайзеном, выслушав его доклад. «Чем мы лучше тех, кто приспособил для своих целей газовые печи, или тех, кто строил дороги для поездов смерти в нацистской Германии?» — с гневом спросил он Кайзена [Кемп, 2013, с. 460].

Схожими ценностными позициями обладал и другой представитель правящей элиты, на этот раз — советской. В том же 1961 году была испытана советская Царь-бомба (мощностью около шестидесяти мегатонн), и ее разработчик, физик Андрей Сахаров (будущий, простите, лауреат Нобелевской премии мира), быстро придумал ей практическое применение. Он предложил сделать большую торпеду, которая доставит бомбу от океанской подлодки к побережью США и там взорвется, вызвав катастрофическое цунами. Об этой идее он рассказал контр-адмиралу, Герою Советского Союза Петру Фомину (отвечавшему за ядерное вооружение флота), и вот как тот отреагировал:

Он был шокирован «людоедским» характером проекта и заметил в разговоре со мной, что военные моряки привыкли бороться с вооруженным противником в открытом бою и что для него отвратительна сама мысль о таком массовом убийстве [Сахаров, 1996].

Поэтому любые кандидаты в элиту проходят тщательное тестирование на соответствие личных убеждений и базовых ценностей сложившемуся консенсусу. В отличие от монархии, где схожее тестирование проводит один человек (благодаря чему можно войти к нему в доверие, играя на личных особенностях и интересах), здесь экзаменаторами выступают множество людей. Чем с большим числом олигархов вы знакомитесь, тем тщательнее вас проверяют на благонадежность; пройти этот многоступенчатый фильтр без искренней веры в правильность мировоззрения правящей элиты практически невозможно.

Но точно так же, как они проверяют вас, вы можете проверять их! Как только вы добрались до реальной задачи по формированию временной коалиции, как только с вами стали разговаривать — ценности и убеждения окружающих вас людей проступают сквозь обычные «разговоры в пользу бедных». И если среди этих убеждений преобладает «подчиняюсь правилам, а не личностям», вы можете быть уверены: вас окружают настоящие олигархи.

Читатель. Олигархи вокруг хороши, когда ты сам олигарх. А если я не согласен с их «консенсусом элит»?!

Теоретик. Вот мы и добрались до третьего правила олигархии. Поскольку личные убеждения являются основой олигархической власти, человек с «неправильной» картиной мира обычно не допускается к участию в реальной политике. Если вы не разделяете консенсус элит, вам придется решать свои вопросы через посредников[325], являющихся действующими олигархами. Проникнуть в ряды правящей элиты, не перестроив свои привычки и образ мысли под существующие в ней традиции, можно лишь в исключительном случае.

Читатель. В каком?

Теоретик. В условиях острого кризиса, угрожающего существованию всей правящей элиты. В таких ситуациях входные фильтры слабеют, традиции, приведшие к столь плачевному результату, отодвигаются в сторону, и на короткий период доступ в элиту предоставляется всем необходимым для ее спасения сюзеренам. Вот в таких условиях вы можете попасть в элиту, даже не разделяя предыдущий консенсус[326].

Читатель. Так-так, с этого места поподробнее!

Теоретик. Напротив, уважаемый Читатель: на этом месте мы остановимся. Цель, которую мы ставили в начале книги, достигнута. Вам стала интересна карьера во Власти, и вы увидели перед собой захватывающие перспективы. С этого момента мы желаем вам все меньше и меньше читать про Власть, а все больше и больше — применять полученные знания на практике. Чтобы вам было легче это сделать, давайте еще раз повторим основные положения теории Власти.

Современная власть

История XX века с точки зрения теории Власти

Теоретик. Как вы уже успели убедиться, Власть, в сущности, устроена довольно просто, а ее теория сводится к небольшому числу вполне понятных положений[327]. Почему же люди так долго[328] не могли понять, что такое Власть на самом деле? Только ли потому, что подобные знания невыгодно выносить за пределы узкого круга правящей элиты, а самой этой элите некогда изучать Власть, нужно ее применять?

Не только; существует и другая причина, делающая получение достоверных знаний о Власти такой трудной задачей. Дело в том, что Власть на разных уровнях устроена хотя и просто, но по-разному. Вы только что прочитали целую главу о разнице между монархиями и олигархиями; но столь же сильно отличаются друг от друга и другие формы совместной человеческой деятельности. Человеку, делающему профессиональную карьеру в мире Управления, трудно представить себе, что совсем рядом с ним существует отдельный мир Власти, и если он вылетит с работы вследствие интриг сослуживцев, он даже не поймет, проявлением чего были эти интриги. Столь же непонятными правила Власти будут для человека из деревенской общины или первобытного племени: зачем все эти сложности, когда я и так всех знаю?!

Практик. Здесь нужно добавить еще одно очень важное обстоятельство. Любой сюзерен выстраивает находящуюся под ним иерархию вассалов по собственным лекалам. И созданные им локальные правила могут в конкретной небольшой группе стать даже более важными, чем общие правила власти. Разумеется, в случае смены сюзерена (по естественным или каким-либо иным причинам) эти локальные правила быстро размываются, но для тех, кто по ним строил карьеру, они очень долго остаются принципиально важными. И если участнику властных игр не свойственно такое качество, как системный анализ, то он может и не увидеть отличия базовых правил от локальных.

Классический пример — эпоха позднего застоя СССР, под воздействием которой было воспитано целое поколение «пожилых главспецов». Они не просто задержались на нижних ступеньках карьерной лестницы, но и восприняли некоторые страшно консервативные правила этого периода (транслируемые аксакалами того времени, выросшими еще во времена Сталина) как обязательные и единственно возможные. В результате, когда некоторые из них уже в достаточно солидном возрасте, то есть сильно за 50 лет, стали делать быструю карь еру (в связи с физическим выбыванием большого количества представителей верхнего эшелона), они оказались не готовы к серьезным изменениям в окружающем мире.

Иногда такие специфические, не обязательные, но полезные в локальных структурах правила (например, тесно связанные с секретностью) могут носить крайне устойчивый характер. Можно привести один пример, который встречается очень часто и который уже пожилые аппаратчики с удовольствием транслируют молодым, только вступающим в верхние ряды управленческого сообщества: «Если ты не спишь со своей секретаршей, то с ней спит кто-то другой, что создает серьезную опасность утечки информации!» И таких правил старые «служаки» могут выдать десятки, знание и понимание подобных правил может серьезно облегчить аппаратную и политическую жизнь любого, кто связал свою жизнь с Властью.

Другое дело, что интерпретация этих правил — дело сугубо индивидуальное, и тут есть масса возможностей для фантазий и творчества. В этом смысле фразы о виртуозах аппаратной борьбы абсолютно нормальны, красота комбинаций тут может быть не хуже, чем на футбольном поле или в коллективных упражнениях художественной гимнастики.

Теоретик. Поскольку социальное окружение не поменяешь как перчатки, а жизнь коротка, человек (даже самый умный) обычно успевает разобраться лишь в каком-то одном виде Власти. В силу описанной выше специфики рецепты успеха разных авторов сплошь и рядом противоречат один другому[329], а попытки следовать им без понимания, в какой среде они уместны, приводят к сплошным разочарованиям[330]. Вообще, отделять частное от общего совсем не просто, у философов про это библиотеки написаны, а в таком тонком деле, как Власть, это сложно втройне.

Вот почему теория Власти до недавнего времени оставалась Золушкой среди общественных наук: правила Власти просты, но трудно понять, с какой именно Властью вы имеете дело и как отличать один ее тип от другого. Поэтому перед тем как повторять сами правила, нужно убедиться, что мы умеем отличать теплое от мягкого и отделять мух от котлет. Нужно еще раз вспомнить, какие бывают типы Власти, как они формировались исторически и как существуют в настоящее время рядом друг с другом, иногда на расстоянии вытянутой руки.

Во второй части нашей книги мы подробно расскажем об основных этапах развития Власти[331], а пока ограничимся краткой (и потому достаточно идеализированной) моделью. В этой модели первой, основной и до сих пор каждый раз воспроизводящейся в любом малом сообществе (семье, армейском подразделении, тюремном бараке) формой Власти является родо-племенная. Ее главная особенность — личный характер всех отношений в сообществе. Здесь каждый знает каждого — не в смысле биографии и черт характера, а в смысле положения в обществе. У любого члена племени есть понятный всем (а если возникают сомнения, всегда известно, у кого уточнить — у старейшин) статус[332] в сообществе: старший он или младший, нужно ли ему подчиняться, можно ли им командовать или допустимо только советовать. Каждый в роду-племени (как и в семье) знает свое место, и для выяснения, кто кого должен слушаться, обычно не требуется насилия[333] (достаточно повышения голоса). Ну а на крайний случай существует суд человека с высшим статусом — старейшины (или, в случае конфликта представителей разных родов, совета старейшин).

Однако у родо-племенного устройства Власти есть два фундаментальных ограничения, связанных с особенностями человеческого сознания. Чаще всего мы можем хорошо знать одну-две сотни, но не тысячи и уж тем более не миллионы других людей. Столь же ограничена и наша способность исследовать: чтобы хорошо узнать человека, требуются долгие годы. Люди, выросшие в одном племени (в рамках своих локальных правил), знают друг друга с рождения и сразу понимают, как к кому относиться. Но появившийся в племени чужак вызывает конфликты: правил он не знает, обозначить свой статус не может, и каждый раз этот статус приходится вычислять (словесными перепалками, состязаниями или прямым насилием)[334].

Поэтому рост населения Земли привел не к «единому человечьему общежитию», а к появлению огромного числа малых племен, непрерывно воевавших друг с другом. Увеличение численности организованных сообществ требовало своего рода революции — появления новых форм Власти, которые позволили бы относиться к чужим людям как-то иначе и не встречать их ударом каменным топором по голове. Основой для такой революции стали межплеменные контакты. Две их основные формы — война (появились межплеменные союзы и статус союзнического или вражеского племени) и торговля (появился статус племени-партнера) — положили начало двум новым, уже хорошо известным нам формам Власти: феодальной (монархической) и республиканской (олигархической).

Системообразующим свойством феодальной формы Власти является иерархия подчинения: над племенем в лице его вождя или старейшины появляется более высокий сюзерен (сначала временный вождь военного союза племен, быстро превращающийся в регулярно правящего монарха). По мере расширения территории военных действий над этим сюзереном появляется сюзерен следующего уровня, и через некоторое время мы обнаруживаем типичную феодальную монархию. В ней статус чужака в племени уже не равен нулю, а определяется его местом в общей иерархии подчинения (за убийство королевского чиновника придется отвечать перед королевским судом, а за убийство обычного крестьянина — всего лишь перед судом местного феодала). Благодаря этому становится возможным относительно мирное существование большого числа «племен» (теперь уже, скорее, «вождеств» или феодов) на одной территории, — это и есть основной признак государства[335].

Из иерархического устройства Власти при феодализме вытекает его главная (и обычно не до конца понимаемая) особенность: «Вассал моего вассала — не мой вассал». Верховный сюзерен располагает лишь относительно небольшими собственными землями (где он действительно полный хозяин над всеми крестьянами) и присягой своих вассалов; у него недостаточно ресурсов, чтобы вершить королевский суд на всей территории своего государства. Поэтому «до бога высоко, до царя далеко», и непосредственная власть на местах всегда остается в руках местных феодалов.

Практик. Тут есть одна важная тонкость, которую мы в нашей книге не разбираем, поскольку речь идет об общих правилах Власти. Дело в том, что в западной модели власти иерархия не одна, их несколько[336]. Поэтому требования «королевского суда», часто встречающиеся в средневековой истории, связаны не только с попытками защититься от местного феодала, но и найти управу на «иерархию денег», которой обычно нет никакого дела до закона и традиционных ценностей.

Теоретик. Отсюда постоянные надежды крестьян на царя-батюшку (ведь в конфликте со своим феодалом им больше не к кому обращаться) и столь же постоянный крах этих надежд. Попытки короля, опирающегося только на феодалов, ввести единоличное правление, обречены на неудачу: феодалы в ответ выберут себе другого короля.

Читатель. Разве королей выбирают? Я думал, что уж королевская-то власть всегда передается по наследству!

Теоретик. Далеко не всегда. Монархии бывают не только наследственными, но и выборными[337]. Даже в классических западных королевствах существовал институт пэров, которые как раз и образовывали коллегии по выбору нового короля. Да, многие века они выбирали только наследных принцев, но имели право этого и не делать. А уж когда наследственные династии прерываются[338], вопрос, кто будет следующим королем, решается только вчерашними вассалами. Как мы уже писали ранее, определять тип Власти в той или иной стране следует не по формальному признаку престолонаследия, а по политической культуре ее элиты. Если элита предпочитает монархическое правление, она может выбирать себе монарха хоть всенародным голосованием — характер правления от этого не изменится.

Второй формой Власти, также возникшей в глубокой древности[339], является республика. Разные племена может объединить не только война, но и торговля (например, обмен рыбы на хлеб в удобной для этого бухте); в благоприятных условиях из такой торговли возникают города, управляемые невоенным союзом племен (которые теперь уже правильнее называть корпорациями). Пока разные племена жили каждое на своей территории, межплеменные контакты были редкостью и конфликты можно было улаживать советом старейшин. Но когда люди разных племен селятся в одном месте и ежедневно сталкиваются друг с другом, к старейшинам уже не набегаешься. Людям пришлось выработать новые «правила общежития», без которых невозможно было нормально жить бок о бок. Сегодня мы знаем эти правила как традиционные ценности, например библейские, наиболее широко распространившиеся в западном мире[340]. С появлением таких ценностей (и людей, их придерживающихся) стало возможно формирование новой, более сложной социальной структуры.

Поскольку регулярная торговля немыслима без учета и контроля, а те, в свою очередь, без регламентации совершаемых операций, у жителей торговых городов входит в привычку подчиняться установленным правилам. От случая к случаю собираемый совет старейшин превращается здесь в регулярно заседающий городской совет, формирующий постоянно действующие исполнительные органы и издающий законы; в свою очередь, эти законы устанавливают статус как полноправных жителей города (независимо от их корпоративной принадлежности), так и приехавших в него чужаков. Насилие внутри города контролируется городской стражей, принадлежащей городу в целом — то есть республике, «общему делу» построивших его корпораций. Происходит разделение Власти и Государства, государство становится всего лишь еще одной организацией, «государственной машиной», у руля которой находятся старейшины корпораций, составляющие городскую олигархию. Однако необходимо помнить, что в основе всей этой мощной структуры лежит прежде всего готовность горожан подчиняться правилам и тем, кто их устанавливает, следующая из разделяемых ими традиционных ценностей.

Разумеется, столь сложное (по сравнению с феодальным) устройство общества требует больших затрат и возникает лишь в чрезвычайно редких условиях[341]. Однако у него имеется одна существенная особенность: в республике граждане подчиняются не своему сюзерену, а напрямую сообществу в целом (в лице его законов и представителей власти). В результате они чувствуют себя несколько более защищенными и с большей охотой ведут хозяйственную деятельность. В краткосрочном периоде эти «два-три процента» никак не проявляются, но на протяжении столетий оказывается, что именно в таких республиканских городах и концентрируется основная экономическая активность целых континентов. Более того, монархия, на территории которой[342] начинается экономический рост, сталкивается с невозможностью управлять государством в ручном режиме, и в ней появляются республиканские механизмы. В то же время в условиях экономических кризисов и войн, когда хозяйственная жизнь резко упрощается, часто наблюдается обратный переход: общество возвращается к монархической форме правления, отдавая власть в руки «кризисного управляющего», то есть диктатора.

Наличие на территории государства развитых городов дает королевской власти дополнительный ресурс, который она может использовать против феодальной вольницы[343]. Заключив союз с городами (то есть обложив их налогами в обмен на военную защиту), монарх получает независимый от своих вассалов источник дохода — а следовательно, и возможность значительно увеличить свою королевскую власть. В результате Франция Людовика XIV становится европейской сверхдержавой, а в исторической науке появляется термин «абсолютизм». Однако не везде союз с городами заключался монархами с позиции силы: в Англии не поладивший с финансистами король Яков II был свергнут нанятыми в Голландии войсками[344], и Англия стала конституционной монархией (то есть фактически республикой). Прибавьте сюда тот факт, что представители и европейской аристократии, и мировой финансовой элиты предпочитали заключать браки между собой, образовав достаточно замкнутое родо-племенное сообщество, — и вы получите реальную картину распределения Власти в современном мире. В ней одновременно существуют родо-племенная, феодальная и республиканская формы, и ни одна из них так до сих пор и не взяла верх над остальными.

Читатель. А почему так? Ведь обычно бывает, что одна из форм оказывается эффективнее других и побеждает в историческом соревновании…

Теоретик. Дело в том, что любая Власть не существует сама по себе, ее образуют люди. Невозможно установить олигархическую власть там, где никто никому не доверяет; столь же бесполезны попытки восстановить монархию среди уже привыкших к личной безопасности олигархов. Однако сами элиты тоже меняются, приходят новые люди, да и дети всегда отличаются от родителей; поэтому реальная история представляет собой периодические колебания между олигархической и монархической формами Власти, а не линейный прогресс от одной формы к другой. Вспомним многострадальный XX век.

Предыдущий, XIX век показал, что с развитием военных технологий армия стала дорогим удовольствием и без создания финансовой системы, способной предоставить в случае необходимости военные займы, вести продолжительные войны стало невозможно. В результате в крупнейших государствах мира (Великобритания, США, Германия) были созданы национальные банковские системы, быстро объединившиеся во всемирную банковскую сеть, управляемую мировой финансовой олигархией. К началу XX века эта финансовая элита[345] заметно потеснила традиционные национальные элиты: «банкиры» (прежде всего, управляющий Банка Англии Монтегю Норман и американская группировка Моргана) через сеть своих дочерних предприятий контролировали практически всю мировую экономику[346]. Пиком их политического успеха стало создание Федеральной резервной системы США в 1913 году, а вершиной экономического могущества — международная торговля 1920-х, которой они полностью управляли узким кругом.

Однако управление столь сложной системой (мировой экономикой) с помощью достаточно примитивных инструментов[347] и в интересах небольшой группы олигархов привело к закономерному итогу: разразился очередной глобальный экономический кризис, Великая депрессия. Столь же закономерно кризис привел к политической революции — национальные элиты, опасаясь катастрофы, сопоставимой с Октябрем 1917 года, взбунтовались против «банкиров», и началась повсеместная передача власти «кризисным управляющим». Идеология свободного рынка сменилась идеологией регулирования, в экономике восторжествовал госкапитализм, а к власти в большинстве стран пришли монархические режимы (Муссолини в Италии, Сталин в СССР, Рузвельт в США, Гитлер в Германии). В Европе практически не осталось государств с подлинно республиканскими формами правления. Контроль над государственной машиной получили новые группировки, во многом опиравшиеся на старые, «дофинансовые» элиты[348], не приносившие вассальную клятву прежним хозяевам-банкирам.

Но и несколько разных госкапитализмов не пошли на пользу мировой экономике. Банкиры сумели не допустить реванша старых элит, стравив между собой неопытных монархов и организовав Вторую мировую войну. После шести лет массовой бойни в живых из пяти[349] вступивших в войну сверхдержав остались только две — СССР и США, и вокруг них сложились две новые системы международного разделения труда — советская и американская. Формы Власти в этих системах различались принципиально: в СССР упор был сделан на плановые методы управления и «коллективную монархию» в лице Политбюро ЦК, а вот в США снова подняла голову финансовая олигархия.

Опираясь на Федеральную резервную систему, принятые на исходе войны, в 1944 году, Бреттон-Вудские правила международных расчетов и на программы послевоенного восстановления (частью которых был знаменитый план Маршалла), финансовая элита США в кратчайшие сроки захватила контроль над западной частью мировой экономики, создав империю доллара. Эмитируемый ФРС доллар заменил в международных расчетах золото, но, в отличие от золота, его запасы в руках правящей группировки казались бесконечными, ведь они сами его и печатали[350].

Однако до полного мирового господства «банкирам» было еще далеко. С одной стороны, им мешал СССР, не только проводивший ползучую экспансию через «страны социалистической ориентации», но и служивший ярким примером альтернативного устройства Власти. С другой стороны, все настойчивей требовали свой «кусок пирога» сформировавшиеся национальные элиты бывших колоний, прежде всего Индии и Китая. Вплоть до конца 1970-х борьба между двумя системами шла на равных, и многие западные политики всерьез считали, что у СССР есть все шансы на победу[351].

Однако западная финансовая элита думала иначе и повела активную борьбу с СССР. Сначала она укрепила свои тылы, поделившись доходами с собственным населением и создав (в странах «золотого миллиарда») государство «всеобщего благосостояния», основой которого выступал многочисленный средний класс. Основной уступкой элиты при этом стало даже не увеличение социальных расходов, а предоставление трудящимся (работающим по найму, то есть заведомо не входящим во властные группировки людям) определенных политических прав. Они получили защиту закона[352] и возможность политического самовыражения (на демонстрациях, митингах и прочих публичных акциях), создающего иллюзию участия в реальной Власти. На первом этапе (1950–1960-е годы) рост среднего класса финансировался за счет повышения налогов для богатых; когда же это привело к сокращению инвестиций (нет смысла зарабатывать больше, если все равно отберут) и экономической стагнации 1970-х, в бой был брошено безотказное оружие финансовой олигархии — денежная эмиссия, обеспеченная контролем над ФРС.

Теперь уже средний класс подпитывался постоянным расширением ипотечного и потребительского кредитования (1980–2000-е годы). Тем же способом покупалась лояльность третьего мира: сотни миллиардов долларов были выделены в рамках разнообразных программ «помощи» развивающимся странам, проводившихся под лозунгом «развития рынка и демократии». Обороты этих новых финансовых рынков быстро превысили обороты реальной международной торговли, и в составе мировой элиты появилось новое поколение финансистов, сделавших себе состояния в буквальном смысле из воздуха. В 1992 году «новые финансисты» провели впечатляющую демонстрацию силы: принадлежащий Джорджу Соросу[353] фонд «Квантум» атаковал на валютных рынках фунт стерлингов, вынудив Банк Англии снизить обменный курс на 10 %[354].

Так вынужденные изменения мирового экономического порядка повлекли за собой драматические изменения в составе мировой правящей элиты. Вообще говоря, сила любой элиты заключается в умении пройти между Харибдой вырождения и Сциллой потери традиций при смене поколений. Для этого формируются специальные институты, проверяющие потенциальных кандидатов (чем на более дальних подступах, тем лучше). Перед тем как новый для элиты человек получит статус своего («принятого в приличных домах») и разрешение на создание собственного родового клана, он должен быть всесторонне проверен специальной «кадровой комиссией». Роль таких комиссий в западном обществе играют закрытые клубы (членство в которых, вопреки представлениям обывателей, вовсе не означает принадлежность к сильным мира сего — оно означает лишь допуск до экзамена). В советском обществе подобный институт собирался создать Сталин (называя его сначала орденом меченосцев, а потом планируя преобразовать в него Партию), однако ему элементарно не хватило времени (институты — это привычки людей, а не писаные законы, и они не возникают за пару десятилетий). Так вот, пример Сороса, эмигранта из Венгрии, приехавшего в США без гроша в кармане (и уж точно до середины 1980-х не проходившего закрытых «собеседований»), показывает, что двери в мировую элиту на минутку приоткрылись.

Практик. Мы подошли к принципиальному моменту для понимания нынешнего элитного кризиса уже даже не западного, а всего мира. Дело в том, что элита всегда пополнялась очень медленно, даже когда с конца XVIII века в старую аристократическую элиту ворвались финансисты-нувориши. Когда вассал доходит до некоторого уровня, выше которого — уже проход в реальную элиту, он должен выдержать основательную проверку. Именно по этой причине в любой элите правят старики — это родо-племенной институт, позволяющий опытным людям не торопясь оценивать молодежь и поддерживать традиции. Здесь можно вспомнить уже упоминавшуюся идею Сталина о создании такой системы контроля и в СССР («орден меченосцев»)[355].

А вот с начала 1980-х, когда стартовала массовая эмиссия с целью резкого расширения частного спроса и увеличения численности среднего класса, пополнение элиты резко ускорилось. Экономически это было понятно: если до Второй мировой войны финансисты получали не более 5 % совокупного дохода, а через пять лет после принятия Бреттон-Вудских соглашений, в 1949 году, — 10 %, то к середине 2000-х эта цифра увеличилась до 70 %. Но главное было в другом: до этого момента расширение элиты шло только через специальные институты, созданные старой элитой, а с начала 1980-х финансистам разрешили кооптировать в элиту своих представителей без проверки и контроля. И, как следствие, правила и порядки в западной элите оказались сильно расшатаны — вплоть до реального управленческого кризиса.

Теоретик. Но в пылу борьбы с СССР было не до внутренних проблем. Стабилизировав социальную ситуацию и несколько оправившись от кризиса 1970-х, западная элита перешла ко второму этапу холодной войны: открытой конфронтации с Советским Союзом. В ход пустили экономические санкции (прежде всего, прекращение кредитования), манипулирование ценами на нефть (основной экспортный продукт СССР) и наращивание гонки вооружений («стратегическая оборонная инициатива» Рейгана). Не сумев справиться с нарастающими трудностями, советская элита (и лично Горбачев) предпочла капитулировать, и в 1991 году Советский Союз прекратил свое существование. Москву тут же заполнили западные экономические советники, принявшиеся увлеченно делить шкуру поверженного медведя; победа мировой финансовой элиты казалась настолько полной, что самой цитируемой публикацией десятилетия стала статья Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории» (1989 г.; позднее он написал книгу с тем же названием).

Но на деле история никогда не кончается. Действия, предпринятые для решения каких-либо проблем, всегда создают другие проблемы; именно с ними западная элита и столкнулась уже в совсем близкое к нам время. Успешно противопоставив Китай Советскому Союзу и превратив его во «всемирную фабрику», финансисты фактически вырастили новую китайскую элиту[356], прекрасно ориентирующуюся как в хитростях Власти внутри собственной страны, так и в нюансах международной политики. Использовав в противовес СССР в Афганистане организованных радикальных исламистов, финансисты создали предпосылки для «исламской революции» во многих странах и появлению на сцене сразу нескольких шиитских и суннитских элит. Еще одна проблема возникла в собственном тылу западной элиты: ею оказался столь любовно созданный средний класс.

Дело в том, что деньги на финансирование этого класса кончились. Кредитный пузырь, надуваемый в США с 1980-х годов, оглушительно лопнул в 2008-м, ввергнув экономику страны в глубокую депрессию[357]. Последовавшее за этим стремительное наращивание государственного долга позволило спасти крупные банки и корпорации, но ничем не помогло простым американцам; в результате к 2015 году численность среднего класса в США впервые за всю историю упала ниже 50 %. Миллионы человек, еще вчера считавших себя зажиточными и веривших в «общество всеобщего благосостояния», оказались на обочине жизни.

Практик. А эти «новые бедные»[358] совсем не такие, как «старые бедные» начала прошлого века! Когда с целью продемонстрировать преимущество капитализма перед социализмом западные элиты начали строить общество потребления, им пришлось изменить модель социальной стабильности: вместо традиционных ценностей («Бог создал богатых и бедных, и так тому и быть») широко внедрить либеральные («все равны перед законом»). Фокус тут в том, что средний класс — это единственная группа населения, которая заинтересована в государстве и законе. Потому что у бедных нет собственности и денег, им закон не нужен, они его использовать не могут. У богатых, напротив, денег много, и свою собственность они могут защищать самостоятельно. А вот у среднего класса собственность есть, но самостоятельно защищать он ее не может, потому что денег не настолько много. Поэтому он нуждается в государстве. Так возникла идея, что надо в качестве источника социальной стабильности взять закон. И, соответственно, заставить всех соблюдать некие правила.

Разумеется, при этом приходится разрушать старую систему, отсюда — сексуальная революция, феминизм, гей-парады, однополые браки, ювенальная юстиция и прочие методы разрушения семьи. Когда средний класс стал массовым, все это пришлось делать, иначе новая модель социальной стабильности не прижилась бы. Но теперь денег на поддержание среднего класса больше нет. Это значит что? Что он будет беднеть, и будет все больше «новых бедных» — людей, которые знают все про закон, про права человека и так далее, но при этом у них нет, как у нормальных бедных, ощущения, что защищать свои права бессмысленно — денег же нет. Их же выучили в рамках либеральных идей, и они знают, что суд должен защищать закон, а вовсе не служить богатым. И вот это понимание придется ломать, а ломать очень страшно, потому что это и есть разрушение стабильности, ведь «новые бедные» — это десятки процентов населения!

Теоретик. Но все это было бы еще терпимо, если бы не самая главная проблема, возникшая в самом сердце финансовой элиты. В результате резкого и уже почти не контролируемого расширения в эйфории «конца истории» ее состав качественно изменился. «Новые финансисты», которые и по своей численности, и по объему контролируемых финансовых ресурсов превзошли старую элиту, начали переносить привычные им формы управления на все человечество.

Практик. Тут дело в и том, что никакая традиция не одобряет власти денег (авраамические религии так вообще жестко критикуют власть Золотого тельца), и в том, что финансистам хотелось бы управлять собственными рычагами, которые старые элиты не контролируют.

Теоретик. Эти методы управления хорошо известны и публично декларируются «новыми финансистами». Еще в 1990 году Жак Аттали[359] изложил их программу в своей книге «Линии горизонта»: тотальный контроль над всеми гражданами, «планетарная политическая власть», «демократия» и «закон Денег». С середины 1980-х эта же программа воплощалась в жизнь международными финансовыми организациями[360] в виде Вашингтонского консенсуса: либерализация внешней и внутренней торговли, сокращение роли государства в регулировании экономики и увеличение его роли в социальных программах (образование, здравоохранение, пособия по безработице). Нетрудно заметить, что это та же самая политика, которая проводилась в странах «золотого миллиарда»: государства обеспечивают приемлемый уровень жизни населения, купленные тем самым избиратели голосуют за на «демократических выборах», а олигархи снимают сливки с финансовых оборотов.

Либеральные ценности («соблюдай закон и делай что хочешь») в настоящее время глубоко проникли в мировую правящую элиту.

К «новым финансистам» относятся и публичные политики, заработавшие популярность пропагандой либеральных взглядов («новые левые», куда входят представители и американской демократической, и практически всех европейских партий), и финансисты, сколотившие состояния на ипотечном, потребительском и международном кредитовании. Всем, что у них есть, они обязаны либеральной идеологии (прежде всего, конечно, правилу «делай что хочешь», но и правилу «соблюдай Закон» тоже, особенно в формулировке «не пойман — не вор»). Эти новые представители элиты (возглавившие уже властные группировки высших уровней) будут до последнего отстаивать породившую их экономическую модель. Например, наращивать государственные долги, увеличивать пособия, поднимать налоги — сначала с малого и среднего бизнеса, а потом могут дойти и до крупнейших корпораций, принадлежащих старой элите. В политической сфере они будут последовательно выступать за власть закона, понимая под ней тотальный внешний контроль над действиями и мыслями каждого человека при одновременном разрушении всех его внутренних ограничений. Старой элите, привыкшей вести дела с людьми, имеющими хоть какие-то ценности, будет непросто справиться с этой молодой порослью.

Практик. Тем более непонятно, как возвращать консервативные ценности. Обращаться к церкви в этой ситуации нельзя, потому что современное либеральное государство на протяжении последних десятилетий очень активно с церковью воевало — да и как иначе, с церковной-то неприязнью к ссудному проценту. А в результате что происходит? Социальная стабильность в рамках среднего класса начинает разрушаться, альтернативной нет. А люди, «новые бедные», у которых есть ощущение, будто у них должны быть квартира, машина и так далее, понимают, что они нищие навсегда, и становятся очень мощным инструментом дестабилизации. Хотя в Западной Европе эти люди никогда на улицы не пойдут, но пассивно поддерживать тех, кто отстаивает справедливость, они готовы уже сейчас.

А какие есть механизмы восстановления справедливости? Они бывают трех видов: 1) националистические — и мы видим возрождение национализма в Европе; 2) религиозные — вот вам исламские революции и ИГИЛ[361]; 3) социалистические — и вот в США чуть не становится человеком года Сандерс, выступающий за социалистическую революцию. Социализм теперь не самый худший вариант, с СССР можно было договариваться, а как договариваться с ИГИЛ?

Теоретик. Результатом «конца истории» стала ситуация, когда проблем у правящей мировой группировки стало еще больше, чем раньше. Изнутри ее раздирают фундаментальные противоречия между консервативными олигархическими ценностями («есть мы, и есть все остальные») и выпущенным из бутылки джинном либерализма («закон один для всех»). Снаружи ей бросают вызов намного более сплоченные элиты третьего мира — такие как китайская и исламская. И в довершение всех бед мировой экономический кризис вовсе не закончился в 2010 году, пирамида долгов (теперь уже государственных) продолжает расти и грозит обрушиться в любую минуту.

Такой представляется нам сегодняшняя позиция на «глобальной шахматной доске». Согласитесь, она мало похожа на окончательную победу единой мировой олигархии; куда больше все это напоминает ситуацию перед Великой депрессией, когда неспособность «банкиров» к управлению мировой экономикой стала очевидна всему свету. Как мы и обещали в начале нашей книги, все выглядит так, как будто мы на пороге очередной смены мировой элиты; и мы приглашаем вас, уважаемый читатель, принять в ней посильное участие.

Читатель. Я тогда подумал, что вы шутите…

Теоретик. Как видите, нам не до шуток. Все предельно серьезно, просто мало кто представляет себе масштаб проблем, с которыми столкнулась нынешняя мировая элита. Скажем больше: мало кто и в самой элите осознает, с кризисом какого масштаба им приходится иметь дело.

Читатель. Гибрис-синдром?

Теоретик. Он самый. Когда вы вслед за своими отцом и дедом уже полвека правите миром, невозможно поверить, что эта власть может неожиданно кончиться. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Поэтому мы и обращаемся с нашей книгой не к настоящей, а будущей элите. К читателям, не получившим Власть по наследству, но готовым сделать в ней правильную карьеру и со временем сыграть свою партию на мировой шахматной доске.

Теперь, когда мы описали (в самых общих чертах) историю Власти, можно сказать несколько слов о ее современном устройстве. На самом высшем уровне любая устойчивая[362] Власть является родо-племенной. Цена ошибки на этом уровне очень высока, и потому во властные группировки принимают только гарантированно своих людей. Чаще всего ими становятся кровные родственники участников властных группировок, их знакомые с детских лет и люди из своего круга[363] или мужья и зятья. Другой способ пополнения элиты — кооптация наиболее выдающихся вассалов[364]; при этом от вассала требуется искренняя приверженность ценностям правящей элиты. Потенциальным кандидатам дают возможность получить отличное образование и проявить себя в любом деле; но лишь те из них, кто сами выберут правильные ценности, получают приглашение в «племя». По оценкам Миллса, соотношение «родных» и «привлеченных» в американском правящем классе составляет примерно 2:1[365]. Благодаря регулярному пополнению правящие элиты избегают вырождения, а чрезвычайно жесткий отбор новичков (несколько человек на тысячу) обеспечивает стабильность консенсуса элит.

Читатель. Не так уж и обеспечивает, раз в нынешнюю элиту проникли «новые финансисты»!

Теоретик. Они проникли в элиту в исключительных обстоятельствах, ведь в холодной войне вопрос стоял о самом существовании мировой капиталистической элиты[366]. В таких условиях фильтры ослабевают: к рычагам Власти приходится допускать людей с низким потенциальным, но высоким профессиональным рейтингом. Либералы рейгановского призыва победили СССР и спасли мировую элиту, так что они вполне заслуженно занимают свое место во Власти. Но их идеология (Закон вместо Традиции, Деньги вместо Семьи) подрывает основы основ высшего уровня Власти: его родо-племенное устройство. В ее рамках основанное на многолетних отношениях доверие подменяется внешним тотальным контролем, создающим иллюзию надежности любых отношений. На наш взгляд, реорганизация мировой элиты на подобной основе может ослабить ее вплоть до полной потери верховной власти. Поэтому с либералами неизбежно придется что-то делать — но рассуждения на эту тему выходят за рамки нашей книги. Поэтому продолжим описание нынешнего устройства Власти.

Следующий ее уровень (вассалы правящей элиты) организован по феодальному принципу. Именно здесь от вас требуется только присяга и верность, потенциальный рейтинг (который зависит от вашего происхождения) не играет особой роли, а ваши жизненные ценности могут быть любыми, лишь бы их терпел непосредственный сюзерен. При этом сильно идеологизированный вассал даже вреден — в конце концов, он должен быть верен сюзерену, а не идеологии! Здесь правят бал прагматичность и цинизм. Феодальная лестница власти спускается до самого низа, до муниципальных служб и региональных корпораций; везде, где есть хоть какой-то превышающий местные потребности поток ресурсов, неизбежно появится и контролирующий его человек Власти.

Еще ниже (наемные специалисты[367] людей Власти) находится все остальное человечество, 99 % простых людей, большая часть которых даже не знает о существовании стоящей над ними пирамиды. Этот уровень организован строго бюрократически, здесь требуется только выполнение указаний, а верность вообще не является ценностью — все наемные работники легко и полностью заменяемы. Бюрократическая система достаточно устойчива к случайным ошибкам, но столь же легко взламывается целенаправленной деятельностью властных группировок. Поэтому любая вновь созданная организация[368] сразу привлекает внимание властной пирамиды: здесь можно поживиться!

Общий принцип любого уровня Власти заключается в том, чтобы за счет использования меньших ресурсов контролировать организации и получать от них большие ресурсы (другая запись основной формулы Власти: ресурс → власть → ресурс +). Высшие властные группировки контролируют нижестоящие властные группировки, те, в свою очередь, — крупные организации, такие как корпорации, банки, фонды[369] и целые государства. Сегодня, в XXI веке, высшая Власть в мире непосредственно не контролирует даже государства — этим занимаются подчиненные ей (точнее, ее вассалам) специализированные организации (такие как демократическая или республиканская партии в США).

Как видите, при всей простоте основных принципов, общая конструкция Власти достаточно сложна, чтобы запутать даже искушенного человека. На низшем уровне ему приходится одновременно работать в бюрократической структуре и искать выходы на подходящего сюзерена. На среднем уровне — хорошо разбираться в нравах окружающих его людей Власти, чтобы отличить монархическое ее устройство от олигархического. На высшем уровне к этому требованию добавляется самое сложное — умение войти в узкий круг наследственной элиты, замкнутой в своей родо-племенной системе.

На каждом новом уровне появляются новые правила, незнание которых делает дальнейшую карьеру невозможной; неудивительно, что лишь немногим удается пройти этот путь от начала до конца. Особенно это касается тех, кто уверовал в модные нынче либеральные принципы; с ними весело подниматься по феодальной лестнице, но на ее вершине либерала ждет жестокое разочарование: с ним никто не захочет разговаривать всерьез. Там, наверху, от человека требуется куда большая надежность, чем «не пойман — не вор»; здесь котируются верность традициям и твердые семейные ценности, а не либеральные свободы. Разумеется, обратное тоже верно, и тот, кто станет демонстрировать эти ценности на нижних уровнях Власти (не являясь членом «правильной» семьи), рискует закончить свою карьеру, даже толком ее не начав.

Вот почему так важно хорошо ориентироваться в окружающих вас формах Власти. Мы надеемся, что уже прочитанные главы помогут вам это сделать, и, к месту применив надлежащие правила, вы подниметесь по карьерной лестнице до самого неба.

Практик. Как уже понятно, при этом придется общаться со множеством людей, в том числе людьми Власти. При этом у вас наверняка возникнет вопрос: а понимают ли сами представители Власти те ее законы, которые мы только что описали? Вопрос этот далеко не праздный, поскольку для хорошего контакта с человеком нужно уметь разговаривать с ним на его языке. Разумеется, люди Власти прекрасно знают большинство из перечисленных нами законов; но правильно ли будет разговаривать с ними на языке нашей книги?

Неправильно! Как мы уже писали, каждый руководитель создает для своих подчиненных (а каждый сюзерен — для своих вассалов) собственный язык описания реальности, на котором только и может говорить о Власти. Причем язык этот формируется не на основе обобщения личного опыта (чтобы обобщать, нужно быть теоретиком, а не практиком), а на основе какой-нибудь из предшествующих теорий Власти, особо запомнившейся именно этому человеку. Вспомните Березовского, который был уверен, что в США правят «несколько семей»; первоисточник этого убеждения — «60 семей» Ландберга, книга начала прошлого века. Или спросите любого обычного человека, у кого власть, — он тут же начнет рассуждать о «богатых» и «бедных», воспроизводя классовую теорию позапрошлого века. Чтобы разговаривать на их языках с разными людьми Власти, полезно заранее изучить эти языки.

Наконец, есть еще одна очень важная вещь: по мере взросления человек получает массу информации, в том числе и той, которая полностью искажает восприятие окружающего мира. И чтобы успешно делать карьеру, необходимо осознать, какая информация, полученная с раннего детства до более или менее сознательного возраста, действительно помогает делу, а какая, наоборот, мешает! Вот почему вторая часть нашей книги, посвященная истории представлений о Власти, больше первой: правда одна, а способов ее скрыть — много.

Часть II

Маски власти

Теоретик. Власть — настолько привычное всем дело, что никто о ней не думает, как не думает о том, что дышит кислородом или что говорит на родном языке. Искусство Власти осваивается ее участниками на практике, путем долгих (и часто болезненных) тренировок, а на ее вершину попадают скорее благодаря случаю[370], чем за счет выдающегося мастерства. Вот почему самая могущественная социальная сила на планете — Власть — до сих пор остается вне поля зрения ученых. Материальные ресурсы, используемые Властью, исследуют экономисты, человеческие — медики, психологи и социологи, ход событий — историки.

Самой же Власти как бы и не существует. Для психологов она — «ранговость», «агрессивность», «харизма», свойства характера отдельных личностей. Для социологов Власть — разновидность человеческого поведения, проявляющаяся во взаимодействии между людьми[371]. Для экономистов и историков Власть сводится к ее внешним формам — могущественным организациям вроде церквей или государств. Вы не можете зайти на «Амазон» и купить там книгу о Власти вообще; вам предложат что-нибудь вроде «Власти в организациях» или «48 законов Власти». Вот почему мы решили рассказать историю изучения Власти разными дисциплинами, как если бы это была одна целостная наука, со своими загадками, проблемами, открытиями и изобретениями.

Практик. Изучая историю науки о Власти, следует помнить об одной весьма запутывающей особенности ее предмета. Как вы уже знаете из первой части, Власть — это совокупность властных группировок, существующих за счет навязывания своей воли менее организованным группам людей. Властные группировки связаны личными отношениями преданности и весьма мотивированы сохранять в тайне свою численность и структуру. Поэтому любая попытка изучить Власть неизбежно приводит к тому, что вместо самой Власти исследователь обращает внимание на ее публичные структуры. В результате история науки о Власти оказывается историей разных наук — в зависимости от тех структур, которые попали в поле зрения исследователей. В чистом виде властную группировку описал, пожалуй, только Квигли; прочие авторы принимали за Власть наиболее яркие ее внешние проявления, такие как Государство, Элита или Институты. Вот их мы и называем масками Власти; маски — это те социальные структуры, которые сами по себе Властью не являются, но в конкретном социуме служат ее главным инструментом.

Историю науки о Власти мы разделяем на три этапа: классику, когда Власть представала перед философами в облике Государства; модерн, когда ученые увидели внутри государств правящую Элиту; и постмодерн, когда разнообразные проявления Власти получили весьма туманное, но зато все объясняющее название Институтов. Наша собственная теория завершает этап постмодерна, и, закончив читать вторую часть книги, вы сможете вновь вернуться к первой, сравнив нашу теорию с открытиями и изобретениями предшественников.

Посмотрим же теперь подробно, как шаг за шагом человечество разбиралось с Властью — с этой загадкой, завернутой в тайну внутри головоломки.

Глава 3

Государство

От мандата неба до государственной машины

Лучше один плохой главнокомандующий, чем два хороших.

Наполеон Бонапарт

Теоретик. Первое, что приходит в голову при ответе на вопрос «Кто здесь власть?», — это, конечно же, государство. «Особые отряды вооруженных людей», контролирующие территорию и население и подчиняющиеся хорошо известным правителям, будь то конкретный человек (государь) или совещательный орган (вроде Совета пятисот в Афинах). Долгие тысячелетия человеческой истории государства и в самом деле обладали всей полнотой власти[372] на своих территориях, и именно политическая власть была в те годы главным призом для враждующих группировок.

Так что нет ничего удивительного в том, что любая попытка подумать о сущности Власти на протяжении тысячелетий приводила к рассуждениям о Государстве. Государство существовало весомо и зримо, Власть же, контролирующая и эксплуатирующая это государство, по своему обыкновению, скрывалась в тени. Разглядев в древних текстах то, что было скрыто от их авторов — места, где сквозь Государство проступает Власть, — мы сможем и в наши дни узнать о Власти кое-что новое.

Мандат неба и путь обмана

Теория Власти в Древнем Китае

Теоретик. «Хитрый, как сто китайцев» — вы наверняка слышали эту популярную в конце XX века поговорку. Но почему именно сто китайцев, а не, к примеру, сто татар или сто евреев? Дело в том, что географическое положение Китая — огромной приморской страны с благоприятным климатом, отгороженной от остального мира пустынями и горами, — способствовало формированию на его территории удивительно стабильного общества. В то время как в остальных частях света возникали и гибли целые цивилизации, создавались и разрушались мировые империи, Китай оставался все тем же Китаем — императорским, чиновничьим, аграрным, с вечными традициями беспрекословного подчинения нижестоящих вышестоящим и столь же вечной необходимостью интриговать[373], чтобы продвинуться хоть на одну ступеньку повыше.

Приведем показательный пример стабильности китайского общества. Знаменитая китайская императрица XIX века Цыси начинала карь еру простой наложницей, но выбилась в первые лица государства, родив императору официально признанного наследника. А вот что происходило в том же Китае за две с половиной тысячи лет до этого:

Имея нескольких жен и от них — старших, уже взрослых сыновей, включая первенца Шэнь Шена, Сянь-гун в 672 году до н. э. привез из успешного похода на жунов еще двух пленных женщин, красавицу Ли Цзи и ее сестру; каждая из них подарила ему по сыну. Ли Цзи быстро стала любимой наложницей и сумела заставить правителя, хотя и не сразу, объявить наследником ее сына Си Цы. Для этого она прибегла к сложной многоходовой интриге [Васильев, 2000, с. 55].

Интрига включала в себя все типичные приемы борьбы с конкурирующими вассалами общего сюзерена: 1) отсылку старших сыновей от двора в пограничные провинции; 2) убеждение правителя, что старшие сыновья готовят против него заговор; 3) организацию и разоблачение покушения (яд), якобы подстроенного действующим наследником с согласия остальных сыновей. В результате к моменту смерти Сянь-гуна все старшие претенденты на трон были либо убиты, либо вынуждены бежать, и Ли Цзи уже готовилась править от имени малолетнего наследника[374]. Как видите, пара тысячелетий — не срок для китайского искусства интриги!

Тысячелетия жизни по одним и тем же правилам не могли не сформировать соответствующие привычки, и если провести чемпионат мира по политической интриге, его победителем, скорее всего, окажется китаец. Так нужно ли удивляться, что именно сто китайцев — мерило хитрости и что первые открытия и изобретения в теории Власти дошли до нас из Древнего Китая[375]?

Читатель. А вы не перепутали теорию с практикой? Изобретения — это ведь что-то практическое, как лампочка Эдисона. Придумать новый способ интриги (например, притвориться умирающим и предложить вассалам выбрать преемника) — большое достижение для практика Власти. Но что могут изобрести теоретики?!

Теоретик. На этот вопрос в свое время хорошо ответил Уильям Оккам, обратившись к королю Германии Людвигу IV[376] с известным предложением: «Защищай меня мечом, а буду защищать тебя пером!» 1330 год, мрачное Средневековье — казалось бы, зачем королю защита какого-то писаки? А дело в том, что с 1322 года Людвиг находился в открытом противостоянии с римской курией — папа Иоанн XXII требовал от него отречения в пользу конкурента, Фридриха III, а 1324 году даже отлучил Людвига от церкви[377]. В этих условиях положение Людвига зависело не только от успехов на полях сражений, но и от поддержки тогдашних властителей умов — священников и монахов. Именно на этом фронте сражался Уильям Оккам, сочиняя один за другим многочисленные трактаты и памфлеты с критикой папской власти. В результате одно из изобретений Оккама (пресловутая «бритва») до сих пор применяется в политических дебатах[378].

С похожей проблемой задолго до Людвига IV столкнулись завоевавшие Китай (царство Шан) захватчики из Чжоу. Победа в войне еще не означала победы в умах — требовалось убедить шанскую знать, что чжоусцы пришли всерьез и надолго. В результате усилий неизвестных нам теоретиков появилось изобретение, и по сей день успешно работающее на любую власть:

Одолевшие Шан в 1027 году до н. э. чжоусцы, стремясь легитимизировать свою власть в условиях собственной политической слабости и вынужденного заимствования едва ли не всех цивилизационных достижений и соответствующих традиций у шанцев, отождествили шанских обожествленных предков с Небом, придав ему характер этически нейтральной и религиозно абстрактной божественной силы, и выдвинули идею о мандате Неба. Согласно этой доктрине, Небо решает, кому, когда и за что вручить власть над Поднебесной [Васильев, 2000, с. 45–36].

Мандат Неба стал отличным ответом сразу на два вечных вопроса о Власти: почему в стране правит именно действующий монарх и как следует оценивать его правление. Правитель правит потому, что угоден Небу (а свергают его потому, что Небо передумало); и раз уж само Небо выбрало этого правителя, то существующая Власть всегда наилучшая из возможных.

Конечно же, столь выдающееся изобретение (сравнимое по полезности и очевидности разве что с изобретением колеса) было многократно использовано в другие времена и в других странах. Все мы слышали о «священном праве королей», «помазанниках божьих», все мы привыкли к обожествлению первых лиц государства. В наши дни это универсальное объяснение выражается в более циничной форме («Если ты такой умный, почему ты не богатый»; «Кто сильнее, тот и прав»), не сильно меняющей основной смысл. Кто более других достоин Власти? Конечно же тот, кто ею реально обладает! Почему же тогда его свергли? Потому что он перестал быть достойным (согрешил перед Небом), а вовсе не потому, что появилась более сильная группировка.

Практик. Не следует преуменьшать значение этого фактора! У обывателя нет никаких оснований предпочесть одного политика другому — он вообще не знает, чем те занимаются, и знать этого не может. Так что «мандат Неба» — это такая «линейка», которая позволяет сравнивать политиков между собой. И если она удачная, то эффект ее использования может быть очень велик.

Теоретик. Еще бы не велик, Китай уже третье тысячелетие живет с этой «линейкой»![379] Но вот о реальном устройстве Власти «мандат Неба» сообщает даже меньше, чем ничего. Он дезориентирует правителя, создавая иллюзию незаменимости, и смещает фокус внимания историка с состава и сил противоборствующих группировок на всяческие знамения и знаки. Зато «мандат Неба» отлично обосновывает покорность любой существующей власти («Всякая власть — от Бога») и стремление держаться подальше от властных разборок («Небо решает, не я»), для чего, собственно, и был придуман. Как мы увидим в дальнейшем, даже среди выдающихся философов мало кто избежал искушения представить современную ему Власть в качестве абсолютного идеала[380]. Ведь в противном случае правитель всегда мог предъявить свой «мандат Неба» в лице конвоиров.

Читатель. Ну, если все изобретения в теории Власти такие, то невелика им цена. Как самого себя похвалить, уже захватив Власть, любой может придумать — что вы, кстати, сами же и признали. Но вы упомянули еще и некие открытия. Чем они отличаются от изобретений и что же такого открыли во Власти древние китайцы?

Теоретик. Поясню разницу на примере из близкой нам области — военного дела. Собрав большое количество людей и дав им холодное оружие, невозможно не совершить открытия: солдат, находящийся в строю, защищен лучше, чем оставшийся в одиночестве. Таково объективное, ни от кого не зависящее устройство нашего мира; в каком бы времени и какой бы стране ни находился военачальник, первое, чему он учит солдат, — держать строй. Но какой именно строй? И вот тут требуются изобретения: кто-то строится в фаланги, кто-то в каре, другие предпочитают «клин» или «свинью».

Зная некое свойство окружающего нас мира, можно создать на его основе множество разных изобретений; но сначала это свойство нужно открыть. Некоторые свойства (битва в строю) достаточно очевидны; но многие другие запрятаны в нагромождении отдельных фактов, и обнаружить их весьма непросто. Так что вы правы, когда скептически относитесь к изобретениям: открытия намного важнее. Зная устройство Власти, можно легко изобретать все новые способы этим устройством пользоваться. А вот знание самих изобретений без понимания, как и почему они работают, ограничено: даже самый эффективный прием срабатывает не всегда, а только в определенных ситуациях.

Открытие, совершенное древними китайцами в науке о Власти, больше похоже на сражение в строю, нежели на какой-нибудь бозон Хиггса. Оно достаточно очевидно и многократно заново описывалось другими исследователями, но вместе с тем оно столь же фундаментально, как и закон всемирного тяготения. Формулировка этого открытия в «Искусстве войны» лаконична, как и большинство древнекитайских мудростей: «Война — это путь обмана». Все мы сотни раз ее встречали и относимся к ней примерно как к фразе «Волга впадает в Каспийское море»; поэтому потратим немного времени, чтобы раскрыть смысл этой формулировки, обычно пропускаемый мимо ушей.

Почему на войне так важен именно обман? Почему не муштра, новые вооружения, логистика — все то, что позволяет сделать армию более сильной? Потому, что в условиях Древнего Китая (аграрная страна с сухопутными линиями снабжения) сражающиеся стороны находились в этом отношении в равных условиях: оружие, выучка войск, используемый транспорт были одинаковыми. Начиная с какого-то уровня дальнейшее улучшение армии оказывалось невозможным. Итог сражения двух примерно равных армий известен — пиррова победа, военная катастрофа для обеих сторон. Единственный способ одержать настоящую победу заключался в том, чтобы напасть на ослабленного противника — не ожидающего удара, разделившего свои войска или вовлеченного в войну на два фронта. Но противник ведь не дурак и не будет себя ослаблять. Или будет?

Практика войн в Древнем Китае наглядно показала, что все-таки будет. Выдающиеся полководцы побеждали гораздо чаще, чем бездарные, и вовсе не по причине многочисленности их армий. Слабым местом бездарных полководцев оказывались их собственные решения, принятые под влиянием ошибочных представлений о ситуации. Раз за разом они теряли врага из виду, разделяли свои силы или втягивались в войну на два фронта. Не потому, что не знали об опасности таких действий, а потому, что считали их ситуационно оправданными. Потому, что действовали исходя из имеющейся у них ошибочной информации.

Дезинформация вражеского полководца всегда намного дешевле (хотя и требует немалых усилий), нежели удвоение собственной армии. И когда по результатам сотен сражений китайским полководцам стало понятно, что обман работает, он сделался основным средством ведения войны. Шпионы, двойные шпионы, распускание слухов, обманные маневры — вот чем большую часть времени должен был заниматься настоящий китайский стратег. Вся эта деятельность имела смысл только потому, что в ее основе лежало объективное свойство Власти: решения во властной группировке принимает один человек, и принимает он их на основе имеющейся у него информации, которая может быть неверна и может быть целенаправленно сделана неверной.

Решения сюзеренов могут быть ошибочны, и есть способы сделать их ошибочными — вот какую особенность Власти впервые открыли и подробно описали древние китайцы. Выраженное в двух словах, это открытие осталось бы совершенно незамеченным (ну да, обман часто полезен, кто же этого не знает); заслуга китайских авторов состоит в том, что они проиллюстрировали свое открытие громадным числом сделанных на его основе изобретений.

Вот и пришла пора сказать похвальное слово изобретениям. Начнем с исторического анекдота, обнаруженного Харро фон Зенгером в предисловии к одной арабской книге:

Мухаммед Али, или Али-бей аль-Кабир (1728–1773), мамлюкский правитель Египта, в свое время заказал перевод сочинения Макиавелли «Государь» (Il Principe) на арабский язык. Когда первые две главы были переведены, Мухаммед Али начал читать перевод. Прочтя главу, он воскликнул: «Я знаю гораздо больше хитростей, чем этот европейский эмир!»[381] И немедленно повелел прекратить перевод Макиавелли [Зенгер, 2004, т. 2].

Книга Макиавелли содержит много открытий, но мало изобретений (конкретных примеров интриг и хитростей, применяемых в борьбе за власть). Для практически мыслящего человека принципы Макиавелли (вроде «опираться на страх, а не на любовь») звучат столь же абстрактно, как и «война — путь обмана». Ну да, полезно обманывать, полезно внушать страх, но как это делать? Не рассказываете на конкретных примерах — так, наверное, и сами не знаете?

В отличие от Макиавелли китайская литература о Власти посвящена как раз конкретным примерам, благо сама жизнь порождала их в изобилии. В период Весен и осеней (с 770 по 476 г. до н. э.) в Китае враждовали между собой примерно 140 государств. К последовавшей за ним эпохе Сражающихся царств (с 475 по 221 г. до н. э.) из них уцелело только семь, но это лишь увеличило число и кровопролитность последующих войн. Века непрерывных сражений за полное господство над Китаем[382] содержали тысячи примеров военных хитростей и политических интриг, и сотни из них были перенесены на бумагу[383].

Весь этот громадный материал до конца XX века был мало известен на Западе, да и в самом Китае существовал в виде множества разрозненных текстов. К счастью для нас, в 1972 году Харро фон Зенгер, будучи аспирантом права на Тайване, услышал фразу: «Тридцать шестая стратагема самая лучшая — спастись бегством». Он пожелал разузнать, каковы же остальные тридцать пять. Сразу ответить на этот вопрос знакомые ему китайцы не смогли, интерес Зенгера перерос в исследовательскую работу, которая спустя пятнадцать лет воплотилась в тысячестраничную книгу [Зенгер, 2004]. «Стратагемы» Зенгера — настоящая энциклопедия приемов интриги, и если вы, уважаемый читатель, предпочитаете общим рассуждениям конкретные примеры — лучшей книги вам не найти.

Что же изобрели древние китайцы, тысячелетиями сражаясь друг с другом за власть? Пройдемся по оглавлению зенгеровской энциклопедии, чтобы составить общее представление о характере этих изобретений. Вот первая группа стратагем, смысл которых (как мы надеемся) понятен из одних названий. «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао» (2)[384], «В покое ждать утомленного врага» (4), «Грабить во время пожара» (5), «Сманить тигра с горы на равнину» (15), «Чтобы поймать разбойников, надо поймать главаря» (18), «Вытаскивать хворост из-под котла» (19), «Подменить колонны, не передвигая дома» (25). За всеми этими цветастыми названиями[385] скрывается, по сути, один и тот же прием — воспользоваться слабым местом противника. Если мы знаем такое место (вот он, пожар, уже горит) — нужно бить, если не знаем — создавать (подменять колонны). Но так ли просто узнать о слабостях противника (не говоря уже о выкрадывании колонн из его дома)? Можно с уверенностью сказать, что нет: подобно стадным животным[386], человек Власти скорее умрет, чем покажет свои уязвимые места. Попытка выманить опытного противника «с горы» обычно натыкается на встречное, и зачастую более убедительное, приглашение на эту самую гору. Удар в слабое место действительно решает исход сражения, но в реальных ситуациях таких мест у противника, как правило, не видно.

Что делать в этом случае, подсказывает второй набор стратагем. Такие слабости нужно создавать. Как? Конечно же, путем обмана! «Поднять шум на востоке — напасть на западе» (6), «Для вида чинить деревянные мостки, втайне вступить в Чэньцан» (8), «Скрывать за улыбкой кинжал» (10), «Сливовое дерево засыхает вместо персикового» (11), «Бросить кирпич, получить яшму» (17), «Ловить рыбу в мутной воде» (20), «Цикада сбрасывает золотой кокон» (21), «Потребовать прохода, чтобы напасть на Го» (24), «Притворяться глупцом, не теряя головы» (27), «Украсить засохшее дерево искусственными цветами» (29), «Открыть городские ворота»[387] (32), «Нанести себе увечье» (34). Обман ценен не сам по себе, а лишь как средство спровоцировать противника на ослабление позиции — переброску войск, утрату бдительности, неподготовленную атаку. Если противник поддается на провокацию, возникающее при этом слабое место становится известно — и остальное, как говорят шахматисты, дело техники. Если не поддается — ничто не мешает устроить другую, более хитрую провокацию.

Однако не будем забывать, что и противник владеет тем же искусством и может ответить на провокацию еще более изощренной провокацией (например, поддавшись на нее только для вида). Получить в борьбе с ним решающее преимущество можно за счет привлечения дополнительных участников, и этому искусству посвящена третья группа стратагем. «Убить чужим ножом» (3), «Наблюдать за огнем с противоположного берега» (9), «Дружить с дальними врагами против ближних» (23), «Сеять раздор» (33). Втравить в борьбу со своим противником другую властную группировку — вот это уже настоящая интрига, «властные шахматы», когда еще вчера самостоятельные игроки сами становятся фигурами на доске. Действуя чужими руками, сюзерен реализует китайский идеал политического недеяния — «сидя на горе, смотреть на драку тигров в долине» (нужно лишь заметить, что такое «сидение на горе» требует неустанных хлопот по дезинформированию и провоцированию «тигров»).

Приведем классический пример интриги по стратагеме 33, отличающейся некоторой оригинальностью[388].

В романе-эпопее «Троецарствие» министр церемоний Ван Юнь задумывает стратагему, чтобы избавиться от жестокого и распутного военачальника Дун Чжо, стремившегося захватить престол. Ван Юнь договаривается с красавицей певицей и танцовщицей Дяочань о том, что она должна понравиться и Дун Чжо, и его приемному сыну, храброму, но недалекому воину Люй Бу. Ван Юнь обещает отдать Дяочань молодому храбрецу, но отправляет ее к Дун Чжо. Естественно, что Люй Бу взбешен и обвиняет Ван Юня в коварстве, однако тот с невинным видом отвечает, что Дун Чжо лишь поинтересовался подарком и взглянул на красавицу, после чего, уверив, что сам передаст ее Люй Бу, увез артистку к себе. Став наложницей Дун Чжо, Дяочань постоянно стремится столкнуть своего хозяина с его приемным сыном. В конце концов ей это удалось, и Ван Юнь, устроив западню, заманил Дун Чжо во дворец, где тот и был убит Люй Бу [Мясников, 2004].

Как видите, начав с достаточно очевидных приемов («грабить при пожаре» — чего уж проще), китайские правители постепенно развили искусство интриги до уровня многоходовых комбинаций. Отдельные стратагемы описывают еще более сложные и специализированные приемы, часто встречающиеся в современной политической жизни. Стратагема «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею» (13) — изобретение безадресного террора, беспокоящего скрытых врагов и вынуждающего их проявить себя. «Хочешь что-нибудь поймать — сначала отпусти» (16) — изобретение «завоевания сердец» через демонстрацию уважения к побежденному противнику. Как показывает книга Зенгера, иллюстрирующая стратагемы в том числе и современными примерами политической интриги, практически все известные ныне приемы интриги были не просто изобретены, но многократно проверены на практике и записаны в Древнем Китае.

Казалось бы, при такой доступности знаний о сущности Власти и приемах борьбы в Древнем Китае не должно было существовать наивных и неумелых политиков. Однако в любом примере успешного применения стратагем есть одна выигравшая сторона и одна, а то и несколько проигравших. Книжные знания, не подкрепленные практическими навыками и личными убеждениями, мало помогают в реальной жизни. Так, типичным сценарием древнекитайского заговора было назначение правителем в наследники любимого сына вместо старшего, в связи с чем сторонники старшего сына (вокруг которого обычно и формировалась конкурирующая властная группировка) свергали действующего монарха. И как учитывали это обстоятельство сами правители?

Стоит еще раз обратить внимание, сколь легко и беззаботно чжоуские ваны (Ю-ван, Чжуан-ван, Хуэй-ван) поощряли любимых младших сыновей, регулярно тем самым наступая на одни и те же грабли. Казалось бы, уроки истории, уже всем известные, должны были учить. Но нет, не учили [Васильев, 2000, с. 64].

Все дело в том, что, помимо развитой науки о Власти, в Древнем Китае существовала намного более развитая официальная идеология (да-да, тот самый «мандат Неба», который наш уважаемый Читатель подверг уничтожающей критике), диктовавшая совершенно противоположные принципы поведения (верность долгу, верность правителю, следование правильному пути и т. д.). Правители вполне обоснованно рассчитывали на верность своих вассалов. Васильев (с. 75–76) приводит показательный пример из книги «Чуньцю Цзочжуань»: когда правитель Цзинь Ли-гун решил устранить[389] своего наиболее могущественного вассала Ци Чжи и объявил себя оскорбленным каким-то происшествием на охоте, все вассалы Ци Чжи потребовали от своего сюзерена немедленно атаковать Ли-гуна (то есть использовать уже случившееся событие как часть стратагемы). Однако Ци Чжи заявил, что предан правителю и не сойдет с пути добродетели, после чего был убит, а его группировка — уничтожена. В этом случае, как и во многих других, «мандат Неба» оказался сильнее стратагем.

Практик. Вопрос о том, кто из вассалов Ци Чжи говорил ему, будто Цзинь Ли-гун безусловно примет его извинения, и что он получил от Ли-гуна по итогам истории, остался открытым. А может, был казнен, как и все остальные. Оказанная услуга мало стоит.

Теоретик. Итак, китайский вклад в теорию Власти включает в себя два выдающихся достижения: изобретение официальной идеологии («мандата Неба»), поддерживающей власть сюзерена[390], и открытие искусства интриги («путь обмана»), выразившееся в разработке многочисленных стратагем. Свое первое законченное воплощение стратагемы обрели в книге Лю Сяна[391] «Планы сражающихся царств». В этом тексте, представляющем собой скорее учебник, нежели исторический источник о соответствующей эпохе, в центре внимания не умение сражаться, а умение составлять планы (те самые стратагемы), многоходовые интриги, призванные обманом ослабить противника или поставить его в неудобное положение. Тем самым на вопрос об источнике Власти (не прямым текстом, а через множество примеров) был дан однозначный ответ: Власть принадлежит тому, кто лучше других умеет интриговать[392].

Практик. Ну и закончу этот раздел советом практическим: есть прирожденные интриганы, которые интригуют как дышат. Но даже им нужно еще до начала интриги разобраться, а не есть ли именно такая интрига для данного конкретного сообщества вещь совершенно запрещенная? Одно дело предлагать «понюхать порошок» в богемной среде, совсем другое — в бюрократическом учреждении, дочь руководителя которого умерла от передозировки наркотиками… Я уже говорил, что «общее» и «частное» — это разные понятия и их нужно тщательно разделять!

Подрезывание и остракизм

Аристотель, «Политика» (360 г. до н. э.)

Теоретик. Вы наверняка слышали словосочетание «темные века» и даже помните, что так назывался период европейской истории с момента падения Римской империи до раннего Возрождения. Но мало кто в России (в силу особенностей получаемого образования) знает, что темными эти века назвал Франческо Петрарка в 1330 году, и сравнивал он их, конечно же, не с нашей эпохой интернета, а древнегреческой и римской античностью. Европа первого тысячелетия нашей эры (мало чем отличавшаяся от тогдашних Китая или Мезоамерики) в сравнении с собственным прошлым выглядела культурной и политической пустыней. Слишком уж высока была планка, заданная древними греками и римлянами.

Практик. Хочу заметить, что античное общество во времена Петрарки еще вполне себе существовало в виде Византии, хотя и было сильно потрепано крестоносцами. А уж за сто с небольшим лет до написанных слов, то есть до взятия Константинополя в 1204 году, оно существовало без всяких оговорок. Собственно, само появление Возрождения — это результат влияния византийской культуры, резко выросшего после массового оттока людей из Византии, страдающей под ударами осман и крестоносцев. Другое дело, что понимание этого момента противоречит базовой концепции современной западной идеологии (то есть одной из главных составляющих власти современной мировой элиты), поскольку последняя выводит свою преемственность непосредственно от древних греков, минуя православную Византию.

Теоретик. Разницу между цивилизацией Древней Греции и обычным для тех времен социальным фоном можно понять, положив рядом написанные примерно в одно и то же время «Люнь юй» Конфуция и «Политику» Аристотеля.

Китайские источники читаются сегодня, как детские сказки, в то время как текст Аристотеля после косметической правки хоть сейчас можно публиковать на любом сайте в качестве актуальной аналитики («Кто виноват в российских бедах — Америка или Обама?»). Откуда же такая разница в уровне мышления?

Благоприятный климат Средиземноморья и дешевизна перевозок (изрезанные берега, позволявшие морским судам подходить прямо к городскому рынку) обеспечивали античным городам возможность содержать значительное количество (до 30 % общей численности населения) свободных от повседневного труда граждан. В военное время эти граждане сражались с соседними полисами, а в мирное занимались чем придется, начиная с политики (требовавшей умения складно излагать свои мысли) и заканчивая философией. В результате за несколько веков было создано такое количество текстов, что знание древнегреческого до сих пор (через две тысячи лет!) служит критерием качественного гуманитарного образования.

Аристотель (384–322 гг. до н. э.), живший в эпоху наивысшего расцвета античного общества (между победой над Персией и Пелопоннесской войной), располагал богатейшим материалом для размышлений о Власти — как теоретическим, так и практическим. Во времена Аристотеля на берегах Эгейского моря существовали сотни[393] независимых городов-государств (полисов), каждый со своей формой правления и политической историей. Побывав и придворным философом у монарха Александра Македонского, и метеком[394] в демократических Афинах[395], Аристотель на личном опыте узнал преимущества и недостатки различных форм правления.

При столь благоприятных[396] внешних условиях трудно было бы размышлять о Власти и не открыть хотя бы некоторые из ее основных законов. В итоге «Политика» содержит не только соображения самого Аристотеля об «идеальном государстве», но и полезные даже для современного исследователя рассуждения о принципах организации Власти. Нужно лишь суметь их прочитать!

Конечно же, сам Аристотель писал свою «Политику» с позиции основной идеологемы древнегреческой культуры, которая гласила, что жизнь устроена скорее хорошо, чем плохо. Поэтому раз уж государство существует, то существует потому, что с ним людям лучше, чем без него. Цель существования государства — Благо, хорошая жизнь для объединившихся в него граждан. Следовательно, государства, устроенные для этой цели, являются правильными, а для каких-то других — нет:

«Итак, ясно, что только те государственные устройства, которые имеют в виду общую пользу, являются, согласно со строгой справедливостью, правильными; имеющие же в виду только благо правящих — все ошибочны и представляют собой отклонения от правильных: они основаны на началах господства, а государство есть общение свободных людей» [Аристотель, 1279a].

Читатель. Разговоры в пользу бедных, вот что это такое. Аристотель разве не понимал, что власть всегда захватывают исключительно ради собственной выгоды? Зачем мы теряем время на чтение этого сказочника?

Теоретик. Затем, что «этот сказочник» две тысячи лет назад открыл законы Власти, о которых вы, уважаемый читатель, узнали буквально только что, а современная наука переоткрыла лишь в последние десятилетия. Начинаем учиться читать между строк. Кого имеет в виду Аристотель, когда говорит о свободных людях? Уж конечно не рабов (их в античности даже просто за людей не считали, так, «одушевленное орудие»). Но что интереснее, из числа граждан исключались и все занятые каким-либо трудом:

Граждане не должны вести жизнь, какую ведут ремесленники или торговцы (такая жизнь неблагородна и идет вразрез с добродетелью); граждане проектируемого нами государства не могут быть и землепашцами, так как они будут нуждаться в досуге и для развития добродетели, и для политической деятельности [Аристотель, 1329a].

Так что под гражданами Аристотель понимает исключительно вооруженных людей, располагающих свободным временем для ведения войн и решения вопросов Власти. В нашем понимании это не кто иные, как рядовые и офицеры правящей элиты. Вот об их — и только об их! — благе и пишет Аристотель, причем по самой веской из возможных причин:

Немыслимо, чтобы люди, имеющие возможность проявлять силу и оказывать сопротивление, постоянно мирились со своим подчиненным положением… во власти людей, владеющих оружием, сохранить или отменить государственный строй [Аристотель, 1329a].

Стоит переименовать аристотелево «государство» в привычную нам «властную группировку», как «разговоры в пользу бедных» превращаются в писанные кровью законы Власти. Сюзерен, не заботящийся о благе своих вассалов, недолго будет оставаться сюзереном. Располагающие свободным временем граждане быстро устроят ему государственный переворот.

«То, что мы предполагали исследовать, почти все уже рассмотрено. Мы должны далее разобрать, вследствие каких причин происходят государственные перевороты…» — так начинает Аристотель знаменитую пятую книгу «Политики». Если вас свергли в результате переворота, невелико утешение, что ваш государственный строй был самым правильным. Хорошая власть — это прежде всего стабильная власть, и Аристотель совершенно естественно переходит от рассуждений о благе вообще к рассуждениям о том, что считают благом вооруженные люди и как они на недостаток этого блага реагируют.

В общем случае позиция вассалов проста и понятна: «раз они не получают своей доли в государственном управлении — поднимают мятеж» [Аристотель, 1301b]. Но какую долю участия вассалы посчитают достаточной? Кому-то хватит раз в год поднять руку на общем собрании, а кто-то может посчитать недостаточной любую власть, если она не его собственная. Аристотель выдвигает важное предположение о том, что государственный строй зависит от представлений его граждан о справедливости[397]: «демократы» считают справедливым полное равенство в правах, «олигархи» — распределение прав пропорционально нажитому имуществу (соответственно, «аристократы» — пропорционально древности рода), а монархи и тираны полагают, что политические права должны быть только у них одних. Если среди «демократов» заведется потенциальный тиран, он, конечно же, не удовлетворится ежегодными голосованиями, а будет добиваться единоличной власти. Так Аристотель объясняет разнообразие античных политических режимов[398], разительно отличавшее Древнюю Грецию от Древнего Китая[399].

Читатель. Кстати, а как это разнообразие режимов объясняет теория Власти? Ведь во властных группировках господствует «феодальная пирамида», с единственным сюзереном во главе. Откуда же берутся в государствах все эти олигархии и тем более — демократии?!

Теоретик. По-хорошему, надо бы вас отправить перечитывать вторую главу нашей книги. Но раз уж мы здесь, повторю основные положения «властной динамики». Феодальная вертикаль устойчива, только пока жив и дееспособен ее сюзерен. Как только он исчезает, на вершине вертикали оказываются несколько бывших вассалов, иерархические отношения между которыми еще не до конца выстроены…

Практик. Это еще не самый плохой вариант, бывает и хуже. Например, старший сюзерен может направить на место выбывшего своего человека, и никто не обещает, что его понимание ситуации, профессионализм и умение работать с людьми будут не хуже, чем у предыдущего. Напомним, отношения вассала и сюзерена — почти братские, а тут тебе в качестве сюзерена ставится человек, про которого ты вообще можешь ничего не знать… Или другой вариант: вы привыкли, что у ушедшего сюзерена есть три главных вассала (включая вас), и вы в общем договорились о взаимодействии. И вдруг появляется откуда-то еще один, а то и два. Их вассальный статус по отношению к ушедшему можно проверить, но как с ними быстро договориться?

Теоретик. Кто станет новым верховным сюзереном (а кто лишится и того, что имеет) — вопрос непростой и не решается за пять минут. А пока он не решен, монархия перестает быть государственным строем властной группировки — за неимением монарха. Возникает олигархия — вынужденный союз нескольких вассалов без общего сюзерена (или с неадекватным сюзереном, например малолетним наследником престола). Если таких вассалов много и каждый претендует на высокий статус, чтобы не доводить до перестрелки, приходится решать вопросы голосованием. Вот вам и демократия!

Практик. К слову. В истории средневековой Европы было много гражданских войн, которые устраивали младшие братья умершего монарха за влияние на малолетнего наследника (можно, например, вспомнить молодые годы Карла VII Французского). А вот убийство наследника — дело редкое. Почему? А потому что из опыта было уже известно, что последствия во втором случае сильно хуже. Однако сейчас ситуация совершенно иная — сейчас легче договориться и убить даже правящего монарха.

Читатель. Получается, что демократия и олигархия — это переходные формы правления, а итоге всегда торжествует монархия?

Теоретик. В первом приближении — да. Но не будем забывать, что неумелыми действиями, а уж тем более «с помощью» конкурентов, можно развалить и самую прочную монархию. Кроме того, монархи столь же смертны, как и прочие люди, а иногда и внезапно смертны.

Практик. Так и вспоминается гениальная цитата из Станислава Лема про диктатора, который умер, «по рассеянности перестав дышать».

Теоретик. Так что монархия — столь же переходная форма правления, как и олигархия с демократией. Более того, как мы увидим дальше, в долгосрочной перспективе (на протяжении многих поколений) более устойчивой формой Власти оказывается как раз олигархия. Но чтобы удержать и приумножить Власть, в любом случае нужно много работать, а не полагаться на устойчивость той или иной формы правления!

Вернемся к Аристотелю. Какие же он видит причины государственных переворотов и как рекомендует с ними бороться? Поскольку перевороты совершают люди, а люди в государствах разного типа имеют разные притязания, причины и рецепты зависят от государственного устройства. Рекомендации, полезные для демократии, могут оказаться смертельными для тирании (ведь превращение тирании в демократию — не что иное, как государственный переворот). Поскольку (по нашему глубокому убеждению) основная форма Власти — иерархия во главе с одним сюзереном, естественно начать с форм единоличного правления, монархии и тирании. И тут сразу возникает вопрос, ответ на который является еще одним выдающимся изобретением в теории Власти. Чем отличается монархия от тирании? Почему монарх (а особенно просвещенный монарх) — как правило, положительный персонаж в любой истории, а тиран — как правило, отрицательный?

Изобретение древних греков (не лично Аристотеля, ведь разделение на монархию и тиранию существовало задолго до него) заключается в том, что любой государственный строй может быть объявлен и хорошим, и плохим по совершенно произвольному признаку: «Тирания — монархическая власть, имеющая в виду выгоды одного правителя; олигархия блюдет выгоды состоятельных граждан; демократия — выгоды неимущих; общей же пользы ни одна из них в виду не имеет» [Аристотель, 1279b]. Поскольку «общая польза» — весьма расплывчатое понятие, любой философ мог с легкостью обосновать и «тиранию» соседнего правителя, и «монархию» собственного. В отличие от китайского «мандата Неба», у древних греков не всякая государственная власть оказывалась священной, а только та, которую философу было выгодно таковой признавать.

Насколько реально «монархия» в Древней Греции мало отличалась от «тирании», можно прочитать буквально в соседних строчках той же «Политики» [1311b]. «Против Периандра, тирана в Амбракии, был составлен заговор из-за того, что он во время пирушки со своим любовником спросил его, забеременел ли он уже от него…» — это еще тирания, а вот это уже монархия: «Филипп Македонский был убит Павсанием за то, что не защитил его от надругательства со стороны Аттала и его окружения». Как видите, с «общим благом» в обоих случаях нехорошо получилось; так что мы спокойно можем считать монархию и тиранию одним и тем же способом организации Власти.

Практик. Ну, все-таки между монархией и тиранией есть некоторая разница. Ее хорошо сформулировал наставник Александра II Василий Жуковский: «Государь, нужно быть самодержцем, а не тираном. И тот, и другой издают законы, но самодержец их сам потом соблюдает, а тиран — нарушает!»

Теоретик. Каковы же советы Аристотеля монархам и тиранам? Как мы помним, причиной государственных переворотов является недовольство граждан[400], доходящее до открытого мятежа. Предотвратить такое развитие событий можно двумя способами: сделать так, чтобы граждане были довольны, или же сделать так, чтобы, будучи недовольными, они все же не решались на открытый мятеж. Перед нами классическая дилемма Макиавелли: как лучше править — опираясь на любовь или на страх? Макиавелли вошел в историю, честно ответив: страх лучше; Аристотель же политкорректно предложил сочетать оба способа. С одной стороны, тиран должен всемерно ограничивать возможности граждан:

Один из них — традиционный, и им руководствуется в своем правлении большинство тиранов. Говорят, что в значительной своей части способ этот был установлен Периандром Коринфским[401]; многое такое можно усмотреть и в способе правления у персов. Способствует возможному сохранению тирании и то, что уже ранее было нами указано; один способ состоит, например, в том, чтобы подрезывать всех чем-либо выдающихся людей, убирать прочь с дороги всех отличающихся свободным образом мыслей, не дозволять сисситий, товариществ, воспитания и ничего другого, подобного этому, вообще остерегаться всего того, откуда возникает уверенность в себе и взаимное доверие, не позволять заводить школы или какие-нибудь другие собрания с образовательной целью и вообще устраивать все так, чтобы все оставались по преимуществу незнакомыми друг с другом, так как знакомство создает больше доверия.

3. Далее, нужно, чтобы все люди, пребывающие в городе, постоянно были на виду и проводили свое время перед дверьми своих домов: тогда им очень трудно будет скрывать то, чем они занимаются; да и, находясь постоянно на положении рабов, они привыкнут быть смирными. И другие меры такого же рода, употребляемые у персов и варваров, подходят для тирании (ведь все они преследуют одну и ту же цель). Еще нужно стараться устроить дело так, чтобы не оставалось тайной ничто из того, о чем говорит или чем занимается каждый из подданных, держать соглядатаев вроде, например, бывших в Сиракузах «приводительниц» или тех «подслушивателей», которых всякий раз подсылал Гиерон туда, где происходило какое-нибудь дружеское собрание или встреча; опасаясь таких людей, подданные отвыкают свободно обмениваться мыслями, а если они и станут говорить свободно, то скрыть свои речи им труднее.

4. Следует возбуждать среди сограждан взаимную вражду и сталкивать друзей с друзьями, простой народ со знатными, богатых с людьми из их же среды. В виды тирана входит также разорять своих подданных, чтобы, с одной стороны, иметь возможность содержать свою охрану и чтобы, с другой стороны, подданные, занятые ежедневными заботами, не имели досуга составлять против него заговоры. Примеры этого — египетские пирамиды, посвящения Кипселидов, построение Олимпиона Писистратидами, а на Самосе — сооружения Поликрата. Все подобного рода предприятия рассчитаны на одно и то же: отсутствие у подданных свободного времени и бедность их [Аристотель, 1313b].

8. Все то, что мы до сих пор рассмотрели, можно, коротко говоря, свести к трем пунктам. Именно тиран стремится к трем целям: во-первых, вселить малодушие в своих подданных, так как человек малодушный не станет составлять против него заговоры; во-вторых, поселить взаимное недоверие — тирания может пасть только тогда, когда некоторые граждане будут доверять друг другу, поэтому тираны — враги порядочных людей, как опасных для их власти, и не только потому, что они не выносят деспотической власти, но и потому, что они пользуются доверием как в своей среде, так и среди других и не станут заниматься доносами ни на своих, ни на чужих; в-третьих, лишить людей политической энергии: никто не решится на невозможное, значит, и на низвержение тирании, раз у него нет на то силы.

9. На указанные три цели направлены все помыслы тиранов. Их можно было бы свести к следующим предпосылкам: чтобы люди не доверяли друг другу; чтобы не могли действовать; чтобы прониклись малодушием. Вот один способ, посредством которого достигается сохранение тираний [Аристотель, 1314a].

Мы привели эту длинную цитату потому, что она в концентрированном виде содержит едва ли не все открытия теории Власти, сделанные в следующие тысячелетия. Кому-то из российских либералов может показаться, что всеобщее доносительство и стройки пятилетки были изобретением тоталитарных режимов XX века; а между тем эти способы поддержания стабильности Власти были известны уже во времена Аристотеля. Они прекрасно работают и до сих пор (сколько диктаторов благополучно умерли в своих постелях!), но при одном условии: если ресурсы поступают во властную группировку сами собой[402] независимо от успешности ее действий.

Если за ресурсы приходится драться, малодушные и постоянно занятые граждане — плохая подмога; необходимо как-то стимулировать активных и полезных вассалов. Поэтому второй совет Аристотеля тиранам — заботиться о своих гражданах и вознаграждать успешных. Но и это нужно делать правильно:

16. Людей, отличающихся в чем-либо, тиран должен окружить таким почетом, чтобы им и голову не приходило, будто они могут получить больший почет от свободных граждан. И уделять эти почести должен сам тиран, а наложение кары поручать другим должностным лицам и суду. Общим средством для сохранения всякого рода единодержавной власти служит следующее: никого в отдельности взятого не возвеличивать, а если уж приходится делать это, то возвышать нескольких лиц, потому что они будут следить друг за другом; если же все-таки придется возвеличить кого-нибудь одного, то уж во всяком случае не человека с отважным характером (ведь такой человек скорее всего способен на самые отчаянные предприятия). Если монарх решит лишить значения того или иного человека, то делать это нужно постепенно и не сразу отнимать у него всю власть [Аристотель, 1315a].

Из этой цитаты можно понять, что Аристотель знал о Власти много больше, чем счел нужным написать. Распределение благ внутри властной группировки должно зависеть исключительно от воли сюзерена (чтобы никто из вассалов не мог создать самостоятельный центр силы), изменения в статусе вассалов следует проводить постепенно (чтобы не провоцировать вассала на измену) — все эти очевидные для нас принципы были известны и много веков назад. Вот только написать о них в открытую в те годы было невозможно[403] — поскольку, помимо всего прочего, Власть держится на уверенности подданных в ее справедливости. Поэтому свои знания о подлинном механизме Власти Аристотель изложил на пяти страницах, а остальные двести пятьдесят посвятил рассуждениям о Благе и Справедливости.

Итак, «Курс молодого диктатора», если бы он был когда-то написан, начинался бы с отрывков из пятой книги «Политики». А что у Аристотеля могут почерпнуть лишившиеся сюзерена вассалы, которым нужно как-то делить между собой оставшуюся без хозяина властную группировку?

Как мы уже писали, с потерей сюзерена его вассалы попадают в ситуацию пауков в банке. Ранее в группировке их связывали конкурентные, а не личные отношения, и друг друга эти вассалы воспринимают как равных. Поэтому если новым сюзереном станет один из них, всем остальным придется рано или поздно покинуть властную группировку: доверять сюзерен будет собственным вассалам, а не бывшим конкурентам. Поскольку пребывание в группировке выгоднее, чем «одиночное плавание», перед лицом этой перспективы вассалы часто принимают решение не выдвигать нового сюзерена, а вести дела совместно, принимая решения на совещаниях[404]. Вспомните, что говорил Практик про нового сюзерена: чем получать на свою голову человека слабого и недалекого, лучше договориться с вышестоящим сюзереном о «коллективном вассалитете». Если ресурсы, находящиеся в распоряжении вассалов, и их политические навыки примерно равны, властная группировка может просуществовать в таком режиме достаточное время, чтобы почувствовать его выгоды и обеспокоиться его дальнейшим сохранением.

Подобно тому, как правила для тирана Аристотель формулирует всего на пяти страницах, заполняя остальные общими рассуждениями, правила для олигархов сконцентрированы и вовсе в одном предложении. Поскольку основной причиной распада олигархии является повышение статуса (силы, влияния) одних олигархов и вызванное этим недовольство других, Аристотель прямо рекомендует избегать такого положения дел, прибегая к испытанному античному средству — остракизму:

Лучше же всего… наладить дело так, чтобы никто слишком не выдавался своим могуществом, будет ли оно основываться на обилии друзей или на материальном достатке; в противном случае лучше удалять таких людей за пределы государства [Аристотель, 1308b].

В чем отличие этого совета от уже известного нам правила для тиранов — подрезывать выдающихся людей? В том, что следовать ему в случае олигархии намного сложнее. С точки зрения сюзерена, любой набравший силу вассал — прямой конкурент, и ему тут же нужно перекрыть кран, а то и вовсе вывести за пределы группировки. А вот с точки зрения вчерашнего вассала, объединившегося с другими такими же в олигархию, более могущественный партнер по группировке — потенциальный сюзерен, которому тоже пригодятся вассалы. Может быть, выгоднее поддержать такого человека, а не подвергать его остракизму? Вассал может понимать, что новый сюзерен в конечном счете предпочтет собственных вассалов и быстро избавится от ненадежных союзников; но если у такого вассала нет навыков работы в режиме олигархии — он все равно предпочтет привычные иерархические отношения.

Безусловный рефлекс любого человека власти — выбирать самого сильного и стараться попасть к нему в вассалы. Но стабильная олигархия требует полностью противоположного рефлекса: объединяться со слабыми против сильного! Вот почему олигархии недолговечны, и вот почему длительно существующая олигархия называется аристократией. Рефлекс остракизма сложно выработать самостоятельно, его можно лишь получить по наследству, от уже убедившихся в выгоде[405] совместного правления родителей. Но и в этом случае он будет полезен лишь в окружении таких же аристократов, готовых объединяться против сильного; между обычными людьми подобное «благородство» гарантирует поражение.

Помимо остракизма (прямого изгнания возвысившегося из властной группировки), Аристотель описывает и более мягкий (но не менее действенный) принцип, проверенный веками античной истории.

Он заключается в противодействии возможностям отдельных лиц урвать себе большую долю общественных доходов. Для этого в античности широко практиковались различные квоты на государственные должности (например, не более одного человека от одной семьи), регулярная сменяемость должностных лиц и даже назначение на должности по жребию. В наши дни этот принцип детально разработан в теории Управления, начиная с рациональной бюрократии Вебера и заканчивая любым современным учебником по менеджменту, поэтому мы здесь ограничимся лишь его упоминанием. Далеко не все подчиненные человека Власти являются его вассалами, и по отношению к остальным методы Управления будут работать лучше, чем методы Власти.

Практик. Но при этом обязательно нужно помнить, что против людей Власти методы управления не работают никогда. Вообще никогда!

Теоретик. Подведем итоги. Понимание Власти, изложенное Аристотелем в «Политике», существенно отличается от понимания классических китайских книг: если у китайцев в центре внимания был «мандат Неба» и стратагемы (уловки и хитрости в борьбе за власть), то Аристотеля заботит правильность государственной политики, позволяющая в зародыше пресекать всякую борьбу за власть (и делающая стратагемы бессмысленными). Перечисляя многочисленные распри и перевороты, Аристотель нисколько не интересуется тактическими приемами и хитростями — в его представлении, коль дело дошло до открытого мятежа, государственная политика уже никуда не годилась.

Богатый фактический материал, предоставленный Аристотелю самой историей, позволил ему описать многие законы Власти. В то же время целостной концепции Власти Аристотель не создал, да и не ставил себе такой задачи; его больше интересовало рассмотрение идеи Блага на примере государственного устройства, и на Власть он смотрел как на средство обеспечения справедливости, а не как на высшую ценность (каковой она представляется настоящим людям власти). В результате, хотя Аристотель местами практически предвосхитил Макиавелли, его «Политика» не воспринималась как книга Сатаны, а, напротив, легла в основу идеологии «справедливого монарха» («доброго царя»).

Асабийя и мулк

Ибн Хальдун, «Мукаддима» (1377 год)

Теоретик. Быть может, уважаемый читатель, вы уже обратили внимание на то, что открытия и изобретения в теории Власти не принадлежат теоретикам, а сначала возникают в повседневной практике Власти и лишь потом, иногда спустя тысячи лет, формулируются мыслителями в виде законов и правил. Враждующие царства Китая показали тонкости политической интриги, а полисы Древней Греции — методы поддержания стабильной государственной власти. Можно предположить, что очередное достижение в теории Власти также потребует особой территории, с отличающимся как от китайского, так и от древнегреческого образом жизни.

Появления такой территории пришлось ждать почти две тысячи лет. Полисная цивилизация Эллады оказалась недолговечной, и монархия снова стала господствующей в мире формой правления. Римская республика превратилась[406] в Римскую империю, поставившую под свое владычество все Средиземноморье. Римская империя распалась на Западную и Восточную; Западная рухнула под натиском варварских королевств, Восточная превратилась в Византийскую, но так и осталась империей. Одно тысячелетие сменялось другим, а единоличное правление оставалось единственной формой Власти, выживавшей в реальном мире. В этих условиях древнегреческая классификация государств казалась безнадежно устаревшей, и место рассуждений о справедливости занял куда более древний и более надежный «мандат Неба» в виде священного права королей[407]. Власть казалась — да почти повсюду[408] и оказывалась — личным свойством конкретного лица, и все размышления о ней полностью укладывались в китайскую традицию заговоров и интриг.

Подходящие условия, способствующие открытию новых законов Власти, сложились только к началу XIV века, и не в Европе, а на территории Северной Африки (левая ее часть на карте, от Марокко до Туниса). Автор этих открытий, Абу Зейд ар-Рахман ибн Мухаммад аль-Хадрами, известный как Ибн Хальдун (1332–1406 гг.), был современником исторических событий, которые мы сегодня воспринимаем как древние мифы. Авиньонское пленение пап, эпидемия черной смерти, Столетняя война, Куликовская битва и завоевания Тамерлана — все это происходило при жизни Ибн Хальдуна; но к изучению Власти его подтолкнула совсем другая история.

Родную для Ибн Хальдуна Северную Африку в те годы можно было с полным правом назвать полем боя между цивилизацией и варварством. Узкая полоска плодородной земли вдоль Средиземного моря способствовала возникновению торговых (и пиратских, как же без этого) городов-государств. Но уже в сотне километров вглубь континента начиналась громадная пустыня, кормившая миллионы[409] кочевников-скотоводов. Численное и военное превосходство берберских (а позднее и арабских) племен над городами было несомненным, и, чтобы выжить, городам приходилось нанимать одни племена против других:

Все племена делились на две большие группы — племена махзен, или так называемые казенные, и племена райя, или подчиненные, податные. Племена махзен разводили верблюдов, имели право носить оружие и, самое главное, крайне тесно были связаны с государственным аппаратом. В их задачу входило собирать налог с «податных» племен и некоторых районов; они составляли главную военную силу государства [Игнатенко, 1980, с. 11].

Читатель. Непонятно. Если племена составляли главную военную силу, то почему они подчинялись городам-государствам, а не наоборот?

Теоретик. Зная теорию Власти, вы легко сможете ответить на этот вопрос. Во-первых, потому что племен много, а государство (когда оно существует) — одно. Попытка какого-то племени захватить централизованную власть могла быть подавлена с помощью других племен (как чаще всего и случалось). Во-вторых, «власть даром не раздается, поскольку приобретена аналогичным путем». Что собой представляли государства Северной Африки в XIII–XIV веках? Наследственные династии, созданные вождями племен, которым все же удалось захватить столичные города!

В 1069 году предводитель племени санхаджа (воинов которой прозвали альморавидами — «праведниками пустыни» — за обычай закрывать часть лица для защиты от сглаза) Юсуф ибн Ташфин захватывает Фес (тогда столицу Марокко) и основывает династию альморавидов. К концу века государство альморавидов простирается от Сарагосы в Испании до Алжира на западе Северной Африки.

В 1120 году в столицу альморавидов Марракеш прибывает харизматический проповедник Ибн Тумарт и начинает пропаганду учения о махди, призванном очистить мир от скверны (под «махди» он, конечно же, подразумевает себя любимого). Проповедь продолжается в окрестных горах и пустынях, племена одно за другим попадают под обаяние самопровозглашенного махди и присягают ему на верность. В горах Атласа создается государство альмохадов («исповедующих единство божие»). Начинается война с базирующимися на равнине альморавидами[410], которая в 1146 году завершается взятием Марракеша. На смену альморавидам приходят альмохады, вскоре (к 1160 году) подчиняющие себе огромную империю — от Испании до Туниса.

Однако уже в 1224 году в династии начинаются проблемы (один правитель задушен в собственных покоях, другой — утоплен в бассейне, за власть сражаются несколько одинаково сильных группировок), и конкурирующие с санхаджа племена поднимают голову. Племя бану марин начиная с 1216 года вторгается в Марокко из Сахары, в 1244 году вождь племени Абу Яхья раздает своим вассалам еще не завоеванные земли Марокко, чем обеспечивает их сплоченность. В борьбе с бану марин альмохадам приходится обращаться за помощью к племени абд аль-вад, но даже это не помогает, и в 1248 году Абу Яхья захватывает Фес. Так на карте Северной Африки появляется очередное государство. Не отстает от своих соседей-врагов и племя абд аль-вад — под предводительством Ягморасан Ибн Зайяна оно создает собственное государство со столицей в городе Тлемсен.

Мы снова видим, как географические факторы — сочетание судоходного Средиземного моря и примыкающей к нему огромной пустыни — способствовали возникновению особого жизненного уклада. В полисах Древней Греции неоткуда было взяться племенным вождям (все «племена» на территории Греции давно стали рабами); в Древнем Китае, напротив, так и не появились города-государства (не было судоходного внутреннего моря). В Северной Африке хватало и тех и других — и в истории появился новый сценарий: «варвар на троне», рождение и гибель династий, основанных племенными вождями[411].

Ибн Хальдуну «посчастливилось»[412] провести большую часть своей жизни в самой гуще подобных событий. На его глазах захватывались города и гибли правители, плелись интриги и привлекались в союзники племена. Даже поверхностный очерк истории, который вы только что прочли, заставляет задуматься: почему, захватив города и огромные территории, династии оказываются не в состоянии их сохранить на сколько-нибудь длительное время? Почему малообразованные и довольно примитивные племена раз за разом выдвигают вождей, способных выигрывать войны и основывать династии, но сами династии слабеют и деградируют — иногда доходило до ежемесячных дворцовых переворотов, так что средняя продолжительность правления этих династий ненамного превышает срок жизни одного человека?

Потерпев поражение в многолетних политических интригах, Ибн Хальдун получил дополнительный стимул задуматься над этим вопросом. Удалившись в провинциальный городок, он посвящает несколько лет своей жизни научным изысканиям, параллельно работая над историей Северной Африки и ее осмыслением. В 1377-м теоретическая работа завершена[413]: за несколько месяцев Ибн Хальдун пишет свою знаменитую «Мукаддиму» («Введение», «Пролегомены» — в разных вариантах перевода). Ответы на мучившие его вопросы найдены, душевный покой обретен, и на смену неудачливому политику приходит повсеместно признанный мудрец.

Читатель. Ну хватит тянуть, давайте уже ответ! Что он такого открыл? Явно ведь не хитрый способ захватить власть — иначе мы бы знали его как султана или эмира. Так что же?

Теоретик. Попробуйте догадаться. Что можно открыть, ответив на вопрос, почему одни захватывают власть, а другие ее теряют?

Читатель. Источник власти, что ли? То, что у одних есть, а других было, да сплыло?

Теоретик. Вот видите, как все просто, если немного подумать. Все верно: Ибн Хальдун действительно открыл источник Власти — то, что отличает победителей от побежденных, восторжествовавших правителей от свергнутых.

Читатель. В самом деле? Самый настоящий источник Власти — тот, что и сейчас работает во властных разборках? И он его открыл в XIV веке?

Теоретик. А что вас так удивляет? Ведь мы уже знаем, что Власть во все времена одинакова и меняются лишь ее маски.

Читатель. Да просто я про Ибн Хальдуна только из вашей книги и узнал. А если бы он открыл что-то стоящее, об этом, наверное, на каждом углу кричали бы. Вот с Макиавелли, например, никаких сомнений, он точно что-то такое открыл. А Ибн Хальдун… Что-то не верится!

Теоретик. А зря не верится. Мы ведь уже предупреждали о главной особенности теории Власти: что-то действительно стоящее в ней приберегается для внутреннего пользования, а широкой публике выдаются лишь идеологические мифы («мандат Неба») или общеизвестные банальности (вроде китайских стратагем). К тому же сама Власть успешно скрывается за разными масками (государствами, классами, корпорациями), и знания о ней обычно затеряны среди других, не менее интересных сведений. Так что чем менее известен теоретик Власти, тем более ценные знания можно у него обнаружить. Открытия Макиавелли мы рассмотрим буквально через несколько страниц, и у вас будет возможность сравнить их с результатами Ибн Хальдуна, к изложению которых мы наконец-то и переходим.

С первых же страниц «Мукаддимы» понимающему человеку становится ясно, что речь в ней пойдет не совсем об истории. История, говорит Ибн Хальдун, это всего лишь совокупность сообщений о событиях, причем очень часто эти сообщения оказываются стопроцентной ложью. Как отличить ложь от правды и получить достоверную картину происходящего? Вопрос, достойный настоящего человека Власти; обычный ответ на него — фильтровать сообщения, используя лишь доверенные источники. Но мы уже знаем (из китайских стратагем), что «доверенные» источники часто оказываются самыми ненадежными; знал это и Ибн Хальдун и потому предложил совершенно другой способ проверки сообщений:

Исследовать их надлежит, опираясь на знание о природе обустроенности[414]. Это — наилучший и наивернейший способ исследования сообщений и отделения в них правды от неправды. Он должен предшествовать установлению справедливости передатчиков… если сообщение невероятно, то нет никакой пользы от установления справедливости или несправедливости [Смирнов, 2008, с. 5].

Располагая достоверным «знанием о природе обустроенности», можно избегать смертельно опасных ошибок; но что это за знание и откуда его взять? Да из моей же книги, отвечает Ибн Хальдун:

Необходимо взглянуть на людское общежитие, каковое представляет собой обустроенность, и отделить в нем состояния, которые оно испытывает благодаря самому себе и которые обусловлены его природой, от тех, что привходящи и не идут в счет, а также от тех, что вообще не могут иметь места…

Представляется, что это — самостоятельная наука… Эта наука, как представляется, создается вновь. Клянусь жизнью, ни у кого не встречал я ничего похожего [Смирнов, 2008, с. 6].

Общие правила обустроенности, позволяющие отличать правду от лжи в сообщениях, а вовсе не история как совокупность самих этих сообщений, — вот что интересует Ибн Хальдуна и вот чем он решил поделиться с читателями. Ну а поскольку тогда «обустроенность» в Северной Африке представляла собой постоянную борьбу за власть с установлением и разрушением правящих династий, то перед нами действительно новая наука, и это наука о Власти. Главная цель Ибн Хальдуна в этой науке — проверка достоверности сообщений, а не захват власти и не ее восхваление; его интересует, как Власть устроена сама по себе[415], пусть даже такое знание и покажется кому-то неприятным:

Многие из государственных мужей, обладающих трезвостью в политике, могут обратить внимание на признаки разрушения, которые постигают их государство, и посчитать, что этого можно избежать. Они принимаются исправлять государство, улучшать его составные части и оздоровлять его, стремясь уберечь от этого разрушения. Они считают, что несчастье постигает их государство из-за небрежения или глупости тех государственных мужей, которые были до них. Но это не так. Это разрушение природно [Игнатенко, 1980, с. 62].

С таким беспощадно объективным подходом и впрямь можно докопаться до истины. Итак, что же такое имеется у примитивных племен, воюющих под знаменами очередного вождя или пророка, и отсутствует у столетних династий, владеющих городами, кораблями и мощным чиновничьим аппаратом?[416] Какая сила создает новые государства, а потом утекает прочь, обрекая их на неминуемую гибель?

Рассмотрев вместе с Ибн Хальдуном различия в обустроенности племен и государств, мы узнаем ответ на этот вопрос. Ибн Хальдун (задолго до Маркса) справедливо замечает, что жизненный уклад различных народов определяется тем, как они добывают себе пропитание:

Знай, что состояния народов различаются так, как различаются их способы добывания средств к жизни.

…земледельцы и животноводы действуют по зову необходимости. Для них неизбежно открытое пространство[417], поскольку оно предоставляет им земельные угодья, выгоны и пастбища для скота. Вот почему связанность с открытым пространством в их случае необходима, а добывание средств к жизни ограничивается поддержанием существования и куском хлеба, не более того, поскольку большего они достичь не в состоянии.

…если положение людей, добывающих средства к жизни, улучшится, они начнут сотрудничать в добывании превышающего необходимое… разбивать города и населенные пункты для огороженной оседлой жизни… Это — обитатели огороженных пространств[418]. Одни из них добывают средства к жизни ремеслами и искусствами, другие — торговлей. Их доходы обильней и дают больший достаток, и они имеют сверх необходимого [Смирнов, 2008, с. 19–20].

Слово «необходимый» не случайно так часто встречается в приведенном тексте. Ибн Хальдун полагал, что действия людей, вызванные необходимостью (то есть единственно возможные), намного более предсказуемы и именно их нужно исследовать в первую очередь. Поэтому жизнь на открытых пространствах, полностью контролируемая необходимостью (не будешь разводить верблюдов — умрешь с голоду), представлялась ему основой человеческой жизни, на которой периодически расцветают и тут же опадают «цветы цивилизации»[419].

Обнаружив разницу между «бидава» и «хидара» — открытым и огороженным пространством, отсутствием и наличием «роскоши» (потребления сверх необходимого), — Ибн Хальдун задается следующим вопросом: а как эти различия отражаются на человеческих качествах населения? Здесь снова обнаруживается существенная разница:

Нравы людей таковы, что меж ними царит несправедливость и вражда: кому приглянулось имущество брата, тот уж тянет к нему руки, если только не сдержит его какой-нибудь усмиритель…

В городах взаимную вражду людей сдерживают правители и государство: они связывают руки всем нижестоящим, так что одни не могут затронуть других или напасть на них. Внешних врагов сдерживают укрепленные стены…

Что касается жителей открытых пространств, то у них [порядок] поддерживают шейхи и старейшины благодаря всеобщему почтению и уважению к ним. От внешнего нападения их очаги охраняют защитники из числа воинов и юношей… Однако они станут охранять и обороняться, только если представляют собой спаянность[420] [Смирнов, 2008, с. 21–22].

Где нет укрепленных стен и «вертикали власти», там можно выжить только держась друг за дружку, коллективно, «всем миром» сопротивляясь внешним врагам. «Жить на открытых пространствах могут лишь племена — носители спаянности» — так называется седьмая глава II части «Мукаддимы». А вот в городских стенах спаянность перестает быть необходимой!

Асабийя — «спаянность», «чувство локтя», «сплоченность» — вот что отличает примитивные племена от цивилизованных, защищенных стражей и стенами, а потому «свободных от необходимости» жителей городов. Конечно, какое-то время и какой-то части горожан асабийя вполне возможна; но с необходимостью она будет возникать и воспроизводиться только у племен, живущих на открытых пространствах. Собственно, на этом чтение самой «Мукаддимы» можно прекратить (хотя мы не будем) и вывести все ее дальнейшее содержание самостоятельно.

Читатель. Я правильно понял, что эта асабийя и есть настоящий источник Власти?

Теоретик. Да, правильно.

Читатель. Поэтому итальянская мафия поднялась в Америке, а евреи так и вовсе по всему миру?

Теоретик. Грубо говоря, да.

Читатель. Странное дело, верблюдов в пустыне пасут бедуины, а поднялись сицилийцы с евреями. Противоречие получается!

Теоретик. Давайте еще вспомним первых христиан, за несколько веков распространивших свою веру на всю Римскую империю, или последователей Мухаммеда, создавших Халифат. Со сплоченностью у них тоже все было в порядке, хотя они и не «пасли верблюдов»! Если Ибн Хальдун знал только один способ производства сплоченности (жизнь кочевого племени), это вовсе не означает, что других способов не существует. Понимание, что источником власти является сплоченность, — это открытие, а то, как ее создавать, — изобретение. Но мы уже договорились, что открытие важнее изобретения; если вы знаете общий принцип, придумать его конкретную реализацию — дело техники.

Читатель. Все равно не могу поверить. Я с детства читал, что Власть — грязное дело, что там нужно постоянно предавать, и обманывать и все такое прочее. И вдруг оказывается, что в ней самое главное — сплоченность, чувство локтя, мир-дружба-солидарность! Почему об этом никто не пишет?

Теоретик. Действительно, странное дело: почему никто не пишет правду о Власти?

Читатель. Хм. Хотите сказать, что чем раскрученнее автор, тем больше он врет? Ну посмотрим, что вы расскажете про Макиавелли. И постойте — а почему тогда сам Ибн Хальдун написал эту правду? Как ему такое в голову пришло и кто позволил?

Теоретик. Если вы читали первую часть нашей книги, то могли бы догадаться, кто позволил. Племена, чью асабийю так расхваливал Ибн Хальдун, и позволили — потому что именно они и были в те годы главной военной силой в Северной Африке. А «как ему такое в голову пришло» — ну вот есть особенность у некоторых людей: хлебом их не корми, дай только докопаться до правды. Таким был Квигли, которому знание о закулисной политике Великобритании жгло язык тридцать лет, до самой смерти. Власть, конечно, самая большая сила в обществе, но есть люди, которым и она не указ.

Практик. Тут есть еще одна тонкость. Те, кого Власть по какой-то причине не пустила играть в нее до конца, склонные к аналитике, эту свою потребность в игре компенсируют размышлениями о сути тех или иных вещей. В некотором смысле это взаимозаменяемые потребности: победить в интриге и решить сложную задачу. Ну а дальше такие люди используют понимание Власти для того, чтобы им не мешали рассказать о своих открытиях миру. «Чистый» ученый, идущий против мейнстрима, скорее всего, погибнет (см. дальше историю Миллса) вместе со своими мыслями, человек Власти же в такой ситуации может и выиграть.

Теоретик. Вернемся к вашему предыдущему вопросу. Допустим, асабийя-сплоченность и в самом деле ключевой фактор в борьбе за Власть. Почему же тогда ему уделяется так мало внимания (один Ибн Хальдун за несколько тысячелетий) и так много авторов пишут про интриги, подлость, жестокость и тому подобное? Только ли потому, что правду о Власти нельзя говорить? Очевидно, что нет — ведь интриги и насилие тоже работают. Устранение конкурентов — столь же важная составляющая борьбы за Власть, как и поддержание вассальной верности. Почему же Ибн Хальдун (и мы вместе с ним) полагал, что источником Власти является именно асабийя, а не искусство интриги например?

Ведь он прекрасно понимал, как устроен реальный мир: какой бы идиллической[421] ни была асабийя исходного племени, образование племенного союза, а уж тем более создание собственной династии требует уже других отношений.

Главенство же принадлежит у них не всем, а какому-то определенному кругу. А поскольку главенство бывает благодаря преобладанию, из этого необходимо следует, что спаянность этого круга сильнее, нежели прочих групп: благодаря этому он получает преобладание и осуществляет главенство [Смирнов, 2008, с. 24].

Люди, устраивая общежитие, нуждаются в усмирителе и правителе, который удерживал бы их друг от друга. Вот почему в силу той же спаянности он должен преобладать над ними… Такое преобладание и есть владение (мулк[422]).

Это — нечто дополнительное в отношении главенства. Главенство — это господство, его носителю люди покорны без принуждения с его стороны. Владение же — это преобладание и правление благодаря принуждению [Смирнов, 2008, с. 26–27].

Асабийя возможна лишь среди небольшой, долго жившей совместно группы людей; распространить свое главенство на большее население можно лишь в форме владения, подменив подчинение из уважения подчинением из страха. Поэтому хотя асабийя и лежит в основе всякой династии, заметить ее в условиях «огороженного пространства» практически невозможно:

Это [асабийя] далеко от понимания людей. Они игнорируют это, ибо забыли эпоху, когда устанавливалось государство в самом его начале. Длительное время их жизни в условиях цивилизации, при ней сменялись их поколения одно за другим, и не ведают они, каково было творение бога в начале существования государства. Они видят государственных мужей, только когда укрепилось их дело, и им было все передано, и стала ненужной для них асабийя [Игнатенко, 1980, с. 138].

«Укрепившись, государство может обойтись без асабийи», — гласит название второй главы III части «Мукаддимы». Коль скоро мы уже живем в государстве — шансы разглядеть в нем остатки асабийи ничтожны; вокруг только мулк, только владение, принуждение и насилие. И если полагать такое государство вечным, то действительно нужно изучать обман и интриги, забросив асабийю куда подальше. Но в том-то все и дело, что Ибн Хальдун считал государство преходящим, несовершенным и обреченным на гибель способом существования! Смерть государства таится в самой его природе, подменяющей естественную общность людей (асабийю) внешним принуждением (мулком) и приводящей к единоличной власти:

Возникает стремление к самообожествлению, что в природе людей, плюс требуемое политикой единовластие, чтобы все не развалилось из-за расхождений между многими властвующими… И он единовластно распоряжается властью, отталкивая других от соучастия в ней. Это может произойти с первым из владык государства, а может только со вторым или третьим в зависимости от степени сопротивления группировки и ее силы, но в государствах это неизбежно [Игнатенко, 1980, с. 140].

Становление единоличной власти правителя неизбежно приводит к конфликту с его собственной (даже самой близкой) группировкой, помнящей времена главенства, а не владения:

Если же наступил второй фазис, и кто-то один стал самоуправно распоряжаться и себе одному присваивать величие… то они [бывшие соратники] становятся его настоящими врагами, и он начинает нуждаться в близости кого-то другого, чужаков, на которых он опирается в борьбе против бывших соратников… Он наделяет чужаков властью над теми…[423]

Держава — не тем, кто ее создавал, а слава — не тем, кто ее добывал [Игнатенко, 1980, с. 142].

Последняя фраза исчерпывающе характеризует отношение Ибн Хальдуна к современным ему (да и вообще всем) государствам: хотя поведение правителей и соответствует их природе, оно все равно вызывает сожаление. Тем более что результат такого поведения — порча и гибель государства:

Знай, что подготовка государства и его создание осуществляется асабийей. Неизбежно должна существовать крупная группировка, объединяющая и ведущая за собой другие группировки… После возникновения владения разрушительные роскошь и насилие окружают людей… Ревность государя превращается в страх за то, чем он владеет, и он начинает убивать их и уничтожать, лишать их благополучия и роскоши, к которой они привыкли. И они гибнут и уменьшаются числом, и разрушается асабийя государя… Он заменяет ее приспешниками — облагодетельствованными чужаками, и из них образуется новая асабийя. Но это не та тесная связь, подобная узде… Это чувствуют люди других группировок и начинают выступать против него и его приспешников [Игнатенко, 1980, с. 145].

Ибн Хальдун хорошо представлял себе жизненный цикл современного ему государства. Он прямо писал, что у государств, как и у человека, существует естественная продолжительность жизни — три поколения, или 120 лет[424]. Первое поколение несет в себе асабийю жизни на открытых пространствах, второе привыкает жить за городскими стенами в условиях мулка, третье окончательно погрязает в роскоши, «привыкает пресмыкаться и повиноваться» и становится неспособно к сопротивлению внешним захватчикам.

Этим трем поколениям соответствуют пять фаз жизни государства (фазы не совпадают с поколениями, поскольку некоторые из них возникают при жизни одних и тех же людей): 1) победа над врагами и основание государства; 2) формирование единоличного правления и переход от асабийи к мулку; 3) благоденствие и демонстрация могущества, в том числе строительство зданий и городов; 4) застой, когда главной задачей становится поддержание стабильности, «чтобы все шло как всегда»; 5) расточительство, растраты и безумства, когда очередной правитель не интересуется ничем, кроме собственных удовольствий. На этой стадии начинаются дворцовые перевороты, мятежи, вторжения врагов — и ослабленному и выродившемуся государству приходит конец.

Согласно Ибн Хальдуну, воспрепятствовать такому развитию событий невозможно: он не знает другого способа создания асабийи, кроме «жизни на открытых пространствах». Создав государство, люди тем самым отказываются от естественного источника Власти в пользу его суррогата (насилия) и вступают на дорогу, с которой нет возврата. Вот почему Ибн Хальдун нисколько не интересовался приемами интриг и искусством обмана; в его представлении все эти приемы борьбы за власть лишь ускоряли неизбежную деградацию общества и еще быстрее вели к гибели государства. Источником Власти для Ибн Хальдуна оставалась естественная сплоченность, встретить которую можно было лишь у примитивных племен.

Нам, европейским жителям начала XXI века, пессимизм Ибн Хальдуна может показаться устаревшим. На нашей короткой памяти (с 1970-х годов) еще не было случая, чтобы европейское государство рухнуло вследствие деградации Власти и было захвачено новыми носителями асабийи[425]. Да и во времена Ибн Хальдуна далеко не везде на Земле имелись примитивные племена, готовые в любое время вторгнуться в пределы цивилизации. Но если сформулировать его теорию в чуть более общем виде — как вечный цикл смены состарившихся властных группировок новыми, молодыми и малочисленными, обладающими большей сплоченностью, — то нельзя не почувствовать холодок. Как знать, может быть, кто-то из читателей этой книги и есть та будущая элита, что придет на смену погрязшим в роскоши современным правителям?[426]

Практик. А если мы вспомним проблемы мусульманского населения современной Западной Европы? Уже достаточно много экспертов всерьез рассматривают вопрос о том, не разрушат ли они своей верой и сплоченностью мультикультуралистское общество Евросоюза. Кстати, именно национальная асабийя позволила албанцам отобрать у Сербии ее сердце — Косово. Так что Ибн Хальдун актуален не только для XIV века!

Теоретик. Подведем итоги. Главное открытие Ибн Хальдуна — асабийя, сплоченность, источник всяческой власти. Именно сплоченность, верность общей цели позволяет самой организованной группировке подчинить себе все остальные; но в таком увеличившемся сообществе асабийя уже не работает и подменяется мулком (принуждением). Сплоченность из-под палки оказывается плохой заменой исходной асабийе, и Власть начинает необратимо разрушаться. Отсюда следует второе открытие Ибн Хальдуна: цикличность любой Власти, неизбежность наступления периода разложения и смут, за которым столь же неизбежно Власть переходит в руки новой, более сплоченной группировки.

Судьба и доблесть

Макиавелли, «Государь» (1513), «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1517)

Читатель. Судьба? Доблесть? Что за странный заголовок? Все же знают, что макиавеллизм — это «скрывать за улыбкой кинжал», как удачно сформулировали китайцы, мораль напоказ и абсолютная аморальность на деле.

Теоретик. Скажу больше, «макиавеллизм» можно даже измерить. В 1970 году американские психологи Кристи и Гейс опубликовали тест, MACH-IV, выявляющий у испытуемого желание и умение манипулировать другими людьми. Так что общепринятое (причем еще с XVII века, когда в английском языке появляется это слово) понимание «макиавеллизма» действительно ничего общего не имеет с «судьбой» и «доблестью». Макиавеллизм — всего лишь жестокость, замаскированная хитростью, одна из 36 стратагем, возведенная в абсолют.

Макиавеллианец в современном понимании — это психопат-манипулятор, который обманет и убьет вас без малейших угрызений совести. Неудивительно, что свою книгу о Макиавелли Стретерн начинает так: «От одного упоминания имени Макиавелли кровь стынет в жилах». Еще в 1539 году английский католический кардинал Реджиналд Поул писал в письме королю Испании Карлу V: «Этот человек — враг рода человеческого и палец Сатаны. Яд, им изливаемый, распространяется повсеместно, даже и при дворах государей». В 1559 году «Го с у дарь» был внесен в знаменитый Индекс запрещенных книг католической церкви. С тех пор отношение к Макиавелли и его произведению не сильно изменилось; когда в 1972 году Киссинджера спросили в интервью, не повлиял ли на его политическую философию Макиавелли, прожженный политик горячо открестился от этого обвинения: нет, нет, никогда, ни за что на свете! [Скиннер, 2009] И тем не менее что вы вспомните в первую очередь, если услышите: «книжка про власть»?

Конечно же, книгу «Государь», которая учит худшим порокам и написана исчадием ада. Сегодня это общепризнанный учебник Власти. Остановимся и немного подумаем: как такое возможно? Казалось бы, дело в том, что Власть на самом деле требует лживости и жестокости, вот правда о ней и стала такой популярной. Но как мы уже хорошо знаем, Власть не любит раскрывать свои тайны; как же она допустила не просто утечку «правды», но и ее всемирную популярность?! Одно из двух: либо в случае с Макиавелли Власти не удалось утаить «правду», либо эта «правда» на деле немногого стоит. Проверка первого предположения весьма трудоемка (нужно реконструировать всю историю публикаций о Макиавелли), а вот второе мы можем проверить прямо сейчас. Что такое «макиавеллизм»? «Скрывать за улыбкой кинжал»? Одна из 36 китайских стратагем?

Читатель. Вон вы как все повернули! Я сразу вспомнил того египетского султана, который заказал перевод Макиавелли. Он его даже дочитывать не стал, а нас, европейцев, Макиавелли — исчадие ада и великий учитель. Получается, его популярность — от нашей европейской необразованности? От того, что мы не хитрые, как сто китайцев?

Теоретик. На первый взгляд, так и есть, мы ведь уже писали, что проиграем китайцам чемпионат по хитрости. Но вот закавыка: это европейские завоеватели приплыли в Китай, а не наоборот. Европейская модель власти оказалась эффективнее[427], чем хитрость ста китайцев; европейские властные группировки разбирались во Власти несколько лучше, чем китайские. То, что на Востоке казалось самым главным во Власти (обман и интриги), на Западе к какому-то веку стало (среди людей Власти, конечно) общеизвестной банальностью. Банальностью, которую можно бросить конкурентам, как кость собакам, чтобы отвлечь их от чего-то более важного.

Читатель. Вы хотите сказать, что Макиавелли был сознательно распиарен?!

Теоретик. Нет. Такие утверждения нужно доказывать, а это выходит за рамки нашей достаточно поверхностной книги. Мы хотим сказать, что общеизвестный «макиавеллизм» не является сколько-нибудь оригинальным (у китайцев того же самого в десятки раз больше) и полезным (сила европейской Власти была в чем-то другом) знанием. Его широкое распространение (миллионные тиражи «Государя») никак не затрагивало интересы настоящей Власти. А вот была ли у Власти какая-то причина содействовать такому распространению — этого с уверенностью сказать нельзя…

Читатель. Ну хорошо, вы меня практически убедили. Значит, Макиавелли — распиаренная пустышка, морковка перед носом осла. Но все-таки: почему в заголовке «судьба» и «доблесть»?!

Теоретик. С вашего позволения, я закончу. Итак, нельзя сказать с уверенностью, был ли у Власти мотив раскручивать «стратагемного» Макиавелли. Но заподозрить такой мотив мы, как исследователи Власти, просто обязаны. С какой целью из работ какого-то ученого выхватываются и широко рекламируются отдельные положения? Как правило, с целью приглушить или вовсе замолчать остальные его результаты, уж коли не получается стереть его из истории полностью. Поэтому, столкнувшись с феноменом бешеной популярности автора, пишущего на первый взгляд какие-то банальности, имеет смысл присмотреться к его работам внимательнее. Нет ли там какого-нибудь второго слоя, доступного лишь посвященным?

Начнем наши поиски с простого вопроса: какое из двух сочинений Макиавелли более полно отражает его теорию власти? В самом начале «Государя» Макиавелли пишет: «Я не стану касаться республик, ибо подробно говорю о них в другом месте» [Макьявелли, 2002, с. 59]. Этим «другим местом» принято считать «Рассуждения», действительно частично посвященные республиканскому Риму. Но вы уже знаете (из заголовка), что «Государь» был написан в 1513 году[428], а «Рассуждения» только в 1517-м. Ссылаться в 1513 году на работу 1517-го Макиавелли мог только в одном случае: если в 1513-м она уже существовала хотя бы в набросках. Тенненбаум указывает, что «Государь» писался наскоро (Макиавелли еще питал надежды вернуться на службу)[429] и представлял собой выжимки о единоличном правлении из общей рукописи, которая и стала в итоге «Рассуждениями» [Тенненбаум, 2012]. Вот и первая находка: в полном виде теория Макиавелли изложена вовсе не в «Государе», а «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия».

Двинемся дальше. Какую теоретическую (а быть может, даже практическую) проблему решает Макиавелли в своем главном труде? Зачем он вчитывается в историю древнего, еще республиканского Рима[430], сравнивая события давно минувших дней с современной ему историей Италии? Ответ на этот вопрос хорошо известен: Макиавелли, не мысливший себя вне политической деятельности[431], больше всего на свете хотел гордиться родной Италией. К восстановлению ее величия призывал он потенциальных читателей своего «Государя» (глава 26 так и называется — «Призыв овладеть Италией и освободить ее из рук варваров»); о величии Рима писал он едва ли не на каждой странице «Рассуждений». Казалось бы, имея перед глазами блистательный пример Римской республики, правители Италии должны были в точности знать, что им нужно сделать для восстановления былого величия. Но нет, огорчается Макиавелли:

Мы, однако, не сыщем государя или республику, которые следовали бы примеру древних во внутренних учреждениях, поддержании власти, управлении царством [Макьявелли, 2002, с. 139].

Почему же успешный опыт Римской республики оказывается невостребованным? Макиавелии полагает, что причина этому — фаталистическое отношении к жизни:

Я знаю, сколь часто утверждалось раньше и утверждается ныне, что всем в мире правят судьба и Бог, люди же с их разумением ничего не определяют и даже ничему не могут противостоять; отсюда делается вывод, что незачем утруждать себя заботами, а лучше примириться со своим жребием [Макьявелли, 2002, с. 129].

Для современников Макиавелли (напомним, что жили они 500 лет тому назад, и с тех пор многое изменилось) понятие «судьба» (фатум) значило нечто иное, чем для нас с вами. Приведем характерную цитату из книги Скиннера[432]:

Один из участников [литературного кружка, куда входил Макиавелли], Антонио Бручиоли, позже будет вспоминать в своих «Диалогах», что участники постоянно обсуждали влияние фатума на жизнь республик — как республики возносились к собственному расцвету, как сохраняли свободу, как постепенно наступал упадок и неизбежный конец [Скиннер, 2009, гл. 3].

Вы можете представить себе современных интеллектуалов, постоянно обсуждающих влияние судьбы на что бы то ни было?! А вот во времена Макиавелли это было в порядке вещей. Судьба, фатум понимались тогда не как случайность («судьба — не судьба»), а как синоним предустановленного (например, Богом) порядка вещей, который человеку не дано изменить. Сегодня место «судьбы» в рассуждениях интеллектуалов заняли «законы природы», и вот про них мы уже можем спорить до бесконечности.

Итак, большинство в эпоху Макиавелли полагает, что быть Италии великой или нет — зависит исключительно от судьбы, а не от усилий отдельных людей. Задача Макиавелли — опровергнуть это господствующее заблуждение, показать: величие Рима не случайно, а прямо следует из его государственного устройства и того, что мы сегодня назвали бы культурой. Иными словами — найти настоящий и долговременный (Римская республика просуществовала около 500 лет) источник Власти.

Читатель. Раз вы об этом говорите, можно догадаться, что Макиавелли такой источник нашел. Причем это не «путь обмана», который был известен еще китайцам, и не банальная жестокость. Кроме того, хотя Макиавелли читали миллионы, об этом источнике ни один человек не обмолвился. Признаюсь, вы меня заинтриговали!

Теоретик. Чтобы заинтриговать вас еще сильнее, добавлю, что этот источник не может быть свойством одного человека, будь он хоть самый государственный Государь. Чтобы просуществовать 500 лет, Власть должна опираться на что-то, распределенное среди многих людей[433]. Вот те начальные условия, с которыми Макиавелли приступает к созданию своей теории.

Первым шагом теоретика на пути к источнику Власти всегда было сравнение успешных властителей с неудачниками. Делает этот шаг и Макиавелли: в шестой и седьмой главах «Государя» он сравнивает государства, «приобретаемые собственным оружием или доблестью», с государствами, «приобретаемыми чужим оружием или милостью судьбы». Если приобретение и сохранение Власти никак не зависит от усилий отдельных людей, разницы между стабильностью таких государств не будет (а если и будет, то в пользу вторых — у них «милость судьбы» наличествует с самого начала); но на деле ситуация иная:

Может показаться, что если частного человека приводит к власти либо доблесть, либо милость судьбы, то они в равной степени помогут ему преодолеть многие трудности впоследствии. Однако в действительности тот, кто меньше полагается на милость судьбы, тот дольше удерживается у власти [Макьявелли, 2002, с. 72].

Пока что это открытие не выходит за рамки общеизвестных банальностей («На Аллаха надейся, а верблюда привязывай»; «Удача улыбается смелым»); но Макиавелли на нем не останавливается. Отметив, что «в новых государствах удержать власть бывает легче или труднее в зависимости от того, сколь велика доблесть нового государя» [Макьявелли, 2002], он делает важные замечания относительно связи судьбы и доблести:

Пусть те из наших государей, кто, властвуя много лет, лишился своих государств, пеняют не на судьбу, а на собственную нерадивость. В спокойное время они не предусмотрели возможных бед — по общему всем людям недостатку в затишье не думать о буре [Макьявелли, 2002, с. 128].

Доблесть государя заключается в том, чтобы не уподобляться всем людям, а делать необходимое для сохранения своего государства, даже если это встречает (или может встретить) сопротивление:

Кто… следует путем доблести, тому трудно завоевать власть, но легко ее удержать; трудность же состоит прежде всего в том, что им приходится вводить новые установления и порядки, без чего нельзя основать государство и обеспечить себе безопасность… Кто бы ни выступал с подобным начинанием, его ожидает враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и холодность тех, кому выгодны новые [Макьявелли, 2002, с. 73].

С этого момента читатель начинает понимать, что доблесть[434] — это «не лобио кушать»[435], а постоянная готовность совершать действия, задевающие чьи-то интересы[436]. Тратить деньги на оборону — значит заставлять своих подданных затягивать пояса, и хотя это абсолютно необходимо, подданным наверняка не понравится. Создание великого государства — это путь постоянных конфликтов как с внешними, так и с внутренними противниками, и следование по нему требует особого душевного состояния.

Читатель. Это даже не пассионарность, а агрессивность какая-то получается. Как у Лоренца в «Агрессии»…

Теоретик. Или как у Дольника в «Этологических экскурсиях по запретным садам гуманитариев»: кто агрессивнее, тот и выше в иерархии. Как мы не устаем повторять, когда разные умные люди исследуют один и тот же предмет, они часто приходят к одинаковым выводам. Но раз уж мы говорим о Макиавелли, будем пользоваться его термином — virtu, или доблесть, отличное определение которому дал Скиннер:

Таким образом, virtu представлена как готовность поступать любым — добрым или дурным — образом, как того требуют обстоятельства, чтобы достичь гражданской славы и величия [Скиннер, 2009, гл. 3].

Вот здесь-то и появляется столь широко разрекламированный «макиавеллизм». Доблесть человека Власти заключается не в том, чтобы делать добро и нравиться людям; его задача — всемерно укреплять свое государство:

Государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности [Макьявелли, 2002, с. 101].

«Отступать от добра» в наше время звучит довольно мягко, но современники Макиавелли понимали этот эвфемизм вполне однозначно. Описывая, как Ромул убил своего брата и своего соправителя, Макиавелли прямо-таки восхищается этим образцом доблести:

Благоразумный основатель республики, помышляющий не о себе, а об общественном благе, не о наследственной власти, но об отечестве, должен добиться безраздельного господства; и никогда мудрый человек не подвергнет его осуждению за те чрезвычайные меры, к которым он прибегнет при заложении основ республики или монархии [Макьявелли, 2002, с. 164].

Во времена Макиавелли подобное «отступление от добра» означало не просто преступление, а еще и смертный грех, за который придется держать ответ на Страшном суде. Оправдывая и прямо предписывая правителю подобную доблесть, Макиавелли фактически ставит интересы государства выше заповедей самого Бога. Неудивительно, что церковь причислила его книги к числу еретических, а самого Макиавелли прозвали врагом рода человеческого. Да и сегодня теория, оправдывающая политические убийства, заставит поморщиться даже нашего уважаемого Читателя.

А между тем главное в макиавеллевской доблести не оправдание всяческих преступлений, а та самоотверженность, с которой обладающий доблестью человек приносит личные интересы — ни много ни мало спасение души! — в жертву интересам государства. Во всех существовавших до Макиавелли книгах-наставлениях правителям неизменно рекомендовалось благородное и высокоморальное поведение; Макиавелли же обнаружил, а обнаружив, не побоялся сказать, что между моралью обычного человека и доблестью человека Власти лежит пропасть. В руках государя находится не только его жизнь и жизнь его семьи, от него зависит будущее целого государства — а потому он не имеет права руководствоваться обычной моралью, когда ситуация требует проявления доблести.

Почему же доблесть так сильно отличается от морали? Потому, что доблесть диктует действия в интересах государства (властной группировки и ее владений), а мораль — в интересах одного человека.

Приведем классический пример, многократно встречавшийся в истории. Должен ли государь под давлением группы заговорщиков или даже римского папы (помните Людвига IV?) отрекаться от престола? С точки зрения частного человека, так и нужно сделать, сохраняя жизнь себе и своим близким, а также предотвращая возможную гражданскую войну. Но с точки зрения стабильности государства, такое решение просто ужасно, поскольку означает конец правящей династии и наступление смутных времен с неизбежными многочисленными жертвами[437]. Когда на одной чаше весов лежит гарантированная смута, а на другой — хоть мизерный, но шанс ее избежать, доблестный человек должен рисковать жизнью ради этого шанса. А вот обычному человеку, который не нанимался решать вопросы Власти, в такой ситуации, конечно же, следует отрекаться — именно так обычно и поступают слабые правители, получившие Власть по наследству и не знающие ей цену.

Макиавелли с предельной доходчивостью объясняет читателям эту разницу:

Чезаре Борджа многим казался жестоким, но жестокостью этой он навел порядок в Романье, объединил ее, умиротворил и привел к повиновению. И, если вдуматься, проявил тем самым больше милосердия, чем флорентийский народ, который, боясь обвинений в жестокости, позволил разрушить Пистойю[438]. Поэтому государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствуют беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица [Макьявелли, 2002, с. 104].

Милосердие обычного человека — пощадить провинившегося, ведь о такой пощаде узнает ограниченное число людей, и никто не будет рассчитывать на следующую пощаду. Высшее милосердие человека Власти (говоря языком Макиавелли) — покарать даже невиновного[439], чтобы вселить страх в сердца остальных. Путь человека Власти — это выбор наименьшего зла с целью предотвратить большее; но это всегда выбор зла, поскольку Власть по определению подразумевает ущемление интересов отдельных людей ради могущества властной группировки. Сознательно творить зло, но не для собственного удовольствия, а лишь для предотвращения еще большего зла[440] — вот что такое доблесть!

Практик. Помните, что я говорил про хирургов и офицеров? Они-то такие проблемы решали каждый день, и задолго до Макиавелли. Знать, что такое настоящая жестокость, может только тот, кто сам сталкивался с жестокостью необходимой. Умение отличать одну от другой и есть доблесть!

Читатель. Я правильно понял, что эта самая доблесть и есть источник Власти?

Теоретик. И да и нет. Доблесть действительно является источником Власти; но не «эта самая», о которой мы до сих пор говорили, а другая, к которой мы сейчас перейдем. Надеюсь, вы помните, что задачей Макиавелли было найти источник долговременной Власти, превосходящей продолжительность жизни любого правителя? Доблести отдельного государя для этого недостаточно, и ограничься Макиавелли открытием своего «макиавеллизма», мы знали бы его сегодня как теоретика морали, но не теоретика Власти. Однако Макиавелли пошел дальше и совершил другое открытие, надолго опередившее время[441]:

Такие же пороки и доблести, о которых я рассказываю применительно к отдельному человеку, бывают и у республик, примером чего могут служить римляне и венецианцы [Макьявелли, 2002, с. 438].

Читатель. Доблесть — у целых республик?! Погодите-ка, а это не то же самое, что асабийя? Та тоже приобреталась благодаря жизни, полной опасностей, и способствовала основанию династий…

Теоретик. Разница между Макиавелли и Ибн Хальдуном заключается в слове «республика». Ибн Хальдун не знал примеров стабильных и процветающих республик (в своих странствиях он так и не добрался до Венеции); Макиавелли жил в такой республике[442]. Ибн Хальдун мог полагать свой закон смены асабийи мулком абсолютным; Макиавелли строил свою теорию на пятисотлетней истории великого Рима. Поэтому асабийя утрачивается уже в первом поколении династии; а вот доблесть может сохраняться на протяжении веков. Так что доблесть Макиавелли — это следующий шаг в понимании Власти, это открытие нового, неведомого Ибн Хальдуну явления:

Если рассмотреть, каково было начало Рима и какое устройство он получил от первых законодателей, то не покажется удивительной великая доблесть, хранимая его гражданами на протяжении веков и позволившая этой республике завладеть огромными территориями [Макьявелли, 2002, с. 140].

В отличие от асабийи, которую создавшие государство племена обречены потерять, доблесть (по крайней мере, в Риме) может сохраняться на протяжении веков, если устройство государства будет тому способствовать. Макиавелли вступает в заочный спор с Ибн Хальдуном: для достижения величия мало открыть источник власти; нужно еще обнаружить те способы, которые обеспечат его сохранение на протяжении веков. Что толку от асабийи, если она все равно будет потеряна внутри городских стен? Сохранить ее и приумножить в виде доблести — вот о чем должен заботиться мудрый правитель!

Настоящее открытие Макиавелли, спрятанное от большинства глаз за его «Государем», заключается именно в этом: доблесть не даруется судьбой, а представляет собой особый навык, который может быть сформирован как у отдельного человека, так и у большого числа граждан. Те государства, устройство которых поддерживает формирование доблести, будут могущественны и стабильны; ну а остальные, как итальянские города-государства времен Макиавелли, обречены терять земли и терпеть многочисленные перевороты.

Какие же способы предлагает Макиавелли для формирования доблести у граждан? Напомним, что основное отличие доблести от морали заключается в том, что доблестные решения принимаются исходя из интересов государства («общего блага», как часто пишет Макиавелли), моральные же — из интересов отдельного лица. В силу этого ключевым моментом в формировании доблести становится сама возможность отдельного гражданина действовать в интересах государства, принимая участие в государственных делах. Обеспечить такую возможность может лишь республика (res publica — «общее дело»):

Но еще большее удивление вызывает величие Рима, которого он добился, освободившись от царей. Причины этого нетрудно понять: не частные интересы возвеличивают государство, а общее благо. Заботятся же об общем благе одни только республики… Если же принимаемые меры затрагивают кого-либо из частных лиц, большинство остается на стороне общего интереса и заставляет предпочесть его вопреки мнению немногих обиженных. Обратное происходит, когда во главе города стоит государь; чаще всего то, что он делает для себя, ущемляет граждан, а то, что делается для них, невыгодно ему. И тогда гражданская вольность сменяется тиранией, наименьшее зло для такого города — это остановка в его развитии… А в том случае, когда волею судеб объявится некий доблестный тиран, который благодаря своему воинственному духу и воинской доблести расширит свои владения, республике от этого не будет никакого проку, потому что он делает это для себя и не может вознаградить никого из достойных и мужественных граждан, порабощенных им, так как в противном случае будет вынужден их подозревать [Макьявелли, 2002, с. 270–271].

Какой сюрприз для читателей, знающих Макиавелли по сокращенной версии его книги (одному только «Государю»)! Оказывается, «враг рода человеческого» ни в грош не ставит единоличную власть и считает ее прямой причиной утраты доблести![443] Оказывается, только республика, в противовес распространенной тогда во всем мире царской власти, способна обеспечить долгосрочное величие государства (или государственного образования)![444]

Республиканское правление формирует доблестных граждан, и именно этот ресурс обеспечивает долгосрочность Власти в отдельном государстве:

Таков был римский народ, который, пока республики не коснулось разложение, никогда не был ни смиренным рабом, ни чванливым господином, а напротив, с достоинством нес свое звание, подчиняясь собственным постановлениям и должностным лицам; а когда надо было восстать против кого-либо из сильных мира, за ним задержки не было [Макьявелли, 2002, с. 254].

Первое правило единоличного правителя — подрезывать всех конкурентов — прямо противоречит воспитанию доблести в своих согражданах; единолично править куда спокойнее недоблестным, замкнутым в частных интересах народом. Но в долгосрочном плане такое правление (каким бы оно ни было стабильным, пока жив государь) приводит к утрате доблести и наследниками самого государя, а затем — к гибели правящей династии. Долгосрочное величие государства требует постоянного воспроизводства доблести, которое возможно только в республиках.

Читатель. Вот это новость! Половину книги вы учили, что любая власть организована иерархически, что во главе властной группировки всегда стоит единственный сюзерен, — и вдруг оказывается, что на самом деле все наоборот?!

Теоретик. Раз уж вы задали этот вопрос, отвлечемся на минутку от Макиавелли и рассмотрим его идею с точки зрения нашей теории Власти. В каких случаях макиавеллевская «доблесть» может быть полезна для властной группировки? Доблестные вассалы имеют собственное мнение относительно целей группировки и в любой момент готовы восстать против сюзерена. Причем восстать успешно — ведь доблесть означает и умение притворяться, и умение быть беспощадным. Даже если сюзерен сойдет с ума (начитавшись Макиавелли) и будет подбирать себе в вассалы таких людей — он недолго будет оставаться сюзереном. В краткосрочной перспективе властная группировка, состоящая из доблестных вассалов, оказывается чрезвычайно неустойчивой. Вот почему мы половину книги пишем об иерархической сущности Власти и будем продолжать писать о ней в оставшейся половине.

Но как же тогда существуют могущественные государства с республиканским способом управления? Пусть Римская республика скатилась в конечном счете к солдатским императорам, но ведь до этого она достигла величайшего могущества, и как раз при республиканском строе. Получается, что доблестные вассалы не только вредны, но и полезны? Да, так оно и есть. В тех редких случаях, когда объединение доблестных вассалов выживает на протяжении нескольких поколений[445], оно вырабатывает особые правила, препятствующие как узурпации власти одним из них, так и развалу республики на несколько независимых монархий. И вот тогда — в долгосрочной перспективе! — начинают проявляться преимущества коллективного управления.

Открытие Макиавелли относится к тысячелетним государствам, а не к локальным властным группировкам. Представьте себе сотни тысяч доблестных, нацеленных исключительно на величие своей страны и не стесненных никакими моральными нормами граждан, умеющих к тому же согласовывать свои действия и поступаться личными интересами ради общего дела. Подобная Власть отличается от привычной нам Власти одного сюзерена, как атомная бомба от бочки с порохом; кто сможет противостоять такой мощи?! Никто; однажды возникнув, столь совершенная социальная машина неизбежно завоюет весь мир. Но поскольку мир до сих пор остается разделенным между тысячами более мелких государств и группировок, можно сделать противоположный Макиавелли вывод: создать такую машину практически невозможно. С нашей стороны было бы грубой ошибкой учить вас тому, что, скорее всего, не сработает (хотя и обещает в случае успеха все блага земные), вместо того, что работает в 99 % случаев. Вот почему, хотя на самом деле все и наоборот, вы должны учиться иерархической Власти.

Читатель. Аргументированно. Но постойте, вы намекали, что учение Макиавелли о доблести было тщательно замаскировано сильными мира сего — через пиар «макиавеллизма». Получается, что они все-таки ценят «республиканские» технологии Власти?

Теоретик. Разумеется, ценят — ведь эти технологии работают. То, что не сработает в руках одиночки из периферийной страны — то есть в ваших руках, — вполне может сработать в руках потомственных аристократов из стран со специально обученным населением. В оставшейся части книги вы сами увидите, как «республиканские» технологии Власти развивались практиками и переоткрывались теоретиками. Они действительно полезны и действительно работают, но пользоваться ими могут лишь могущественные властные группировки, а не отдельные люди. Так что хотя вы лично и не сможете ими воспользоваться, знать о них все равно нужно.

Вернемся к Макиавелли. Как мы уже писали, доблестный гражданин руководствуется теми же принципами, что и доблестный государь:

«Совет легата[446] был принят, и он заслуживает внимания и подражания со стороны всякого гражданина, ибо когда на весы положено спасение родины, его не перевесят никакие соображения справедливости или несправедливости, милосердия или жестокости, похвального или позорного. Наоборот, предпочтение во всем надо отдать тому образу действий, который спасет ее жизнь и сохранит свободу» [Макьявелли, 2002, с. 459].

Поэтому поддержание определенных порядков (каких именно — чуть далее), способствующих величию государства, может быть делегировано таким доблестным гражданам:

Однако благоразумие и доблесть преобразователя должны простираться так далеко, чтобы не сделать его власть наследственной; ведь люди более склонны ко злу, чем к добру, и его преемник может употребить эту власть уже не во благо, а целях собственного честолюбия. Кроме того, если государственное устройство хорошо устанавливать одному, то охрана такого устройства в течение длительного времени станет для одного лица непосильным бременем; нужно вверить ее попечению множества людей, заинтересовав их в этом. Когда людей много, им трудно договориться о наилучшем образе правления вследствие расхождения во мнениях, но, убедившись в достоинствах уже существующего порядка, им будет так же невозможно прийти к согласию о его отмене [Макьявелли, 2002, с. 164].

Какие же порядки полезны для величия государства? Те, что мотивируют граждан действовать в общественных, а не в личных интересах. Во-первых, это религия[447]:

Ведь в отсутствие страха Божьего царство непременно должно погибнуть, или недостаток благочестия в нем должен быть возмещен страхом перед царем. Но так как жизнь государей непродолжительна, то с угасанием их доблести нередко прекращается и существование царства. Поэтому государство, которое опирается только на доблесть одного человека, недолговечно. Ведь ее действие прекращается со смертью правителя, и трудно ожидать ее возобновления в преемниках [Макьявелли, 2002, с. 171].

Когда религиозные чувства сильны, убедить граждан действовать в интересах государства довольно просто:

После поражения, которое римляне потерпели от Ганнибала при Каннах, множество граждан собралось на сходку; опасаясь за судьбы отечества, они порешили покинуть Италию и удалиться на Сицилию; узнав об этом, Сципион явился к римлянам и обнаженным мечом в руке заставил их поклясться, что они не покинут родины [Макьявелли, 2002, с. 170].

Разумеется, для достижения такого эффекта религиозные чувства граждан нужно постоянно поддерживать (вовлечением каждого в религиозную практику, как это было, например, у альмохадов). Глава 12 первой книги «Рассуждений» так и называется — «Сколь важно заботиться о благочестии, и как подрыв его Римской церковью в Италии погубил страну». Макиавелли прямо противопоставляет религию римлян, служившую интересам государства, религии Ватикана, служившей интересам одной только католической церкви и потому вредной для остальных государств.

Вторым (и столь же не новым) способом «производства доблести» Макиавелли считает законы и обычаи, позволяющие гражданам участвовать в делах государства:

Римскую республику возвращали к ее истокам такие обычаи, как избрание народных трибунов, цензоров, и все законы, направленные на обуздание властолюбия и заносчивости людей. Но все эти порядки должны быть приведены в движение доблестью одного из граждан, который бесстрашно вступился за них вопреки противодействию их нарушителей[448] [Макьявелли, 2002, с. 258–259].

Подобные действия должны одобряться обычаями и законами государства (и сохраняться в коллективной памяти как образец достойного поведения) — только тогда в каждом следующем поколении будут рождаться не только «привыкшие пресмыкаться и повиноваться», но и доблестные граждане. Тем не менее Макиавелли признает, что никакие законы и обычаи не гарантируют вечного воспроизводства доблести — рано или поздно рождается поколение, в котором не находится достойных граждан, и с этого момента республика начинает превращаться в тиранию. Как же обеспечить действительно долгосрочное воспроизводство доблести?

Если религия (идеологическое воспитание) и обычаи (восходящие еще к античным традициям остракизма) представляются нам достаточно очевидными способами «производства доблести», то третья идея Макиавелли может показаться неожиданной даже нам, людям XXI века[449]. Третья технология — это свобода, постоянная конкуренция между разными группировками, причем заканчивающаяся не победой одной из сторон (и уничтожением другой), а компромиссом в виде изменения законов, после которого конкуренция продолжается:

Те, кто осуждает беспорядки между нобилями и плебсом, по-моему, порицают самую причину римской вольности… они не видят, что в любой республике существуют два противоборствующих стана: народ и знать, и что все законы, охраняющие свободу, рождаются из этого противостояния… Нет также никаких оснований хулить устройство республики, явившей столько образцов доблести; ведь добрые примеры проистекают из хорошего воспитания, правильное воспитание — из хороших законов, а последние — из тех самых беспорядков [Макьявелли, 2002, с. 150].

Свобода обеспечивает гражданам возможность постоянно тренироваться в доблести, ведь в такой борьбе запрещено убивать до смерти[450]. Компромисс между конкурентами вместо устранения проигравших обеспечивает сравнительно низкую цену на входной билет во Власть. Такова главная рекомендация Макиавелли для создания долгосрочной и претендующей на величие Власти. Нужно ли далее объяснять, почему вы, уважаемый читатель, знаете Макиавелли по «Государю», а не по «Размышлениям»? Почему Макиавелли — враг рода человеческого, а не величайший в истории гуманист, научно обосновавший полезность свободы, конкуренции и компромиссов?

Читатель. Потому, что открытия Макиавелли не для всех?

Теоретик. Совершенно верно. «Макиавеллизм», про который мы все знаем с детских лет, полезен для воспитания вассалов: аморальность и умение интриговать — необходимые качества любого человека Власти. А вот макиавеллевская доблесть, да еще коллективная, воплощенная в республиканских технологиях Власти, уже совершенно лишнее знание для подчиненных. Того и гляди возомнят, будто лучше сюзерена знают, что делать, да еще и право имеют на это собственное мнение. Справиться с такими доблестными вассалами сможет далеко не всякий, а потому из соображений элементарной безопасности брать их в группировку не следует. Чем меньше людей будут знать настоящего Макиавелли, тем проще жить среднему сюзерену.

Открытие Макиавелли полезно лишь тем сюзеренам, которые уже обладают достаточной властью, чтобы не заботиться о ее сохранении на протяжении нескольких поколений, и могут себе позволить включить машину «производства доблести» среди своих вассалов. Именно они[451] реализовали к XX веку управленческий идеал Макиавелли:

Если бы какой-то республике выпала такая удача, что кто-либо из граждан, как мы говорили выше, своим примером помогал бы обновлению законов… — такая республика существовала бы вечно [Макьявелли, 2002, с. 420].

Вот оно, подлинное открытие Макиавелли: вечная Власть, Доблесть, побеждающая Судьбу. Цена существования такой Власти — постоянная борьба группировок, в которой ни одна из них не имеет права на окончательную победу. Три технологии этой Власти — религия, закон и свобода. Но какой сюзерен в здравом уме решится воплотить все это в жизнь?!

Бегемот и левиафан

Гоббс, «Левиафан» (1651), Локк, «Два трактата о правлении» (1690)

Теоретик. Может показаться, что, рассказывая о Макиавелли, мы забыли свой же собственный принцип: чтобы сделать очередное открытие о Власти, нужна новая историческая ситуация. Исключительная популярность Макиавелли заставила нас задаться вопросом о ее причине, отложив рассмотрение исторического контекста. Отчасти нас оправдывает то обстоятельство, что для Макиавелли этот контекст совершенно очевиден. С чем мог отождествлять Власть чиновник Флорентийской республики? Чиновник, живший неподалеку от республики Венеция и долгие годы изучавший историю Рима республиканских времен.

Но столь очевидная историческая обусловленность результатов Макиавелли ставит перед нами следующую проблему. Является ли его открытие преходящим, относящимся только к определенным ситуациям в истории человечества (или длительно существующей властной группировки), или оно столь же универсально, как и личноиерархическая природа Власти? Иными словами, предпочтительнее ли для современных государств[452] республиканский способ правления или же он остался в далеком прошлом, как «полития» Аристотеля и «асабийя» Ибн Хальдуна?

Читатель. А можно встречный вопрос? Как по-вашему, какой способ правления в современной Великобритании?

Теоретик. Отличный вопрос, подробный ответ на который вылился бы в еще одну книгу о Власти[453]. К счастью, благодаря Макиавелли мы знаем простой способ определить тип государственного устройства. Достаточно единственного вопроса: где в государстве находится оппозиция действующей власти? Партизанит в лесах, сидит по тюрьмам или заседает в парламенте? Чем выше в государстве статус оппозиционных властных группировок, тем более республиканским, в макиавеллевском смысле, оно является. Так что ответ на ваш вопрос очевиден: британская монархия реализовала в своей стране весьма республиканский способ правления. Правящие и оппозиционные партии сменяют друг друга у власти уже более 300 лет[454], ни одну из них не запретили как экстремистскую и уж тем более не ликвидировали.

Практик. Только не надо думать, что британская монархия совсем уж беззуба. Вспомните принцессу Диану!

Читатель. А многие считают, что английская королева все решала единолично…

Теоретик. Даже если английские монархи лично определяют курс акций на бирже, факт остается фактом: за последние 300 лет они ни разу не приняли решение ограничить свободу политической конкуренции в стране. Машина по производству доблести работает до сих пор[455], и на примере Великобритании мы можем видеть, что открытие Макиавелли оказалось весьма полезным. Большинство крупнейших государств современности — республики: сама жизнь сделала выбор в пользу технологии Макиавелли.

Практик. Еще чуть-чуть о доблести. В первой половине XIX века русская контрразведка обнаружила, что если из французских или немецких гувернанток/гувернеров в русских домах работают на соответствующие разведки каждый второй-третий, то англичане — все поголовно. Граждане Британии были искренне убеждены, что помогать своей стране — их священный долг, которым нельзя пренебрегать, даже работая на иностранцев. Достойный пример, особенно если сравнить его с нынешней ситуацией в российской элите.

Читатель. Круто. Но, с другой стороны, получается, что Макиавелли 500 лет назад открыл республику — и тех пор никто не придумал ничего лучше?!

Теоретик. Никто ничего новее не открыл, если говорить точно. Помните, чем отличаются открытия и изобретения? Открыть можно только то, что есть, то, что уже появилось в окружающей ученого реальности. Римская республика возникла в почти мифические времена, а Макиавелли открыл республиканские технологии только в XVI веке, две тысячи лет спустя. Даже если где-то на Земле и сформировался новый способ государственного устройства, открыт он будет не раньше, чем очередной гений соизволит обратить на него свое внимание. Так что получается именно так, как вы сказали: со времен Макиавелли ничего принципиально нового в области государственного строительства открыто не было.

Казалось бы, на этом мы должны закончить с государством и перейти к следующей маске Власти. Но, поступив так, мы оставили бы за спиной чрезвычайно острый и неприятный вопрос. Как получилось, что республиканские технологии, ограничивающие власть наиболее сильных группировок и потому им явно невыгодные, все же получили широкое распространение? Какая сила заставила сюзеренов отказаться от претензий на абсолютную власть и начать раз за разом совершать главную ошибку Государя — оставлять поверженного противника в живых? Неужели в мире есть что-то посильнее Власти?

Читатель. А как насчет законов природы?

Теоретик. Или законов самой Власти? Вы совершенно правы: на свете хватает сил, намного более могущественных, чем даже самый великий правитель. И когда властная группировка сталкивается с этими силами, выясняется, что интересы группировки в целом (например, выжить) оказываются вовсе не теми же самыми, что и интересы ее сюзерена (сохранить власть). Одно такое столкновение с реальностью никого ничему не научит; но если на протяжении жизни одного поколения законы Власти бьют по лбу второй, а то и третий раз — у выживших сюзеренов появляется стимул несколько изменить свое поведение.

Разумеется, вероятность такой концентрации исторических событий в коротком промежутке крайне мала[456]. Однако рано или поздно маловероятные события тоже случаются; и как раз так звезды сошлись в Англии во второй половине XVII века.

В 1640 году в Англии существовало монархическое правление. Правивший тогда король Карл… царствовал в силу наследственного права, насчитывавшего свыше шестисот лет… Это был человек, не испытывавший недостатка в достоинствах души или тела и не пытавшийся сделать больше, чем того требовало исполнение обязанностей по отношению к Богу, хорошо управляя своими подданными [Гоббс, 1991, с. 591].

По этим словами Гоббса, которыми начинается «Бегемот, или Долгий парламент», невозможно догадаться, что буквально сразу за благостной картиной последует двадцатилетняя эпоха войн и революций, в которой погибнет 200 тысяч англичан[457]. А между тем, с точки зрения теории Власти, «хорошее управление своими подданными» Карла I к этому моменту не выдерживало никакой критики. Политическая ситуация в Англии характеризовалась двумя факторами: существенными религиозными разногласиями (как внутри независимой от Рима, но католической по обрядам англиканской церкви, так и между ней и протестантской церковью Шотландии) и ограниченными финансовыми возможностями короны (со времен Хартии вольностей увеличение налогов требовало согласия парламента). Теория Власти в подобных случаях рекомендует поочередное ослабление противников — организацию «ручного» парламента (например, по французскому образцу[458]) или постепенную церковную реформу в пользу более перспективной конфессии[459], но никак не то и другое одновременно.

Карл I действовал противоположным способом: надолго распустил парламент, прямыми административными мерами поменял руководство церкви, да еще ввел новый налог[460] («корабельный сбор»), затронувший интересы наиболее богатых приморских городов. В 1637 году он пошел еще дальше, послав в Шотландию молитвенник нового образца (признание которого означало бы подчинение местных священников английской церкви). Шотландцы подняли восстание, его подавление требовало многочисленной армии, а ее создание — денег, которых у Карла попросту не было. В результате к 1640 году Карл оказался перед скверным выбором: потерять Шотландию или созвать парламент. Теория Власти рекомендует в подобных случаях сначала навести порядок в собственной группировке (в Англии), а уж потом воевать с соседями; но, как вы уже поняли, Карл не был выдающимся человеком Власти. В апреле 1640 года созывается Короткий парламент, ответивший на предложение дать денег петицией о мире с Шотландией. Его роспуск никак не улучшает ситуацию, и в ноябре Карл фактически подписывает себе смертный приговор, созывая парламент повторно. Этот Долгий парламент, просуществовавший в одном и том же составе с 1640 по 1660 год, Гоббс и назвал Бегемотом, по имени самого страшного демона средневековой мифологии[461].

Следующие 50 лет английской истории похожи на ту каплю воды, по которой мыслящий человек может предположить существование океана. На протяжении жизни одного человека[462] маятник политического устройства Англии трижды качнулся от деспотизма единоличной власти к разгулу демократии республиканского правления.

Долгий парламент, с первых же заседаний взявший курс на ограничение королевского правления, к 1642 году превратился в самостоятельный центр власти и создал собственную армию[463]. Началась гражданская война, требовавшая денег уже от обеих сторон; парламент тут же принялся вводить новые налоги, чего никогда не позволил бы королю. Благодаря хорошему финансированию и религиозному фанатизму[464] армия парламента стала самостоятельной силой — как в военном, так и в политическом отношении. Победив в 1646 году войска совсем уже обедневшего Карла I, армия повернула штыки против собственного правительства (что могло стать неожиданностью лишь для профана в теории Власти) и в 1647 году взяла под контроль парламент. Власть фактически перешла в руки главнокомандующего, то есть Оливера Кромвеля, однако сбор налогов все еще приходится проводить именем парламента, и в 1649 году Англия объявляется республикой. После нескольких чисток парламента, когда из него последовательно изгоняются неугодные новой власти лица (и в результате которых оставшийся парламент прозван Охвостьем), он наконец полностью распускается в 1653 году[465]. Кромвель становится официальным диктатором (лордом-протектором), и политический маятник возвращается к исходной точке. В Англии снова, как и в 1640 году, правит один человек, с той лишь разницей, что теперь его группировка состоит не из феодалов-вассалов, а из наемной армии, существующей на собранные налоги.

Второй цикл начинается практически сразу, со смертью[466] Кромвеля в 1658 году. Среди его вассалов разгорается неизбежная борьба за власть, компромиссная фигура сына Кромвеля никак не устраивает армейских генералов (какой из него, к черту, лорд-протектор?), и они не находят ничего лучшего, чем собрать распущенный ранее Долгий парламент (несколько напоминает действия Карла I, не правда ли?). В мае 1959 года парламент собирается, но в октябре он уже снова разогнан одним из генералов, что дает повод другому генералу, Джорджу Монку[467], двинуть войска на Лондон с целью снова собрать парламент. Но авторитет протертого до дыр Долгого парламента уже никуда не годится, и нет никаких надежд, что выборы нового сколько-нибудь улучшат ситуацию (все уже привыкли, что военные собирают и разгоняют парламенты по собственной прихоти). Роялисты, располагающие признанным лидером — будущим королем Карлом II, — наконец-то оказываются в более выгодном положении, нежели республиканцы, представленные лишь грызущимися между собой генералами. Трезво оценив свои возможности, Монк решает: «если не можешь предотвратить — нужно возглавить» — и фактически приглашает Карла II на английский престол. В мае 1660 года тот триумфально (можно себе представить, как достала английское население вся эта так называемая республика) возвращается в Лондон. Двадцати лет как не бывало; новый король Англии сталкивается с теми же проблемами, что и его отец: с церковным расколом и нехваткой денег[468].

Однако между двумя королями имелась существенная разница: «Карл I мнил себя королем милостью божьей, а Карл II понимал, что он сидит на престоле лишь с позволения лендлордов и купцов, заседающих в парламенте…» [Мортон, 1950, с. 230] Благодаря столь трезвому взгляду на вещи Карл II оказался довольно успешным властителем. Задобрив парламент многочисленными подачками (например, возвратом конфискованных в ходе революции земель), он добился в ответ поддержки религиозной реформы — унификации молитвенников (разумеется, в пользу англиканства, а не пресвитерианства) и обязательного принятия англиканских догматов для всех выборных лиц. Тем самым пуритане как политическая группировка оказались вытесненными из общественной жизни, и церковный раскол, стоивший короны Карлу I, был преодолен всего за несколько лет.

С деньгами все оказалось значительно сложнее. Каким бы роялистским ни был парламент по настроениям, заседали в нем люди, прекрасно понимавшие, откуда берутся налоги (из их же собственных карманов). Безрезультатно потратив десять лет на попытки договориться с парламентом, Карл II решил пойти по французскому пути: обеспечить себе независимые источники дохода. В 1670 году он заключил тайный договор с Людовиком XIV, получив в обмен на военный союз и обещание принять католичество ежегодную субсидию, достаточную для независимости от парламента. Однако для ведения серьезной войны этой субсидии не хватило; парламент же не только не поддержал финансово войну 1672 года (Франции и Англии против Голландии), что привело к дефолту по долгам короны, но и раскрыл обещание Карла принять католичество. Карлу пришлось принести торжественную клятву всегда оставаться протестантом[469]. В довершение всех этих бед парламентарии от купечества и банкиров организовали единую оппозицию, позднее превратившуюся в партию вигов. Возглавил ее Энтони Эшли Купер, граф Шефтсбери, член Долгого парламента с 1640 года, соратник генерала Монка, лорд-канцлер[470] Карла II — как мы сказали бы сегодня, профессиональный революционер. Решение Карла обратиться за деньгами к французскому королю, а не к банкирам Сити привело к закономерным последствиям: парламент, который раньше просто не давал денег, вознамерился снова, как и в 1640 году, противопоставить себя королю.

Теория Власти в подобных случаях (борьба с обладающим большими ресурсами, но менее организованным противником) рекомендует раскалывать враждебную группировку, репрессируя одних ее сюзеренов и переманивая на свою сторону других. Карл II пошел по другому пути: он решил создать собственную «партию власти» и поручил ее организацию Томасу Осборну, впоследствии известному как лорд Денби, маркиз Кармартен и герцог Лидс. Так в английском парламенте появилась партия тори; однако политические таланты Денби значительно уступали Шефтсбери, и с 1673 по 1681 год виги планомерно усиливали свое влияние[471]. План с «партией власти» не сработал[472], и в 1681 году Карл II исправил ошибку: распустил оппозиционный парламент и приступил к ликвидации враждебной группировки. Он организовал подставной заговор, после чего казнил самых радикальных вигов, а их главаря Шефтсбери вынудил эмигрировать в Голландию; он поменял состав большинства судов, гарантировав принятие нужных решений; после этого он аннулировал хартии вольностей большинства городов, включая лондонский Сити, обеспечив тем самым контроль над их администрациями (а значит, и над результатами выборов в парламент). Правильные действия принесли закономерный результат: «…в последние четыре года своей жизни Карл достиг более абсолютной власти, чем кто-либо из этой династии до него» [Мортон, 1950, с. 236]; в знак полной победы над парламентом в 1684 году из Тауэра был освобожден преданный вассал Карла лорд Денби. Так к 1684 году ситуация опять вернулась к исходной точке: Англией правил один человек, с той лишь разницей, что теперь он фактически являлся вассалом французского короля.

И вот тут судьба наглядно показала англичанам основной недостаток монархического правления. В феврале 1685 года у 55-летнего Карла случился инсульт[473] (апоплексический удар), и после четырех дней агонии он скоропостижно скончался. Королем был объявлен его брат Джеймс (давно уже числившийся официальным наследником), известный в русскоязычной истории под именем Якова II, и в правящей королевской группировке началась активная смена вассалов. Яков II был католиком, он сразу взял быка за рога и затеял религиозную реформу, намереваясь расставить на ключевые должности в государстве своих самых верных сторонников — католиков.

Вновь избранному парламенту (прозванному лоялистским, поскольку попали в него только верные королю тори) Яков II предложил отменить религиозную присягу[474] при занятии государственных должностей. Однако заседавшие в парламенте тори, при всей «лояльности», не обрадовались перспективе отдать свои должности католикам и провалили законопроект (большинством в один голос). Яков II незамедлительно распустил лоялистский парламент и продолжил восстановление католицизма уже собственными указами. Теперь и виги, и тори оказались в одной лодке — за пределами королевской властной группировки. В 1688 году общие интересы оформились в общие действия — группа заговорщиков во главе с уже знакомым нам лордом Денби и лондонским епископом Комптоном (оба тори), с участием еще пятерых вигов (включая лорда, а позднее герцога Девоншира Уильяма Кавендиша, о котором чуть позже), направила письмо голландскому штатгальтеру Вильгельму Оранскому с предложением вторгнуться в Англию и сместить действующего короля. Не прошло и полгода, как Вильгельм Оранский откликнулся на приглашение, и «абсолютная монархия» Якова II рассыпалась, как карточный домик[475]. В декабре Яков II бежал во Францию, войска Вильгельма Оранского вступили в Лондон, и в январе 1689 года в Вестминстерском дворце собрался парламентский Конвент[476] (Convention Parlament), которому предстояло решить, как Англии жить дальше.

Прервем затянувшийся пересказ английской истории и посмотрим на сложившуюся ситуацию глазами собравшихся в палате лордов. Один раз — случайность, два раза — совпадение, но три раза — это уже привычка; эти слова из старого анекдота как нельзя лучше описывают события последних 50 лет. Раз за разом попытки установить хоть какое-то устойчивое правление — без разницы, единоличное или парламентское — наталкиваются на действие неумолимых законов Власти. Монархии рушатся со смертью монархов, парламентское правление приводит к власти новых лидеров, рано или поздно превращающихся в монархов; все это непременно сопровождается войнами, мятежами и, что самое неприятное, постоянным переделом должностей, привилегий и собственности. К 1689 году даже самые твердолобые из аристократов понимают, что этот безжалостный маятник, этот пожирающий одну политическую группировку за другой Бегемот способен качаться вечно — если, конечно, не попытаться его как-то остановить.

Но как это сделать? Какая сила способна противостоять самой Судьбе, раз за разом ввергающей Англию в пучину революций? Собравшимся на Конвент лордам нужны были не общие рассуждения о «мулке» или о «доблести», а конкретные, проверенные практикой рецепты, которые можно пустить в дело прямо сейчас. Пожалуй, впервые за все существование человеческой цивилизации[477] противоборствующие властные группировки отложили проверенные инструменты Власти (улыбки и кинжалы) и предъявили спрос на технологии государственного Управления. Силой, заставившей властные группировки отказаться от вечной войны за Власть (и перейти к вечной борьбе за Власть более мирными средствами), оказался банальный инстинкт самосохранения[478].

Читатель. А точно ли это произошло впервые? Ведь были же республики и до Славной революции?

Теоретик. Перечитайте предыдущий абзац еще раз. Что именно появилось в первые годы Славной революции? Вовсе не республики и не законы, по которым они существуют, — их прекрасно описал еще Макиавелли. Появился запрос властных группировок на подробно описанные технологии, на произведенные интеллектуалами изобретения! Ученые и мыслители предшествовавших веков трудились ради собственного любопытства; даже великому Макиавелли не удалось заинтересовать властителей своими идеями. А вот начиная с Англии XVII века работа ученых по анализу политических процессов и синтезу технологий государственного управления оказалась востребованной на самом высоком уровне. Ибн Хальдун и Макиавелли были пусть неудачливыми, но игроками во Власть; в XVII веке им на смену пришли профессиональные интеллектуалы, работавшие на людей Власти, но не принимавшие непосредственного участия в борьбе группировок.

Томас Гоббс (1588–1679), автор до сих пор знаменитого «Левифана», родился в ничем не примечательной семье (история не сохранила даже имени его матери), однако заботами богатого и бездетного дядюшки получил прекрасное образование в Оксфорде. Успехи в учебе (а скорее, в науке заводить друзей и привлекать внимание влиятельных людей) позволили ему заручиться поддержкой своего преподавателя, который порекомендовал в 1608 году молодого Гоббса в качестве домашнего учителя для Уильяма Кавендиша (1590–1628), 2-го графа Девоншира[479]. В течение следующих 50 лет Гоббс работал на семью Кавендишей[480], совершенствуясь в различных науках. Обучение молодых английских аристократов в то время обязательно включало в себя grand tour — путешествие по основным городам Европы; так что Гоббс провел там достаточно времени, чтобы завести знакомства со всеми сколько-нибудь известными учеными своего века (все они входили в «кружок» аббата Мерсенна, с которым Гоббс познакомился в 1637 году). Когда в 1640-м в Англии началась революция, Гоббс одним из первых[481] среди роялистов бежал в Париж и до 1651 года жил там[482], работая над философскими трудами и периодически вступая в диспуты с интеллектуальной элитой Европы. В 1647–1648 годах одним из его учеников (имена других в истории не сохранились) оказался будущий король Англии Карл II, которому Гоббс преподавал математику[483]. Но главным в жизни Гоббса, как и всякого интеллектуала, оставалась теоретическая работа.

В середине XVII века еще не существовало современного разделения на математику, физику, социологию, философию; все ученые считались философами (любителями мудрости) и занимались натуральной философией[484] (приложением мудрости к имеющемуся экземпляру Природы). В соответствии с этой традицией Гоббс полагал себя философом и по примеру других философов намеревался дать ответы на все вопросы в одной большой книге (он ее даже дописал — «Основы философии» вышли в свет в 1658 году, когда Гоббсу исполнилось 70 лет). Однако некоторые из вопросов оказывались актуальнее прочих, и Гоббс отвлекался от своего главного труда, чтобы высказаться по этим частным темам. Так он получил европейскую известность, вступив вместе со своим другом Гассенди в полемику с Декартом по поводу его «Метафизических размышлений». В 1642 году он опубликовал часть своих будущих «Основ», относящуюся к человеческому обществу, — книгу «О гражданине» (на латыни, как тогда было принято), в которой развил становящуюся модной идею договора как основы общественного порядка. В 1649 году[485] Гоббс полностью переписывает эту книгу, превращая ее в свое самое известное произведение — «Левиафан», на этот раз написанное на английском языке[486]. В 1651-м в Лондоне печатается первый тираж[487], и в том же году Гоббс возвращается в Англию — пожинать заслуженную славу (уверенность Гоббса в успехе основывалась на популярности «О гражданине» в Европе, помимо двух официальных изданий, книгу несколько раз перепечатывали пиратским способом). В 1652 году Гоббс — знаменитость, все дома Лондона открыты перед ним, и даже сам Кромвель, по слухам, зовет его в советники. Однако 63-летнему ученому важнее закончить главный труд своей жизни (на это у заботившегося о своем здоровье Гоббса оставалось еще 27 лет), и он исчезает с политической сцены; дальше за него говорят только книги.

Теперь взглянем на биографию другого выдающегося мыслителя Джона Локка (1632–1703). Родившись в семье провинциального служащего, он получил хорошее образование благодаря патронажу Александра Попхема (офицера, под командованием которого отец Локка принимал участие в гражданской войне). С 1647 по 1652 год он учился в Вестминстерском колледже, с 1652 по 1658 год — в Оксфорде, окончил его бакалавром искусств и остался там же преподавателем. Помимо своей основной специальности (древнегреческого языка), Локк интересовался модной философией (Декарт, Гассенди, Гоббс) и медициной (из-за слабого здоровья). Оксфорд был неплохим местом для полезных знакомств; в 1665 году Локка приглашает в секретари Уолтер Вейн, отправляющийся в Германию искать союзников против Дании, и несколько месяцев Локк проводит на дипломатической работе[488]. А в 1666 году Локка знакомят с лордом Эшли[489], приехавшим в Оксфорд подлечиться, — с тем самым Энтони Эшли Купером, будущим графом Шефтсбери.

До этого знакомства Локк пребывал в раздумьях относительно дальнейшей карьеры, но личные качества Эшли (в полной мере проявившиеся позднее, когда тот стал лидером всей партии вигов) полностью его очаровали, и следующие 16 лет (с небольшими перерывами) он верой и правдой служил своему лорду (поначалу личным врачом, потом домашним учителем, советником, секретарем и был даже госслужащим). К этому времени Локк унаследовал небольшое отцовское состояние и материально не так зависел от Эшли, как Гоббс от Кавендишей; но положение придворного одного из ведущих политиков Англии стоило намного дороже денег. Вместе с Эшли Локк переехал в Лондон, стал регулярно общаться с известными учеными[490] и в 1668 году был избран в Лондонское королевское общество. В доме лорда Эшли регулярно собирались его друзья и единомышленники, обсуждали самые разные философские и политические вопросы; Локк не только участвовал в этих обсуждениях, но и записывал наиболее ценные идеи (за что ему, собственно, и платили). Философские дискуссии начала 1670-х годов оформились позднее в «Опыт о человеческом разумении», а политические дебаты внутри возникшей в середине 1670-х партии вигов легли в основу «Двух трактатов о правлении»[491].

К моменту, когда Эшли, уже став графом Шефтсбери, потерпел наконец поражение в своей борьбе с Карлом II, Локк обзавелся достаточными контактами в среде вигов, чтобы продолжать карьеру и без своего покровителя. Когда в конце 1682 года Шефтсбери бежал в Голландию (где и умер два месяца спустя), Локк остался в Англии, и о его занятиях на протяжении полугода не сохранилось никаких сведений[492]; в сентябре 1683 года он появляется в Роттердаме, где заводит контакты с другими эмигрантами. Политическая борьба вигов продолжается (1685 год — неудачный мятеж герцога Монмута, 1686 год — обращение лорда Мордонта к Вильгельму Оранскому с предложением вторгнуться в Англию, 1688 год — повторная просьба о том же самом в письме «семи бессмертных» и начало Славной революции), за Локком, как и за другими эмигрантами, следят королевские агенты, ему приходится скрываться (даже в Голландии) — так что неудивительно, что мы знаем сегодня лишь о литературной и медицинской, но не о политической деятельности Локка в этот период. Тем не менее, когда Вильгельм Оранский побеждает Якова II, в феврале 1689 года Локк оказывается[493] на одном корабле с королевой Марией, плывущей в Англию к мужу. По прибытии Локк встречается с Джоном Сомерсом, лидером партии вигов после Шефтсбери, нуждающимся в квалифицированном советнике[494], а мае 1689-го получает (по протекции лорда Мордонта) должность в акцизном ведомстве[495]. У Локка наконец-то появляется возможность издать свои основные труды, в 1689 году публикуются «Письмо о толерантности» и «Два трактата о правлении», а в 1690-м — «Опыт о человеческом разумении». Последние годы жизни Локк, уже серьезно страдающий астмой, проводит за письменным столом — он издает еще две книги и ведет обширную переписку[496].

Что бросается в глаза при сравнении даже столь кратких биографий Гоббса и Локка? Конечно же, громадная роль сюзеренов, Кавендишей и Эшли, в их жизни; но куда интереснее другое обстоятельство. В момент поступления на службу к своим хозяевам ни Локк, ни тем более Гоббс не были великими философами; их теоретические взгляды формировались в непосредственном контакте, а то и прямом соавторстве[497] со своими сюзеренами; их главные политические произведения были опубликованы уже после крупнейших революций, а высказанные в них идеи долгие годы до этого обсуждались в частном порядке с представителями властных группировок. В отличие от Ибн Хальдуна и Макиавелли, разработавших собственные теоретические концепции (которые так и не были поняты современниками), Гоббс и Локк фактически суммировали мнения, господствовавшие в их круге общения[498].

Читая сегодня «Левиафана» и «Два трактата», мы должны понимать, что написаны они не столько Гоббсом и Локком, сколько могущественными властными группировками, одна из которых (локковская) в конечном счете победила в пятидесятилетней гражданской войне. Предъявив спрос на новые технологии управления, английская аристократия искала их не в уже опубликованных книгах, а в разговорах со специально обученными и подготовленными интеллектуалами.

Читатель. После такого предисловия руки так и тянутся к «Левиафану». Неужели там и в самом деле есть что-то полезное?!

Теоретик. Разумеется, иначе мы не тратили бы ваше и наше время на все эти подробности. Не всякие салонные разговоры аристократов публикуются в виде книг, столетиями определяющих административное устройство целых государств[499], а только те, которые ради этого и затевались. Ознакомимся наконец с тем посланием, с которым часть английской аристократии обратилась в XVII веке ко всем властным группировкам.

1649 год. Законный король Англии Карл I только что обезглавлен по обвинению в государственной измене. Англия объявлена республикой, но реальным правителем является главнокомандующий Оливер Кромвель. «Священное право королей» на абсолютную власть, веками объяснявшее законопослушным гражданам, кому им следует подчиняться, больше не работает: законный наследник престола пользуется даже меньшей популярностью, чем подконтрольный армии парламент[500]. Сотни тысяч людей убиты в гражданской войне, но ни одна из конкурирующих группировок не уничтожена полностью, и действующая власть держится только на штыках. Для возврата к нормальной жизни позарез нужен новый источник легитимности власти, который будет принят большинством властных группировок и позволит прекратить затянувшуюся войну.

Вопрос об источнике легитимности может показаться теоретическим и не имеющим отношения к реальной борьбе за власть; однако на деле эта легитимность такое же оружие, как кинжал и улыбка.

Практик. Помните «мандат Неба» и его действие на китайскую правящую элиту? В других странах «мандат Неба», как мы уже отмечали, называется по-другому, но без подобного символического выражения легитимности Власть не удержать!

Теоретик. Когда на Власть претендуют больше двух конкурирующих группировок, исход борьбы определяется тем, кто с кем и против кого заключит союз (пока Карл II опирался на англиканскую церковь, его власти ничто не угрожало; как только Яков II сделал англикан своими врагами, число его противников превысило критическую массу). Поскольку все группировки понимают, что лучше оказаться на стороне победителей, ключевым фактором, определяющим конфигурацию союзов, оказывается предсказуемость реакции отдельных группировок. Если группировка А знает, что группировка Б согласится на фигуру Х в качестве компромисса, а группировка В не согласится ни на какую, кроме собственной, расклад союзов становится очевиден. Так вот, легитимность и есть эта предсказуемость, предварительное знание о том, какое правление устроит большинство группировок. Если в обществе считается легитимным королевское правление, в качестве компромиссной фигуры нужен король; но если одна группировка считает легитимным парламент, другая — военачальника, третья — короля, то компромисс невозможен, и война всех против всех будет продолжаться вечно.

Изобретение, которое Гоббс довел до всеобщего сведения в 1651 году, состояло из двух положений. Первое после десяти лет гражданской войны не вызывало никаких вопросов:

Пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех [Гоббс, 1991, с. 95].

О том, насколько такая война скверное дело, Гоббсу не требовалось много писать; большинство англичанин к тому времени было согласно на любую власть, лишь бы она обеспечила хоть какой-то порядок. На любую — но на какую именно? Еще недавно считалось, что получивший власть по наследству, а заодно и от самого Бога король — очевидная для всех группировок компромиссная фигура и поддерживать его выгодно в политической борьбе. Но нынче земля Англии усеяна трупами роялистов, а значит, объединяться нужно вокруг кого-то другого. Но вокруг кого? Как заранее узнать, кого в конечном счете поддержит большинство (напомню, что под большинством мы подразумеваем «большинство властных группировок», а не «большинство избирателей»)?

Второе положение Гоббса дает на этот счет точный ответ:

Для установления общей власти необходимо, чтобы люди назначили одного человека или собрание людей, которые явились бы их представителями; чтобы каждый человек считал себя доверителем в отношении всего, что носитель общего лица будет делать сам или заставит делать других в целях сохранения общего мира и безопасности, и признал себя ответственным за это; чтобы каждый подчинил свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица. Это больше, чем согласие или единодушие. Это реальное единство, воплощенное в одном лице посредством соглашения, заключенного каждым человеком с каждым другим таким образом, как если бы каждый человек сказал другому: я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передашь ему свое право и санкционируешь все его действия. Если это совершилось, то множество людей, объединенное таким образом в одном лице, называется государством, по-латыни — civitas. Таково рождение того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного Бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и своей защитой [Гоббс, 1991, с. 132–133].

Чтобы узнать, кого поддержит большинство, нужно всего лишь отложить кинжалы и открыто об этом договориться — предложение, кажущееся банальностью нормальному человеку, но человека Власти (которая есть «путь обмана») поражающее своей новизной. Открыто договориться с противниками? Да еще соблюдать потом достигнутые договоренности?! Какого черта, другие же не будут так делать!

Неважно, что они будут делать, отвечает на это Гоббс. Если в момент заключения общественного договора группировки уже передали Левиафану «право управлять собой»[501], то тем самым они не только выделили Левиафану необходимые для такого управления ресурсы, но и придали Левиафану статус легитимного правителя. Все последующие попытки отдельных группировок вытащить фигу из кармана и отказаться от выполнения своих обязательств столкнутся уже не с возражениями отдельных группировок, а с властью Левиафана — согласованной с большинством группировок фигурой, которую этому большинству выгодно поддержать в любом конфликте[502].

Создание Левиафана позволяет прекратить войну властных группировок и перевести ее в относительно мирное русло (придворных интриг или парламентских дебатов, в зависимости от принятого государственного устройства). На смену «священному праву королей», предписывающему поддерживать любого самодура на троне (который может довести дело до гражданской войны), предлагается договорное право Левиафана, специально сконструированной государственной машины, главная задача которой — предотвращение открытого столкновения группировок.

Разумеется, Гоббс не был первооткрывателем идеи о договорном источнике верховной власти[503]; но образ Левиафана (помещенный на обложку книги), «смертного бога», созданного самими людьми для своего же блага[504], оказался отличным инструментом для пропаганды идеи общественного договора. Что делать, когда непонятно, вокруг кого объединяться? Собраться, договориться и сделать себе Левиафана!

Практик. Даже в относительно молодой российской элите после дефолта 1998 года, когда стало ясно, что дальнейшая грызня олигархов оставит всех у разбитого корыта, было принято решение призвать независимого арбитра[505]!

Теоретик. Изобретение Гоббса (конечно, не одного Гоббса, мы же помним, что он лишь высказал от своего имени идеи, сложившиеся у влиятельнейших людей того времени) сразу же было взято на вооружение. В 1653 году английский парламент выбрал Левиафаном Кромвеля, а в 1660-м — Карла II. Но в 1685 году власть Карла II унаследовал никем не выбранный Яков II и сразу же в полной мере проявил все недостатки наследственной монархии, начав продвигать своих единоверцев-католиков. Перед английской аристократией возникла новая проблема: что делать, если Левиафан вместо поддержания мира между группировками сам становится властной группировкой? Гоббс, не рассматривавший вопрос долгосрочной эволюции власти, для решения этой проблемы был бесполезен; требовалось новое изобретение, способное поставить Левиафана на место[506].

При знакомстве с текстом локковских «Двух трактатов» вызывает удивление тема первого из них. Локк снова критикует «священное право королей», прицельно разбирая трактат Роберта Филмера (1588–1653), умершего еще во времена Кромвеля! Казалось бы, кого может интересовать такое старье в 1690 году? Но дело в том, что книга Филмера «Патриарх» была опубликована только в 1680-м, как раз к последнему раунду борьбы Карла II с парламентом, завершившейся полным разгромом последнего. Старая идея «священного права» вернулась в качестве придворной идеологии абсолютистского правления, и ее нужно было основательно раскритиковать, прежде чем переходить к изложению позитивной программы. В результате Локк на протяжении многих страниц разбирает концепцию Филмера о том, что «всякая власть от Бога, вручившего Землю Адаму и его потомкам», он приходит к резонному заключению, что если даже исходно Земля и принадлежала Адаму, то разобраться через несколько тысяч лет, кто теперь более законный его потомок, без гражданской войны затруднительно. Следовательно, вопрос о том, кто должен осуществлять легитимное правление[507], снова оказывается открытым.

Казалось бы, самое время обратиться за помощью к Левиафану. Но тут мы сталкиваемся с новым удивительным открытием: слово «левиафан» в тексте «Двух трактатов» встречается лишь дважды, и оба раза — вовсе не как произведение Гоббса! Локк избегает любых упоминаний о своем предшественнике, и это не случайность. Гоббс, популяризировавший (конечно же, не в массах, а среди участников властных группировок) идею договорного, рукотворного устройства государства, одновременно полагал, что устойчивой формой такого государства может быть только единоличное правление[508]. Вступать в открытую полемику с Гоббсом, именем Левиафана которого обосновывалось любое государственное строительство, значило нарушить целостность всей виговской идеологии, и потому Локк развивал изобретение Гоббса, не упоминая его самого.

Итак, кому же доверить управление государством, чтобы исключить использование такого управления в личных целях? Сама постановка вопроса содержит ответ: разумеется, не личности, и даже не группировке. Левиафан, государственная машина, обеспечивающая мирное разрешение конфликтов, и должен представлять собой машину[509], работающую по строгим, одинаковым для всех правилам. Только в этом случае ни одна из властных группировок не сможет использовать ее для уничтожения всех остальных; только такая машина обеспечит реальный «гражданский мир» и гарантирует право группировок на жизнь.

Читатель. Машина, говорите? Работающая как заведенная ради чужих, а не своих интересов? Не слишком привлекательное занятие для главы государства!

Теоретик. Вильгельм III, уже захвативший к тому времени английский престол и обнаруживший некоторые его особенности, был с вами полностью согласен:

Он сказал мне однажды, — вспоминал епископ Бенет об одном из своих разговоров с принцем Оранским, — что он понимает пользу республики, так же как и королевского правления, и невозможно определить, какое — лучшее; однако он уверен: худшее из всех правлений — такое, при котором король — без власти и без денег [Томсинов, 2010, с. 197].

Руководитель государственной машины, полностью зависящий от установленных не им законов, не обладает никакой властью. «…Политической властью я считаю право создавать законы…» — пишет Локк уже в первой главе второго из «Двух трактатов». Изобретение английской аристократии, появившееся после правления Карла II, заключалось в лишении государства (а вместе с ним и короля!) всякой реальной власти и превращения его в безличную машину для соблюдения законов. Тридцати лет (с момента казни Карла I до начала обсуждения «Двух трактатов» в кругу Шефтсбери) оказалось вполне достаточно, чтобы английские аристократы на собственном опыте убедились в недостаточности гоббсовского изобретения. Какое-то время король помнит, кто посадил его на трон, но затем неумолимые законы Власти берут верх, королевская группировка усиливается, становится господствующей — и начинает уничтожать все остальные. Для властных группировок единственным способом выжить в долгосрочной перспективе оказывается полное подчинение государства Закону, превращение в государственную машину, не имеющую возможности стать самостоятельным субъектом Власти. С появлением такой машины борьба между группировками переносится с полей сражения в стены парламента, где обсуждаются и принимаются Законы. Обычные же конфликты между группировками решаются государственной машиной[510] в формальном порядке:

[Вступая в общество, человек]… уполномочивает общество или, что все равно, его законодательную власть создавать для него законы, каких будет требовать общественное благо; он должен способствовать исполнению этих законов (как собственным установлениям). И это переносит людей из естественного состояния в государство, поскольку на земле появляется судья, имеющий власть разрешать все споры и возмещать любой ущерб, который может быть нанесен любому члену государства; этим судьей является законодательная власть или назначенное ею должностное лицо [Локк, 1988, с. 312].

Определив государство как состояние, в котором между любыми людьми существует независимый суд, Локк моментально приходит к выводу, что абсолютная монархия государством не является:

Отсюда очевидно, что абсолютная монархия, которую некоторые считают единственной формой правления в мире, на самом деле несовместима с гражданским обществом и, следовательно, не может вообще быть формой гражданского правления… В тех случаях, когда существуют какие-либо лица, не имеющие такого органа, к которому они могли бы обратиться для разрешения каких-либо разногласий между ними, эти лица все еще находятся в естественном состоянии. И таком состоянии находится каждый абсолютный государь в отношении тех, кто ему подвластен [Локк, 1988, с. 312–313].

Договор между властными группировками, соблюдение которого контролирует еще одна властная группировка, не стоит и бумажки, на которой он нацарапан. Договор только тогда становится Законом, когда контроль за его исполнением осуществляется самими группировками (периодически), либо передан подчиненному органу, полномочия которого строго ограничены тем же договором:

Во-вторых, законодательная, или высшая власть… обязана отправлять правосудие… посредством провозглашенных постоянных законов и известных уполномоченных на то судей [Локк, 1988, с. 341].

В хорошо устроенных государствах… законодательная власть передается в руки различных людей, которые, собравшись должным образом, обладают сами или совместно с другими властью создавать законы; когда они это исполнили, то, разделившись вновь, они сами подпадают под действие тех законов, которые были ими созданы…

Но так как законы, которые создаются один раз и в короткий срок, обладают постоянной и устойчивой силой и нуждаются в непрерывном исполнении или наблюдении за этим исполнением, то необходимо, чтобы все время существовала власть, которая следила бы за исполнением тех законов [Локк, 1988, с. 347].

Законы, исполнение и соблюдение которых осуществляют подчиняющиеся тем же законам люди, становятся рычагами и шестеренками, из которых собирается государственная машина. Именно эту машину, вместо отдельной личности (например, короля) или группировки (например, церкви), английские виги предложили конкурирующим властным группировкам в качестве компромиссной фигуры во главе английского государства. Поначалу (1679–1681) предложение было грубо отвергнуто (английские тори сделали ставку на королевскую группировку, поддержав абсолютизм Карла II). Однако уже через несколько лет тори убедились в неумолимости законов Власти: новый король взял курс на полную смену правящей элиты. В этих условиях[511] предложение вигов оказалось предпочтительным, и в 1689 году был принят Билль о правах[512], поставивший Закон (а значит, и принявший его парламент) выше английского короля.

Читатель. Вы хотите сказать, что английский король управляет, но не правит?

Теоретик. Если понимать под «английским королем» место в системе английского государства, то именно так: король лишен законодательной инициативы, не имеет возможности расширять предоставленные ему права и принимать решения о выборе наследника. По закону король — всего лишь глава исполнительной власти, которая, как мы уже знаем, и властью-то не является.

Но если говорить о конкретном короле или королеве, ответить на этот вопрос намного сложнее. С момента, когда публичное правление в государстве передано государственной машине, борьба властных группировок уходит с площадей в тишину кабинетов, и становится труднее понять, кто же на самом деле обладает реальной (то есть законодательной) властью. Почему бы английскому королю или королеве не возглавить одну из таких группировок и не победить другие группировки в закулисной борьбе? Пока мы не можем точно ответить на вопрос, кто на самом деле правит Великобританией, — мы не имеем права говорить, что английский король управляет, но не правит.

Как видите, изобретение государственной машины не только помогло властным группировкам избежать кровопролитных войн, но и окончательно разделило Власть и Государство. Глава государства, подчиняющийся законам, да еще не имеющий возможности их изменять, всего лишь вассал другого сюзерена. Государство, долгое время являвшееся высшей властью на своей территории, превращается в маску, скрывающую настоящих властителей. Государственная машина продолжает ехать вперед, но изучение ее шестеренок больше не позволяет ответить на вопрос: кто же сидит за рулем?

Пришло время отложить исследования государств и перейти к следующей маске Власти: правящей элите.

Глава 4

Элита

От правящего класса до мирового правительства

Тайна власти состоит в том, чтобы знать: другие еще трусливее, чем вы.

Людвиг Берне

Теоретик. Так кто же реально правит с помощью государства, представляющего собой лишь «машину в руках господствующего класса»[513]? Как обычно и бывает, точная формулировка вопроса подсказывает ответ. Конечно же, правит господствующий класс (включающий в себя несколько властных группировок), собирающий государственную машину для обеспечения своих корыстных интересов[514].

Казалось бы, с появлением в Европе конституционных монархий теоретики должны были перейти от изучения государств (которые становятся теперь всего лишь «машинами») к изучению тех, кто ими управляет. Но мы снова сталкиваемся с удивительным фактом: между изобретением государственной машины (1690) и новым открытием в теории Власти (1884) проходит почти 200 лет! Почему?! Что мешало мыслителям и теоретикам[515] разглядеть очевидное?!

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к проверенному средству — истории. Мы уже видели на нескольких ярких примерах, что даже самые простые особенности Власти открываются перед учеными лишь в редкие исторические моменты, когда стечение обстоятельств выносит их на поверхность повседневной жизни. Разглядеть в потоке событий новый закон Власти можно лишь тогда, когда именно этот закон начинает определять ход истории. Описать новое изобретение в технологиях Власти тем более возможно лишь после того, как оно будет сделано и использовано представителями одной или нескольких группировок.

Что же видели ученые и мыслители на протяжении двух веков (XVIII и XIX) европейской истории? Парламентские дебаты, войны, революции, научный и технический прогресс — все что угодно, кроме подковерной борьбы правящего класса. С изобретением государственной машины властные группировки перестали нуждаться во внешних проявлениях власти (коронации, армии, сборщиках налогов), а их схватки переместились с площадей в закрытые кабинеты. Откуда мыслитель XVIII–XIX веков мог что-то узнать о стоящей за государственной машиной реальной Власти? Только от ее представителей, сюзеренов и высших вассалов соответствующих группировок; но зачем им было делиться такими сведениями? Изобретенная в XVII веке государственная машина работала все лучше и лучше, совершенствуясь по мере взросления, потребности в новых изобретениях не возникало, а раскрывать информацию просто так, от широты души, совсем не в традициях Власти.

Поэтому правильнее задаться другим вопросом. Как получилось, что если и не скрываемая, то по крайней мере не слишком афишируемая тайна господствующего класса начала обсуждаться на страницах научных книг? Почему именно в конце XIX века, одновременно и не сговариваясь[516], сразу два выдающихся мыслителя вдруг разглядели у себя под носом правящий класс? Наконец, почему оба эти мыслителя оказались итальянцами?

Правящий класс

Гаэтано Моска, «Теория правлений и парламентское правление» (1884), «Элементы политической науки» (1896)

Читатель. Я достаточно давно вас читаю, чтобы угадать ответ. В Италии сложилась какая-то необычная политическая ситуация, верно?

Теоретик. Верно. Но раз уж вы начали угадывать, попробуйте сделать следующий шаг. Что это была за ситуация?

Читатель. Кажется, там была революция и Гарибальди объединил Италию. Но это случилось в середине века, а потом вроде бы ничего не происходило. Так что я теряюсь в догадках. Если бы в Италии тогда что-то случилось, я бы об этом знал!

Теоретик. Вы вроде бы не первый час читаете нашу книгу, а все еще рассуждаете как обычный человек. Сделайте усилие, переключитесь в режим человека Власти. Что вы можете знать о том, чего сами никогда не изучали и о чем вам рассказали другие люди, преследующие собственные интересы, а не ваши?

Читатель. То, что им выгодно, чтобы я знал. Но, черт возьми, это что, вообще ко всем моим знаниям относится? В том числе и про Италию XIX века, про которую я знаю мало?!

Практик. А между тем вы почти наверняка кое-что знаете, только забыли! «Ты вырвешь у дракона зубы и растопчешь львов, — сказал Господь», — помните эту фразу? Это эпиграф к книге об объединении Италии, которую написал аббат Фариа, один из главных персонажей «Графа Монте-Кристо»! Так что все советские школьники про важность объединения Италии знали. А уж кто читал «Овода» Войнич (который, правда, читается не так легко, это вам не Дюма), тот и вовсе играл в итальянских революционеров и командовал собственным расстрелом! А вот почему школьники эту тему дальше не развивали — это уже отдельный вопрос.

Теоретик. Конечно же, выгодность Власти относится не только к вашим знаниям об Италии, но и вообще ко всем знаниям. Если Власти[517] выгодно, чтобы ее подданные знали определенный эпизод в истории, — вы (вместе со всеми) будете его знать[518]. Если же прямой выгоды для Власти от ваших знаний о чем-нибудь нет (не говоря уже о прямых убытках), то вы, скорее всего, этих знаний и не получите. И если вы ничего не слышали про Италию второй половины XIX века, то это говорит лишь о том, что тогда не происходило ничего выгодного Власти. Так что давайте восполним пробел в наших знаниях и посмотрим, какие исторические обстоятельства сорвали маску государства с лица итальянского правящего класса.

Страстный призыв Макиавелли «Объедините Италию!» прозвучал еще в начале XVI века, но несмотря на это и 300 лет спустя территориальная наследница Римской империи оставалась столь же раздробленной и зависимой от соседних государств.

По итогам Венского конгресса 1815 года, поделившего остатки империи Наполеона между странами-победительницами, Италия была разделена на восемь государств. Ломбардия и Венеция вошли в состав Австрийской империи в качестве Ломбардско-венецианской области. Герцог Тосканы Фердинанд III (Габсбург, родной брат императора Австрии Франца II) заключил с Австрией военный союз, подчинив свою армию австрийской. Небольшие княжества Парма, Лукка и Модена, формально независимые, оказались с двух сторон окружены австрийскими войсками и попали под полный контроль австрийской империи. Относительно независимыми могли считаться оставшиеся три государства: управляемая Римской католической церковью Папская область, Сардинское королевство (включавшее в себя Ниццу, Савойю, Пьемонт и собственно остров Сардинию), где королем был Виктор-Эммануил I из савойской династии, и Королевство обеих Сицилий, где правил Фердинанд I из династии Бурбонов.

От северного до южного края полуострова одна и та же политика, разнообразная в своих внешних формах, но, в сущности, одна и та же по направлению, была предложена державами, навязана Австрией и принята итальянскими государями. Эта политика стремилась превратить Италию в «географический термин», а каждое из итальянских государств — в дореволюционную монархию [Лависс, 1938, т. 3, с. 495].

Восемь государств, две крупнейшие европейские династии (Габсбурги и Бурбоны), римская католическая церковь (влияние которой в XIX веке было намного сильнее нынешнего) — казалось совершенно невероятным, что из этой разделенной между сильнейшими хищниками территории может возникнуть единая Италия. Но в делах Власти нет ничего невозможного, а есть лишь кропотливая работа по созданию и укреплению властных группировок.

Именно такая работа и началась практически сразу после Венского конгресса. На юге Италии еще с наполеоновских времен действовало тайное[519] общество карбонариев (организованное по схеме масонства); в новых условиях оно сменило цель с освобождения от французской оккупации на установление конституционной монархии и привлекло в свои ряды новых (и весьма обеспеченных) участников, недовольных абсолютистскими режимами. Карбонарии многократно пытались захватить власть вооруженным путем — в Неаполе в 1820-м, в Пьемонте в 1821-м, в Парме, Модене и Папской области в 1831-м, — но неизменно терпели поражение, поскольку на помощь действующим монархам приходили австрийские войска. Способность карбонариев в любой подходящий момент устроить очередную революцию была очевидной, и они стали главной оппозиционной силой Италии:

В Пьемонте Карл-Альберт в 1831 году наследовал Карлу-Феликсу… Он сам определил свое положение, сказав герцогу Омальскому: «Я стою между кинжалом карбонария и иезуитской чашкой шоколада[520]» [Лависс, 1938, т. 3, с. 516].

Тем не менее невозможность удержать власть, захваченную с помощью заговоров и восстаний, стала к началу 1830-х годов очевидной даже для самих карбонариев. Для победы нужна была сила, способная противостоять не отдельным монархам, а всей Австрийской империи; такая сила должна была опираться не на узкий круг заговорщиков, а на широкое движение под понятными каждому итальянцу лозунгами. Первым осознал этот факт молодой (26 лет) карбонарий Джузеппе Мадзини[521], эмигрировавший во Францию после очередного неудачного мятежа. В 1831 году он (вместе с другими такими же эмигрантами) создал «Молодую Италию» — организацию нового типа, главным лозунгом которой стало объединение Италии. Поскольку никакой династии общеитальянских королей в природе не существовало, естественным продолжением этой идеи было требование республики — государственного строя, способного объединить страну и безо всяких королей. Третьим новшеством Мадзини стала открытая пропаганда своих идей — массовая печать (разумеется, за пределами Италии) и распространение (уже в самой Италии) листовок, брошюр и журналов[522]:

Мадзини научил несколько поколений молодежи лепетать слово «республика» [Кин, 1978, с. 56].

Благодаря новизне программы и личной активности Мадзини «Молодая Италия» привлекла в свои ряды значительное число бывших карбонариев[523]. Организация пустила корни по всей Европе; в апреле 1833 года капитан зашедшего в Таганрог торгового судна «Клоринда» познакомился там с итальянским эмигрантом Джованни Канео и вступил в «Молодую Италию», находясь на российской земле. Звали капитана Джузеппе Гарибальди[524], а уровень организационных способностей «Молодой Италии» можно оценить по дальнейшим событиям.

В ноябре 1833 года Гарибальди встретился в Женеве с самим Мадзини, а уже в феврале 1834-го принял участие в очередной попытке организовать революцию в Сардинии. Часть мадзинистов перешли границу между Францией и Савойей, намереваясь поднять население на восстание, другая, в том числе Гарибальди, проникла в Геную, чтобы поддержать местных заговорщиков. В Савойе дело закончилось перестрелкой с полицией (которую вызвало не пожелавшее восставать население) и отступлением во Францию. В Генуе большая часть мадзинистов была арестована накануне планировавшегося восстания, Гарибальди сумел ускользнуть, но заочно был приговорен к смерти. В последующие годы аресты продолжились по всей Италии, и в 1836 году организация была полностью разгромлена.

Неспособность Мадзини[525] организовать практическую борьбу за власть стала очевидной даже его ближайшим сторонникам. Нужно было искать другие возможности, но потребовалось больше десяти лет, чтобы лежащая на поверхности идея обрела своих авторов. В 1843 году бывший «младоитальянец», а к тому моменту уже известный философ Винченцо Джоберти издал книгу «О нравственном и политическом первенстве итальянцев», в которой (помимо обоснования собственно «первенства») выдвинул идею объединения Италии под властью римского папы[526]. С этого момента «единая Италия» перестала означать то же самое, что «республика», и к решению итальянской политической головоломки подключилась аристократия.

В 1845 году художник, писатель и политик Массимо Тапарелли, маркиз д’Азелио[527] отправился в путешествие по охваченной волнениями Романье (часть Папской области). Ознакомившись на конкретном примере с практикой мадзинистских восстаний, д’Азелио выработал альтернативную программу захвата власти[528], которую и доложил королю Сардинии при личной встрече. В следующем году программа была опубликована в виде памфлета «О последних волнениях в Романье», сделавшего автора знаменитым. Еще бы — на страницах памфлета подвергалась уничтожающей критике мадзинистская тактика заговоров и восстаний (и без того разочаровавшая уже всех разумных людей Италии), а вместо нее предлагался путь формирования общественного мнения, побуждающего просвещенного монарха проводить желаемые реформы.

Хотя имя просвещенного монарха в памфлете и не указывалось, нужные читатели прекрасно поняли, о ком идет речь, поскольку к 1846 году король Сардинии Карл-Альберт уже заслужил репутацию последовательного реформатора. Формирование у конкретного монарха мнения, что именно ему по силам стать королем всей Италии, выглядело куда более простой задачей, чем организация успешного общеитальянского восстания. Идею д’Азелио подхватили пьемонтские либералы, создавшие в декабре 1847 года газету «Рисорджименто»[529]. Публичным лидером нового движения стал граф Камилло Кавур[530], бывший «…таким страстным англоманом, что недоброжелатели иронически звали его „милорд Камилло“» [Кин, 1978, с. 10].

Трудно сказать, сколько времени потребовалось бы для убеждения короля Карла-Альберта посредством газетных статей; однако исторические факты говорят нам, что к моменту появления первого номера «Рисорджименто» Карл-Альберт давно уже разделял убеждения реформаторов. В 1846 году он начал таможенную войну с Австрией, в 1847-м смягчил цензуру (в точности к появлению на свет новой газеты) и создал гражданскую гвардию (заменил ею австрийские войска, обеспечивавшие до этого королевскую безопасность). В 1848 году, когда после Февральской революции во Франции половина Европы восстала против действующих монархов, Карл-Альберт решительно нарушил негласный договор с Австрией, предусматривавший сохранение абсолютистского правления, и 4 марта даровал своим подданным Конституцию[531]. В то время когда в других итальянских государствах бушевали восстания и провозглашались республики, во владениях Карла-Альберта всего лишь сменялись премьер-министры[532].

Парламентская технология, импортированная реформаторами из Англии, блестяще сработала после поражения Сардинии[533] в войне с Австрией (сражение при Новаре 23 марта 1849 года). Карл-Альберт отказался подписывать унизительный мирный договор и отрекся от престола в пользу своего сына Виктора-Эммануила. Подписанный тем мирный договор был отвергнут парламентом; в ответ Виктор-Эммануил распустил парламент и назначил новые выборы. Недовольные миром с Австрией республиканцы устроили восстание в Генуе, которое было подавлено вполне традиционным способом (жилые кварталы обстреляли из пушек, город отдали на разграбление солдатам). Избиратели поняли намек, новый состав парламента утвердил перемирие с Австрией, а премьер-министром стал уже знакомый нам д’Азелио. Таким образом, поражение Сардинии помогло[534] либеральной властной группировке разделаться с республиканской оппозицией (она же «партия войны» с Австрией) и закрепиться у власти в качестве парламентского большинства.

Дальнейшие действия победившей властной группировки служат образцовым примером борьбы против более сильного противника. Никаких шансов в лобовом столкновении с Австрией (как на полях сражений, так и в устройстве переворотов в соседних государствах) у Сардинии, разумеется, не было; но зато у нее был хороший потенциальный союзник — Франция, где к власти пришел молодой и амбициозный Наполеон III. Десятилетние усилия[535] по укреплению армии и союзных отношений с Францией (которые предпринимал сначала д’Азелио, а затем сменивший его в 1852 году Кавур) привели к новой конфигурации сил, и в войне 1859 года Франция и Сардиния впервые за многие годы нанесли Австрии поражение. Территориально Австрия потеряла немного — всего лишь Ломбардию, переданную Франции по мирному договору (она переуступила Ломбардию Сардинии в обмен на Ниццу и Савойю); но военное влияние Австрии в Центральной и Южной Италии было полностью уничтожено.

В этих условиях либеральная группировка провела очередную блестящую комбинацию. Разыграв возмущение «позорным миром» (который сам и планировал в Пломбьере за год до этого), Кавур подал в отставку с поста премьер-министра и в качестве частного лица занялся Флоренцией, Моденой и Болоньей. В короткий срок там были организованы плебисциты по присоединению к Сардинскому королевству[536], прошедшие с понятным результатом. В январе 1860 года Кавур вернулся к премьерским обязанностям; а в мае того же года Гарибальди, который с 1856 года состоял на тайной службе у Кавура, собрал в Генуе знаменитую «тысячу» и вторгся на Сицилию, пребывавшую в революционном брожении с момента смерти Фердинанда II в 1859 году. На этот раз «экспорт революции» был хорошо подготовлен; оставшись без австрийской защиты, молодой король обеих Сицилий Франциск II ничего не смог противопоставить восставшим, 6 сентября Гарибальди занял Неаполь, объявил себя диктатором и провозгласил следующей целью Рим. Когда в середине сентября в Неаполь прибыл «вечный революционер» Мадзини, любому стороннему наблюдателю[537] могло показаться, что начавшаяся с войны королей революция вот-вот закончится учреждением итальянской Республики.

Однако против республиканцев играла лучшая (судя по результатам) властная группировка Европы. Кавур предпринял необходимые дипломатические усилия и добился от Наполеона III разрешения на проход войск по Папской области (в то время контролируемой уже Францией). После этого он предложил восставшим провести плебисцит по присоединению к Сардинии, дождался поражения Гарибальди от перегруппировавшихся войск Франциска II и помог ему войсками в решающей битве при Капуе. Гарибальди все понял[538], удалил от двора Мадзини и не стал препятствовать проведению плебисцита; 21 октября Королевство обеих Сицилий официально присоединилось к Сардинии. После необходимых дипломатических усилий (превращение Виктора-Эммануила из сардинского в итальянского короля требовалось согласовать с союзниками) 7 марта 1861 года собравшийся в Турине первый итальянский парламент провозгласил Виктора-Эммануила королем Италии. Казавшееся невозможным в 1815 году стало реальностью всего через 46 лет, в 1861-м.

До этого момента объединение Италии выглядит довольно похожим на случившееся чуть позже объединение Германии: во главе каждого из них стояли пары «король — первый министр» Виктор-Эммануил и Кавур в Италии, Вильгельм и Бисмарк в Германии. Однако уже летом 1861 года произошло событие, сделавшее итальянскую ситуацию совершенно уникальной: Камилло Кавур подхватил лихорадку[539] и 6 июня скоропостижно скончался. Властная группировка пьемонтских либералов (их партия в целом получила название правой, La Destra, а наиболее активная группировка была прозвана консортерией, то есть кликой или шайкой) потеряла своего публичного лидера; но на ее политической эффективности это никак не сказалось! На должности премьер-министра поочередно побывали едва ли не все публичные фигуры группировки (такие как Рикасоли[540], Ратацци[541], Ланца[542] и Мингетти[543]), отправляясь в отставку каждый раз, когда того требовала ситуация[544]; а между тем Италия целенаправленно добивалась присоединения оставшихся территорий — Папской области и Венеции. Успешность этой политики (в 1866 году после Австро-Прусской войны была присоединена Венеция, в 1870-м после Франко-Прусской войны итальянские войска вошли в Рим, который французы уже не могли защищать) подтвердила пророческие слова Кавура:

Во втором письме от 28 декабря 1860 года… Кавур фактически изложил свое политическое кредо. Он писал: «С парламентом можно добиться многого из того, что совершенно не под силу абсолютистской власти. Тринадцатилетний опыт убедил меня в том, что честный и энергичный министр, которому нечего опасаться разоблачений с трибуны и который не позволит запугать себя натиску партий, должен выигрывать парламентские битвы. Я чувствовал себя слабым лишь тогда, когда парламент не заседал… Если бы удалось убедить итальянцев в том, что им нужен диктатор, они выбрали бы Гарибальди, но не меня. И они были бы правы. Парламентский путь более долгий, но он более надежный… Если при таких условиях мы не добьемся своего, мы будем величайшими простофилями» [Кин, 1978, с. 26].

В следующем десятилетии умение «консортерии» использовать парламентский путь было доведено до совершенства. После 1870-го «правая» партия взяла курс на балансировку бюджета[545], увеличивая налоги и сокращая расходы; разумеется, такая политика не нравилась избирателям, так что число «правых» депутатов в парламенте постепенно сокращалось. Наконец, в 1876 году случилась «парламентская революция»[546], правые потеряли даже простое большинство, и премьер-министром впервые стал лидер оппозиции («левых», La Sinistra) — Агостино Депретис[547]. Вскоре после этого, в январе 1878-го, умер Виктор-Эммануил, король-объединитель Италии; ему наследовал Умберто I. Казалось бы, со сменой ключевых фигур официальной власти итальянская внутренняя и внешняя политика сделает крутой поворот, но на деле в первые шесть лет своего правления «левые» ограничились проведением налоговой и избирательной реформ.

В 1882 году Депретис, которому надоели постоянные проблемы с получением поддержки от «левых» депутатов (за шесть лет его трижды смещал с премьерского поста соратник по партии Бенедетто Кайроли), провозгласил на заседании парламента тактику трансформизма, основной смысл которой сводился к созданию коалиционных правительств, где «левые» и «правые» министры работали бы рука об руку. С этого момента грань между «правыми» и «левыми» окончательно стерлась, а работа премьер-министров свелась к сколачиванию временных союзов по продвижению отдельных законопроектов:

«В приближение важного голосования Монтечитторио [парламентский дворец в Риме] превращается в настоящий пандемониум. Правительственные агенты носятся по комнатам и коридорам, пытаясь заручиться поддержкой; субсидии, награды, каналы, мосты, дороги — все обещания идут в ход…» — писал в 1886 году Франческо Криспи, видный деятель «левых», сам ставший премьером уже через год [Davis, 2000, p. 165].

В условиях столь массовой продажности депутатов реальная власть в парламенте принадлежала тем, кто располагал средствами для их покупки (должностями и просто деньгами); «консортерии» больше не требовалось побеждать на выборах, достаточно было в случае необходимости докупать нужное количество голосов. Устройство итальянской власти было очевидно любому критическому наблюдателю; вот как его характеризовал великий русский анархист Бакунин в своей книге «Государственность и анархия» (1873 год):

В высших слоях итальянской буржуазии, так же как и в других странах, с единством государственным создалось и теперь развивается и расширяется все более и более социальное единство класса привилегированных эксплуататоров народного труда.

Этот класс обозначается теперь в Италии общим именем консортерии. Консортерия обнимает весь официальный мир, бюрократический и военный, полицейский и судебный, весь мир больших собственников, промышленников, купцов и банкиров, всю официальную и официозную адвокатуру и литературу, а также весь парламент, правая сторона которого пользуется ныне всеми выгодами правления, а левая стремится захватить то же самое управление в свои руки [Бакунин, 2010, с. 494].

Как видите, тот факт, что Италией с момента появления ее на картах как независимого государства и до середины 1880-х[548] правили не отдельные люди (будь то премьер-министр или даже король), а участники постоянно действующей группировки (получившей даже собственное имя — консортерия), не был тайной за семью печатями. Уникальность итальянской власти образца 1880-х заключалась в той скорости, с какой возникла и сама Италия (два десятилетия от феодальной раздробленности до крупного государства), и ее правящая группировка. Сформировавшись в 1840-х годах как коалиция аристократов и чиновников разных государств, эта группировка вынужденно была организована как олигархия. Быстрый рост владений группировки (от одной Сардинии до целой Италии, от дешевого государства в виде королевского двора до дорогостоящей конституционной монархии, распределявшей миллиардные бюджеты) делал бессмысленной внутреннюю борьбу за ресурсы, их нужно было совместно захватывать снаружи. В результате сформировавшаяся власть не была скрыта ни древностью традиций (как в случае английской монархии), ни плохо раскрашенной маской государства[549] (слишком уж явно парламент плясал под дудку консортерии). Ее коллективная («классовая») сущность и узкоэлитарный характер были очевидны любому заинтересованному наблюдателю. Так стоит ли удивляться, что такие наблюдатели появились?

Читатель. Кстати, а почему вы считаете первооткрывателем правящего класса Моску и Парето? Разве Маркс с Энгельсом, да вот еще и Бакунин не писали о том же самом гораздо раньше?

Теоретик. В том-то и дело, что не о том же самом. Марксистская традиция рассматривает Власть с экономической точки зрения: у кого контроль над средствами производства, у того и власть. В представлении Маркса и Бакунина в Италии правила буржуазия — правила в том смысле, что принимаемые на государственном уровне решения отвечали ее классовым интересам[550]. Но если вас интересует сама Власть (кто в нее входит, какими средствами обеспечивает подчинение и так далее), а не ее экономическая политика, то ответ «правит буржуазия» оказывается совершенно недостаточным. Разве были «буржуями» король Сардинии Виктор-Эммануил, граф Кавур, барон Рикасоли, землевладелец Ланца, журналист Мингетти, маркиз ди Рудини[551]? Этих людей объединило в «консортерию» совсем не владение крупными капиталами, а личное знакомство и непосредственное участие в управлении государством. Их многолетняя деятельность по преобразованию Италии основывалась на цели, имевшей мало общего с погоней за прибылью:

«Италия должна быть создана и будет создана. Мы постараемся преодолеть препятствия по-хорошему; если же это не удастся, преодолеем их с помощью крайних средств…» — писал Кавур в 1860 году [Кин, 1978, с. 25].

Практик. Тут просто имеет место различие подходов. Поскольку главный ресурс любой властной группировки — деньги, а получить их в большом количестве в капиталистическом обществе можно только в капиталистической же экономике, то элита, безусловно, состоит из капиталистов. Но, как говаривал капитан Врунгель, «каждая селедка рыба, но не каждая рыба селедка», а потому — вовсе не каждый капиталист входит в элиту. Более того, в нее могут войти люди, которые по происхождению капиталистами не являются. Кстати, как и при феодализме: если феодал женился на крестьянке, то она входила в его сословие, а не наоборот. Мы изучаем Власть, поэтому нас интересуют элиты. Если ваша цель — пролетарская революция, читайте Ленина и Маркса, но не забывайте, что они сами не на пустом месте появились, их поддерживали мощные силы элиты.

Теоретик. Различие между многочисленным классом буржуазии и узким кругом правящего класса, на продолжении 30 лет определявшим судьбу страны, сделалось в Италии второй половины XIX века настолько очевидным, что наиболее выдающиеся мыслители наконец-то сумели его обнаружить. Первым из них стал сицилиец Гаэтано Моска, родившийся 1 апреля 1858 года в Палермо, в обеспеченной семье выходцев из Пьемонта.

По-видимому, семья эта была вхожа в тот самый правящий класс, существование которого Моска открыл для мировой науки. Судите сами: в 1877 году Моска поступает на юридический факультет Палермского университета, в 1879-м начинает писать заметки в «Палермское обозрение», в 1881-м получает степень бакалавра. В 1882–1883 годах Моска продолжает получать образование в Риме[552] и Палермо, но уже в области истории и географии, одновременно работает над книгой «Теория правлений и парламентское правление», которую заканчивает 17 апреля 1883 года в возрасте 25 лет (и спустя всего пять лет после начала хоть сколько-нибудь самостоятельной научной деятельности). В этой 356-страничной книге уже содержатся все основные идеи, которые Моска будет развивать в следующие 56 лет[553] (существование правящего, или политического, класса, неизбежность власти меньшинства над большинством, критика парламентаризма, из-за которого в правящий класс попадают недостойные люди).

Столь быстрая разработка совершенно новой и весьма критической по отношению к общепринятому парламентаризму политической теории представляется невозможной без соответствующего интеллектуального окружения, в котором Моска мог сформироваться как оригинальный мыслитель. Биография Моски проливает свет на особенности этого окружения: известно, что в палермский университет он поступал вместе со своим другом Витторио Орландо[554], будущим премьер-министром Италии [Martinelli, 2009]. Сам Моска в 1887-м получил должность секретаря в сицилийском парламенте, а в 1888 году переехал в Рим уже в качестве личного секретаря маркиза ди Рудини — того самого ди Рудини, который с 1886 года являлся лидером «правых» в итальянском парламенте (а позднее побывал и премьер-министром). Учитывая, что ди Рудини также был родом из Палермо, избирался в итальянский парламент именно по этому округу, а после его смерти в 1908 году соответствующее место в парламенте фактически унаследовал Моска, можно предположить, что Моска с юношеских лет был вхож в высшие круги итальянского политического класса[555].

Что же счел нужным сообщить миру молодой, но, несомненно, талантливый итальянский ученый? Прежде всего, сам факт существования политического класса:

Среди неизменных явлений и тенденций, проявляющихся во всех политических организмах, одно становится очевидно даже при самом поверхностном взгляде. Во всех обществах (начиная со слаборазвитых или с трудом достигших основ цивилизации вплоть до наиболее развитых и могущественных) существуют два класса людей — класс правящих и класс управляемых…

В реальной жизни мы все признаем существование этого правящего класса (или политического классаы[556], как уже предпочли ранее определить его). Мы все знаем, что в нашей собственной стране, как бы то ни было, управление общественными делами находится в руках меньшинства влиятельных людей, с управлением которых, осознанно или нет, считается большинство. Мы знаем, что то же самое происходит и в соседних странах, и нам следовало бы помнить об этом, пытаясь воспринимать окружающий мир организованным иначе — как мир, в котором все люди были бы напрямую подчинены отдельной личности без отношения превосходства или субординации, или мир, в котором все люди в равной степени участвовали бы в политической жизни [Моска, 1994, с. 187].

В этой отточенной к 1939 году формулировке и заключается революционное открытие, которое Моска попытался донести до своих современников. Власть в любом обществе принадлежит не отдельным монархам и не всему народу; наиболее значимые решения готовятся и принимаются хотя и небольшой по численности, но группой людей, составляющих правящее меньшинство. Вот почему предыдущие теории общественного устройства, основанные на аристотелевской классификации форм власти (монархия — олигархия — республика), мало применимы на практике:

Режим в монархической Италии ближе режиму в республиканской Франции, нежели к режиму в Англии, тоже монархии; существуют также серьезные различия между политическими организациями Соединенных Штатов и Франции, хотя обе страны являются республиками [Моска, 1994, с. 188].

Практически полезной будет лишь та социальная теория, которая вместо «политических организаций», создаваемых правящими классами, начнет наконец изучать сами правящие классы:

Ключ ко многим великим тайнам истории, точное знание первопричин, детерминирующих расцвет или упадок великих человеческих цивилизаций, нужно искать прежде всего, изучая правящие классы… Только при таком условии история сможет каким-то образом стать учительницей жизни и сможет преподать уроки тем, кто управляет судьбами наций [Рахшмир, 2001, с. 25].

Читатель. Отлично, я в предвкушении! Надеюсь, Моска хоть что-нибудь рассказал о правящем классе, к которому сам принадлежал? Целых три знакомых премьер-министра — было у кого разузнать подробности!

Теоретик. У меня создается впечатление, что вы нарочно иронизируете. Прочитав уже не одну сотню страниц нашей книги, нельзя быть настолько наивным. Три знакомых премьер-министра — это прежде всего признак умения держать язык за зубами, необходимейшего из умений человека Власти. Моска написал тысячи страниц о самых разных правящих классах, начиная с древних евреев и заканчивая «российской буржуазией»[557], но ни словом не обмолвился о конкретных людях, составлявших, к примеру, правящий класс Италии:

[Моска] просто повторяет, что правящий класс составляет меньшинство, но он не идет и не хочет идти дальше неопределенной отсылки на это «меньшинство», например такой: «эти немногие дюжины людей, которые стоят у рычагов государственной машины»… или такой: «…группа, которая, в зависимости от обстоятельств, может включать две или три дюжины, или даже сотню людей» [Bobbio, 1962, p. 8].

Практик. Что характерно, не один он такой. Более того, практически все так называемые «воспоминания» о крупных политиках на самом деле пересказ легенд и сплетен. Реальные участники важных политических событий рассказывают о чем угодно, только не о них.

Теоретик. Моска описывает правящее меньшинство как теоретический объект, основные особенности которого одинаковы во все времена и у всех народов (что позволяет избегать излишней конкретики). В качестве источника власти, позволяющего меньшинству навязывать свою волю большинству, он выделяет организованность[558]:

В действительности суверенная власть организованного меньшинства над неорганизованным большинством неизбежна. Власть всякого меньшинства непреодолима для любого представителя большинства, который противостоит тотальности организованного меньшинства. В то же время меньшинство организованно именно потому, что оно меньшинство. Сто человек, действуя согласованно, с общим пониманием дела, победят тысячу несогласных друг с другом людей, которые общаются только один на один [Моска, 1994, с. 189].

Но почему меньшинство (сотня людей) может организоваться, а большинство (тысяча, не говоря уже о миллионах) — нет? Моска вплотную подходит к еще одному открытию:

Можно согласиться с тем, что в борьбе между двумя обществами (caeter’s paribus) должно побеждать то, в котором его представители в целом будут обладать более сильным нравственным чувством и, следовательно, будут более едиными, проявят большее взаимное доверие, окажутся более способными на самопожертвование[559]. Но это исключение не спасает, а напротив, ведет к разрушению всей эволюционистской концепции, ибо, если в некотором обществе общий уровень нравственности оказывается выше, то вовсе не оттого, что выживают наиболее приспособленные. Более высокий уровень общественной морали невозможно объяснить ничем, кроме хорошей организации самого общества, которая складывается исторически [Моска, 1995, с. 135].

Для поддержания высокого уровня организации требуется соответствующий «уровень нравственности» (способности подчинять и подчиняться), присутствующий далеко не у каждого индивида. Меньшинство правит не только потому, что меньшему числу людей легче организоваться (пока миллион человек договорятся между собой, вечность кончится), оно правит еще и потому, что составляющие его люди умеют организовываться. Однако сформулировав эту мысль практически в явном виде, Моска останавливается[560] и поворачивает назад, к более традиционным критериям членства в правящем классе (таким как военная доблесть, богатство, место в религиозной или бюрократической иерархии и, конечно же, знатность происхождения). Тем самым он успешно обосновывает малую численность правящего класса (герои и богачи всегда наперечет), а вместе с ней и центральный пункт своей теории: правит всегда меньшинство, а следовательно, рационально мыслящий человек не должен воспринимать его правление как нечто несправедливое.

В то же время правдивое раскрытие причины, помогающей меньшинству оставаться у власти (лучшая организованность), совсем не в интересах этого меньшинства: того и гляди подданные сами захотят организоваться. Поэтому правящий класс и вырабатывает идеологию, ложную, но убедительную легенду, оправдывающую его пребывание у власти:

Политический класс никогда не утверждает свою власть только в виде фактического господства, а пытается придать ей моральную, а также юридическую санкцию, представив ее как неизбежное следствие из учений и верований, общепризнанных и общепринятых в руководимом им обществе… Эта юридическая и моральная база, на которую в любом обществе опирается господство политического класса, и является тем, что в одной работе мы называли политической формулой [Моска, 1995, с. 138].

Сам Моска скептически относился к таким формулам, полагая, что они служат исключительно для успокоения масс, но не должны приниматься за чистую монету самими представителями правящего класса:

Это заметил еще Спенсер, который писал, что божественное право короля было великим суеверием ушедших веков и что божественное право ассамблей, избираемых посредством народных выборов, — великое суеверие нашего века [Моска, 1995, с. 139].

Итак, во все времена и у всех народов правит меньшинство, умеющее выступать единым фронтом и объясняющее свое господство с помощью популярной — в массах идеологии[561]. Но это явно не одно и то же меньшинство[562], в каждой стране и каждой эпохе мы встречаем свой правящий класс. На протяжении большей части человеческой истории таким классом была аристократия (знать, феодалы):

Под феодальным государством мы понимаем такой тип политической организации, при котором все управленческие, а также экономические, судебно-административные и военные функции в обществе исполняются одновременно одними и теми же индивидами [Моска, 1995, с. 142–143].

Однако Моска развивает свою теорию не ради «открытия» того факта, что при феодализме правят феодалы. Изучение правящего класса приобретает смысл тогда и только тогда, когда этот класс отделяется от государственного устройства[563], когда на смену феодальной приходит бюрократическая организация общества:

Главная характерная особенность данного типа социальной организации состоит в том, что повсюду, где бы она ни имелась, центральные власти с помощью налогов изымали значительную часть социального продукта, которая в первую очередь служила поддержанию военной организации, а потом шла на удовлетворение запросов более или менее многочисленных гражданских служб. Поэтому общество оказывается тем более бюрократическим, чем больше в нем существует функционеров — чиновников, занятых исполнением публичных, то есть государственных функций и живущих благодаря жалованию от центрального правительства или от местных властей [Моска, 1995, с. 143].

В бюрократическом обществе ответ на вопрос «Кто правит?» далеко не столь очевиден, как в феодальном; именно здесь и обнаруживаются неожиданные различия между двумя республиками (США и Францией) и сходства между монархией и республикой (Италией и Францией). Формальное государственное устройство перестает быть надежным критерием для оценки государственной политики, и исследователю приходится идти дальше, разыскивая в каждом государстве его правящий класс.

Но коль скоро этот правящий класс сам пожелал спрятаться за «государственной машиной», как может увидеть его исследователь, не допущенный в узкий круг посвященных (в свой класс исследователь может быть допущен, но исследовать-то нужно правящие классы соседних государств)?! Да точно так же, как и сами эти посвященные, отвечает нам Моска: правящий класс не десантируется на землю в полном составе, а формируется постепенно, привлекая в свои ряды все новых и новых сторонников[564]. На этапе формирования каждый новый правящий класс обязательно будет открыто заявлять о себе, и притом делать это достаточно откровенно:

Однако это не означает, что любые политические формулы есть не что иное, как вульгарные шарлатанства, нарочно задуманные для того чтобы незаслуженно пользоваться повиновением масс, и очень ошибется тот, кто станет рассматривать их именно так. Правда состоит в том, что они отвечают действительной потребности человека, связанной с его социальной природой: управлять и чувствовать себя управляемым не только под действием материальной и интеллектуальной силы, но также благодаря действию морального принципа [Моска, 1995, с. 138–139].

Политические формулы создаются не только для обольщения широких масс, но и для консолидации (будущего) правящего класса вокруг его основателей. В седьмой главе «Правящего класса» (с симптоматичным названием «Церкви, партии и секты») Моска приводит многочисленные примеры властных группировок, возникших вокруг религиозных или политических учений (начиная, разумеется, с ислама и заканчивая «вечным революционером» Мадзини). Все они в своем развитии прошли три этапа («три периода, через которые проходит жизнь всякого великого реформатора»): разработку учения (оно же — политическая формула), проповедь учения и (в случае успеха проповеди) формирование «руководящего ядра» будущей властной группировки. После этого начинается собственно политическая борьба — группировка должна обрасти вторым слоем правящего класса, [без которого] не была бы возможна никакая организация, потому что одного лишь первого слоя явно недостаточно для того, чтобы мобилизовывать массы и управлять ими [Рахшмир, 2001, с. 28].

В отношении этого второго слоя допустимы (и более того, единственно возможны) самые грубые приемы идеологического манипулирования:

Отсюда следует, что верующие всегда должны быть «народом», «лучшими людьми» или «прогрессивными личностями», выступающими как авангард подлинного прогресса. Так, христианин должен с удовлетворением думать о том, что все нехристиане будут прокляты… Социалист-радикал должен быть убежден, что все, не разделяющие его взгляды, либо эгоистичные, испорченные деньгами буржуа, либо невежественные холопы-простофили [Моска, 1994, с. 105].

Все партии, все культы взяли за правило утверждать, что, сражаясь в рядах партии, человек велик, а все прочие — дураки или мошенники [Моска, 1994, с. 115].

Когда этот второй слой сформирован, можно переходить к прямому насилию:

Быстрое распространение самого христианства, приписываемое им чуду, не идет в сравнение с еще более быстрым распространением ислама. Христианство распространялось на территории Римской империи в течение трех столетий. Ислам в течение только 80 лет — от Самарканда до Пиренеев. Правда, христианство действовало лишь проповедью и убеждением. Другие проявляли явную склонность к ятагану [Моска, 1994, с. 113].

А что же потом, когда сопротивление противников подавлено и властная группировка становится правящим классом? Да то же самое, что мы уже не раз читали у Ибн Хальдуна и Макиавелли:

Правящий класс, который может позволять себе от имени суверена делать все, что ему вздумается, претерпевает самую настоящую моральную деградацию. Такая деградация свойственна тем людям, действия которых не сдерживают никакие узы и никакой контроль, налагаемые обычно мнениями и совестью других людей. Ответственность подчиненных в конце концов пропадает из-за безответственности и всевластия одного человека или небольшой группы, вставшей во главе всех функционеров, того или тех, чье имя — царь, султан или Комитет общественного спасения, и на всю политическую машину постепенно распространяются те же пороки, какие абсолютизм породил у высших лиц [Моска, 1995, с. 140].

История формирования правящего класса и его политической формулы позволяет понять, что же он такое в действительности и как будет вести себя в меняющихся политических обстоятельствах. Моска особо отмечает важность второго слоя правящего класса, не допущенного до личных контактов с руководящим ядром и потому вынужденного принимать решения исходя из воспринятой им идеологии:

В конечном счете именно от уровня морали, интеллигентности и активности этого второго слоя зависит состояние всего политического организма… Интеллектуальные и моральные недостатки этого второго слоя оказываются намного более опасной и трудно излечимой угрозой для политического организма, чем та, которая возникает в тех случаях, когда те же самые недостатки проявляются у нескольких десятков людей, держащих в руках рычаги от механизмов государственной машины [Рахшмир, 2001, с. 28].

В результате сам первый слой оказывается заложником своей политической формулы в том виде, в котором она была воспринята вторым слоем. Резкие повороты руля государственной машины, противоречащие привычкам второго слоя, будут в лучшем случае саботироваться, а в худшем — приведут к революции внутри самого правящего класса. Именно эта инерционность правящих классов делает полезным знание их происхождения и политических формул.

Как видите, Моска не просто открыл существование правящих классов, но и обнаружил их существенную особенность, невидимую (в силу неразвитости самого предмета наблюдения) для его предшественников. Для Макиавелли проблемы противодействия второго слоя резкой смене курса, диктуемой политической необходимостью, еще не существовало, его «доблесть» гарантировала единство правящего класса в любых условиях. Правящий класс Моски[565], опирающийся на идеологизированный второй слой, оказался менее свободен в своих действиях, а следовательно, менее долговечен. Удержание вечной власти в одних и тех же руках представлялась Моске несбыточной мечтой; будущее человечества он видел в тех же мрачных тонах, что и его прошлое:

Вечно готовые на поиски того, что они считают благом, люди всегда находят предлог убивать и преследовать друг друга. Некогда они убивали и преследовали из-за трактовки догмы или отрывка из Библии. Затем убивали и преследовали во имя Царства свободы, равенства и братства. Сейчас они убивают и преследуют, дружески мучают друг друга во славу других вероучений. Завтра, возможно, они станут убивать и мучить друг друга с целью уничтожить последние следы жестокости и несправедливости на земле! [Моска, 1994, с. 116]

Читатель. Хотел было спросить, применял ли Моска свою теорию на практике, но после такого заключения даже и не знаю… Зачем создавать теорию, которая не оставляет никакой надежды?

Теоретик. Моска ответил бы вам, что задача ученого — видеть мир таким, каков он есть, а не таким, каким его хочет видеть жаждущая подчиняться толпа. Если беспристрастный исторический анализ показывает, что во все времена и у всех народов правящие классы формируются одним и тем же способом, а потому неспособны к дальнейшим изменениям, то следует честно признать этот неприятный факт и действовать дальше с учетом его существования.

Одной из практических рекомендаций, вытекающих из этого вывода, станет отношение к такому правящему классу как к еще одному инструменту (подобному государственной машине), который нужно менять, когда он приходит в негодность. Другим способом контроля над широким правящим классом может быть воспитание его второго слоя в духе беспрекословного повиновения любым решениям первого слоя (догмат о непогрешимости партии)[566]. Но такого рода рекомендации могут быть адресованы только узкому кругу лиц, свободных от идеологических предрассудков собственного правящего класса, только его первому слою; а потому было бы странно искать подобные рассуждения в книгах для широкой публики. Сам Гаэтано Моска несколько десятилетий[567] был частью итальянской политической элиты (с 1909 года парламентарий, в 1914–1916 годах — помощник министра, с 1919 года — сенатор) и имел все возможности для приватного разъяснения своих идей «двум-трем дюжинам людей у руля государственной машины».

Судя по дальнейшим событиям (переворот Муссолини, Вторая мировая война, упразднение монархии в 1946 году), эти советы не слишком помогли наследникам «консортерии». Но прогнозы, которые мы встречаем в публичных текстах Моски, позволяют предположить, что виноваты в этом скорее слушатели. Вот, например, оценка ситуации 1923 года (второе издание «Элементов»):

Мы замечаем, как по мере увеличения доли общественного богатства, забираемой и распределяемой государством, у глав политического класса становится все больше средств влияния на подданных, как они при этом все легче уходят от любого контроля. Разве не видим мы, как одной из важнейших причин упадка парламентаризма стало увеличение числа подрядов на государственные работы и прочих милостей экономического характера, оказываемых управленцами избранным индивидам и объединениям людей [Моска, 1995, с. 133].

Уже в следующем году фашистская партия Муссолини получит абсолютное большинство в парламенте, а еще через несколько лет установит в Италии однопартийное правление, консолидировав все распределяемое государством богатство в одних руках. Не правда ли, Моска неплохо понимал, куда дует ветер (хотя и был бессилен ему помешать)?

В 1939 году в завершающей главе «Правящего класса» Моска размышляет о будущем парламентского правления (к тому времени замененного в большинстве стран однопартийными диктаторскими режимами) и делает парадоксальный вывод: хотя на текущий момент кажется, будто парламентаризм окончательно уступил место диктатурам или «бюрократиям»[568], история учит, что после краха казавшихся сильными и вечными диктатур им на смену частенько приходит именно представительское правление. Уже через несколько лет Вторая мировая война разрушила большую часть милитаристских диктатур, и прогноз Моски стал реальностью (в Италии вслед за диктатурой упразднили даже конституционную монархию).

Итак, Гаэтано Моска сделал громадный вклад в теорию Власти, разработав оригинальную теорию правящего класса, описывающую его существование в «машинном», бюрократическом государстве. Для захвата контроля над государственной машиной властная группировка создает себе партию и в случае успешного расширения превращается в правящий класс, обладающий единой политической формулой и вторым слоем идеологизированных сторонников. Этот же второй слой ограничивает захватившую власть группировку в дальнейших действиях, но не препятствует, а скорее помогает ей нравственно деградировать. Прямым моральным следствием из такого понимания элиты является известная формула — «всякая власть развращает, абсолютная же власть развращает абсолютно». Согласно теории Моски, кто бы вами ни правил, скорее всего, это будут худшие представители рода человеческого[569].

Разумеется, подобная теория не могла стать популярной среди представителей правящего класса. До 1939 года книги Моски не переводились на английский, и его работы оставались совершенно неизвестными за пределами Италии. В англоязычном мире место «правящего класса» занял другой, куда более позитивный термин — «элита»; произошло это после того, как другой итальянец, Вильфредо Парето[570], создал в начале XX века теорию элит. Впервые он сформулировал ее в книге «Социалистические системы» (1902), а позднее включил некоторые ее положения в английское издание «Курса политической экономии» (1906), благодаря которому термин «элиты» и занял прочное положение в общественных науках.

Автоматически произнося вслед за словом «правящие» слово «элиты», мы следуем традиции, ведущей свое начало от книг Парето. А между тем «теория элит» Парето существенно отличается от теории Моски, и ставить знак равенства между «элитами» и «правящим классом» (не говоря уже о властных группировках) было бы серьезной ошибкой. Разницу между ними можно почувствовать с первого же определения «элиты», сформулированного Парето:

Но если мы распределим людей в зависимости от степени их политического и социального влияния, то в отношении наиболее значительной части общества окажется, что многие на такой фигуре займут те же места, что и на той, которая представляет распределение по богатству. Классы, именуемые высшими, как правило, оказываются также и наиболее богатыми. Эти классы образуют элиту, или «аристократию» [Парето, 2007].

Парето пришел к идее «элиты», размышляя над распределением богатства (сегодня этот закон известен как «кривая Парето»): немногие богачи владеют большей его частью, громадное количество бедняков — оставшейся меньшей. Но если построить кривую по другим параметрами (влиятельности, известности, интеллекту…), ее форма останется точно такой же! Немногие наверху, многие внизу — это распределение оказывается универсальной характеристикой человеческого общества, законом его существования. Но если так, то в любом обществе существует верхушка, или элита, и именно ее следует изучать социологу!

До «Социалистических систем» Парето называл такую верхушку аристократией; идея переименовать ее в «элиту» возникла у него вместе с пониманием изменчивости состава «высших классов». Принадлежность к аристократии передается по наследству; но место в числе самых богатых и влиятельных людей государства вполне может занять и выскочка вроде Наполеона или Бисмарка. Если состав аристократии регулярно — а в случае революций полностью — меняется, то какая же это аристократия? Это элита, а изменчивость становится ее второй главной особенностью.

Далее Парето формулирует знаменитую концепцию «циркуляции элит»:

Аристократии не могут сохранять силу, не избавляясь от подобных [выродившихся] элементов и не принимая в свои ряды новые элементы. Данный процесс похож на другой, наблюдаемый у животного, сохраняющего жизнеспособность, только когда его организм удаляет некоторые элементы, заменяя их новыми и ассимилируя эти новые элементы. Когда такая циркуляция прекращается, животное умирает. То же самое происходит и с социальной элитой [Парето, 2007].

Но как может «умереть» верхняя часть кривой распределения богатства?! Понятно, что Парето говорит уже о некотором организованном сообществе, располагающем возможностью выбора — пускать в свои ряды чужаков или полностью закрыться от внешнего влияния. Известная фраза Парето — «история есть кладбище аристократий» — свидетельствует, что сам он весьма скептически относился к возможности добровольного обновления элиты. Куда чаще циркуляция элит заключается просто в замене одной элиты другой:

Пусть А — это элита, находящаяся у власти; В — элита, пытающаяся оттеснить от власти элиту А, чтобы самой занять ее место; С — остальная часть населения, включающая неадаптированных людей, тех, кому недостает энергии, характера, ума, одним словом — людей, оставшихся вне элиты. А и В главенствуют и стремятся заручиться поддержкой своих сторонников от С, используемых ими как орудие. Одни С были бы беспомощны, как армия без командиров; они приобретают значимость и вес только тогда, когда их возглавляют А или В. Очень часто и даже почти всегда именно В оказываются во главе их, в то время как А усыпляют себя надеждами на собственную безопасность и презирают С… Если В постепенно занимают места, принадлежащие А, благодаря медленной инфильтрации, если социальная циркуляция не прерывается, то С лишаются лидеров, которые могли бы побудить их к бунту, и наблюдается период процветания. Но обычно А стремятся противодействовать этой инфильтрации… [и тогда] В могут захватить власть, только сразившись с и обратившись к помощи С [Парето, 2007].

В этом описании под элитами снова понимаются организованные сообщества (фактически — властные группировки), соответствующие «церквям, партиям и сектам» у Моски. Однако как само их название — элита, не шваль какая-нибудь! — так и их описание (те, кому достает «энергии, характера, ума») создают у читателя впечатление, что в этих группировках действительно собираются лучшие представители конкретного общества. Смена одной элиты на другую происходит не в силу абсолютного развращения правящего класса, как это было у Моски, а исключительно потому, что тот не допускает в свои ряды выдающихся людей из другой элиты. Революции Парето описывает в столь же хвалебном по отношению к элитам духе:

Когда элита В приходит к власти и сменяет элиту А, дошедшую до полного упадка, как правило, наступает период высшего процветания. Некоторые историки видят в этом исключительно заслугу «народа», т. е. С. В таком утверждении верно только одно — то, что низшие классы производят новые элиты. Что же касается самих низших классов, то они не способны управлять, и охлократия не приводила никогда ни к чему другому, кроме бедствий [Парето, 2007].

Двойственность определения «элиты» (так можно называть, в зависимости от желания автора, и верхнюю часть кривой распределения, и конкретную властную группировку; следовательно, властная группировка автоматически ассоциируется с «лучшими») и откровенное славословие в ее адрес (сосредоточение «энергии, характера и ума») сделали свое дело: работы Парето были хорошо встречены публикой, а его идеи широко распространились в научном мире. Особенно высоко ценил Парето Бенито Муссолини, называвший его теорию «самой гениальной концепцией нового времени» и «начертанной рукой мастера философией будущего» [Рахшмир, 2001, с. 51].

Читатель. Чувствуется, что вам, в отличие от широкой публики, теория Парето не слишком-то нравится!

Теоретик. Видите ли, я все-таки теоретик, а не широкая публика. Социологические тексты Парето исключительно многословны и схоластичны, и вытаскивать из них хоть какое-то содержание — тяжелый и довольно бессмысленный труд. На мой взгляд, собственно теории-то Парето и не создал, ограничившись громоздким описанием некоторой абстрактной модели.

Однако теория, в которой правящий класс формируется не с помощью партийного строительства, подразумевающего обман и насилие, а за счет высоких личных качеств конкретных лиц, попадающих в элиту путем циркуляции, всегда может рассчитывать на благосклонность представителей Власти. И хотя развивать дальше подобную теорию довольно сложно[571], Парето сумел пробить «заговор молчания», до XX века окружавший тему элиты в общественных науках. После работ Парето и Моски существование правящего класса уже не подвергалось сомнению; теперь можно было ставить вопросы о том, как он устроен, как живет и развивается и какими способами поддерживает свое исключительное («у руля государственной машины») положение в обществе.

Практик. Как легко заметить, Парето был статистиком, то есть он рассматривал «верхнюю часть распределения» (которая существует в любом случае) без описания деталей ее существования. Стадо тоже можно считать по головам — только, как говорил Наполеон, баран во главе стада тигров проиграет стаду баранов под руководством тигра. Теоретически не исключено, что Парето хотел понравиться власти, но любой опытный человек Власти в это не поверит — просто потому, что понравиться можно разными способами, зачем при этом трогать столь деликатную тему? Скорее, тут классический случай «учОного проХфессора», который нарисовал картинку, написал что-то про ее части, а потом понял, что дело-то серьезное и пахнет керосином, а потому — нужно как-то выкручиваться. А отказаться от этого открытия он не мог, поскольку, как это часто бывает с учеными, знания жгли ему язык.

Этим Парето радикально отличается от Моски, который понимал и с чем имеет дело, и как оно там внутри устроено. И не боялся этого «чего-то» (Власти) совершенно. Тут тоже можно сравнивать — классических советских интеллигентов, у которых страх перед КГБ был просто до дрожи в коленях, и детей работников этого самого КГБ, которые над ними откровенно насмехались. Я во времена своего студенчества видел дискуссии между такими людьми и поэтому хорошо себе представляю разницу между подходами Моски и Парето.

Властвующая элита

Флойд Хантер, «Структура власти в сообществе» (1953), Райт Миллс, «Властвующая элита» (1956)

Читатель. Для начала скажите, если Хантер и Миллс сами из правящего класса, то почему передумали держать язык за зубами, а если нет — то откуда узнали, как там все устроено?

Теоретик. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно в очередной раз обратиться к истории…

Практик. Нужно вспомнить, как создавались США. Центральная власть там на первом этапе ни в грош не ставилась, но постепенно усиливалась, что требовало как-то к этому процессу отнестись. Кроме того, если в Европе было принято жестко разделять функции между различными государственными институтами, то в США границы их полномочий были умышленно проведены крайне нечетко. И, как следствие, тоже требовали осмысления. Это, конечно, не ответ, но перечисленные обстоятельства существенно стимулировали интерес к теме. Кстати, в Италии второй половины XIX века ситуация была похожая.

Читатель. Что-о?! Вы теперь еще и историю Власти в США рассказывать будете?! Да так мы никогда не закончим!

Теоретик. Лучшая книжка — та, которая не кончается, не правда ли? Но если серьезно, то история Власти в США слишком интересная тема, чтобы говорить о ней в примечаниях к открытиям Хантера и Миллса. Особенно с учетом того обстоятельства, что сами эти открытия были сделаны без особого участия Власти.

Читатель. Вот тут подробнее, пожалуйста. До сих пор без содействия Власти ученые не могли и шагу ступить, а тут вдруг сделались такими самостоятельными. Что случилось?

Теоретик. Случился XX век. Уже в биографии Парето вы могли разглядеть его контуры: впервые исследователь Власти обеспечивал себя за ее пределами, работая наемным менеджером на железной дороге, а позднее — преподавателем в университете. Наш исторический обзор касался только теорий Власти, и за его рамками осталась вся прочая история человечества — а в ней к XX веку успели произойти Научная и Промышленная революции. Наука, когда-то бывшая забавой представителей высших классов, превратилась в независимую отрасль экономики; все большее число людей готово было платить за качественное образование, а возникавшие тут и там университеты[572] были готовы его предоставить. Профессия ученого становилась столь же обычной, как профессия инженера или промышленного рабочего, а число отдельных наук[573] росло вместе с разнообразием общественной и хозяйственной жизни. Рано или поздно эта научная экспансия должна была добраться и до общества, сделав его предметом изучения соответствующей дисциплины.

Читатель. Вы говорите о социологии?

Теоретик. Не о социологии вообще (откройте любой курс истории социологии и увидите там Конта и Маркса, а то и Сен-Симона с Монтескье), а научной социологии, о том, что можно преподавать в университете за деньги[574]. И тут мы обнаруживаем первый звоночек, позволяющий понять, почему открытия Хантера и Миллса были сделаны именно в США. Первый в мире университетский курс социологии[575] был прочитан в 1876 году в американском Йельском университете (его автором стал Уильям Грэхем Самнер[576], перешедший в социологи из экономистов). Через 30 лет в США появилось уже достаточно социологов[577] для основания в 1905 году Американской социологической ассоциации[578].

Благодаря столь раннему старту американская социология к концу XIX века ничуть не отставала от европейской[579], а после Первой мировой войны, разорившей континентальную Европу, окончательно утвердилась в качестве лидера[580]. Именно в США эмпирическая социология, долгое время остававшаяся в тени более традиционной теоретической[581], стала полноправной научной дисциплиной. Произошло это после публикации в 1918 году фундаментального исследования Уильяма Томаса и Флориана Знанецкого «Польский крестьянин в Европе и Америке». Пятитомный труд, почти целиком состоявший из первичных социологических данных (писем и дневниковых записей тех самых крестьян), стал результатом восьмилетней работы социологов в Европе и США. После его появления абстрактные теоретизирования на тему «общества» стали для американских социологов не столь интересны, как добыча и систематизация первичных фактов. Социологический факультет Чикагского университета (того самого, созданного только в 1890 году), профессором которого был Уильям Томас, стал центром новой американской социологии («Чикагская школа»). Преподаватели и студенты факультета с энтузиазмом подключились к исследованию всего на свете, вооружившись методологией case study — изучения отдельных явлений социальной жизни с помощью интервьюирования их непосредственных участников[582].

Параллельно с академической наукой в США набирала силу и совершенно прикладная социология. На фоне газетного бума (газеты в те годы заменяли людям сегодняшние телевидение и интернет) все большую популярность приобретали «соломенные опросы»: в газетах публиковались карточки с вопросами, которые можно было вырезать и прислать в редакцию, высказав свое мнение по какому-нибудь острому вопросу (позже такие опросы перекочевали на радио). С 1916 года журнал The Literary Digest начал проводить опросы по президентским выборам (рассылая карточки с уже оплаченным ответом)[583]. К моменту, когда американские социологи пресытились словесной информацией о разнообразных частных случаях и захотели количественных данных, к их услугам уже был готов инструмент общенациональных опросов.

Опросы меньших масштабов пользовались широкой популярностью в американских городах с их давними традициями самоуправления:

Масштабы «Спрингфилдского обследования», которым руководил Шелби Харрисон, превышали все достигнутое ранее. В 1912 году Фонд Расселла Сейджа[584] создал Отдел социальных обследований и общественного наблюдения. За 3 месяца до опроса в Спрингфилде (штат Иллинойс) развернулась шумная газетная кампания по выявлению «социальных проблем». В проект включились все жители города, каждый из которых внес в фонд проекта 10 центов. Кроме того, в работе участвовали тысячи добровольцев [Батыгин, 1995].

Даже крупный бизнес не остался в стороне от этого всеобщего увлечения социологией. Так, в 1927–1932 годах компания Western Electric провела масштабное исследование производительности труда на сборочном конвейере[585]; а в 1937 году Фонд Рокфеллера запустил не менее знаменитый Radio Research Project[586] — общенациональное исследование влияния средств массовой информации (то есть радио; телевидение тогда еще не было массовым) на американское общество. К руководству проектом были привлечены видные социологи Пауль Лазарсфельд[587] и Теодор Адорно. Выдающихся научных результатов в проекте получить так и не удалось, но политически он оказался чрезвычайно удачным: в 1940 году штаб-квартира проекта разместилась в Колумбийском университете (Нью-Йорк), Лазарсфельд стал его профессором и вскоре реорганизовал частный Radio Research Project в университетское Бюро прикладных социальных исследований[588]. Так благодаря частному исследованию в американской социологии появился новый центр влияния, тяготеющий к количественным методам («Колумбийская школа»).

Триумфом количественных методов стал выход в 1949 году фундаментального исследования «Американский солдат». Его автор, Самюэль Стауффер[589], хотя и принадлежал географически к Чикагской школе, уже с 1936 года регулярно обсуждал с Лазарсфельдом методологию количественного анализа и в этой работе сделал решающий шаг от расплывчатых интервью к точным количественным анкетам. За годы войны ему и его ассистентам удалось опросить 500 тысяч американских солдат более чем по 200 разных вопросников. Результаты исследования, едва уместившиеся в два увесистых тома, оказались чрезвычайно интересными (сам Хемингуэй зачитывался этой книгой) и во многом неожиданными:

В 1967 году на собрании Американской социологической ассоциации Пауль Лазарсфельд делал доклад по методам измерения и остановился на мнимых тривиальностях, в которых часто упрекают социологическую науку. Известно, что солдаты с более высоким уровнем образования проявляли во время войны больше психоневротических симптомов, чем их менее образованные товарищи, — психическая нестабильность интеллектуала не требует особых доказательств. Южане лучше переносят жаркий климат южных морей, чем северяне, — это просто трюизм. Рядовые белые больше стремятся стать унтер-офицерами, чем рядовые негры, — отсутствие у негров честолюбия вошло в поговорку… Самюэль Стауффер потратил для получения этих выводов много сил и энергии. Не лучше ли принимать их без доказательств и сразу переходить к более глубокому уровню анализа?

На самом деле каждое из этих утверждений прямо противоположно тому, что было обнаружено в действительности. Солдаты с низким уровнем образования более невротичны, чем их более образованные товарищи; южане не обнаружили по сравнению с северянами большей адаптации к тропическому климату; негры больше стремились к повышению в должности, чем белые [Батыгин, 1995].

К началу 1950-х американская социология превратилась из интеллектуальной забавы в мощную, поддержанную как университетами, так и частными фондами исследовательскую дисциплину, способную давать верные ответы на самые сложные вопросы об общественной жизни. Традиции Чикагской школы учили социологов без колебаний браться за изучение любого предмета, будь то гангстеры или эмигранты. Только-только появившаяся Колумбийская школа вооружала их надежными методами получения объективного знания. Рано или поздно эта научная махина должна была обнаружить в американском обществе то, что Гаэтано Моска за полвека до этого разглядел в итальянском. Вопрос заключался не в том, доберется ли американская социология до правящего класса, а в том, как скоро и трудами каких социологов она это сделает.

Биография Флойда Хантера[590], которому посчастливилось победить в этой невидимой гонке, служит прекрасной иллюстрацией новой эпохи в теории Власти. Он родился в семье кентуккийского фермера, в четыре года пережил развод родителей и детство провел, переезжая от отца к матери и обратно. Совершеннолетие Хантера пришлось как раз на начало Великой депрессии, он несколько лет не мог найти работу, голодал, бродяжничал и даже поучаствовал в знаменитом Марше ветеранов на Вашингтон (1932). Устроившись наконец социальным работником (благодаря «новому курсу» Рузвельта, создавшему дополнительные рабочие места в госсекторе), Хантер изо всех сил держался за профессию, постоянно повышая свою квалификацию. К середине 1930-х он перебрался в Чикаго, где прослушал два курса лекций в местном университете (как раз в годы расцвета Чикагской школы) — по социальным наукам и администрированию. В 1940 году Хантер получает новое место в Индианаполисе, а в 1943-м становится руководителем юго-западного территориального управления «Объединеных организаций обслуживания»[591]. На этом посту ему приходится заниматься привлечением средств на благотворительность, а значит, и много контактировать с богатыми людьми, о которых раньше Хантер мог разве что читать в газетах. После окончания войны деятельность «Объединенных организаций» сворачивается, и в 1946 году Хантер устраивается на новую должность — руководителя детского клуба при «Общественном совете»[592] в Атланте.

За несколько лет выпрашивания денег у богачей у Хантера сложились вполне определенные политические убеждения, полностью противоречившие интересам его нанимателей. В 1948 году случилось неизбежное: Хантер предоставил помещение клуба для предвыборного выступления Генри Уоллеса[593] (почти коммуниста по тем временам) и практически сразу же был за это уволен (под предлогом «превышения полномочий»). Однако к этому времени у Хантера имелись некоторые сбережения, что позволило ему переехать в Северную Каролину и завершить там образование. В 1950 году он организовал и самостоятельно провел социологическое исследование в уже знакомой ему Атланте; в 1951 году написал по его результатам докторскую диссертацию; в том же году получил степень PhD по социологии и антропологии и перешел к преподавательской деятельности. Наконец, в 1953-м диссертация Хантера была опубликована в виде книги под названием Community Power Structure[594], и с этого дня в США появилась новая наука — социология власти[595].

Как видите, Флойд Хантер являл собой полную противоположность привычному нам облику исследователя Власти (выросшему в хорошей семье и приближенному, вплоть до личного членства, к правящему классу своей страны). Хантер в полном соответствии с американской традицией «сделал себя сам»[596] и крайне критически относился к богачам, получившим свои состояния по наследству или в силу принадлежности к высшим слоям общества. Приступая к изучению Власти на примере крупного американского города[597], Хантер не располагал никакой инсайдерской информацией о ее внутреннем устройстве и искренне удивился полученным результатам (которые нам с вами, уважаемый читатель, вряд ли могут показаться сколько-нибудь новыми). Столь же поразительными оказались его открытия и для американских ученых, уже привыкших к неожиданностям прикладной социологии, но еще ни разу не сталкивавшихся с применением ее методов в отношении Власти.

Вслед за Моской и Парето Хантер предполагал существование за фасадом «американской демократии» реального правящего класса и видел свою задачу в его достоверном обнаружении:

На первой же странице своей книги он утверждает, что существующая политическая система в США не соответствует общепринятому пониманию демократии, что между лидерами и массами нарушена коммуникация и важные общественные проблемы решаются в интересах меньшинства. Чтобы изменить ситуацию, необходимо знать, кто на самом деле обладает властью и каковы взаимоотношения между этими людьми [Ледяев, 2012, с. 225].

Как же выявить это меньшинство, умеющее решать вопросы в свою пользу и потому обладающее реальной властью? Хантер в своей жизни не раз сталкивался с похожей задачей (как узнать, к кому лучше обращаться за пожертвованиями?) и превратил свой опыт в методику выявления городских лидеров. Исходя из здравой идеи, что «от людей на деревне не спрячешься», Хантер начал исследование с составления списка потенциальных лидеров — бизнесменов, политиков, госслужащих и гражданских активистов. Перечень бизнесменов был взят из местной Торговой палаты, политиков — из членов городского совета, госслужащих — из влиятельной в те годы Лиги голосующих женщин[598], активистов — из анализа публикаций местной прессы [Domhoff, 2005]. В результате получилось четыре списка, в которые вошли 175 персон (напомним, что население Атланты тогда насчитывало 330 тысяч жителей, так что потенциальных лидеров набралось довольно много — по одному человеку на каждые две тысячи).

На следующем этапе Хантер составил вопросник и предложил 14 экспертам (не входившим в число потенциальных лидеров, но хорошо ориентировавшимся в городских проблемах) проранжировать персон в каждом из четырех списков, поставив на первые места наиболее влиятельных людей. Так строго формально были отобраны четыре первые десятки, составившие 40 лидеров. До этого этапа работа Хантера не отличалась оригинальностью — сегодня списки «самых влиятельных персон» не составляет только ленивый. Но Хантер сделал следующий шаг: он подготовил второй вопросник и отправился с ним к каждому из этих 40 человек. Его интересовало, кого сами лидеры считают наиболее влиятельными людьми в Атланте[599], кого бы они добавили в список, какие городские проблемы волнуют их больше всего [Domhoff, 2005], с кем из этого списка лично знакомы, в каких клубах проводят время и все такое прочее.

А теперь сделаем небольшую паузу. Предположим, что в списке Хантера оказались бы случайные люди, зиц-председатели, все вопросы за которых решали бы настоящие хозяева. Кого бы они назвали самыми влиятельными людьми?

Читатель. Ну уж не своих сюзеренов, конечно. Придумали бы кого-нибудь, разве человек Власти правду скажет?

Теоретик. Совершенно верно: они назвали бы относительно случайные фамилии, среди которых вряд ли были бы повторения. Но когда Хантеру удалось опросить 27 из 40 лидеров, и он сопоставил результаты, выяснилось, что самыми влиятельными людьми Атланты они называли главным образом друг друга. Только шесть человек, отсутствовавших в списке топ-40, оказались упомянуты больше чем тремя из 27 участников! Подобный консенсус относительно лидеров города можно было объяснить только одним: все эти люди хорошо знали друг друга и неоднократно участвовали в совместном решении городских проблем. Поэтому у них не было сомнений относительно того, с кем в Атланте нужно решать вопросы.

Ответы на другие вопросы анкеты подтвердили это предположение. Когда Хантер выявил среди топ-40 подгруппу лидеров, чаще других указывавших друг друга в качестве влиятельных людей, оказалось, что все эти люди знакомы между собой [Ледяев, 2012, с. 227], «живут в одном районе, принадлежат к одним и тем же клубам и заседают в одних и тех же советах директоров» [Domhoff, 2005]. Внутри списка достаточно произвольно выбранных потенциальных лидеров обнаружилась реальная и весьма сплоченная группа городских заправил!

Читатель. Прям-таки «Консортерия-2»!

Теоретик. Или «Консортерия-222», ведь нет никаких оснований думать, что Атланта чем-то уникальна среди американских, а то и вообще всех городов мира. Отличие атлантской «консортерии» от итальянской заключалось только в том, что итальянская была на виду у всей Европы, а про атлантскую знали лишь те, кому это было положено знать. Исследование Хантера позволило выявить реальную структуру городской власти: помимо лидеров, в топ-40 входило некоторое число людей, знакомых с несколькими лидерами[600], но практически не знакомых между собой. Таких влиятельных, но недостаточно влиятельных людей Хантер назвал профессионалами:

Анализируя практику принятия решений по некоторым важным вопросам жизни города, Хантер обнаружил, что главную роль всегда играет относительно замкнутая группа людей (топ-лидеры), тогда как исполнители политической воли элиты (профессионалы) меняются в зависимости от того, какая именно проблема находится в процессе решения. Опрошенные Хантером репутационные лидеры были практически единодушны в том, что для запуска проекта необходимо относительно небольшое количество топ-лидеров. После этого может понадобиться сравнительно много людей для его осуществления — от 10 до 100 человек. То есть функционально необходима небольшая группа для принятия политического решения, а «осуществителей политики» могут быть сотни [Ледяев, 2012, с. 228].

Читатель. Да это просто пересказ Моски с его «двухслойным» правящим классом!

Теоретик. Не пересказ, а эмпирическая проверка его теории, и притом весьма успешная. Как бы мы ни ценили Моску за его открытия, вклад Хантера в теорию Власти значительно весомее: он впервые не просто обнаружил правящий класс, а эмпирически, научно обосновал его существование. После Хантера говорить о том, что правящая элита всего лишь выдумка, а правит «весь народ», стало невозможным, так что правящему классу пришлось срочно менять способы своей маскировки. Но не будем забегать вперед, продолжим знакомиться с результатами Хантера.

Помимо вертикального разделения правящего класса, Хантер выявил и его горизонтальную структуру:

Крупнейшие бизнесмены, как правило, становятся неформальными лидерами «компаний» (групп своих людей, группировок — crowds), в которые входят практически все репутационные лидеры [Ледяев, 2012, с. 231].

Единый, на первый взгляд, правящий класс при ближайшем рассмотрении оказывается состоящим из нескольких группировок, умеющих находить общий язык, но в любом случае с разными интересами. Устройство Власти в Атланте оказывается очень похожим на уже описанную нами парламентскую систему или на конституционную олигархию: борьба группировок ограничена некими правилами игры, обязательными для всех участников. Это позволяет правящему классу не только выглядеть единым для стороннего наблюдателя, но и совместно действовать в проектах, сулящих выгоду каждому из участников[601] (или в случае общих угроз).

Хантер заостряет внимание на роде занятий правящего класса Атланты: абсолютное большинство лидеров оказались бизнесменами. Для Хантера это было всего лишь проявлением американского капитализма, который неплохо было бы подвинуть в сторону «социализма»; мы же видим в этом результате реализацию идеи Моски о том, что понять общество можно, лишь поняв его правящий класс. Общество, где правящий класс составляют бизнесмены, будет ощутимо отличаться от общества, во главе которого стоят наследственные аристократы (которые играли важную роль в итальянской консортерии) или, к примеру, «полевые командиры» (как это модно сейчас в «горячих точках» планеты). Основные интересы лидеров Атланты, выявленные Хантером, заключались в банальном принципе «делать деньги и сохранять собственность», они не ставили перед собой идеологических целей (вроде объединения Италии или строительства нового справедливого общества). Будучи практическим социологом, Хантер ограничился установлением этого факта, оставив сравнительный анализ правящих классов другим исследователям.

Далее Хантер обнаружил и описал практические методы, которыми правящий класс осуществляет свою Власть:

Непосредственным источником влияния являются прежде всего личные связи, которые обычно не афишируются[602]… и материальные ресурсы, делающие лидеров желательными участниками политических коалиций и дающие им возможности осуществлять скрытое принуждение путем угрозы отказать в предоставлении кредитов… В определенных ситуациях используется сила и принуждение в отношении тех, чье поведение идет вразрез с интересами и (или) ценностями власть имущих. Структура власти, подчеркивает Хантер, обладает средствами принуждения, которые при необходимости могут быть использованы для достижения результата, и большинство профессионалов-управленцев хорошо осознают их силу.

…Хантер приводит несколько достаточно ярких примеров, показывающих, как власть имущие наказывали тех, кто пытался сопротивляться их власти. По отношению к ним применялись и угрозы увольнения, и всевозможные расследования их деятельности, и… соответствующая обработка общественного мнения. Но непосредственное давление использовалось достаточно редко; обычно было достаточно сделать соответствующий намек [Ледяев, 2012, с. 233–234].

Как видите, «мирное» сосуществование сложившихся группировок не означает их вегетарианского характера: любой претендент не из своего круга рискует столкнуться с организованным противодействием всего правящего класса (а не только непосредственно конкурирующей группировки). Подобное умение выступать единым фронтом заставляет вспомнить макиавеллевскую «доблесть» — пусть и не в проявлении принципа «отдать жизнь за республику», а в более скромном «поделиться прибылью ради общего дела».

Флойд Хантер не обнаружил в Атланте ничего нового для нас, уже не первую сотню страниц изучающих теорию Власти; но для американских социологов он открыл новую реальность (власть в городских сообществах), которую теперь можно было исследовать, а исследовав — включать в университетские курсы. Отныне социология власти стала такой же почтенной темой для ученых, как и социология бродяг. На очереди был следующий шаг: изучение Власти уже не в отдельном городе, а во всех Соединенных Штатах Америки.

Читатель. И что, нашелся социолог, сумевший опросить топ-40 американских лидеров?!

Теоретик. Да его и не нужно было искать. На волне успеха своей первой книги Флойд Хантер организовал новое исследование, занявшее четыре года (1954–1958). Первоначальный список из 1093 национальных ассоциаций, опросы руководства самых влиятельных из них с целью выявить лидеров-кандидатов, личные и телефонные опросы лидеров и экспертов — вся эта огромная работа завершилась вышедшей в 1959 году книгой Top Leadership, U. S. A.[603]

Проблема возникла не с социологом и не с опросами, а с определением тех, кого же, собственно, опрашивать. Если в Атланте 175 первоначальных кандидатов были неплохой выборкой из 330-тысячного населения, то для 150-миллионных США таких кандидатов должно было быть уже 80 тысяч, что делало задачу совершенно невыполнимой. Хантеру пришлось значительно сократить число лидеров, и в результате тенденциозность их подбора стала совершенно очевидной:

[Список лиц], первоначально отобранных в качестве высших национальных лидеров, включал в себя 178 бизнесменов, 64 финансиста, 32 издателя и представителя массмедиа, и даже 5 дантистов и 5 аптекарей, но только 6 профсоюзных лидеров, 12 политиков, 15 государственных чиновников и ни одного высокопоставленного военного, или члена Верховного Суда, или главы научного учреждения, или главаря преступной группировки, или самого Джона Фостера Даллеса[604]! [Schulze, 1959]

Разумеется, при таком первоначальном отборе кандидатов вывод о том, что власть в США принадлежит узкому кругу знакомых между собой бизнесменов, оказывался совершенно предрешенным. Объективность и достоверность результатов Хантера вызвали серьезные сомнения, а его научной репутации был нанесен непоправимый ущерб. Задача научного описания Власти в целой стране не решается в лоб, простым опросом нескольких сотен потенциальных лидеров; в отличие от лидеров среднего города, люди Власти национального масштаба куда лучше замаскированы и куда лучше умеют держать язык за зубами. Поэтому для успешного решения задачи понадобились и другие методы, и другой социолог.

Таким исследователем стал Чарльз Райт Миллс[605], великий бунтарь американской социологии, оказавшийся в итоге едва ли не самым цитируемым ее классиком. В истории науки он так и остался одиночкой, создавшим собственный социологический метод — критический радикализм, — но не оставивший научной школы[606]. Тем не менее за свою короткую жизнь Райт Миллс сделал больше, чем любой другой социолог XX века; в своей «стратификационной трилогии»[607] он подробно проанализировал современное ему американское общество, а к наиболее цитируемой книге — «Социологическое воображение» — обосновал собственный взгляд на социологию как науку, не оставив камня на камне от господствовавших в те годы структурно-функционального и эмпирического подходов. Локализация и анализ правящего класса такой развитой страны, как США, требовали усилий именно такого ученого — не признававшего авторитетов, самостоятельно ставившего перед собой масштабные научные задачи и находившего необычные способы их решения.

Биография Райта Миллса кажется типичной для ученого XX века: родился в семье из среднего класса (отец был страховым агентом, мать — домохозяйкой), учился сначала в школе (в Далласе), затем в университетах (сначала в Техасском университете в Остине, потом в Висконсинском университете в Мэдисоне), получил степень PhD по социологии. Сначала был профессором Мэрилендского университета (1942), потом работал в уже известном нам Бюро прикладных социальных исследований (BASR) при Колумбийском университете (в Нью-Йорке) и самом Колумбийском университете. Никакого выходящего за рамки академической среды жизненного опыта (в отличие от Хантера), никаких видимых поводов быть недовольным. Но за фасадом этого внешнего благополучия скрывался личный бунт Чарльза Райта Миллса против буржуазного общества, с устройством которого он никак не желал смириться[608].

Академическая карьера Миллса началась в Висконсине с эпизода, типичного для современной науки, но все же неприятно поразившего совсем еще молодого (24 года) ученого. В 1940 году вместе со своим научным руководителем Говардом Беккером Миллс написал рецензию на только что вышедшие «Основы социологии» Ландберга. Разумеется, опубликована она была за подписью одного только Беккера («Пределы социологического позитивизма», 1941 год) [Geary, 2009, p. 27]. К чести Миллса стоит заметить, что он с первого раза понял, как устроено научное сообщество, и больше не допускал подобных ошибок. С Беккером теперь не о чем было говорить[609], и Миллс сосредоточился на собственной работе — в области социологии знаний.

В начале 1940-х годов это была модная тема, совсем недавно вышла в переводе на английский «Идеология и утопия» Мангейма[610], вызвав многочисленные дискуссии о критериях объективности научного знания. Вот здесь-то Миллс впервые проявил себя радикальным критиком: в ноябре 1940 года в American Journal of Sociology вышла его статья «Методологические следствия социологии знаний». В отличие от большинства социологов, полагавших, будто некий научный метод способен обеспечить объективность результатов, Миллс прямо указал, что сами эти методы возникают в реальном обществе и не столько являются, сколько считаются надежными[611]. Миллс даже употребил в своей статье слово «парадигма» (набор стандартов для научных рассуждений), которое позднее социолог науки Кун прославил на весь мир. Радикализм Миллса принес неожиданный результат: статья вызвала интерес Роберта Мертона[612], который хоть и не согласился с выводом Миллса об отсутствии объективной истины, но высоко оценил его аргументацию и кругозор[613].

Практик. Социология и теория власти — это, конечно, не математика, и объективных критериев истины там нет. Их уже даже в физике нет (на поиск бозона Хиггса потрачено столько денег, что он точно найдется), хотя еще не так давно такие критерии были (бомба либо взорвется, либо не взорвется). Так вот, в теории Власти есть более или менее объективные критерии, но они отсрочены (как и в случае с бомбой). До 2003 года можно было строить разные социологические предположения о том, кто круче с точки зрения близости к мировым элитам — Ходорковский или Кофи Аннан, но после 2003 года ответ на этот вопрос стал очевиден.

Теоретик. Тем временем Миллс подружился с прибывшим в Висконсин осенью 1940 года Хансом Герцем — известным немецким социологом, последователем Вебера и учеником Мангейма. Герц недостаточно владел английским, чтобы самостоятельно писать воспринимаемые американскими социологами тексты, и Миллс на несколько лет стал его редактором, переводчиком и соавтором. Почти сразу же Миллс с Герцем начали писать совместную теоретическую книгу[614]; одновременно Миллс увлеченно работал над собственной докторской диссертацией[615], оправдывая полученное им в последующие годы прозвище «24-часового социолога». В конце 1941 года, сразу после выхода очередного бестселлера модного в те годы Бернхэма («Менеджерское общество»), Миллс и Герц написали на нее хлесткую и полемическую рецензию — «Маркс для менеджеров» (1942).

Уже понимая, как много значит в научном сообществе благосклонность «звезд», Миллс без ложной скромности заказал в издательстве десятки оттисков «Маркса для менеджеров» и разослал их самым известным интеллектуалам Америки[616] [Geary, 2009, p. 56]. Адресная реклама сработала — на Миллса обратили внимание Дуайт Макдональд, редактор влиятельного левого журнала Partisan Review, и Дэниел Белл[617], редактор другого влиятельного журнала New Leader. Миллс начинает регулярно публиковать заметки в этих журналах (несмотря на критику Герца, полагавшего, что ученому не следует опускаться до публицистики), и в конце 1942 года ему сопутствует новый успех — статья «Коллективизм и смешанная экономика»[618], опубликованная в New Leader, пришлась по вкусу не только Роберту Мертону (охарактеризовавшему ее как «блестящее достижение»), но и профессору Колумбийского университета Роберту Линду[619], сразу пригласившему Миллса в еще один журнал, New Republic. С этого момента Миллс прочно вошел в американскую социологическую элиту (знал там всех, и все знали его), и в 1944 году ему достаточно было написать Мертону письмо с просьбой о трудоустройстве в Колумбийском университете, чтобы уже осенью того же года получить официальное приглашение[620].

В 28 лет Миллс достиг всего, о чем мог только мечтать американский социолог[621], — работы в самом престижном гуманитарном университете и прочной научной репутации. Что же дальше? Куда приложить энергию «24-часового социолога»? Для достижения какой цели использовать свою популярность? Приступая к работе в Колумбийском университете, Миллс уже знал точный ответ на этот вопрос. Единственной достойной настоящего интеллектуала целью он считал достижение политической власти, о чем тут же и заявил.

В январе 1944 года Миллс направил Дуайту Макдональду, редактору недавно созданного журнала Politics, письмо о своей новой работе: «Надеюсь, она вам понравится, как и всем, кому я ее показывал; я знаю, что это мой лучший текст из когда-либо написанных» [Summers, 2008, p. 13]. Миллс говорил о статье, первоначально называвшейся «Политика правды» и вышедшей в Politics под заголовком «Безвластные люди: роль интеллектуалов в обществе». Правда, которую Миллс хотел донести до своих коллег, заключалась в том, что в американском обществе 1940-х годов интеллектуалы были лишены какого-либо влияния на государственную политику, и такое их бедственное положение не случайно, а имеет весомые социальные причины. Положение интеллектуалов в американском[622] обществе — это положение наемных работников, зависящих от владеющего «средствами интеллектуального производства» (университеты, журналы, общественные организации) крупного капитала. В этом качестве интеллектуалы вынуждены подстраиваться под интересы своих нанимателей:

Те, кто принимает решения, и те, кто становится основными выгодоприобретателями, прибегают ко всеобщему обману. Все больше интеллектуалов работает внутри властной бюрократии и на тех немногих, кто принимает решения. Даже если интеллектуал не нанят этими структурами открыто, шаг за шагом, разными способами обманывая самого себя, он стремится сделать так, чтобы в печати его мнения соответствовали ограничениям, наложенным такими организациями и их сотрудниками [Миллс, 2014].

Как же быть интеллектуалу в столь неподвластном обществе? Разумеется, приложить свои знания и умения к его изучению, выявить возможности изменить это общество и добиться политического влияния:

Независимый художник и интеллектуал стоят среди тех немногих, кто достаточно подготовлен, чтобы сопротивляться стереотипизации и противостоять гибели действительно живого. Свежесть восприятия включает способность постоянно срывать маски со стереотипов взгляда и мысли, разбивать их, даже несмотря на то, что современные средства коммуникации обрушивают их на нас потоками. Эти миры массового искусства и массовой мысли все больше зависят от требований политики. Именно поэтому интеллектуальные усилия и интеллектуальная солидарность должны сосредоточиться на политике [Миллс, 2014].

«Сосредоточиться на политике» означает преодолеть свойственные интеллектуалам ограничения и обратиться к более широкому инструментарию, к технологиям борьбы за Власть:

Поскольку его [интеллектуала] модель спора — обмен рациональными аргументами, а не умелое применение силы или пустая риторика, эта модель не дает ему видеть другие, более убедительные в историческом отношении формы спора. Такой итог позиции пишущего, его труд и последствия его работы очень удобны для политика, так как обычно они маскируют этическими размышлениями природу политической борьбы [Миллс, 2014].

Соединить знание, создаваемое интеллектуалами, и силу, принадлежащую какой-нибудь политической группировке, чтобы добиться лучшей жизни для всех и более весомого положения для себя — таким видел высшую цель своей науки молодой социолог Чарльз Райт Миллс. Буквально в день публикации «Бессильных людей» он приступил к практической реализации своего плана и оставался верен ему до конца жизни…

Читатель. Поскольку я практически ничего не слышал о Миллсе, могу предположить, что этот план провалился. А почему? Что помешало Миллсу войти в какую-нибудь правящую группировку? Ведь в узкий круг американских социологов он втерся за считаные годы!

Теоретик. Отличный вопрос, который и должен задать человек Власти! Действительно, что помешало Миллсу стать своим человеком в американском истеблишменте, как это сделали многие его современники (такие, как историк Генри Киссинджер, политолог Збигнев Бжезинский, да и близкий друг самого Миллса, публицист Дэниел Белл)? Только ли его гипертрофированная независимость[623] и явная неспособность работать в команде? На наш взгляд, имелась куда более весомая причина. К моменту, когда Миллс осознал необходимость примкнуть к какой-нибудь властной группировке, он уже принадлежал ко вполне определенной группе людей — к движению, позднее названному новыми левыми. Лидеры этого движения в дальнейшем оказались идеологами «революции» 1968 года, а их политическим наследником стала современная демократическая партия США во главе с Бараком Обамой. Но все это произошло потом, в период с 1960-х по 2000-е годы, а в начале 1940-х «новые левые» еще не имели серьезной поддержки. Миллс рано сделал свой выбор во Власти, и хотя стратегически (для тридцатилетнего периода) этот выбор был верен, в тактическом плане он перечеркнул надежды Миллса на быструю политическую карьеру.

Практик. Сформулируем это немного иначе. Если бы Миллс начал сколачивать свою властную группировку, то годам к семидесяти он бы не просто вошел в состав американской элиты, но и, с учетом общих тенденций, стал бы очень влиятельной фигурой. Но ему нравилось выпендриваться. Иными словами, он играл в одну игру, а переживал, что не достиг высот, — в другой. Да, если бы он родился в элитной семье, то успеха бы достиг раньше, но не исключено, что в результате сгорел бы от наркотиков и алкоголя еще раньше. Далеко не всегда рождение в богатой семье гарантия успеха в активной карьере. Для тихой жизни — да, этого достаточно.

Теоретик. Не имея возможности (да и особого желания) встроиться в американский истеблишмент, Миллс принялся искать альтернативные центры власти. Поскольку в те годы (как и сегодня) основным методом левым интеллектуалам служил классовый подход, направление поисков казалось очевидным: найти в американском обществе класс, способный отобрать власть у крупной буржуазии. Первым и самым очевидным кандидатом на эту роль был классический, воспетый еще Марксом пролетариат. Получив доступ к материалам BASR, Миллс с головой ушел в изучение «новых людей власти» — лидеров американского рабочего движения[624].

В течение трех лет (1945–1948) Миллс провел десятки исследований и написал около дюжины статей, посвященных американскому рабочему движению. Поначалу он был весьма воодушевлен открывшимися возможностями: в 1945–1946 годах американские профсоюзы находились на пике своего могущества, объединяли десятки миллионов рабочих и организовывали забастовки национального масштаба. Однако волна забастовок вызвала ответные меры со стороны государства, и в 1947 году закон Тафта — Хартли существенно ограничил права профсоюзов[625]. Вопреки ожиданиям радикальных левых (к которым принадлежал и Миллс), профбоссы не устроили всеамериканской стачки, а согласились умерить свои амбиции и встроиться в американский истеблишмент. К 1948 году Миллс окончательно разочаровался в перспективах рабочего движения. Вышедшая в том же году книга «Новые люди власти. Американские рабочие лидеры» подвела жирную черту под юношеским увлечением Миллса: он описал профсоюзных боссов как обычных князьков, чьим единственным ресурсом является численность входящих в профсоюз рабочих и которые заинтересованы в укреплении собственного положения в обществе, а вовсе не в масштабных политических преобразованиях. На вопрос Миллса: «Кто сильнее, бизнес или профсоюзы?» абсолютное большинство профсоюзных лидеров ответили — конечно же, бизнес!

Итак, пролетариат предпочел капитулировать перед буржуазией; надежды на рабочее движение рассыпались в прах. Где же искать «локомотив революции»? Быть может, среди американского среднего класса — мелких предпринимателей и наемных служащих? Миллс сам принадлежал к этому классу и не имел в его отношении никаких иллюзий; однако научная добросовестность требовала подкрепить личный скепсис эмпирическим материалом. Первый замысел книги о среднем классе появился у Миллса еще в 1944 году, и с самого начала работы в BASR он пристально следил за любыми данными, имевшими отношение к этой теме. Работая над новой книгой, Миллс использовал все доступные источники о численности, доходах и занятиях среднего класса (как архивы BASR, так и данные государственной статистики). Основные сведения о взглядах и поведении самих представителей среднего класса Миллс получил в ходе исследования «Повседневная жизнь в Америке», проведенного в 1946 году; его команда подробно опросила 128 служащих в Нью-Йорке. После выхода «Новых людей власти» Миллс занялся обобщением и оформлением[626] собранного материала, и в 1951 году была написана новая книга — «Белый воротничок. Американские средние классы».

Популярность автора, актуальность темы (растущий средний класс Америки наконец-то увидел книгу о самом себе) и литературный талант Миллса сделали свое дело: «Белый воротничок» стал бестселлером[627]. В научных кругах книга также получила хорошие отзывы (она и сегодня считается лучшим описанием американского среднего класса). Казалось бы, автор должен быть на седьмом небе от счастья, но Миллса глубоко разочаровали результаты его исследования. Средний класс фермеров и мелких предпринимателей, служивший в XIX веке опорой американской демократии, превратился к середине XX века в средний класс наемных служащих — белых воротничков, — неспособный, да и не желающий бороться за политическое влияние:

Беловоротничковые средние классы не формируют независимую основу для [политической] власти: экономически они находятся в том же положении, что и лишенные собственности промышленные рабочие; политически их ситуация еще хуже, поскольку они не столь организованны [Mills, 1956, p. 262].

Слабая организации «средних классов» является следствием того же изменения в их составе: в отличие от «старых» средних классов, ориентированных на развитие собственного бизнеса, жизненный успех новых средних классов связан исключительно с изменением их положения на рынке труда. Фермер или лавочник инвестировали в собственное дело; белые воротнички инвестируют в самих себя — получают дополнительное образование, делают карьеру, приобретают товары престижного спроса (дома в хорошем районе или машины, демонстрирующие уровень жизни). Чем лучше белый воротничок упакован, тем дороже он сможет продать себя на рынке труда, спрос на котором формируется крупными корпорациями (не только промышленными — СМИ и университеты устроены столь же бюрократически).

Практик. Контрольный вопрос Читателю: почему такая жизненная стратегия принципиально ущербна с точки зрения карьеры во Власти?

Читатель. Ну, меня на мякине не проведешь! Конечно же, потому что командный рейтинг выше профессионального, и если все время тратить на профессиональную карьеру, никакой Власти не увидишь!

Теоретик. Смыслом жизни для новых средних классов становится погоня за личным престижем (и она же является необходимым условием их выживания на рынке труда). Для успешной карьеры и поиска новой работы нужно соответствовать корпоративным стандартам — что ж, будем соответствовать; в рабочее время белые воротнички превращаются в «жизнерадостных роботов»[628], компенсируя такое насилие над собой в оставшиеся свободными часы:

Каждый день люди продают маленький кусочек себя, чтобы вечером или в уик-энд купить взамен немного развлечений [Mills, 1951, p. 137].

Людям, запертым в этом беличьем колесе карьерной жизнерадостности, престижного потребления и компенсаторных удовольствий, незачем и некогда иметь какие-либо политические взгляды:

Они не радикалы, не либералы, не консерваторы и не реакционеры; они неучастники[629], они вне всего этого. Если мы примем греческое определение идиота как замкнувшегося в частной жизни индивида, то мы должны заключить, что сегодня большинство граждан США — идиоты [Mills, 1951, p. 328].

«Никакой политики!» — таким мог бы быть политический лозунг средних классов, образуй они когда-нибудь собственную политическую партию. «Белый воротничок» подвел итог многолетним попыткам Райта Миллса обнаружить вокруг себя хоть какую-то политическую силу, отличающуюся от уже сложившегося правящего класса: такой силы в современной ему Америке не нашлось.

Читатель. Не нашлось, потому что не было, или потому, что Миллс плохо искал?

Теоретик. А сами вы как думаете? Попробуйте посмотреть на поиски Миллса глазами человека Власти.

Читатель. Ну, давайте попробую. Миллс ведь хотел разыскать властную группировку, заинтересованную в сотрудничестве с интеллектуалами? Наверное, и нужно было искать такую группировку. Просто взять первую главу нашей книги и прямо по ней и искать. Посмотреть, какие в стране есть ресурсы, кто их официально контролирует, кто стоит за теми, кто контролирует… Получается, Миллс не там искал!

Теоретик. Совершенно верно! История Миллса — образцовый пример того, как неверные теоретические предпосылки лишают исследователя возможности разглядеть нужный ему объект. Миллс искал новых людей власти, но пользовался при этом классовой теорией, а не теорией Власти; результат оказался вполне предсказуем — классы нашлись, а Власти у них не оказалось. Вот почему мы постоянно подчеркиваем: правящий класс не то же самое, что буржуазия или пролетариат. Это термины из разных теорий, и их не следует путать.

Читатель. А как же Миллс со столь неверным подходом сумел совершить открытие в теории Власти?

Теоретик. А вот тут-то и начинается самое интересное! Замысел книги о высшем классе Америки созрел у Миллса еще в конце 1940-х, и первоначально она называлась «Сильные мира сего»[630]. С марксистской точки зрения, этими сильными могли быть только капиталисты — последний оставшийся класс американского общества (после рабочих и белых воротничков). Именно с этого класса Миллс и начал свое исследование: он составил список богатейших людей Америки в трех временных срезах (таких оказалось 90 человек в 1900-м, 95 в 1925-м и 90 в 1950 году) и тщательно изучил биографию каждого из них. Результаты оказались довольно любопытными[631], однако одновременно с работой Миллса над книгой в США произошли события, поставившие под сомнение простейшую модель «у кого деньги, у того и власть».

В марте 1947 года президент Трумэн объявил о новой внешенполитической программе США, направленной на сдерживание СССР (фактически это было объявлением холодной войны). В 1949 году был создан военный блок НАТО, в 1950-м США вступили в Корейскую вой ну, а 1951-м отправили войска в Европу (что раньше практиковалось только в период мировых войн). Наконец, на выборы 1952 года кандидатом от республиканцев пошел генерал Эйзенхауэр[632], сформировавший после победы следующий кабинет (он оставался тем же и в 1955 году, когда Миллс дописывал свою книгу):

Три главных с точки зрения высокой политики поста в стране (государственный секретарь, министр финансов и министр обороны) занимают: нью-йоркский представитель[633] крупнейшей в стране юридической фирмы, которая защищает заграничные коммерческие интересы группы Моргана и группы Рокфеллера; руководитель корпораций[634] со Среднего Запада (он был директором объединения, включавшего в себя свыше 30 корпораций) и, наконец, бывший президент[635] одной из трех или четырех крупнейших корпораций в США (она же — крупнейший в стране производитель военного снаряжения) [Mills, 1956, p. 232].

Подобная милитаризация всей государственной политики вместе с назначением на ключевые должности менеджеров крупных корпораций явно отвечала интересам лишь некоторых сверхбогачей (таких, как Рокфеллеры), а также крупных корпораций, формально не имеющих единоличных владельцев (таких, как General Motors[636]). Мощь государственной машины США со всей очевидностью использовалась в интересах более узкого круга людей, чем все капиталисты Америки или даже 90 самых богатых из них. Тут уж любой заинтересованный наблюдатель (как и в случае с итальянской «консортерией») должен был воскликнуть: ба, да вот же он, американский правящий класс!

При всей приверженности Миллса широкому классовому подходу столь явное участие корпораций[637] (бюрократическое устройство которых Миллс критиковал еще в «Белом воротничке») в системе власти американского общества не могло ускользнуть от его внимания. Миллс изменил название книги: «Сильные мира сего» стали «Властвующей элитой». Он значительно расширил круг социальных групп, среди которых следовало искать представителей этой элиты. С этого момента до осознания того факта, что властвующая элита является особой социальной группой, отличающейся от порождающих ее представителей буржуазии, топ-менеджмента, чиновников и военных, оставался всего один шаг. Сделав его, Миллс полностью преодолел классовый подход в социологии Власти и поставил точку в истории открытия властных группировок, дав им однозначное определение:

Для того чтобы яснее очертить предмет исследования, надо остановиться на одной особенности, ясно выступающей в биографиях и мемуарах людей богатых, власть имущих и именитых: лица, принадлежащие к высшим кругам, в какой бы области они ни подвизались, являются членами взаимопереплетающихся «партий» и связанных между собой самым различным образом «клик» [Mills, 1956, p. 11].

Читатель. То есть талант исследователя оказался сильнее его идеологических предпосылок?

Теоретик. Талант, подкрепленный личной неприязнью, которую Миллс, несомненно, питал ко всей обнаруженной им властвующей элите. Миллс лично был заинтересован в том, чтобы разыскать если не союзников интеллектуалов во Власти, то хотя бы их главных врагов, и эта мотивация позволила ему пойти дальше традиционных обвинений в адрес буржуазии. Он решительно отверг общеклассовую локализацию Власти и прямо поместил ее в руки сюзеренов правящих группировок:

Никто не предлагал и не разрешал Наполеону разогнать 18 брюмера парламент, а затем превратить свою консульскую власть в императорскую. Никто не предлагал и не разрешал Адольфу Гитлеру провозгласить себя в день смерти президента Гинденбурга «фюрером и канцлером», упразднить и узурпировать соответствующие должности, соединив президентство с канцлерством. Никто не предлагал и не разрешал Франклину Д. Рузвельту принять ряд решений, которые привели к вступлению Соединенных Штатов во Вторую мировую войну. Не «историческая необходимость», а человек по имени Трумэн принял вместе с несколькими другими лицами решение сбросить бомбу на Хиросиму [Mills, 1956, p. 24].

Столь же проницательно он разглядел источник Власти этих сюзеренов:

Под могущественными людьми мы, конечно, подразумеваем тех, кто имеет возможность осуществлять свою волю даже в том случае, когда другие сопротивляются ей. Никто, следовательно, не может быть по-настоящему могущественным, если он не имеет доступа к управлению важнейшими социальными институтами, ибо власть подлинно могущественных людей заключается прежде всего в том, что они распоряжаются этими общественными орудиями власти [Mills, 1956, p. 9].

Эти иерархические институты — государство, корпорации, армия — образуют собой орудия власти [Mills, 1956, p. 5].

Контроль над обладающими огромными ресурсами организациями — вот что превращает обычного человека в человека Власти; но поскольку на такие позиции всегда найдется множество претендентов, вопрос заключается в том, как осуществляется их отбор и какие люди в конечном счете оказываются на самом верху. Миллс уже провел такой анализ для крупных частных капиталов:

Взобраться на вершину пирамиды богатства нелегко, и многие, пытавшиеся это сделать, свалились, не достигнув цели. Легче и безопаснее родиться на этой вершине [Mills, 1956, p. 115].

Но как обстоят дела в двух остальных сферах — в крупных корпорациях (должности в которых не передаются по наследству) и в государственном управлении (в котором участвуют демократически избираемые сенаторы и конгрессмены)? Миллс провел новое исследование биографий руководителей крупнейших корпораций и обнаружил тенденцию, схожую с наследованием в мире частного бизнеса:

Вся карьера типичного крупного администратора складывается ныне из переходов, совершающихся внутри корпоративных иерархий и между ними; удельный вес людей подобной карьеры неуклонно и быстро повышался: с 18 % в 1870 году до 68 % в 1950-м [Mills, 1956, p. 132].

Высшие должности в корпоративной среде все в большей степени доставались своим людям — проверенным в ходе многолетней карьеры внутри собственных корпораций. «Своим» для кого? Конечно же, для предыдущего высшего руководства:

Читая речи и доклады администраторов о человеке того склада, который им требуется, неизбежно приходишь к простому выводу: этот человек должен уметь приноравливаться к тем, кто уже пребывает в верхах [Mills, 1956, p. 141].

Миллс посвящает несколько страниц критике американской мечты о том, что умный и энергичный выходец из низов способен пробиться в высшее руководство за счет личных талантов. «Если ты такой умный, почему ты такой бедный?» — встречают такого кандидата корпоративные боссы и сразу же делают вывод: не такой уж ты и умный. Оценка ума по богатству автоматически означает, что преимущества в продвижении по службе получают те, кто с самого начала не являются бедными, то есть обладают начальным социальным капиталом за счет хорошего образования и вхожих в высокие кабинеты родителей. Особое значение при этом имеет даже не просто хорошее образование («Гарварда недостаточно»), а образование, позволяющее с детских лет завести нужные знакомства:

Учеба в частной школе — отличительный признак биографии людей высших классов. Если где и можно найти «центр подготовки» социальных верхов Америки, то именно в этих 15–20 частных привилегированных школах [Mills, 1956, p. 65].

Только человек, с молодости вхожий во внутренние круги уже сложившегося корпоративного руководства, может получить уникальный жизненный опыт решения вопросов:

Во внутреннем круге высших классов большинство объективных проблем крупнейших и важнейших общественных институтов сплавлены с чувствами и беспокойствами небольших, закрытых и дружеских групп. Именно этому учат семья и частная школа подрастающее поколение высших классов: закулисное обсуждение[638] является одним из способов, которым координируется (на основе дружеских соглашений) публичная деятельность высших классов [Mills, 1956, p. 69].

Роль закулисного обсуждения не слишком афишируется лидерами корпораций, но Миллс приводит показательный пример, насколько они его ценят в реальной жизни. В 1945 году в General Motors обсуждалось включение генерала Маршалла[639] в Совет директоров компании, причем сам владелец General Motors, Дюпон[640], не хотел этого делать — кому нужен старый (65 лет) служака, не располагающий даже серьезным пакетом акций?

Альфред Слоан[641], председатель General Motors, в общем согласился с этими соображениями, но затем добавил: «Я думаю, что генерал Маршалл может быть в известной мере нам полезен, если, получив новое назначение, выйдет в отставку при условии, что он останется в Вашингтоне; учитывая положение, занимаемое им в обществе и правительственных кругах, и его связи, можно надеяться, что, когда он познакомится с нашим образом мышления, нашими целями и задачами, его пребывание на этом посту могло бы послужить фактором, смягчающим общее отрицательное отношение к большому бизнесу…» [Mills, 1956, p. 136].

Наличие у Маршалла личных связей в военных кругах США показалось Слоану вполне достаточным, чтобы без колебаний ввести генерала в совет директоров крупнейшей американской корпорации. «Валюта»[642], в которой измеряется «социальное богатство» представителя элиты, — это количество и надежность его личных связей с другими представителями той же элиты (вспоминаем исследование Хантера). Личное богатство без таких связей уже ничего не стоит; столь же мало стоит высокий пост топ-менеджера, не подкрепленный принадлежностью к группе, решающей вопросы. Для обозначения членов этой элиты, управляющих громадными корпорациями, которые им не принадлежат, Миллсу приходится использовать новый термин — «корпоративные богачи» (corporate rich):

Неверно, что американской экономикой управляют шестьдесят блистательных, широко разветвленных, похожих на кланы семейств; неверно также, что мы пережили некую незаметную революцию управляющих, отнявшую у подобных семейств их привилегии и власть. Те действительные перемены, которые неправильно выражаются формулами «шестьдесят семейств» и «революция управляющих», могут быть точнее выражены формулой, гласящей, что мы пережили реорганизацию системы управления собственностью имущих классов, в результате которой они превратились в более или менее однородный класс корпоративных богачей [Mills, 1956, p. 147].

Корпоративные богачи отличаются от частных (лозунгом которых долгое время были слова Вандербильта «Плевать на всех!» — пока не выяснилось, что плюнули-то как раз на них самих) умением делиться, то есть направлять часть своих доходов на создание и поддержание собственной властной группировки. Тем самым они получают доступ к чужим ресурсам (будь то дочерняя акционерная компания, где им принадлежит лишь небольшой процент акций, или целое государство, где во главе могущественного министерства поставлен один, но свой человек) и приобретают куда большую власть, нежели самый богатый, но не обладающий собственной группировкой миллиардер. Типичный представитель корпоративной элиты — эффективный менеджер, которому все равно, какой руководящий пост занимать, и который готов по первому же требованию своей группировки отправиться осваивать новые прибыли и бюджеты:

Ядро властвующей элиты состоит прежде всего из тех людей, которые свободно переходят от командных ролей в верхах одной из господствующих иерархий к подобным же ролям в другой иерархии [Mills, 1956, p. 288].

Именно эта особенность элиты — отношение к организациям как к ресурсу, который можно и нужно выдоить досуха, — проявляется в отсутствии формальных организаций внутри самой элиты. Не существует никаких «тайных советов», никакого «комитета 300», все вопросы решаются исключительно в закулисных обсуждениях, созываемых по мере необходимости теми, кто знает, кого на них приглашать.

Властвующая элита по самой своей природе более склонна пользоваться уже существующими организациями (действуя внутри них и посредничая между ними), чем создавать определенные организации, в которые входили бы ее члены, и только они [Mills, 1956, p. 293].

Нарисовав столь впечатляющую картину «невидимой власти» корпоративной элиты, Миллс приступает к решению последнего вопроса. Как насчет «этих, в Вашингтоне»? Неужели и высшая власть в Америке — государственная — тоже принадлежит корпорациям? Как тогда быть с американской демократией, выборами, Конгрессом и Сенатом? Ответ дает очередное исследование, на этот раз — биографий государственных служащих федерального уровня. Получить соответствующую должность могут два типа людей: профессиональный политик, принадлежащий к политической партии и сделавший карьеру с уровня штата, или же сторонний назначенец, никогда не занимавшийся публичной политикой. Миллс называет вторых политическими аутсайдерами и приводит статистические данные (не столь впечатляющие, как в предыдущем случае, но вполне показательные):

Доля людей из состава политической элиты, работавших когда-либо в местных органах власти или в правительственном аппарате штатов, сокращалась из поколения в поколение; с 1789 по 1921 год она уменьшилась с 93 до 69 %. В правительстве Эйзенхауэра эта доля упала до 57 %. Укажем далее, что из состава политической элиты наших дней только 14 % (а из руководящих политических деятелей начала XX века — около 25 %) когда-либо состояли в законодательных собраниях штатов. Во времена отцов-основателей, в период 1789–1801 годов, такие люди составляли 81 % среди высших политических деятелей [Mills, 1956, p. 229].

Как и в случае корпораций, в государственном аппарате начинают преобладать назначаемые сотрудники:

В нынешней эйзенхауэровской группе [только] 36 % людей, принадлежащих к политическим верхам, получили все посты (вплоть до самых высоких), которые они когда-либо занимали, в результате выборов; 50 % чаще назначались, чем избирались, а 14 % никогда ранее не занимали политических постов [Mills, 1956, p. 230].

Подобное положение дел означает, что для достижения контроля над государственным аппаратом достаточно провести через выборы одного человека (президента); после этого расстановка своих людей на ключевые посты происходит автоматически. Миллс недвусмысленно намекает, что именно так и действовали «рокфеллеровские республиканцы», выдвинувшие Эйзенхауэра в президенты:

За два месяца до выдвижения партиями кандидатов в президенты США, которые должны были баллотироваться на выборах 1952 года, Гарольд Тэлботт[643], нью-йоркский финансист (а позднее министр авиации, уличенный в использовании своего поста в личных интересах), поручил одной фирме, консультирующей по вопросам управления, определить, какие посты должна будет забрать в свои руки республиканская администрация, чтобы установить контроль над правительством Соединенных Штатов. Через несколько дней после избрания Эйзенхауэра ему было вручено 14 томов, содержавших полную характеристику каждого из 250–300 высших постов, позволяющих влиять на политику [Mills, 1956, p. 238].

Контроль над администрацией президента позволяет решать большинство текущих вопросов внешней (объявление войны) и внутренней (подготовку бюджета) политики без особой оглядки на Конгресс:

Приход главарей корпораций к политическому руководству ускорил давно наметившийся процесс низведения политического веса профессиональных политиков, заседающих в Конгрессе, до политического веса людей, подвизающихся в средних звеньях власти [Mills, 1956, p. 275].

Фактически государственный аппарат превращается в еще одну корпорацию, в рамках которой и ведется (корпоративными же методами) борьба за наиболее вкусные кусочки Власти:

Сфера действия правительственно-административной бюрократии становится не только центром политической системы, но также и единственной ареной, на которой разрешаются (или остаются неразрешенными) все политические конфликты. На смену политике, складывавшейся в результате избирательной борьбы, приходит авторитарная политика; маневрирование клик сменяет собой борьбу политических партий [Mills, 1956, p. 267].

Убедившись в корпоративном характере государственной власти, Миллс формулирует окончательный вывод: в США сложилась единая властвующая элита, пронизывающая собой все сферы общественной жизни и стоящая над их организационными иерархиями:

Наше понимание природы властвующей элиты и ее единства покоится на констатации факта однотипного развития и совпадения интересов экономических, политических и военных учреждений [Mills, 1956, p. 292].

Руководящие деятели каждой из трех областей — военачальники, руководители корпораций, должностные лица государства — сплачиваются воедино, образуя тем самым властвующую элиту Соединенных Штатов [Mills, 1956, p. 9].

Вот так, начав с классового анализа буржуазии, Миллс в процессе своего исследования вышел на следующий уровень понимания общественного устройства и открыл реальный правящий класс — властвующую элиту. Ну а открыв ее, он с полным правом перешел с позиции исследователя на позицию радикального критика. Свое отношение к элите Миллс в полной мере выразил в заголовке последней главы своей книги — The Higher Immorality («Высшая аморальность» и «Аморальность верхов» одновременно). С точки зрения Миллса, эволюция американского общества от государства мелких частных собственников к государству корпораций, над которыми стоит властвующая элита, была безусловным шагом назад. Человеческие качества представителей новой элиты не шли ни в какое сравнение с качествами американских «отцов-основателей» (принадлежавших к исчезнувшему к XX веку классу состоятельных землевладельцев).

«Нет ничего поучительнее, — писал Джеймс Рестон, — сравнения дебатов в палате представителей, происходивших в 30-х годах XIX века по вопросу о борьбе Греции с Турцией за независимость, с дебатами в Конгрессе в 1947 году по греко-турецкому вопросу. В первом случае дебаты были преисполнены достоинства и отличались красноречивой убедительностью, рассуждения правильно развертывались от известного принципа через иллюстрацию к выводу; во втором случае дебаты представляли собой унылое зрелище подтасовки обсуждаемых вопросов, содержали в себе множество не относящихся к делу моментов и обнаруживали плохое знание истории». В 1783 году Джордж Вашингтон проводил свой досуг за чтением «Писем» Вольтера и «Опыта о человеческом разуме» Локка, Эйзенхауэр же почитывает рассказы о ковбоях и детективные повести [Mills, 1956, p. 350].

Необходимость руководствоваться во всех действиях интересами престижа, поддержания своей репутации в среде властвующей элиты накладывает на ее представителей жесткое ограничение: морально то, что идет на пользу своей группировке — и уже потом всей властвующей элите. Умение заводить связи и закулисно решать вопросы — вот единственный навык, требующийся этим людям; все остальное (культура, интеллект, интерес к наукам) мешает делу и, хотя явно не запрещено, не одобряется в рамках корпоративной этики. Как следствие, средний представитель элиты — посредственность, вознесенная на вершины власти лишь принадлежностью к той или иной группировке. Вне ее он никто:

Если мы возьмем сотню наиболее могущественных американцев, сотню самых богатых, сотню самых знаменитых и лишим их позиций, которые они занимают в главенствующих социальных институтах, отнимем у них людские и денежные ресурсы, которыми они распоряжаются, средства массовой рекламы, которые ныне работают преимущественно на них, — они окажутся безвластными, безвестными и бедными [Mills, 1956, p. 10].

Читатель. Ничего себе! И это все он написал так открыто? В 1956 году, в разгар маккартизма и холодной войны?!

Теоретик. Да, именно так. Как мы уже писали выше, стандартными репрессиями в американском обществе середины XX века были отказ в финансировании, угроза увольнения и уж в совсем вопиющих случаях — судебное преследование. Так что Миллс рисковал максимум рабочим местом в Колумбийском университете[644], и желание разоблачить американскую элиту перевесило разумную осторожность.

Практик. Если наша гипотеза о том, что Миллс был членом какой-то группировки, верна, то потеря места была для него крайне маловероятна, а про потерю финансирования и говорить не приходится.

Скажем, Валлерстайн в аналогичной ситуации пострадал куда сильнее[645]. Но главное другое. Неприязнь Миллса к элите, скорее всего, была связана не с тем, что он не любил капиталистов, а тем, что карьера во власти вообще никак не связана с интеллектуальным уровнем человека. Для Миллса, который своими способностями явно гордился, это могло стать основным раздражающим фактором.

Теоретик. Как и «Белый воротничок», «Властвующая элита» стала бестселлером, рецензии на нее написали практически все известные социологи, но на этот раз все они носили критический характер. Научное сообщество горой встало на защиту властвующей элиты, большей частью с господствующей на тот момент (да и сейчас) позиции плюрализма. Да, писали критики, в США существуют люди, занимающие высокие посты и принимающие единоличные решения по серьезным вопросам. Но ведь Миллс не доказал, что они представляют собой единую властную группировку! Всем известно, что все эти группировки только и делают, что грызутся между собой, а потому настоящая власть в США никому не принадлежит, каждый вопрос в отдельности решается схваткой противоборствующих сил, в которой последнее слово остается за американским избирателем. Социологу, который отрицает это очевидное положение дел, по большому счету нечего делать в науке[646].

Разумеется, в условиях такой обструкции идеи Миллса о властвующей элите не получили научного развития (вышедшая в 1959 году книга Хантера была скорее шагом назад). Однако разошедшаяся большим тиражом «Властвующая элита» продолжала будоражить умы, и перед правящим классом США — первым из всех правящих классов! — встала идеологическая проблема. Как нейтрализовать опасное знание, выпущенное Миллсом на свободу? Как сделать так, чтобы его идеи воспринимались как тенденциозное мнение радикального левака, а не как достоверная информация об источниках Власти правящего класса?

Элита и избиратели

Роберт Даль, «Кто правит?» (1961)

Теоретик. Теоретика, даже столь знаменитого, как Райт Миллс, легко лишить финансирования и довести до самоубийства чисто административными методами. Но сделать то же самое с высказанными им идеями можно лишь оружием самого теоретика — печатным словом. В некоторых случаях[647] для этого достаточно исказить идеи последующим многотиражным пересказом; однако в случае Миллса это было невозможно — слишком уж подробно и однозначно описал он американскую властвующую элиту. Теорию Миллса нельзя было замолчать и невозможно исказить; ее следовало опровергнуть с помощью другой, более подходящей (для элиты) и более наукообразной (для ученого сообщества) теории. К чести американского правящего класса, среди его вассалов нашелся человек, сумевший достойно ответить Миллсу и притом потративший на это всего несколько лет.

«Каждый, кто интересуется политической наукой, не может позволить себе игнорировать эту книгу», — написал Льюис Козер[648] сразу после прочтения книги Роберта Даля «Кто правит?», вышедшей в 1961 году. Авторитетная комиссия по присуждению Премии Вудро Вильсона[649] за 1962 год была столь же категоричной: «„Кто правит?“ обязательно станет классикой». Так оно и вышло: в 1995 году книга Даля была включена в перечень «Ста самых влиятельных послевоенных книг» по версии Times Literary Supplement, наряду с «1984» Оруэлла, «Структурой научных революций» Куна и «Агрессией» Лоренца. Вот почему так важно досконально проанализировать существенные особенности этой действительно выдающейся книги.

В воспоминаниях многих российских политологов, да и простых читателей, книга Роберта Даля предстает увлекательным детективом. Ученый идет по следу постоянно ускользающего преступника, имя которого — Власть. Власть скрывается в разных домах и под разными именами, а когда Ученый наконец загоняет ее в угол, под устрашающей маской Власти обнаруживается… Но не будем забегать вперед; попробуем угадать, кого мог поймать такой человек, как Роберт Даль, и в таком месте, как США конца 50-х годов прошлого века.

Роберт Даль родился в 1915-м, в 1936 году окончил университет в Нью-Йорке и переехал в Йель для продолжения обучения, получил ученую степень (PhD) в 1940-м, был призван в армию, а после войны вернулся в Йель и стал преподавать на кафедре политологии. В 1953 году Даль (в соавторстве с Линдбломом) опубликовал первую книгу, где формулировал идею полиархии. В 1956 году вышла вторая книга — «Введение в теорию демократии», в 1957 году — третья, «Понятие Власти». В том же году Даль возглавил кафедру политологии и приступил к работе над своим главным произведением.

Общественно-политическая ситуация в США была в те годы достаточно безрадостной для сторонников рынка и демократии. Несмотря на продолжающуюся холодную войну, среди американских интеллектуалов по-прежнему были популярны прокоммунистические настроения (особенно после бесславного завершения карьеры сенатора Маккарти). Видные экономисты вовсю критиковали капитализм и называли экономику СССР более эффективной[650], а в социологии власти господствовала элитистская теория. Блестящие книги Хантера (1953) и Миллса (1956) рассказывали о том, что Америкой правит узкий круг потомственных богачей, действующих исключительно в собственных интересах. Основной идеологический аргумент в пользу западного общества — демократия — переставал работать: какая разница, за кого голосует избиратель, если власть все равно принадлежит элите?

Неудивительно, что вопрос «Кто правит?» оказался в центре внимания политических дискуссий. Хотя в американской политологии (в отличие от социологии) преобладали сторонники демократии, на их счету не было ни единой работы, эмпирически подтверждавшей, что власть действительно принадлежит избирателям. Одним из таких политологов-теоретиков был и сам Роберт Даль. В своих работах 1950-х годов он развивал концепцию полиархии:

Мы утверждали, что в некоторых обществах демократические идеалы пусть приблизительно и грубо, но все же реализуются, в том смысле, что нелидеры осуществляют относительно сильный контроль за лидерами. Систему социальных процессов, которые делают это возможным, мы назвали полиархией [Даль, 1994].

Что же это за «полиархия» такая, которая позволяет реализовать на практике казалось бы недостижимые идеалы демократии? «Введение в теорию демократии» (1956) разъясняет эту концепцию, противопоставляя ее общепринятой (в то время) идее мэдисониаской демократии. Джеймс Мэдисон[651] был одним из авторов знаменитой серии статей «Федералист», публиковавшихся в 1787–1788 годах в поддержку конституции США, и, по мнению Даля, наиболее выдающимся из этих авторов. В его честь мэдисонианской была названа теория демократии, основанная на бесспорном, казалось бы, утверждении: люди — не ангелы.

«Дайте власть большинству, и оно станет угнетать меньшинство. Дайте власть меньшинству, и оно станет угнетать большинство» (эти слова принадлежат соавтору Мэдисона, Гамильтону[652], но выражают те же самые мэдисонианские идеи). Ну а поскольку люди не ангелы и всегда будут стремиться угнетать себе подобных, реальная демократия должна быть компромиссом между равными (избирательными) правами всех и правом меньшинства на защиту от тирании. Власть любого, хоть трижды демократического правительства должна быть законодательно ограничена — например, системой разделения властей и запретом на изменение избирательных прав в пользу победившей фракции. Иначе будет как во французском Конвенте, когда целая партия депутатов (жирондисты) была демократическим решением большинства исключена из его состава, а затем физически уничтожена; так может получиться только якобинская диктатура, но никак не якобинская демократия. Демократия — как процедура — сама по себе не может защитить от тирании, а потому должна быть дополнена законом, стоящим выше любых голосований.

Эти соображения представляются настолько очевидными, что кажется немыслимым, чтобы человек демократических убеждений мог с ними не согласиться. Тем не менее Даль это сделал! Он выступил с убедительной критикой мэдисонианской теории демократии, ударив ее в самое уязвимое место. Хорошо, люди не ангелы и всегда стремятся к угнетению себе подобных. Но почему какой-то закон (конституция) может препятствовать этому стремлению? «Договоренности между учредителями создают конституцию, но не создают общество», — справедливо замечает Даль. Конституция — всего лишь написанные на бумаге слова, и совершенно непонятно, почему люди, стремящиеся угнетать друг друга, вдруг перестанут это делать по воле каких-то текстов. Существование реальной демократии (а такая демократия, по мнению Даля, действительно существует) нужно объяснять исходя из взаимоотношений самих людей, а не ссылаться на правильно составленные конституции. «Никакие конституционные соглашения не могут обеспечить отсутствие тирании, — пишет Даль — История многочисленных латиноамериканских государств служит тому примером» [Dahl, 1956, p. 83].

Так как же возможно существование реальной демократии? Вот тут-то и приходит на помощь полиархия. Этим термином обозначается состояние общества, при котором ни одна из располагающих властными ресурсами группировок не в состоянии (по тем или иным причинам) распространить свое влияние на все сферы общественной жизни. Спорные вопросы между такими группировками могут быть решены двумя способами: 1) гражданская война, которая в условиях равенства сил может обойтись очень дорого, а для проигравшей группировки закончиться полным уничтожением; 2) мирное (через голосование) выяснение того, чью позицию поддержит большинство (а следовательно, и кто, скорее всего, победит в гражданской войне). Если таких спорных вопросов несколько, и по каждому из них мнения в обществе распределяются по-разному, каждая из группировок предпочтет не доводить дело до стрельбы, а решать вопросы путем голосования — в одном вопросе проиграем, зато в другом выиграем. Демократия оказывается выгодной правящим элитам и поэтому может существовать в реальном мире!

Таким образом, демократическое общество в целом управляется не тиранией какой-то одной группировки, а решением спорных между разными ветвями власти вопросов через голосование всех членов общества. Даль выделил восемь внешних признаков существования полиархии (внешних, потому что расклад сил между разными группировками не записан ни в каких рейтингах, и чтобы его выявить, нужно провести исследование), сводящихся в своей совокупности к одному: принимаются в обществе решения путем всеобщего голосования или нет.

Практик. С точки зрения партийной идеологии, это был сильный ход! Утверждение «У нас демократия, потому что так написано в Конституции» перестало работать: мало ли что где написано? Отлично, мы теперь скажем, что у нас демократия, потому что у нас на самом деле демократия, ведь некоторые решения принимаются всеобщим голосованием!

Теоретик. Вы забегаете вперед, уважаемый Практик, про некоторые решения — это несколько позже! Спросим лучше Читателя: ну как, теперь вы догадываетесь, кто должен быть пойман под маской Власти, когда по следу идет Роберт Даль, вооруженный дымящейся полиархией?

Читатель. Неужели простые американцы?

Теоретик. Совершенно верно! Американский избиратель — вот кто правит в Америке, и этому обязательно должно найтись фактическое подтверждение. Даль всю свою предшествующую карьеру посвятил обоснованию существования демократии и к анализу эмпирических данных приступал, уже располагая собственной теорией о том, что она такое и как она работает. Могло ли быть так, чтобы отобранные им эмпирические данные опровергли бы его собственную теорию? Конечно же, нет. Многочисленные факты, вошедшие в книгу, однозначно подтверждали основную концепцию Даля: реальная власть в конечном счете находится в руках избирателей, и именно они правят средним американским городом. Посмотрим теперь, как был достигнут столь впечатляющий результат.

Практик. Поневоле вспоминаешь старую программистскую мудрость: «Ошибки в программе исправляются до тех пор, пока они не станут давать результат, устраивающий автора».

Теоретик. На момент написания книги «Кто правит?» главным теоретическим оппонентом Даля был Флойд Хантер с его блестящим исследованием власти в американском городе Атланте[653]. Даль решил дать бой противнику на его же поле — провести столь же подробное исследование власти, но в другом городе и с другой методологией. В качестве места исследования он выбрал Нью-Хейвен, штат Коннектикут. Во-первых, в этом небольшом (160 тысяч жителей) городке на атлантическом побережье начиная со второй половины 1950-х годов разворачивалась крупная программа городского строительства, затрагивавшая интересы всех слоев общества, что давало прекрасный материал для изучения структуры Власти. Во-вторых, именно в этом городке и располагался Йельский университет[654], в котором Даль занимал далеко не последнюю должность. В-третьих, сотрудники Йеля с 1951 года в Нью-Хейвене уже проводили комплексное исследование (методом социологических опросов), результатами которого можно было воспользоваться[655]. Для Даля исследование Нью-Хейвена было «игрой на своем поле», здесь он мог получить ту информацию, которую вряд ли раздобыл бы в любом другом месте.

Вторым и куда более важным отличием исследования Даля от работы Хантера стала методология. Для Хантера власть была структурой подчинения: A имеет власть над B, B — над C и так далее; отсюда вытекала «репутационная» методология ее изучения. Спросим у C, кто его начальство, потом спросим у B — и так постепенно доберемся до A, над которым уже нет никакого начальства; вот он и будет искомая правящая элита. Даль резко раскритиковал эту методологию как субъективную: Хантер изучает не саму власть, а то, что люди (B и C) про нее думают, между тем как задача исследователя — установить объективную истину. Объективно власть (по Далю) существует не как потенциальная возможность («А — уважаемый человек»), а как реальное и задокументированное действие: принятие A некоего решения, которое B приходится выполнять[656]. Коль скоро A отдал приказ, а B его исполнил, то власть в данном эпизоде принадлежала именно A. Поэтому Даль в противовес «репутационной» предложил «решенческую» методологию: тот, кто принимает обязательные для выполнения решения, и есть Власть. Поскольку решения часто принимают коллективные органы (советы, комитеты и так далее), нужно также учитывать, кто персонально инициировал совещательный процесс, завершившийся утвержденным документом, то есть кто обладал властью продавить свою точку зрения через совещательный орган.

Читатель. Погодите-ка, я что-то не пойму! Возьмем, например, референдум: голосуют избиратели, но вопросы-то формулируют политики? То есть они их инициируют, они их продавливают, они и есть Власть. Как же тогда у Даля получилось, что власть принадлежит избирателям?!

Теоретик. Получилось потому, что в книге Даля между «решенческой» методологией и выводом о том, кому принадлежит власть, содержатся еще сотни страниц текста, а вам, уважаемый Читатель, они преподнесены на одной странице. Книга Даля недаром попала в список ста самых влиятельных. Хороший текст не выдает в первых же абзацах свой основной посыл и вывод — тогда любой сможет заметить нестыковки; нет, он ведет читателя через многие страницы рассуждений, переключая внимание на все новые и новые вопросы, чтобы к моменту, когда появляется наконец главное заключение, отправные точки большинства рассуждений были уже крепко забыты.

В этом смысле книга Даля — не просто хороший, а гениальный текст. Ведь и начинается он не с «решенческой» методологии, а куда более понятной простому читателю «позиционной»: кто находится на важных должностях (ключевых позициях), тот и есть власть. Первая часть книги («От олигархии к плюрализму») содержит исторический очерк Власти в Нью-Хейвене: кто занимал в этом городе руководящие посты в XVIII, XIX и XX веках?

С момента основания (1784) и до середины XIX века Нью-Хейвеном «правили» (кавычки тут потому, что, строго говоря, неизвестно, правили или нет — ведь Даль не проводил «решенческого» анализа тех лет) «патриции» — американские аристократы, то есть наследственные богачи и знатные люди. Со второй половины XIX века на выборные должности Нью-Хейвена начинают все чаще попадать предприниматели — богачи в первом поколении, не имевшие многолетних семейных связей с городской аристократией. Даль объясняет этот переход всеобщим избирательным правом и большей активностью предпринимателей в борьбе за голоса избирателей; в результате к концу XIX века предприниматели заняли практически все ключевые посты в органах власти. На следующем этапе — в 1900-1950-х годах — предпринимателей сменяют на выборных должностях выходцы из народа (ex-plebs). Даль объясняет этот факт изменением состава избирателей: город быстро растет, его наполняют мигранты (в 1920 году из 160 тысяч жителей Нью-Хейвена 40 тысяч родились за пределами США; в основном это были итальянцы, ирландцы и русские); вместо богатства от претендентов на выборные должности теперь требовалась популярность среди сплоченных иммигрантских общин. Наконец, начиная с 1950 года на городских должностях появляются «новые люди» — профессиональные политики, сочетающие умение заработать популярность у избирателей с умением успешно управлять городскими делами (чтобы эту популярность сохранить).

Весь этот процесс Даль характеризует как переход «от кумулятивного к распределенному неравенству» (так называется заключение к первой части книги). Кумулятивным Даль называет такое неравенство, которое усиливается со временем («богатые станут еще богаче, бедные — еще беднее»); классический пример — благосостояние крупных землевладельцев, ведь «новой земли не производят», а население растет. Предпринимательский капитал также является кумулятивным: при прочих равных условиях в конкурентной борьбе побеждает тот, у кого толще кошелек. Но из только что рассказанной истории мы знаем, что и наследственные аристократы, и предприниматели утратили политическую власть в Нью-Хейвене, хотя и располагали кумулятивными преимуществами. Даль объясняет это появлением нового типа неравенства — «распределенного», в котором текущее высокое положение не гарантирует успеха в дальнейшем. Именно такое неравенство и реализуется на выборных должностях: успех на прошлых выборах ничего не гарантирует на следующих, избирателей каждый раз нужно убеждать заново. Чем шире становился круг избирателей (за счет отмены разнообразных цензов) и чем разнообразнее оказывались их интересы, тем сложнее «нотаблям»[657] было конкурировать с другими, более близкими избирателям лидерами.

Даль не остается голословным в этом утверждении, а приводит численные данные, убедительно доказывающие утрату «нотаблями» позиций в городских органах власти. Сначала он — на этот раз в полном соответствии с «решенческой» методологией — выделяет сферы власти, в которых будет вестись учет принимаемых решений. Их три: общественное образование, назначение на муниципальные должности и собственно городское строительство, по масштабам которого Нью-Хейвен находился едва ли не впереди всей Америки.

Затем Даль составляет списки. К «социальным нотаблям» он относит членов самого престижного в городе Лаун-клуба, участвующих в его ежегодных собраниях с 1951 по 1958 год (всего 231 семья). В число «экономических нотаблей» включаются лица с состоянием более 250 тысяч долларов (по нынешним меркам это многие миллионы), председатели правления крупных корпораций, профессиональные топ-менеджеры, президенты банков — всего 238 семей. Затем составляется список должностей, связанных с принятием решений по вопросам образования, муниципальной кадровой политики и городского строительства. Все три списка сопоставляются, и пожалуйста:

Из 1024 публичных должностей в трех сферах социальные нотабли занимали лишь 27, из них 24 — в сфере городской реконструкции. При этом занятие данных позиций в большей степени было связано с экономическим положением, чем с социальной позицией. Экономические нотабли занимали 52 должности, из них 48 — в сфере городской реконструкции [Ледяев, 2012, с. 250].

Не правда ли, впечатляющая точность? В отличие от Хантера, обнаружившего в Атланте какую-то правящую элиту, Даль рисует совершенно иную картину: элита (в виде «нотаблей») существует, но получить сколько-нибудь серьезное число должностей не способна. Мешает демократия!

Остановимся на этом месте и переведем дух. Три четверти книги уже позади, и хотя до собственно «решенческого» исследования дело еще не дошло, Читатель уже усвоил основную мысль Даля. Власть в Нью-Хейвене — это выборные должности, и кто их в конечном счете займет, зависит исключительно от избирателя. Но на самом ли деле «нотабли» лишились контроля над городскими делами или же, как это описано у Хантера, просто делегировали этот контроль полностью зависящим от них профессиональным политикам? Для ответа на этот вопрос «позиционной» методологии недостаточно, и Даль переходит к основной части книги: к анализу принятия решений, позволяющему установить, кто же на самом деле правит в Нью-Хейвене. Если 48 должностей экономических нотаблей в сфере городского строительства позволяют принимать в ней большинство решений, то нотабли и есть Власть. А если нет…

Практик. Есть довольно много логических ошибок, которые может допустить исследователь. В частности, для того чтобы доказать существование некоторого явления, достаточно предъявить всего один его пример. А вот чтобы доказать несуществование — например, что в квартире нет кота, — мало показать, что его нет на кухне, под диванами и шкафу. Нужно тщательно обшарить все возможные места; а сумел ли Даль это сделать?

Теоретик. Даль вновь составляет список — принятых на городском уровне решений (в трех выбранных сферах) и их инициаторов, которых он называет лидерами. Таких лидеров обнаруживается 50 (на 160 тысяч населения, тысячу муниципальных должностей и примерно 500 «нотаблей»), причем далеко не все из них действительно влиятельны:

Из 50 лидеров только трое участвовали в инициации или блокировании решений во всех трех проблемных сферах. Большинство лидеров (27) оказывали непосредственное влияние на принятие только одного решения. Среди наиболее влиятельных, как уже отмечалось ранее, преобладают те, кто занимает публичные должности. Лидеры рекрутируются из разных социальных страт, и их специализация связана с их постоянными профессиональными интересами. Лидеры в сфере городской реконструкции за небольшим исключением официально, профессионально или финансово связаны с ней; большинство лидеров в публичном образовании также каким-то образом относятся к этой сфере, и лишь группа партийных лидеров имела более сложную социальную основу [Ледяев, 2012, с. 257].

Конечный результат «решенческого» подхода оказывается столь же неутешительным для «нотаблей», как и позиционный анализ:

В числе 23 человек, оказывающих наибольшее влияние на принятие политических решений в трех проблемных сферах (высшие лидеры)[658], было лишь два социальных нотабля (8,7 %) и три представителя крупного бизнеса (13 %). Еще шесть социальных (12 %) и девять экономических (18 %) нотаблей Даль отнес к группе лидеров второго эшелона (minor leaders)[659], насчитывающей пятьдесят человек [Ледяев, 2012, с. 251].

В самой интересной (для нас и для «нотаблей») сфере — городском строительстве — Даль насчитал 57 принятых решений (за период с 1950 по 1958 год). Больше половины из них — 34 (60 %) — были инициированы двумя людьми: лично мэром Нью-Хейвена Робертом Ли и его помощником по проекту городской реконструкции Эвардом Логом. Остальные 23 решения (40 %) продвигались малыми лидерами — различными людьми и организациями. Несмотря на то что Роберт Ли создал специальную Комиссию гражданского действия[660], куда вошли многие «нотабли», «большинство социальных и экономических нотаблей… никогда непосредственно не инициировали решения, не блокировали и не оппонировали каким-либо предложениям, идущим от других групп; их вклад имел скорее технический характер и в значительной мере сводился к легитимации принимаемых решений» [Ледяев, 2012, с. 255]. Сухой язык цифр и на этот раз не оставляет вариантов: никакой власти у «нотаблей» нет, их роль — соглашаться с решениями всенародно избранного мэра.

Практик. Тут я вспоминаю любимую поговорку Березовского: «Зачем покупать весь завод, если можно купить его директора?»

Читатель. Вы хотите сказать, что если «нотабли» уже купили мэра и его помощника, то им ни к чему самим принимать какие-то решения?

Теоретик. Да, уважаемый Читатель, Практик именно на это и намекает. Но возможно ли вообще с помощью «решенческой» методологии установить, что мэр куплен «нотаблями»? Для этого в городских архивах должна найтись бумага, подписанная мэром: «Принимая от „нотаблей“ взятку в размере стольки-то долларов, обязуюсь претворить в жизнь следующие решения…» Как мы уже знаем из предыдущих частей книги, реальные решения во Власти всегда принимаются на словах и в очень узком кругу; документальная их фиксация — скорее исключение, чем правило[661]. Поэтому давайте сначала закончим с «решенческой» методологией, а уже потом рассмотрим основной вопрос далевской книги — вопрос о Власти.

Итак, в результате анализа решений в трех сферах Даль делает закономерный вывод: «Граждане Нью-Хэйвена оказывали существенное косвенное влияние на принятие политических решений путем участия в выборах, результаты которых интерпретировались лидерами как выражение определенных приоритетов, учитывавшихся при выработке политического курса» [Ледяев, 2012, с. 253]. Граждане выбирают мэра, ориентируясь на его программу, а мэр принимает ключевые решения, ориентируясь на мнение избирателей. Демократия торжествует.

Но как убедиться, что мэр в своих решениях действительно руководствуется мнением граждан, а не пляшет под дудку «нотаблей»? Как мы уже знаем, «решенческим» способом этого не сделать — официально решения инициирует один человек, а подталкивают его к этому совсем другие. Поэтому Даль в очередной раз меняет методологию и прибегает к умозрительным рассуждениям. Предположим, что закулисное влияние «нотаблей» на мэра действительно существует. Нью-Хейвен — маленький город, здесь все друг друга знают, и факт, что «нотабль» А контролирует мэра, сразу бы стал широко известен. Но в проведенном исследовании (включавшем также и вопросы о влиятельности тех или иных личностей) ничего такого не наблюдалось.

Во всех трех проблемных сферах, которые были исследованы в Нью-Хэйвене, не было обнаружено существенного влияния представителей экономической элиты. В сфере городского переустройства именно мэр побуждал экономических и статусных лидеров выйти на передний план, и ему удалось преодолеть нежелание многих из них сотрудничать в осуществлении городских программ. В публичном образовании Полсби обнаружил лишь один пример очевидного влияния представителей статусной элиты (в вопросе выбора места для школы), а в сфере политических номинаций высшему классу и вовсе трудно оказывать существенное теневое влияние в силу того, что партийные организации требуют выдвижения в качестве кандидатов на руководящие должности только тех членов, которые имеют шансы на победу. Поэтому в исследовании не зафиксировано ни одного случая, где экономические или статусные лидеры навязывали своих кандидатов [Ледяев, 2012, с. 256].

Один случай влияния за восемь лет (1951–1958) — это все равно что ничего; и Даль спокойно отбрасывает версию о закулисном влиянии «нотаблей». Для завершения книги ему теперь нужно решить другую, не столь интересную для нас, но существенную в рамках собственной теории Даля проблему. А что, если выявленные в ходе «решенческого» анализа лидеры — высшие и малые — и есть пресловутая правящая элита? Что, если они обо всем между собой сговорились и правят без учета мнений избирателей?

Всю вторую половину книги Даль решает именно эту проблему. На многих десятках страниц он показывает разногласия и противоречия между выявленными лидерами — начиная от их разного социального происхождения и профессиональной принадлежности и заканчивая анализом разных конфигураций «коалиций» между ними. Как нетрудно догадаться, в итоге Даль приходит к выводу (подтвержденному многочисленными реальными примерами), что любая коалиция в реальных условиях оказывается неустойчивой и носит временный характер. Таким образом, демократия спасена, правит действительно избиратель. Для нас эта часть книги не особенно интересна, поскольку мы уже знаем (от самого Даля!), что больше половины решений в Нью-Хейвене принимает лично мэр, и рассуждения о коалициях между подчиненными ему персонажами представляются явной схоластикой.

В модели Хантера ключевые фигуры «нотабли», которые для некоторых своих дел (в случае Нью-Хейвена — городской реконструкции) используют технических специалистов (например, мэра-демократа для реализации проекта, подготовленного республиканским лобби в Вашингтоне). Таким образом, избиратели выбирают человека, но не то, что он будет делать, а правят в городе именно «нотабли».

В модели Даля ключевая фигура мэр, создающий Совет, в который он кооптирует представителей «нотаблей» (причем без решающего голоса). Никакого влияния «нотаблей» на принимаемые мэром решения не обнаружено. Мэр опирается на волю избирателей и действует в их интересах. Таким образом, правят в городе избиратели.

Но что значит «влияние „нотаблей“ не обнаружено»? Почему не обнаружено — потому что его действительно нет, или же потому, что его плохо искали? Поскольку Даль начинал свое исследование, уже располагая готовой концепцией о том, «как оно должно быть на самом деле» (теория плюрализма), подозрения в том, что плохо искали, совсем не беспочвенны. Что же на самом деле происходило в Нью-Хейвене в 1950-е годы?

Ответить на этот вопрос попытался другой американский социолог, главный на сегодняшний день представитель «элитизма» Уильям Домхофф. В своей книге «Кто правит на самом деле», изданной в 1978 году, он фактически повторил исследования Даля, воспользовавшись дополнительными архивными материалами. Нетрудно догадаться, что в руках элитиста картина власти в Нью-Хейвене поменялась на противоположную.

Домхофф начал с самого простого: откуда деньги? Откуда вообще взялся проект городского развития Нью-Хейвена, самый дорогой из подобных проектов 1950-х (около тысячи долларов инвестиций на одного жителя города)? Это были федеральные средства, выделенные после многолетнего лоббирования проекта, начатого нью-хейвеновским объединением бизнесменов (Торговой палатой) еще в 1948 году. Лоббирование увенчалось успехом благодаря активным действиям сенатора от Коннектикута Прескотта Буша[662], входившего в сенатский комитет по развитию городов. Помимо того, что Прескотт Буш был сенатором, он также являлся членом правления Йельского университета. Его усилиями в 1954 году республиканской администрацией был принят Federal Urban Renewal Law (закон о развитии городов), открывший путь к получению Нью-Хейвеном фантастической (по тем временам) суммы в 80 миллионов долларов[663] на городскую реконструкцию (позднее бюджет реконструкции еще увеличился, как всегда бывает с подобными проектами).

Одновременно подготовка к освоению проекта шла и в самом Нью-Хейвене. На выборах мэра 1953 года убедительную победу одержал демократ Ричард Ли. Однако для республиканских лоббистов «реконструкции» эта победа вовсе не стала неприятным сюрпризом. Родившийся в 1916 году и попавший в большую политику в 1939-м, Ричард Ли сразу был нанят Торговой палатой в качестве публичного представителя и организатора (например, он организовал в Нью-Хейвене молодежную Торговую палату). В 1942 году Ли был призван в армию и по возвращении получил должность уже в Йельском университете — опять же в сфере публичных отношений, в специально под него созданном Йельском бюро новостей. Именно оттуда он и начал свою предвыборную кампанию.

Неизменным напарником Ли начиная с избирательной кампании 1953 года был Эдвард Лог (Logue), выпускник Йеля, специалист по городскому планированию и одновременно — зять Уильяма ДеВейна, декана одного из колледжей Йеля. Причину, по которой все активные участники проекта городского развития оказывались связаны с Йелем, раскрыл сам президент Йеля (1950–1963) Уитни Грисволд в своем разговоре с Далем[664]:

Мэр и Лог… оба снова и снова клятвенно заявляли на собраниях Комиссии Гражданского Действия и на публичных завтраках — везде и всюду, — что если не будет для Йеля благоволения повысить свой статус до первичного подрядчика на эту землю, весь проект по Оакстрит окажется мертворожденным… Вы же знаете правила и законы, политика Вашингтона требует твердого предложения от некоего представителя населенного пункта, перед тем как контракт такого рода будет подписан и путь к финансированию всего проекта будет открыт. И вот, как бы там ни было, это именно то, что мы сделали. И опять же… это не чистый альтруизм Йеля, тут скорее осознанный интерес. У нас были и остаются проблемы, связанные с обеспечением жильем [Domhoff, 2014].

Как видите, Йель — как университет и как его правящая верхушка — был крайне заинтересован в продвижении проекта, как с целью расширить собственные площади, так и с целью просто поучаствовать в освоении огромных средств. Окончательно посвящение Ричарда Ли в задачу по продвижению городской реконструкции состоялось буквально сразу после его избрания мэром. В архивах Торговой палаты остались записи о событиях, развернувшихся после победы Ли на выборах 1953 года. Уже 10 ноября 1953 года, через семь дней после выборов, на заседании Палаты было принято решение просить будущего мэра о встрече с целью презентации проекта городской реконструкции. Ричард Ли благосклонно отнесся к своим бывшим работодателям и уже 19 ноября отобедал в (том самом!) Лаун-клубе в обществе пяти руководителей Палаты. В ходе обеда участники остались довольны друг другом и обо всем договорились, Ричард Ли приступил к выполнению обязанностей мэра и — по совместительству — ярого лоббиста проекта городской реконструкции.

В качестве завершающей иллюстрации отношений между «нотаблями», объединенными в Торговую палату, и мэром Нью-Хейвена Домхофф приводит следующий отрывок из интервью, взятого самим Далем:

Даль: Так это вы предложили городу этот проект?

Руководитель Палаты: Да, у нас (Торговой палаты) была программа из десяти пунктов, которая на одной из стадий включала в себя и этот проект. В итоге мы получили одобрение города, мэр Ли принял мяч и тех пор вел его сам [Domhoff, 2014].

Таким образом, Домхофф пусть и не статистически достоверно, но весьма убедительно продемонстрировал наличие сильных закулисных связей между политическими лидерами Нью-Хейвена и людьми, реально составляющими программы городского развития. Разумеется, последних никто не выбирает, и даже с помощью самых совершенных социологических инструментов увидеть их Власть невозможно. Однако она есть.

Тем не менее критика Домхоффа опоздала на 20 лет. В 1961 году никто не сумел оспорить результаты Даля, «Кто правит?» заслуженно заняла место среди лучших книг столетия, а сам Даль вскоре обогнал по популярности своего главного соперника. Уже к 1965 году цитируемость Роберта Даля в научных журналах превысила цитируемость Флойда Хантера.

Тот факт, что многие политологи до сих пор ссылаются на Даля в качестве основного аргумента против элитизма, показывает, насколько удачно у Даля получилось защитить господствующую идеологию американского истеблишмента. «Вы же и правите», — вкрадчиво убеждает простых американцев эта книга, и, несмотря на 50 лет последующих исследований, это убеждение до сих пор работает. Почему работает — надеюсь, нам удалось хоть немного объяснить.

Англо-американский истеблишмент

Кэрролл Квигли, «Трагедия и надежда» (1966), «Англо-американский истеблишмент» (1981)

Теоретик. Итак, на попытках изучать властвующую элиту в рамках социологии был поставлен жирный крест. Даль убедительно[665] доказал, что плюралисты правы, а элитисты нет, и власть в США распределена (пусть и неравномерно) между всеми американцами. Ситуация в современной (начала XXI века) социологии вполне соответствует этому тезису: изучением властвующих элит в ней занимаются лишь отдельные маргиналы (вроде Домхоффа). Эмпирическая социология изучает элиты (будь то топ-менеджеры корпораций или министры европейских правительств) как самые обычные, то есть безвластные социальные группы. Теоретическая социология предпочитает обсуждать «власть вообще», не задаваясь опасным вопросом: а кто конкретно и, главное, почему обладает этой самой властью? Властвующие элиты успешно закрыли один из каналов утечки информации и спокойно продолжили решать вопросы за кулисами американской демократии.

Однако не прошло и десяти лет, как существование властвующих элит обнаружила другая наука — история. В 1966 году на полках американских магазинов появилась толстенная, в 1350 страниц, книга профессора Джорджтаунского университета Кэрролла Квигли «Трагедия и надежда: история современного нам мира»[666]. В ней уважаемый профессор изложил свои теоретические взгляды на экономическую и политическую историю XX века, представив ее единым процессом эволюции западной цивилизации[667]. Казалось бы, столь отвлеченная и абстрактная тема должна быть совершенно безопасной для правящих кругов; однако на деле оказалось, что Квигли не просто знал о нескольких властных группировках, стоявших за ключевыми событиями мировой истории, но и без всякого стеснения рассказывал о них читателю. Вот так, например:

В дополнение к [текущим] прагматическим задачам, силы финансового капитала имеют другую, долгосрочную цель, не менее, чем создание мировой системы финансового управления в частных руках, способной господствовать над политической системой каждой страны и мировой экономикой в целом. Такая система должна управляться на феодальный манер центральными банками мира, действующими сообща, согласно тайным соглашениям, достигаемым во время частых личных встреч и совещаний [Quigley, 1966, p. 324].

Или вот так:

Существует — и сохраняется из поколения в поколение — международная англофильская группировка, действующая отчасти в направлении, которое радикальные правые приписывают коммунистам[668]. Действительно, эта группировка, которую мы называем Общество Круглого стола, не испытывает отвращения к сотрудничеству с коммунистами или с любыми другими политическими силами и частенько к нему прибегает. Я знаю о деятельности этой группировки, поскольку я изучал ее 20 лет и был допущен в начале 1960-х к работе с их документами и секретными записями [Quigley, 1966, p. 950].

Мало того, Квигли пошел гораздо дальше и пофамильно перечислил участников одной из упомянутых группировок, а также с академическим бесстрастием описал их цели, предпринятые действия и достигнутые результаты. Многие события XX века[669] в изложении Квигли оказались следствием решений не государств и правительств, а стоявших за ними властных группировок, действовавших в своих частных (хотя и не всегда корыстных) интересах. Фактически книга Квигли представляла собой частичную реализацию «программы Моски» — рассказать об истории государств и народов как о результатах действий их правящих классов. Существование властных группировок было для Квигли самоочевидным фактом — еще бы, ведь он сначала вычислил одну из таких группировок по открытым источникам, а потом познакомился с ее представителями и лично убедился в ее существовании!

Читатель. Надо же, какой прокол. Столько усилий потратили, чтобы нейтрализовать Миллса — и вдруг какой-то историк, да еще посвященный, выкладывает все открытым текстом! Что же с ним за это сделали, если даже Миллса довели до инфаркта? Наверное, вообще убили?!

Теоретик. Вот так сразу взять и убить — реакция обычного человека, не умеющего считать даже на один ход вперед. Посмотрите на ситуацию глазами человека Власти. Что произошло? Во-первых, предательство незначительного вассала (не будь Квигли вассалом, никто не допустил бы его до внутренней кухни Общества Круглого стола). Чья это проблема? Сюзерена этого вассала, то есть куратора Квигли в Круглом столе. Как он будет ее решать? Обычным для данной группировки способом — это не первое предательство и не последнее, дело привычное[670].

Во-вторых, произошла серьезная утечка информации. Но какая? Есть разница между утечкой «я готов дать показания в суде»[671] и «мне кажется, что я уверен в существовании группировки, о которой я написал». Мало ли что кажется отдельно взятому ученому; утечка станет серьезной только тогда, когда его предположения начнут проверять другие ученые. Если такой проверки не будет, «разоблачения» так и останутся чудачествами эксцентричного профессора. Так что нужно спокойно разобраться, почему Квигли решил написать о властных группировках, что он собирается дальше делать с этим знанием и как можно повлиять на других историков, чтобы они не испытывали особого желания лезть в эту тему. Вот тогда проблема утечки будет окончательно решена.

Читатель. Признаю, погорячился. Но, с другой стороны, раз уж я ничего не слышал про теорию Квигли, получается, его все-таки убили? Не как человека, а как ученого?

Теоретик. Иначе и быть не могло. Чтобы понять, как это было сделано, представим себе, что это мы с вами ведем «дело профессора Квигли» в мировом правительстве. Раннее утро, кофе, свежая газета на столике, а рядом с ней толстая книга с закладкой и записка: «Смит, это по вашей части; взгляните, что написал ваш уважаемый профессор».

«Как мы уже говорили, Восточный истеблишмент действительно стоит над обеими партиями и заботится больше о реальной политике, нежели о победе демократов или республиканцев» [Quigley, 1966, p. 1244], — читаем мы на странице с закладкой и тянемся за гаванской сигарой. «Ваш уважаемый профессор», — сюзерен, похоже, готов рвать и метать. Тут простыми оправданиями не отделаться, нужно предложить ему что-то масштабное, с лихвой перекрывающее допущенную ошибку. С чего вдруг Квигли все это написал? Насколько подтверждены фактами его рассуждения насчет истеблишмента? Как воспримет эту идею научное сообщество? Как предотвратить ее дальнейшее распространение или направить обсуждение в безопасное русло?

Чтобы ответить на все эти вопросы, придется вспомнить, кто такой Кэрролл Квигли, как он стал профессором истории и каковы были его интересы на момент написания пресловутой книги. Родился Кэрролл Квигли в 1910 году в Бостоне[672], в семье ирландского[673] происхождения (отец — начальник пожарной части, мать — домохозяйка) [Quigley, 1979, p. 20]. Как и его предшественника Миллса, биография Квигли проста: учился в Бостонской латинской школе с 1924 по 1929 (где был одним из лучших учеников за всю историю школы и написал три статьи в Registry, старейшую школьную газету США [Hyde, 1961]), благодаря успехам в учебе получил стипендию для обучения в Гарварде, куда сразу после школы и поступил. В Гарварде Квигли первоначально интересовался биохимией, физикой и математикой; однако по регламенту ему полагалось прослушать и какой-нибудь гуманитарный предмет. Квигли выбрал историю — и увлекся ею на всю жизнь.

В 1933 году он получил магистерское звание (с особым отличием, став лучшим учеником среди изучавших историю) и произвел столь благоприятное впечатление на экзаменатора, принстонского профессора Мак-Илвайна, что тот пригласил Квигли в Принстонский университет. Два года спустя (1936) уже Гарвард предоставил Квигли стипендию, оплатив двухлетнюю поездку в Европу для написания докторской диссертации о наполеоновском правлении в Италии. В 1938 году Квигли представил в Гарвард три тома своей диссертации, получил степень доктора философии и новое место работы. Наконец, в 1941 году успехами Квигли заинтересовался Эдмунд Уолш[674], основатель Дипломатической школы[675] при Джорджтаунском университете (Вашингтон). Он пригласил Квигли в Джорджтаун читать лекции по истории (в Гарварде Квигли вел только семинары). Квигли без колебаний согласился, и вскоре выяснилось, что он — прирожденный преподаватель, лектор от бога, производящий неизгладимое впечатление на своих слушателей[676]. За 35 лет работы в Школе международных отношений (1941–1976) Квигли издал только две книги («Эволюция цивилизаций» и «Трагедия и надежда»), но зато подготовил десятки тысяч студентов, многие из которых определяли впоследствии внешнюю и внутреннюю политику США. Составить представление о том, как воспринимали Кэрролла Квигли его друзья и коллеги, можно по следующему отрывку из предисловия Гарри Хогана к «Эволюции цивилизаций»:

Для меня он был — можете смеяться, если хотите, — человеком масштаба Блаженного Августина, Пьера Абеляра и Фомы Аквинского, разыскивавшим истину путем исследования подлинной реальности, которую он вытаскивал на свет божий из человеческой истории… Если Бог западной цивилизации, которой Квигли посвятил так много лет, существует — сегодня он приветствует Квигли как одного из своих лучших угодников [Quigley, 1979, p. 16].

Упоминание Бога западной цивилизации в этой цитате не случайно: в Джорджтауне Квигли читал курс лекций по эволюции цивилизаций, рассматривая историю человечества в самом крупном масштабе. Разумеется, среди уже умирающих или еще не набравших силу цивилизаций особо выделялась одна — западная, мнение о которой, сложившееся у Квигли за годы работы, нашло свое лучшее воплощение в знаменитом высказывании Билла Клинтона:

Еще тинейджером я слышал призывы Джона Кеннеди к активной гражданской позиции[677]. Будучи студентом Джорджтаунского университета, я услышал кристально ясную формулировку этого призыва, сформулированную профессором Кэрроллом Квигли. Американцы — величайшая нация в мире, поскольку мы всегда верим в две вещи: в то, что завтра может быть лучше, чем сегодня, и что каждый из нас несет личную моральную ответственность за то, чтобы это было сделано[678] [Clinton, 1992].

Гражданская позиция Квигли была замечена, разумеется, не только президентом Клинтоном (через 16 лет после смерти профессора); на протяжении многих лет он был консультантом различных правительственных учреждений, таких как Министерство обороны[679], Государственный департамент и Особый комитет Конгресса по науке, космосу и технологиям. Любопытно, что, несмотря на увлечение историей вооружений и работу на Министерство обороны, сам Квигли по политическим взглядам был скорее пацифистом, выступал против войны во Вьетнаме[680] и чрезмерной роли военно-промышленного комплекса в правительстве США. Тем не менее к середине 1960-х годов профессор Джорджтаунского университета Кэрролл Квигли был уважаемым членом общества, принятым[681] в американском истеблишменте и не проявлявшим (в отличие от того же Миллса) каких-либо бунтарских наклонностей. И вдруг — «Трагедия и надежда»! Какая муха укусила уважаемого профессора?

Читатель. А может быть, он и не собирался разоблачать истеблишмент? Просто изучал свою любимую западную цивилизацию, изучал и доизучался?

Теоретик. Вот это было бы здорово, подхватывает господин Смит. Тогда можно доложить сюзерену, что Квигли просто вскрыл «дырочки» в нашей системе безопасности, за что его, а лучше меня, следует представить к награде! Но можем ли мы быть уверены, что все дело только в научном подходе? Что там писал Квигли в своей первой книге «Эволюция цивилизаций»? Следует ли из нее специализированный интерес к властвующим элитам? Держа перед собой эти вопросы, обратимся к научной биографии мятежного профессора.

Кэрролл Квигли начал читать свой курс по эволюции цивилизаций в 1941 году, всего через несколько лет после выхода в свет первых шести томов[682] «Постижения истории» Тойнби[683], сделавшей цивилизации предметом исторической науки. Опубликованное в 1946 году краткое изложение[684] шести томов Тойнби стало мировым бестселлером, и с этого момента слово «цивилизация» у любого образованного читателя стало ассоциироваться с «вызовом и ответом»[685], а также с «творческим меньшинством», которое находит этот самый ответ[686]. Концепция истории, которую Квигли преподавал уже несколько лет, существенно отличалась от теории Тойнби, и ему, конечно же, приходилось разъяснять студентам недостатки идей модного бестселлера. За 15 лет подобной работы концепция Квигли превратилась в целостную, понятную каждому студенту и действительно многое объясняющую теорию, которую он и счел нужным изложить в отдельной книге.

Поначалу может показаться, что Квигли попросту повторяет Тойнби. И у того и у другого присутствует список цивилизаций (26 у Тойнби, 16 у Квигли); и у того и у другого каждая цивилизация проходит определенный цикл от рождения до смерти[687]. Однако затем становится ясно, что Квигли описывает цивилизации совершенно иначе, чем Тойнби. Тойнби понимал под цивилизацией «более протяженный в пространстве и времени, чем города и государства, объект исторического исследования», наделяя этот «объект» разными чертами в разных томах своего произведения[688]. Квигли дает своей «цивилизации» однозначное определение: «производящее общество, обладающее инструментом для экспансии» [Quigley, 1979].

Цивилизация, по Квигли, это такая штука, которую невозможно не заметить: она доберется до вас, куда бы вы ни спрятались, потому что главное занятие цивилизации — экспансия. Только распространяя свое влияние (военное, экономическое, религиозное) на окружающие пространства, общество может стать «более протяженным объектом», просуществовать многие века и оставить значимый след в истории[689]. Сделать это цивилизация может, лишь располагая соответствующим инструментом — в том значении, которое этому обыденному термину («если у вас есть молоток, все вокруг превращается в гвозди») придает Квигли. Он выделяет в обществе шесть базовых потребностей:

1) коллективную безопасность; 2) организацию взаимодействия; 3) материальное благосостояние; 4) дружеские отношения; 5) уверенность в правильности своего образа жизни; 6) понимание окружающего мира. Им соответствуют шесть видов общественной деятельности — военная, политическая, экономическая, социальная, религиозная[690] и интеллектуальная. Вот теперь можно рассказать, что такое инструмент и как трудно держать его в постоянной готовности:

Для удовлетворения этих потребностей на каждом уровне общества создаются соответствующие организации. Такие организации, состоящие главным образом из личных связей их участников, мы называем «инструментами» — до тех пор, пока они преследуют свои исходные цели. Но каждая такая организация может превратиться в «институт», переключившись на удовлетворение собственных потребностей[691], в результате чего их первоначальные задачи решаются со все меньшей эффективностью [Quigley, 1979, p. 101].

Квигли приводит блестящий пример превращения «инструментов» в «институты». Великолепный инструмент Римской империи — пешие легионы, завоевавшие все Средиземноморье, — стали на закате империи институтом, который занялся сменой «солдатских императоров», но не смог ничего противопоставить новой военной технологии — кавалерии «варваров». Подобные превращения инструментов в институты происходят во всех сферах общественной жизни неравномерно, и мгновенное фото общества может показать самую причудливую картину: от лучшей в мире армии, финансируемой только за счет случайно захваченных серебряных рудников, до богатейших торговых городов, бессильных отразить нашествие варваров. Но точно такое же превращение испытывает и основной инструмент цивилизации, инструмент ее экспансии:

Когда инструмент экспансии в цивилизации становится институтом, напряжение усиливается… Общество в целом привыкает к экспансии; массы населения ожидают и желают ее продолжения. Общество, создавшее инструмент экспансии, занимается ею многие поколения или даже столетия. Население привыкает к экспансии. Когда ситуация перестает становиться «лучше, чем вчера»… оно оказывается растерянным, беспокойным и даже озлобленным. В то же время само общество, после веков экспансии, перестроено под продолжение экспансии и испытывает болезненный стресс, когда экспансия замедляется… После веков экспансии наше общество организовано так, что оно не может просто существовать; оно должно расширяться — или погибнуть [Quigley, 1979, p. 139, 141].

Как видите, у Квигли присутствует совершенно оригинальная и притом весьма глубокая идея: то, что порождает цивилизацию, становится причиной ее гибели. Более того, тот же самый процесс наблюдается и в меньших масштабах: любой инструмент, когда-то сослуживший вам службу, норовит превратиться в институт, с трудом выполняющий первоначальные функции, но требующий все больших затрат.

Читатель. А нельзя ли выбросить такой мутировавший инструмент на помойку и завести себе новый? Раз уж речь идет о жизни и смерти целой цивилизации?

Теоретик. Это, мягко говоря, непросто. Вспомните римские легионы: кто из «солдатских императоров» смог бы выбросить их на помойку? Социальные инструменты не молоток или рубанок, это способ организации целой сферы общественной жизни, без них можно элементарно погибнуть. Квигли приводит примеры инструментов экспансии: коммерческий капитализм на древнем Ближнем Востоке[692], социалистический город-государство в Минойской цивилизации, рабовладение в древних Греции и Риме. При попытке выбросить их на помойку — как бы и самим там не оказаться. Институт нельзя отбросить, его можно лишь постепенно заменить новым инструментом. Для такой тонкой операции требуется, чтобы новые инструменты не уничтожались старыми институтами (попробуйте-ка создать новую религию при действующей Инквизиции).

Если таких инструментов не находится, остановка экспансии (после продолжительной эпохи конфликтов, когда вместо внешней агрессии цивилизация выясняет, кто у нее внутри самый главный) приводит к созданию величественной и богатой, но остановившейся в своем развитии Империи:

Но эта внешняя оболочка богатства обманчива. Незначительная экономическая экспансия является следствием того, что для нее нет реальных инструментов. Инновации происходят редко, а инвестиции недостаточны; инвесторы предпочитают проедать свой капитал, расходуя его на бессмысленные монументы вроде египетских пирамид [Quigley, 1979, p. 159].

Своевременное появление новых инструментов оказывается важнейшим фактором долгосрочного выживания цивилизаций (в очередной раз вспоминаем макиавеллианскую «доблесть»). Бывали ли в истории человечества столь либеральные времена, чтобы старые институты не сумели задавить новые инструменты? Да, отвечает Квигли, бывали, и даже несколько раз:

Существует несколько случаев, когда цивилизациям удавалось путем реформ или хитростей преобразовать свои инструменты экспансии, и мы рассмотрим их в дальнейшем… Наилучшие примеры можно найти в эволюции нашей собственной западной цивилизации, где применялись как реформы, так и обходные пути. В результате западная цивилизация имела три периода экспансии: первый около 970–1270 годов, второй около 1420–1650 годов и третий около 1725–1929 годов. Инструментом экспансии в первом случае был феодализм, позднее институализированный в рыцарство. Параллельно и незаметно для рыцарства возник новый инструмент экспансии, который мы называем торговым капитализмом. Когда торговля была институализирована в меркантилизм[693], торговый капитализм сумел реформироваться в промышленный, который стал инструментом третьей эры экспансии западной цивилизации. В 1930-е годы этот инструмент оказался институализирован в монополистический капитализм, и общество в третий раз вступило в эпоху кризиса [Quigley, 1979, p. 145].

Читатель. Ничего так кризис — Великая депрессия, а потом еще и Вторая мировая война! И все это из-за превращения промышленности из инструмента в институт?

Теоретик. Вторая мировая война — да, а вот насчет Великой депрессии — не совсем. Третья эра экспансии продолжалась 200 лет, и за это время много чего случилось (Наполеоновские войны[694], например). Внутри большого цикла экспансии Квигли выделяет несколько малых циклов, на каждом из которых внутри общего для всей эпохи инструмента экспансии (промышленного капитализма) создавались (а потом институализировались) новые экономические технологии:

Мы можем выделить следующие этапы: 1) аграрная революция[695] с — 1730 года; 2) промышленная революция с 1770 года; 3) финансовый капитализм — с 1850 года; 4) монополистический капитализм — с 1900 года [Quigley, 1979, p. 391].

Квигли уделяет главное внимание двум последним способам организации капитализма — финансовому и монополистическому. Финансовый капитализм, в его представлении, возник внутри промышленного в ходе строительства железных дорог — слишком дорогих для любого отдельного капиталиста. Чтобы построить железные дороги, требовалась консолидация разных капиталов, и тут к делу подключился давно существовавший банковский капитал. Столетиями жившие только за счет кредитования банки увидели новый способ заработать — инвестиции во вновь создаваемые отрасли промышленности, позволяющие получать контроль над крупными корпорациями и участвовать в их прибыли. Обычные банки тут же превратились в инвестиционные, капитализм получил мощный приток новых средств, а найденный эффективный инструмент стал быстро трансформироваться в институт, претендующий на мировое господство (помните цитату про «создание мировой системы управления в частных руках»? вот это она и есть).

Однако профинансировав создание огромных промышленных корпораций (где железные дороги, там и сталь, и нефть, и электричество… весь современный мир создавался вокруг инвестиционного бума конца XIX — начала XX века), инвестбанки (подобно капитализму Маркса) породили своего могильщика: монополистический капитализм. Корпоративная (то есть находящаяся в совместной собственности различных владельцев) форма капитализма позволяла компаниям не только передавать пакеты акций инвестбанкам, но и самостоятельно размещать их на биржах, а также продавать другим компаниям. Так возникла (и была сразу же использована) возможность появления корпораций, не связанных с банковским капиталом (а напротив, способных создать собственные инвестбанки). На первый взгляд кажется, что нет разницы между корпорациями, созданными банками, и банками, созданными корпорациями, — там и там одинаковые буржуи. Однако Квигли отмечает принципиальное разногласие между этими двумя формами капитала[696]:

Международный золотой стандарт стал главным механизмом, с помощью которого предложение денег сохранялось низким, а их цена — высокой. Высокая цена денег была выгодна кредиторам… но одновременно она означала низкие цены на товары и ставила в невыгодное положение заемщиков и товаропроизводителей [Quigley, 1979, p. 393–394].

Фундаментальные интересы банков и корпораций (финансового и монопольного капитализма) были противоположны: банкам были выгодны дорогие деньги и дешевые товары, монополиям — дешевые деньги и дорогие товары. Подобное противоречие не могло не вылиться в прямое столкновение двух инструментов, один из которых — финансовый капитализм — уже практически превратился в институт[697].

Так вот, кризис 1929–1945 годов и был финальной схваткой монополистического капитализма с финансовым:

Финансовый капитализм родился около 1850 года и умер насильственной смертью в сентябре 1931-го, с крахом международного золотого стандарта…

Вследствие этого господство в экономике финансистов, таких как Ротшильды, Морган, Мирабо[698], Баринг, Монтегю Норман[699] и даже Ивар Крюгер, закончилось, им на смену пришли крупные монополисты, такие как Дюпон, Мелчетт[700], Леверхульм[701], Рокфеллер, Форд, Наффилд[702] и другие [Quigley, 1979, p. 393–394].

Что же касается куда более масштабного кризиса, связанного с окончанием третьей эры экспансии и вступлением в эру конфликтов, то он нам еще предстоит, и в этом, по Квигли, заключается трагедия XX века. Но его же теория дает и надежду — на новый инструмент экспансии, который сумеет выйти победителем из схватки с институализировавшимся монополистическим капитализмом.

Читатель. Ну что, теория Квигли действительно многое объясняет. Кроме одного: а при чем здесь властные группировки? Какого банкира ни возьми, он будет за дорогие деньги, и точно так же любой промышленник — всей душой за дешевые. Историческая необходимость, судьбы цивилизации и так далее; хоть убейте, я не вижу здесь интереса к изучению отдельных группировок.

Теоретик. Господин Смит недоволен, но вынужден с вами согласиться. Описание эволюции цивилизации в теории Квигли (шесть сфер деятельности, семь стадий, инструменты и институты) вполне самодостаточно; инструменты и институты конкурируют между собой без каких-либо сознательных усилий отдельных личностей. Рокфеллеры сменяют Морганов не в результате хитрой интриги, а в силу большей эффективности института, который они контролируют. Отдельным людям и даже целым группировкам нет места на величественном полотне, охватывающем целые народы и континенты.

Читатель. Так с чего же Квигли заинтересовался властными группировками?!

Теоретик. Пока не знаю, отвечает господин Смит. Попробуем поискать ответ в главной книге профессора — «Трагедии и надежде». Как она развивает цивилизационную теорию? Какие властные группировки сумел обнаружить Квигли и по поводу каких событий? Включил ли он эти властные группировки в свою модель цивилизации или упоминал их возникновение наравне с другими историческими фактами? И самое главное — понял ли Квигли реальное устройство Власти[703] или только случайно прикоснулся к ее тайне?

По первоначальному намерению Квигли, заявленному уже в предисловии, «Трагедия и надежда» действительно должна была стать применением его теории к современной западной цивилизации. События XX века следовало осмыслить как определенный этап эволюции Запада — замедление третьей волны экспансии и начало третьей эпохи конфликтов. Вторая мировая война и возникшее уже через несколько лет после нее ядерное противостояние США и СССР превосходно укладывались в эту схему — вместо планомерного распространения своего влияния на периферию (к которой Квигли относил не только Российскую империю, но и Германию) западная цивилизация столкнулась с ее активным сопротивлением. Уже в первой главе Квигли формулирует новый исторический закон, объясняющий, почему у вроде бы отсталой периферии получается успешно противостоять ядру цивилизации:

Распространение материальной культуры из центра цивилизации в ее периферийные области и далее, к народам с совершенно другим общественным строем, приносит странные результаты. Когда элементы материальной культуры передаются от центра к окраинам внутри одной и той же цивилизации, они имеют тенденцию усиливать периферию по отношению к центру, поскольку центр ограничен в использовании результатов таких изобретений старой правовой системой, [отсутствующей на периферии] [Quigley, 1966, p. 13].

Усилившись за счет импорта технологий (главным образом, конечно, систем вооружения — танки были изобретены в Великобритании, Франции и России, а танковые армии — уже в Германии), периферия бросает вызов центру цивилизации. Крах колониальной системы, Вторая мировая война, возвышение СССР — все эти великие события XX века успешно объясняются с помощью цивилизационной теории Квигли. Согласно этой же теории, эпоха конфликтов может завершиться либо новой волной экспансии (что уже дважды случалось в истории Запада), либо формированием Империи, устанавливающей единые порядки как в центре, так и на периферии, и тем самым закрепляющей господство институтов над вновь возникающими инструментами. После возникновения такой Империи разложение и гибель цивилизации — лишь вопрос времени; он неизбежен, как восход солнца[704].

Конечно же, у читателя сразу возникает вопрос: а как спасти западную цивилизацию? Что нужно делать, чтобы избежать возникновения Империи и начать новую, четвертую по счету экспансию? Квигли не знает ответа; более того, история XX века учит, что «единственно верные ответы» могут оказаться опаснее их отсутствия:

События тридцати лет, с 1914 по 1945 год, показали реальную природу предшествующего поколения, его невежество, чванство и ложные ценности. Две ужасные войны с мировой экономической депрессией между ними обнаружили реальную неспособность человечества контролировать свою жизнь технологиями XIX века, такими как экономическая свобода, материализм, конкуренция, индивидуализм, национализм, насилие и империализм [Quigley, 1966, p. 1310].

Где гарантия, что придуманные в XX веке технологии окажутся полезнее предыдущих? Единственное, что может посоветовать Квигли, — это помнить уроки истории; все остальное в руках читателей, теперь уже знающих о трагическом положении западной цивилизации и надежде на успешное преодоление кризиса.

Читатель. Странное дело, Квигли сначала пишет про «всемирное правительство банкиров», доведшее мир до Великой депрессии, а потом вдруг винит во всем этом какое-то «предыдущее поколение». Как барыши подсчитывать, так банкиры, а как отвечать — так все поколение!

Теоретик. Вы обратили внимание на важный момент в рассуждениях Квигли: на его идеализм. Будучи искренним (то есть честно считающим себя верующим) христианином, Квигли полагал, что и действиями других людей руководят не их личные и групповые интересы, а их вера, например вера в свободу, материализм или насилие[705]. Вот как он описывал причину могущества упомянутых вами банкиров:

Влияние финансового капитализма и международных банкиров на предпринимателей и правительства не было бы таким большим, если бы банкиры не сумели убедить их в правильности «двух аксиом» своей идеологии… что святость частной собственности должна быть защищена двумя средствами: золотым стандартом и независимым от бизнеса и правительств, то есть банковским, контролем над предложением денег [Quigley, 1966, p. 53].

Как видите, для Квигли вполне нормально полагать, что предприниматели и правительства отдают банкам право распоряжаться деньгами только потому, что верят в правильность соответствующих «аксиом». Точно так же под «поколением» он понимает скорее идеи поколения, чем конкретных людей; любой человек с теми же идеями в голове поступил бы на месте банкиров точно так же. Возьмем, к примеру, Франклина Делано Рузвельта:

Президент Рузвельт был фундаментальным ортодоксом в своих убеждениях относительно природы денег… Все 12 лет, когда он сидел в Белом доме, Рузвельт располагал законным правом выпуска бумажных денег, эмитируемых правительством без содействия банков. Но эта возможность ни разу не была использована [Quigley, 1966, p. 534].

По мнению Квигли, Рузвельт принимал решения самостоятельно, исходя из личных экономических убеждений, а вовсе не из интересов группировки, в составе которой он и добился высшей государственной власти. Подобные моменты в книге (а их там хватает) лишь усиливают наше недоумение: как же все-таки Квигли умудрился вместо разных идеологий разглядеть в истории XX века властные группировки?! Ведь рассказ об исторических событиях в духе «Америкой в те годы управляла компания General Motors», да еще иллюстрируемый фразой Чарльза Уилсона «Что хорошо для General Motors, то хорошо и для Америки»[706], ни в коей мере не является описанием властной группировки. Это всего лишь абстрактный пример влияния крупного бизнеса на государственную политику, ничего не сообщающий читателю о конкретных механизмах такого влияния.

Что значит описать властную группировку: 1) указать хотя бы приблизительно время и обстоятельства ее возникновения; 2) перечислить ее участников с указанием места в иерархии группировки; 3) упомянуть основные ресурсы группировки, то есть организации (компании, учреждения, правительства), подконтрольные ее участникам; 4) рассказать хотя бы об одной операции группировки (скоординированных действиях ради достижения понятной цели), оставившей реальный след в истории. Посмотрим, удовлетворяет ли этим критериям описание банкиров, лидеров финансового капитализма, разбросанное по страницам «Трагедии и надежды».

Первое упоминание банковских семейств мы находим уже на 52-й странице книги — «Баринг, Лазард, Эрлангер, Варбург, Шредер… и над всеми — Ротшильд и Морган». Далее Квигли перечисляет психологические особенности всех этих семейств (включая фанатичную склонность к секретности), но ни слова не говорит об отношениях между ними. (Подчиняются ли Варбурги Ротшильду? Кто главнее — Ротшильды или Морганы?) На странице 61 приводятся слова Вальтера Ратенау[707], сказанные им в 1909 году: «Три сотни людей, отлично знающие друг друга, держат в руках судьбу Европы»; имеются в виду все те же банкиры. На странице 62 появляется новый персонаж, директор Банка Англии Норман:

Власть этих интернациональных банкиров достигла своего пика в последнее десятилетие их могущества, в 1919–1931 годах, когда Монтегю Норман и Дж. П. Морган контролировали не только международные финансы, но и международные отношения[708]… The Wall Street Journal 1 ноября 1927 года назвал Нормана «валютным диктатором Европы» [Quigley, 1966, p. 62].

Квигли не находит нужным уточнить, что упомянутый здесь Дж. П. Морган — младший является сыном упоминавшегося ранее (в 1909 году) Дж. П. Моргана (все, что мы знаем о властных группировках, говорит: никакая власть не передается автоматически от отца к сыну). В группировке поменялся лидер (реальный или публичный), но для Квигли это не представляет интереса. Вторым лидером «банкиров» оказывается вдруг наемный менеджер (пусть даже и Банка Англии), которого никто не знал до 1920 года, но Квигли и здесь совершенно не интересно, как это произошло и куда подевалась власть предыдущего европейского лидера (Ротшильда). Возвращаясь к этой теме через 250 страниц, он просто констатирует переход власти от Ротшильда к Морганам:

В этой системе Ротшильд верховодил большую часть XIX века, но в конце столетия его сменил Дж. П. Морган, чей центральный офис располагался в Нью-Йорке, но который всегда действовал так, как если он был в Лондоне (где, собственно, и была основана первоначальная компания Морганов George Peabody and Company). Старый Морган умер в 1913 году, но ему наследовал сын с тем же самым именем (он стажировался в лондонском отделении компании до 1901 года), а после 1924 года ключевые решения принимал главным образом Томас Ламонт[709] [Quigley, 1966, p. 327].

Если верить этой цитате буквально, то в группировке «банкиров» произошла не одна, а целых три смены власти: от Ротшильда к Моргану-старшему, от него к Моргану-младшему, а от него уже к Томасу Ламонту. Интересуйся Квигли именно властной группировкой, он вряд ли прошел бы мимо возможности покопаться в этой истории; но в очередной раз его внимание тут же переключается с внутреннего устройства «банковской» группировки на их внешнее влияние. Квигли рассказывает об усилиях банкиров в 1930–1933 годах по спасению золотого стандарта и подробно объясняет ошибочность этой политики с точки зрения экономической теории.

Переходя к описанию американской ситуации между двумя войнами, Квигли снова возвращается к собирательному образу Моргана:

В 1920-х система экономической и политической власти [в США] формировалась иерархией [инвестбанков и контролируемых ими компаний, организаций и партий], возглавляемой интересами Моргана и игравшей принципиальную роль как в экономике, так и в политике [Quigley, 1966, p. 532].

Как же повела себя эта «иерархия, возглавляемая интересами», столкнувшись с Великой депрессией?

Переход фермеров, легкой промышленности, торговли, строительства, квалифицированных и неквалифицированных рабочих на сторону демократической партии в 1932 году обеспечил избрание Франклина Д. Рузвельта и начало «Нового Курса» [Quigley, 1966, p. 533].

Не контролирующая всю политическую жизнь США властная группировка Моргана, а какие-то избиратели, переметнувшиеся к другой партии, привели к власти нового президента и поменяли экономическую политику! Да интересуйся Квигли по-настоящему деятельностью и судьбой этой группировки, он бы наизнанку вывернулся, но раскопал бы историю борьбы «Морганов» за выживание в годы «Нового курса»[710]. Но нет, ничего такого на страницах «Трагедии и надежды» мы не находим; экономическая история США и дальше излагается в терминах идеологий и настроений масс.

Практик. Это довольно обычная ситуация для академических ученых, пусть и приобщенных к некоторым властным тайнам. Их дискурс все-таки создается именно в академической среде (я не исключаю, что именно для того, чтобы оторваться от этого дискурса, Миллс и эпатировал академическую публику), и освободиться от него достаточно сложно.

Теоретик. Таким образом, совершенно очевидно, что группировка «банкиров» как организованное сообщество не представляет для Квигли научного интереса. Вместо нее он видит перед собой институт финансового капитализма, существующий в виде банков, их владельцев и управляющих, действующих исходя из определенной идеологии. Поэтому для Квигли не так уж и важно, какой конкретно Морган (отец или сын), и Морган ли вообще, стоит во главе крупнейшего инвестбанка мира, — важно, что действовать он будет все равно ради сохранения золотого стандарта. Из четырех составляющих описания властной группировки у Квигли присутствуют (и то частично) лишь два — история создания и подконтрольные организации, иерархия подчинения и конкретные операции остались за кадром. Неоднократно сталкиваясь с потенциально интересными вопросами Власти (вроде самого простого: кто был главным среди банкиров в 1931 году?), Квигли спокойно проходит мимо, продолжая традиционное изложение исторических событий. При всем желании, констатирует господин Смит, мы не можем сказать, что теоретическая модель Квигли требует изучения властных группировок; в своих рассуждениях Квигли прекрасно обходится без него.

Читатель. Погодите-ка! Если я правильно помню, детально Квигли описал только одну властную группировку, Общество Круглого стола, да и то у него ушло 20 лет на ее изучение. А вы захотели еще чего-нибудь и про «банкиров». Может быть, у Квигли просто не было еще 20 лет?

Теоретик. Понятно, что других 20 лет у него не было. Вопрос в том, на что он решил потратить первые 20 лет. Почему заинтересовался этим Круглым столом, а не теми же «банкирами», чьи уши торчат из-за каждого куста мировой истории? Если бы интерес к властным группировкам диктовался цивилизационной теорией, Квигли должен бы был подробно написать про Морганов — Ротшильдов. Но нет, теория позволяет ограничиться общими словами. Тогда почему Квигли включил в свою книгу очерк о Круглом столе? Пока мы этого не поймем, мы не сможем надежно предотвратить дальнейшие утечки.

Первое упоминание о Круглом столе находим на 131-й странице книги, в контексте рассказа Квигли об английской идеологии «раскинизма», созданной первым оксфордским профессором изящных искусств Джоном Раскином[711]:

Раскин обращался к оксфордским студентам как к членам привилегированного, правящего класса. Он говорил им, что они владеют величественной традицией образования, красоты, власти закона, свободы, добропорядочности и самодисциплины; но эту традицию невозможно сохранить, и она не заслуживает сохранения, если ее не удастся распространить на низшие классы в самой Великобритании и на неанглийское население всего мира. Если эта благородная традиция не охва тит эти два громадных большинства, меньшинство высшего класса англичан в конечном счете будет затоплено невежественными массами, и традиция погибнет [Quigley, 1966, p. 130].

По Квигли, именно вокруг идей Раскина о миссии благородного англичанина и начали объединяться некоторые его студенты (такие, как Альфред Милнер, Реджинальд Бретт, Альберт Грей, Эдмунд Гаррет):

Они были воодушевлены призывами Раскина и хотели посвятить жизнь расширению Британской империи и возвышению английских горожан как двум частям одного проекта, который они называли «распространение английской идеи» [Quigley, 1966, p. 131].

Ну а дальше произошло маленькое чудо — энтузиазм идеалистической молодежи соединился с финансовым и пропагандистским ресурсом:

Они [последователи Раскина] оказались успешны в своих начинаниях, поскольку самый известный английский журналист Уильям Стед[712] вступил в союз с Родсом[713]. Этот союз был формально учрежден 5 февраля 1891 года[714], когда Родс и Стед организовали тайное общество, о котором Родс мечтал[715] 16 лет. В этом тайном обществе Родс был председателем, Стед, Бретт[716] (лорд[717] Эшер) и Милнер[718] входили в исполнительный комитет, Артур (лорд) Балфур[719], Гарри Джонстон, лорд Ротшильд, Альберт (лорд) Грей[720] и некоторые другие включены в список «круга посвященных», а непосредственную работу планировалось вести через внешний «круг помощников» (позднее организованный Милнером в виде Общества Круглого стола). Бретт был приглашен присоединиться к организации в тот же день, Милнер — пару недель спустя; оба с энтузиазмом приняли приглашение… Эта группа сохранила доступ к деньгам Родса и после его смерти в 1902 году, а также финансировалась преданными сторонниками Родса Альфредом Бейтом и сэром Эйбом Бейли… Далее они привлекли к своему делу других друзей Стеда и раскинитов, таких как лорд Грей и Флора Шо[721] [Quigley, 1966, p. 131].

Таким образом, в 1891 году в Лондоне было создано тайное общество мильнеритов[722] (еще не Круглый стол, он появился позднее и в качестве дочерней организации) с совершенно конкретной стратегической целью — объединением всего англоязычного мира (включая США) под властью благородных англичан[723]. С чего следовало начать эту многолетнюю и довольно сложную кампанию? Разумеется, с расширения своей власти, то есть распространения ее на новые территории и организации. Пока что в распоряжении мильнеритов были всего лишь африканские алмазы и английская пресса; для успеха же требовался контроль над всем англоязычным миром — британскими колониями, самой Британией и в перспективе — Соединенными Штатами Америки. Следовательно, нужно было обзаводиться своими людьми в колониях (начиная со своей вотчины, Южной Африки) и центральном правительстве, а буквально на следующем этапе — создавать школы для подготовки кадров. Но как перебросить мостик от Южной Африки, одной из многих колоний, к центральному правительству? Ну-ка, уважаемый Читатель, проверим, как вы усвоили теорию Власти!

Читатель. Надо что-то такое устроить, чтобы колония привлекла внимание. Погодите-ка, это ведь Южная Африка, конец XIX века? Там уже Англо-бурская война была или только намечалась?

Теоретик. Блестяще! В точности так рассуждали и мильнериты: война, причем не местных масштабов, а с участием всей Британии, сделает Южную Африку кузницей кадров министерства колоний, а может быть, и всего центрального правительства. Тем более что на начало 1890-х ситуация в Южной Африке сложилась довольно напряженная: к северу от английских колоний лежал контролируемый бурами[724] Трансвааль, куда по случаю алмазной лихорадки переселилось огромное количество английских старателей. Разумеется, в Трансваале они были людьми второго сорта[725], что создавало отличную возможность для защиты прав соотечественников.

В этих условиях Родс составил план по свержению Крюгера[726] путем поднятия восстания в Йоханнесбурге. Этот план финансировался Родсом на паях с Бейтом под руководством брата, Фрэнка Родса, а также с Эйбом Бейли и другими магнатами. Он заключался во вторжении в Трансвааль отряда Джеймсона[727]. Флора Шо использовала The Times для формирования общественного мнения в Англии, в то время как Альберт Грей и другие агенты договорились с министром колоний Джозефом Чемберленом об официальной поддержке [Quigley, 1966, p. 137].

На первый взгляд, этот план закончился неудачей: отряд Джеймсона, понеся потери, попал в плен, Крюгер предстал перед мировой общественностью невинной жертвой, да еще проявил великодушие, отпустив большинство пленных на родину. Однако дальнейшие события показали, что «неудача» скорее пошла Родсу на пользу. Крюгер, напуганный столь явной агрессией, начал лихорадочно вооружаться[728]; кайзер Германии Вильгельм II прислал ему в поддержку телеграмму, которую Крюгер истолковал как обещание военной помощи; словом, Трансвааль решительно встал на тропу войны. В Англии, несмотря на то что Джозеф Чемберлен официально осудил рейд Джеймсона, его участники воспринимались как национальные герои — ведь они сражались за права англичан, оказавшихся во враждебном государстве. Неудача же рейда воспринималась многими как национальное унижение; оставалось лишь грамотно подогреть котел:

Пропаганда, по большей части правдивая, о бедствиях ойтландеров, благодаря Флоре Шо, Уильяму Стеду, Эдмунду Гарретту и прочим, заполнила английские и южноафриканские газеты; Милнер был назначен[729] Верховным комиссаром Южной Африки (1897); Бретт продолжал многолетние труды по укреплению доверия со стороны монархии, поддерживая свой статус главного политического советника королей (в 1901–1910 годах он почти ежедневно посылал письма с рекомендациями королю Эдуарду VII). Каким-то способом, детали которого навсегда остались неизвестны, блестящий выпускник Кембриджа Ян Смэтс, бывший до 1895 года активным сторонником Родса и его агентом в Кимберли (и ставший одним из важнейших членов Круглого стола в 1908–1950 годах), прибыл в Трансвааль и с помощью яростной антибританской агитации стал госсекретарем этой страны и главным советником президента Крюгера. Милнер организовал вооруженные группы провокаторов, нападавших на пограничные территории буров… и война стала неизбежной, когда Смэтс подготовил ультиматум с требованием отвода английских войск, который был отвергнут Милнером [Quigley, 1966, p. 137].

В октябре 1899 года началась Вторая англо-бурская война, продолжавшаяся до мая 1902-го. В ней погибли 20 тысяч англичан и 40 тысяч буров (в том числе около 30 тысяч от голода и болезней в концентрационных лагерях, созданных англичанами в рамках тактики выжженной земли). Британия победила (благодаря четырехкратному перевесу в численности войск), но буры нанесли английским войскам несколько запоминающихся поражений, продемонстрировав всему миру, что европейские колонизаторы не столь уж и непобедимы[730]. Германия, хоть и не решившаяся вступить в войну на стороне буров, окончательно заняла антианглийскую позицию. Тактика концлагерей, использовавшаяся во время войны, встретила осуждение в обществе, что позволило оппозиционной либеральной партии развернуть активную антивоенную кампанию[731]. А вот мильнериты достигли всех запланированных целей: Южная Африка стала горячей точкой колониальной политики, а на освоение новых территорий были выделены финансовые и административные ресурсы.

Основатели общества Родса не смогли порадоваться успеху его первой операции. Уильям Стед, занявший вместе с либеральной общественностью антивоенную позицию, в апреле 1900 года был исключен Родсом из общества с примечательной формулировкой: «Это проклятье, которое грозит смертью нашим идеям — неподчинение!» [Quigley, 1981, p. 35] Сам Сесил Родс, отличавшийся слабым здоровьем (собственно, в Южную Африку он впервые и приехал с целью его поправить, и уже там увлекся империализмом), умер в марте 1902 года. Все плоды Англо-бурской войны достались Альфреду Милнеру, продолжившему реализацию первоначального стратегического плана:

В качестве генерал-губернатора и верховного комиссара в Южной Африке в 1897–1905 годах Милнер привлек к работе группу молодых людей, главным образом из Оксфорда и из Тойнби-холла[732], сформировав из них свою администрацию. Благодаря его влиянию[733] эти люди впоследствии заняли важные посты в правительстве и международных финансовых организациях и стали господствующей силой в Британской империи и иностранных делах вплоть до 1939 года. В Южной Африке они были известны как «детсад Милнера». В 1909–1913 годах они организовали полусекретную группу, Общество Круглого стола… В 1919 году организовали Королевский институт международных отношений (Chatham House), который финансировали сэр Эйб Бейли и семья Асторов[734] (владельцев The Times). Аналогичные Институты международных отношений были созданы и в главных британских колониях, а также в США (Совет по международным отношениям) в период 1919–1927 годов [Quigley, 1966, p. 132].

Однако все эти достижения последующих 20 лет не были бы возможны без промежуточного результата — серьезного успеха в управлении Южной Африкой — и людей, сумевших этого успеха добиться. Сам Милнер проявил себя блестящим военным администратором (подготовив, спровоцировав и в конечном счете выиграв захватническую войну), но война закончилась, а мирная жизнь ставила совсем другие задачи. Побежденное, но не покоренное население бурских колоний нужно было интегрировать в британское общество, превратить из противников в союзников, то есть совершить в малом объеме ту самую работу, которую Раскин завещал своим последователям в масштабе всего человечества. В этих условиях Милнер (а может быть, его сюзерен) повел себя как настоящий профессионал Власти: не стал сам браться за незнакомое дело, а нашел человека, способного сделать его лучше других. Таким человеком оказался Лайонел Кертис[735]:

Он был фанатичным приверженцем идеи, что совершенная мораль и совершенная организация (местное самоуправление и федерализм) позволят построить Царство Божие на Земле. Он был уверен, что если людям доверять чуточку больше, чем они того заслуживают, они будут стремиться оправдать такое доверие. Как Кертис писал в «Проблемах Содружества» (1916), «если политическая власть даруется сообществу, еще не нуждающемуся в ней, оно быстрее формирует соответствующие потребности». Эту идеологию группа Милнера пыталась применить к бурам в 1902–1910 годах, к Индии в 1910–1947 годах и, крайне неудачно, к Гитлеру в 1933–1939 годах [Quigley, 1966, p. 146].

Весной 1905 года Милнер покидает Южную Африку и перебирается в Лондон[736], оставляя Южную Африку на попечение своего «детсада». В начале 1906 года либералы сменяют консерваторов у власти[737] и предоставляют Трансваалю самоуправление; у южноафриканской команды Милнера развязаны руки для реализации нового проекта:

«Детсад» следующие четыре года успешно прилагал усилия к созданию Южно-Африканского Союза. Задача была не из легких, даже с поддержкой таких лиц, как Селборн[738], Смэтс (который теперь был главной политической фигурой в Трансваале, хотя формально пост премьер-министра занимал Бота) и Джеймсон (премьер-министр Капской колонии в 1904–1908 годах)… [В январе 1907 года] Селборн опубликовал меморандум, написанный Филипом Керром[739] и Лайонелом Кертисом, призывающий объединить четыре[740] южноафриканские колонии. Керр основал газету (The State, финансировалась сэром Эйбом Бейли), в каждой статье призывающую к созданию федерации; Кертис с коллегами спешно организовали Общество Тесного союза; Роберт (лорд) Брэнд[741] и (сэр) Патрик Дункан готовили почву для новой конституции. На конституционном совещании в Дурбане (где Дункан и Лонг были официальными советниками) делегация Трансвааля контролировалась Смэтсом и «детсадом». Эта делегация, щедро профинансированная, хорошо организованная и в точности знающая, чего хочет, доминировала на конференции, написала конституцию для Южно-Африканского Союза и добилась ее ратификации (1910) [Quigley, 1966, p. 138].

Читатель. По сравнению с войной не очень-то впечатляющее достижение. Или я чего-то не понимаю?

Теоретик. Вы правы, здесь требуется кое-что пояснить. Война — дело понятное, а вот предоставление завоеванным народам каких-то прав и свобод — это что за глупость? А между тем война стоит денег, и случись в колонии какое-нибудь восстание, оно съест все доходы за десятилетия эксплуатации. Бурская война, помимо репутационных потерь, встала английской казне в копеечку, и англичанам совсем не хотелось, чтобы через 10–15 лет все началось сначала. Потому-то вояки-консерваторы потеряли большинство в парламенте; но и пришедшие к власти либералы не располагали надежными способами мирного управления колониями. Фактически после бурской войны в Британии был объявлен негласный конкурс на проект обновления Империи. В награду победителю доставался долгосрочный мандат на практическую реализацию этого проекта.

Читатель. В точности то самое, что и требовалось мильнеритам! Какой отличный трамплин они себе сделали из бурской войны!

Теоретик. Кому война, а кому мать родна[742]! Но мирное объединение английских и бурских колоний в Южно-Африканский Союз, ставший образцово-показательной колонией нового типа[743], было куда большим достижением Милнера, нежели развязывание исходной войны. Теперь «детсад» мог перебираться в Лондон с репутацией людей, создавших Южно-Африканский Союз.

Вскоре после объединения Южной Африки «детсад» вернулся в Лондон, чтобы попробовать теми же методами реорганизовать всю империю [Quigley, 1966, p. 144].

Повторим методы, которые сработали в Южной Африке. Главным фактором, разумеется, были свои люди в правительствах колоний (Селборн и Смэтс), но это обеспечивал не сам «детсад», а стоявший над ним «блок Сесила»[744]. Второй составляющей успеха была команда администраторов, оперативно готовившая бумаги (меморандумы и конституции) и организовывавшая конференции (собственно «детсад»). Третьей — беззастенчивая пропаганда в средствах массовой информации, контролируемых «детсадом». Таким образом, для повторения южноафриканского успеха в масштабах всей Империи группировке Милнера требовалось решить три задачи: 1) вернуть утерянный «блоком Сесила» (основатель группировки Роберт Сесил, маркиз Солсбери, умер еще в 1903 году) контроль над центральным правительством; 2) создать аналоги «детсада» в каждой крупной колонии Великобритании; 3) расширить число контролируемых изданий.

Решением первой задачи Милнер занялся самостоятельно[745], а вот к двум остальным подключил «детсад», который создал для этого специализированную организацию:

Общество Круглого стола было закрытой дискуссионной и лоббистской организацией, созданной в 1908–1911 годах Лайонелом Кертисом, Филипом Керром (лордом Лотианом) и Уильямом Маррисом[746]. Оно было создано в интересах лорда Милнера[747], главного управляющего Фонда Родса в 1905–1925 годах. Первоначальной целью общества было объединение всего англоговорящего мира в одну федерацию в соответствии с идеями Сесила Родса и Уильяма Стеда, а средства на его деятельность поступали из Фонда Родса. К 1915 году группы Круглого стола были созданы в семи странах, включая Англию, Южную Африку, Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Индию и, с некоторой натяжкой, США… Позиции разных групп координировались на регулярных встречах, а также с помощью хорошо информированного и абсолютно анонимного журнала «Круглый стол», выходившего ежеквартально с ноября 1910 года [Quigley, 1966, p. 950].

Как видите, Круглый стол и создавался, и действовал как одно из подразделений стоявшей за ним властной группировки Милнера — как «круг помощников», но никоим образом не центр власти. Результатом напряженной работы Круглого стола в 1910–1916 годах стали не только дочерние организации во всех крупных колониях, но и проект реорганизации Британской империи. Поскольку уже в первые годы[748] стала очевидной разница между южноафриканскими колониями времен Англо-бурской войны и самоуправляемыми доминионами[749] Британской империи 1910-х, первоначальный план создания Имперской Федерации был полностью пересмотрен:

Он включал смену названия «Британская империя» на «Содружество наций», как называлась книга Кертиса 1916 года, предоставление крупным зависимым территориям, включая Индию и Ирландию, полной независимости (разумеется, постепенной и в качестве подарка, а не уступки), более тесную работу с США в том же направлении и стремление поддерживать единство финансовых, образовательных и политических лидеров каждой страны с помощью неформальных связей [Quigley, 1966, p. 144].

Мы выделили в этой цитате неформальные связи, поскольку считаем необходимым подчеркнуть эволюцию взглядов мильнеритов на способ объединения «англоязычного мира». Их первое поколение (Родс и Стед) считало необходимым создать для такого объединения государственную машину — единую Имперскую Федерацию. А вот второе поколение (Милнер, Кертис и Керр) обнаружило, что государство — не последняя ступенька в иерархии Власти и вполне возможно сформировать надгосударственную машину, работающую ничуть не хуже государственной[750]. Разумеется, для ее надежной работы требовалась заинтересованность региональных властных группировок, каковую и планировалось поддерживать за счет неформальных связей. Судя по результату[751], региональные группировки оценили заботу старших товарищей.

Как только проект Содружества был закончен, группировка Милнера приступила к его практической реализации. В декабре 1916 года Милнер вошел в правительство Ллойд-Джорджа в качестве министра без портфеля (фактически вице-премьера). В 1917 году Милнер созвал Имперскую конференцию (регулярное собрание премьер-министров британских доминионов, не собравшееся в 1915 году из-за войны), принявшую резолюцию о правах доминионов (в точности соответствовавшую планам Круглого стола). В 1926 году, уже после смерти Милнера, на очередной Имперской конференции была принята Декларация Балфура, провозгласившая независимость доминионов; в 1931 году британский парламент придал ей статус закона. Так был успешно завершен 22-летний проект «реформирования Империи», начатый в далеком 1909 году.

Читатель. Получается, и Милнер не дожил до победы? Так кому же достались ее результаты? Кто поднялся на следующую, международную ступеньку Власти?

Теоретик. Как вы могли бы догадаться (по критическому тону нашего рассказа), об этом у Квигли ничего не написано. Круглый стол продолжал свою работу (по налаживанию отношений между элитами) примерно до 1950-х годов под руководством Кертиса (умер в 1955 году) и Брэнда (умер в 1963 году). Но мы помним, что Круглый стол был лишь дочерней организацией «блока Сесила», о котором Квигли почти ничего не пишет. Далее, после Второй мировой войны, центр мировой политики переместился из Лондона в Вашингтон, и главную роль в организации неформальных контактов стал играть американский филиал Круглого стола — Совет по международным отношениям. Обстоятельства его создания (в далеком 1919 году) и первых 20 лет работы плохо документированы, и, кроме обычного для «Трагедии и надежды» упоминания фамилии Моргана, Квигли ничего не сообщает о стоявших за этой публичной организацией властных группировках. Таким образом, история Круглого стола представляет собой лишь небольшой фрагмент в деятельности намного более могущественных группировок, который почему-то попал в поле зрения Квигли. Но почему именно Круглый стол, а не настоящие хозяева жизни?

Читатель. Быть может, потому, что про Круглый стол еще можно что-то узнать, а настоящие властные группировки умеют хранить свои секреты?

Теоретик. Вопрос заключается в том, зачем Квигли понадобилось что-то узнавать о Круглом столе да еще тратить на это целых 20 лет. Ведь для развития его цивилизационной теории вполне хватило бы «инструментов» и «институтов». А между тем Квигли создал образцово-показательное описание властной группировки: 1) создание — Родс и Стед, с привлечением Милнера, входившего в вышестоящую группировку и закономерно ставшего лидером; 2) иерархия — сюзерен Милнер, основные вассалы — Кертис, Керр и Брэнд; 3) ресурсы — контроль над фондом Родса и деньгами его южноафриканских партнеров, лондонскими газетами, Круглым столом (а через него — над политиками, журналистами и преподавателями во всех англоговорящих странах); 4) операция — проектирование и создание Содружества наций. Собственно, в этом исчерпывающем описании (первом в истории) и заключается открытие Квигли в теории Власти: структура и функции серьезной властной группировки начала XX века.

Но что побудило Квигли совершить это открытие, все еще остается непонятным. Вот как он сам объясняет появление мильнеритов на страницах «Трагедии и надежды»:

История США в последние десятилетия в описании радикальных правых представляется хорошо организованным заговором радикальных левых… с целью разрушить американский образ жизни в пользу идеологий русского социализма и британского космополитизма… Этот заговор втянул США во Вторую мировую войну на стороне Великобритании (первой любви Рузвельта) и Советской России (второй любви Рузвельта) путем сознательного приглашения Японии атаковать Перл-Харбор… Этот миф, как и любая выдумка, несет в себе малую толику правды [Quigley, 1966, p. 949–950].

И дальше Квигли пишет свой знаменитый абзац про «англофильскую группировку, действующую в направлении, приписываемом коммунистам» (то есть про Круглый стол), придавая ей весьма важное значение:

Американская ветвь этой организации (иногда называемая восточным истеблишментом) сыграла значительную роль в истории Соединенных Штатов последних десятилетий [Quigley, 1966, p. 950].

В этой интерпретации Круглый стол оказывается не специализированной организацией мильнеритов по проектированию Британского содружества, а куда более могущественной властной группировкой, сравнимой с мировым коммунистическим заговором! Мы с нетерпением читаем дальше: какую же «значительную роль» сыграл Круглый стол в истории США? На протяжении нескольких страниц Квигли перечисляет английские и американские связи мильнеритов (разумеется, с международными банкирами), создание Совета по международным отношениям, проникновение в американские университеты, контроль над американскими газетами — словом, стандартные действия Круглого стола в любой англоязычной стране. Но когда речь заходит о цели всех этих масштабных действий, Квигли упоминает лишь пропаганду свободы слова, прав меньшинств, главенства законов и англо-американской солидарности! Никаких конкретных задач и успешно законченных операций; перед нами, говоря языком Квигли, описание инструмента, а не властной группировки.

Нужно ли было для критики «правого мифа» рассказывать о реальном влиянии британской (то есть иностранной, если смотреть глазами американцев) полусекретной организации на американское общественное мнение? Вряд ли, такой рассказ мог разве что подтвердить опасения радикальных правых; историку следовало бы фактически опровергнуть какие-либо эпизоды коммунистического заговора. В очередной раз появление Круглого стола на страницах книги оказывается нелогичным, не вытекающим из научного метода и стоящих перед автором задач. Создается впечатление, что Квигли просто очень хотелось рассказать про свое открытие, и он счел допустимым вставить его в общий контекст истории XX века!

Читатель. Ну, если 20 лет что-то изучать, то, конечно, потом захочется поделиться.

Теоретик. Самое главное в этом предположении — отсутствие связи между цивилизационной теорией Квигли и его изучением Круглого стола. Если такой связи действительно нет и Квигли заинтересовался мильнеритами исключительно из собственного любопытства, то для пресечения такого интереса в дальнейшем не требуется отбрасывать всю его теорию. Самое время спросить профессора: как вам пришло в голову заняться Круглым столом?

Квигли[752]. Как я на них вышел? Это очень интересная история. Я заметил, что многие знаменитости в английской истории носят звания члена Совета колледжа Всех Душ[753]. Например, лорд Галифакс, который был министром иностранных дел, а потом его направили послом в Вашингтон; по статусу это явное понижение, но оно показывает, как важна для англичан была наша поддержка во Второй мировой войне. Понимаете? Отлично. Он был членом Совета [колледжа] Всех Душ. Далее: человек, предложивший Невиллу, хм, Чемберлену уйти в отставку в 1940 году — «Ради всего святого, уйдите![754]» — это был Лео Эмери. Он был подручным, лейтенантом лорда Милнера, и он тоже был членом Совета [колледжа] Всех Душ. Ну, я решил изучить этот колледж как историк. Я взял имена всех людей, которые были членами Совета, с 1899 по 1947 год, их оказалось 149. Я выяснил, что большинство из них числились в Совете только семь лет[755], но некоторые находились в совете многие десятилетия! Например, человек по имени Дугал Малкольм, директор Британской Южно-Африканской компании из Родезии. Я обнаружил, что лорд Брэнд, еще один партнер Милнера в Южной Африке, тоже числился там долгие годы. И еще он был директором банка Lazard в Лондоне. Уже знакомый нам Лео Эмери тоже оказался таким долгожителем. И в дополнение ко всему я обнаружил человека по имени Лайонел Кертис, который не имел никаких оснований входить в Совет [колледжа] Всех Душ. Вы можете стать постоянным членом Совета, если вы знаменитость или если вы в течение семи лет добились экстраординарных успехов в учебе, как, например, лорд Галифакс. Тогда его звали просто Чарльз Вуд, и в 1903 году он выдержал сложнейший экзамен и заслуженно получил свое звание. Правда, он почти сразу отбыл в Южную Африку, где присоединился к «детсаду», группе сотрудников лорда Милнера, получившему такое название, потому что все они были молодыми людьми.

Так вот, Лайонел Кертис. Он был человеком, который сказал: «Мы должны поменять „Британскую империю“ на „Британское содружество наций“». Почему он так сказал? Он был студентом Альфреда Зиммерна, который в 1909 году написал книгу «Греческое содружество наций». Понимаете? И кто был человеком, который сделал Арнольда Тойнби великим ученым, знаете? И привлек его к иностранным делам? Я до сих пор не знаю точно. Но я знаю, что был такой парень Лайонел Кертис, настолько бедный студент, что ему понадобилось 50 лет, чтобы доучиться в колледже. А когда он наконец доучился, его выпускной балл оказался самым низким за всю историю. И никто Кертиса там не знал, никто о нем не слышал. Зато он был соседом по комнате лорда Галифакса в колледже Всех Душ. И когда я нашел этого человека, я понял, что именно он стоял за всем происходящим. Лайонел Кертис, представляете себе?..

…Уже раскопав это, я встретил самого Альфреда Зиммерна, когда он приехал выступать в Вашингтон. И я ему сказал: «Разве не забавно, что колледж Всех Душ…» Он сразу ответил: «Так это же Общество Круглого стола!» Я никогда о таком не слышал — настолько мало я тогда знал. Оно существовало с 1909 года и с 1910 года издавало журнал! А мы говорили с Зиммерном в 1947-м. Конечно же, я спросил: «А что такое Общество Круглого стола?» Он перечислил людей, которые в него входили и добавил: «Я был его членом десять лет, с 1913 года, они взяли меня, потому что я вел вечерние курсы для рабочих[756]. Я был там десять лет, но вышел из общества в 1923-м, потому что они приняли решение усилить[757] Германию против Франции. Я не согласился и подал в отставку». Но когда позднее я познакомился с лордом Брэндом и спросил у него про Зиммерна, он ответил, что никогда не видел заявления об отставке [Quigley, 1974, pt. 3].

Теоретик. Вы написали в «Трагедии и надежде», что были допущены к закрытым материалам Круглого стола. По-видимому, тут сыграло свою роль ваше знакомство с Брэндом. А когда вы получили такой доступ?

Квигли. Я работал над «Трагедией и надеждой» 20 лет — с 1945 по 1965 год… Одновременно я написал другую, более короткую книгу[758], которую отвергли 15 издательств, и отложил ее в сторону… Двадцать лет я работал над книгой летом, в период собственных отпусков; только в 1960 или в 1961 году мне удалось оформить творческий отпуск и съездить в Англию для проведения исследований [Quigley, 1974, pt. 1].

Теоретик. Благодарим вас, профессор. Теперь нам понятно, насколько важной для вас была история Круглого стола. Осталось ответить на последний вопрос: а зачем вы рассказали о ней широкой публике?

Квигли. Если вы читали мою книгу (страницы 146–147), вы должны знать, что Общество Круглого стола под влиянием Лайонела Кертиса придерживалось христианской веры. Возможно, интеллектуальной гордыней было ожидать «построения Царства Божьего на Земле», и они, конечно же, потерпели сокрушительное поражение. Никто не знает этого лучше меня. Но я все еще не осуждаю их и не вижу, чтобы американские радикальные правые могли предложить что-то лучше. Я думаю, что усилия Круглого стола оказались безуспешными потому, что они пытались действовать через правительства, а не через индивидуальные усилия каждого гражданина [Quigley, 1971].

Теоретик. Ну что ж, говорит наш воображаемый мистер Смит, откидываясь на спинку кресла. Вот теперь мне ясно. Наши английские коллеги слишком увлеклись публикацией своих биографий, и талантливый мистер Квигли смог обнаружить довольно высокопоставленную властную группировку. Но сделал он это случайно, не по долгу своей основной профессии, а в частном порядке, и увлекся изучением Круглого стола лишь в силу совпадения своих христианских убеждений с идеологией Лайонела Кертиса. Собственно научное содержание «Трагедии и надежды» соответствует удобной для нас традиции (историю делают идеи и институты, а не организованные группы людей), и вставки про Круглый стол выглядят на общем фоне исторического материала обычными биографическими подробностями. Хотя профессор Квигли и посвятил изучению Круглого стола 20 лет, сам он так и не понял, что на самом деле открыл (властную группировку), и оставался в убеждении, будто основой Круглого стола была его идеология. Таким образом, крайне маловероятно, что кто-то из именитых ученых разделит энтузиазм Квигли и перейдет от изучения исторических событий к выявлению стоящих за ними властных группировок.

Однако маловероятно не значит невозможно, и в отношении Квигли и его книги следует предпринять определенные меры предосторожности. Самого профессора проще всего представить тем, кем он и так является — экстравагантным чудаком, иногда совершающим странные поступки[759]. Книгу его, конечно, нужно попридержать[760] — поменьше рецензий в прессе и никакой шумихи о Круглом столе; начальный тираж в этих условиях будет расходиться несколько лет и тихо умрет в безвестности. Но для гарантированного пресечения всех последующих попыток поизучать властные группировки нужно сделать следующий шаг: отбить у историков всякую охоту даже приближаться к подобным темам. Термины «тайное общество» и «полусекретная группа» должны стать для историков тем же, чем стала «элита» для социологов: красным флажком, за которым находится вердикт «Вон из профессии!». И меня есть идея (улыбается Смит), как это сделать!

Читатель. А как? Устроить Квигли обструкцию, как Миллсу? Но Квигли не Миллс, тот был едва ли не главным социологом Америки, а Квигли — простой лектор, которому даже не дают творческих отпусков. Вряд ли обструкция расстроит его до инфаркта…

Теоретик. Вот именно, все люди разные, и к каждому нужен индивидуальный подход. В случае Квигли нам нужно нанести точечный удар по его рассказам о Круглом столе, сохранив в целости все теоретическое окружение. Для этого существует проверенный (еще на Макиавелли) способ: нужно искусственно раздуть отдельную мысль автора, придав ей другой, более выгодный правящей элите смысл. Квигли критикует «радикальных правых», утверждая, что Круглый стол — не коммунистический заговор? Отлично, значит, нужно представить дело так, будто Квигли (пусть сам того не желая) разоблачил заговор[761], частью которого является Круглый стол! Скандальная тема, готовая толпа последователей, универсальный ответ на все вопросы; да здравствует теория заговора!

Неизвестно, так ли развивались события на самом деле или все это лишь наши фантазии, но четыре года спустя, в 1970-м, на американском рынке появляется книга признанного мастера политических и религиозных бестселлеров, бывшего агента ФБР Клеона Скоузена[762] — «Голый капиталист». Она на треть состоит из перепечатки фрагментов «Трагедии и надежды», на другую треть — из фотографий и биографий известных бизнесменов и политиков (начиная, разумеется, с Ротшильдов) и еще на треть — из выдержанных вполне в духе Квигли рассказов о многочисленных связях американских политиков с Морганами, Рокфеллерами и Советом по международным отношениям. Основное содержание книги сводится к ее первой же строке: «Я думаю, что коммунистический заговор — лишь часть куда большего заговора!» Как нетрудно догадаться, этим «куда большим заговором» является созданное финансистами (Ротшильдами, Морганами и Рокфеллерами) мировое правительство (представленное сначала Круглым столом, а затем Советом по международным отношениям), а его первооткрывателем — профессор Кэрролл Квигли.

За несколько лет «Голый капиталист» расходится в США 500-тысячным тиражом, про «мировое правительство банкиров» теперь не знает только ленивый, а Квигли становится скандальной знаменитостью. Незнакомые люди звонят ему домой с целью убедиться, правда ли он тот самый профессор и действительно ли Нельсон Рокфеллер[763] — коммунист?

Квигли попытался возразить Скоузену и дистанцироваться от прямолинейной трактовки всей истории как заговора (в солидном журнале «Диалог»):

Мое описание финансового капитализма относилось к 1880–1933 годам. Скоузен неоднократно цитирует эти даты, но все равно полагает, что эти организации действуют до сих пор. Я недвусмысленно давал понять, что хотя они и обладали влиянием, но не контролировали ситуацию полностью и не были способны предотвратить неприятные для них решения, такие как повышение налогов. Более того, я полагал, что ясно объяснил, как банковский контроль был заменен самофинансируемыми и государственными корпорациями, что однозначно изменило американскую политику начиная с 1950-х [Quigley, 1971, p. 109].

Но маховик «мирового заговора» уже было не остановить. В том же 1971 году в свет выходит книга известного радикального журналиста, члена ультраконсервативного общества Джона Берча, Гэри Аллена (в соавторстве с Ларри Абрахамом) «Никто не посмеет назвать это заговором!». В этой разошедшейся уже многомиллионным[764] тиражом книге повторялись цитаты из Квигли и доводы Скоузена о заговоре мирового истеблишмента, а центром этого заговора прямо назывался рокфеллеровский Совет по международным отношениям. С этого момента имя Квигли стало однозначно ассоциироваться с теорией заговора (еще бы, вон этот заговор, прямо в заголовке), и шансов оправдаться перед научным сообществом у него уже не было. «Профессор, который слишком много знал» — так озаглавлена последняя прижизненная биографическая статья о Квигли; профессор так и остался в истории исследователем Круглого стола, а вовсе не автором оригинальной и весьма практичной[765] теории цивилизаций.

Вот теперь нейтрализацию открытия Квигли можно было считать законченной. Ни один историк в здравом уме не станет заниматься теорией заговоров; это удел скандальных журналистов-разоблачителей, обслуживающих какую-нибудь политическую партию. Более того, поскольку любая совместная деятельность людей, не объединенных официальной организацией, может быть названа заговором, на подобные исследования тоже стали косо посматривать. Мировая правящая элита торжествовала победу: отныне о ее делишках разрешалось говорить открыто и даже печатать такие рассказы миллионами экземпляров, но все нормальные люди понимали, что все эти книжки — конспирология, не имеющая ничего общего с реальностью. Ученые потеряли возможность всерьез изучать высшие уровни власти; «правящая элита существует, но ничего не решает» — эта точка зрения на устройство общества сделалась общепринятой; вторая маска Власти превратилась в телевизионный экран, показала рядовому избирателю его собственную физиономию и тем самым надежно скрыла реальные властные группировки.

Практик. Отметим, что с тех пор ничего особо не изменилось. Одного из авторов книги, которую вы сейчас держите в руках, запрещали публично упоминать (например, в газетах «Коммерсант» и «Ведомости»), пытались разрушить его репутацию (от постоянных упоминаний о его любви к конспирологии до обвинений в призыве к геноциду), заменяли предмет его исследований (например, вменяли ему прогнозы «краха доллара»). Кстати, Читатель, какой вывод вы сделаете об упомянутых газетах на основании описанных материалов?

Читатель. Тут даже думать не надо, эти газеты контролируются одной из властных группировок, связанных с Западом (любовь к доллару), и, соответственно, не могут служить источником объективной информации. А еще из этого следует, что не во всех компаниях можно рассказывать, что я прочитал эту книгу… А вот что дальше? Как могла развиваться теория Власти в условиях, когда и правящую элиту, и властные группировки фактически запретили изучать? Я вижу, что впереди у нас еще довольно много страниц; о чем они, если все кончилось?

Теоретик. Дело в том, что можно запретить отдельные теории[766], но нельзя запретить изучать саму реальность. Лишившись возможности описывать Власть в терминах «элиты» и «тайных обществ», ученые тем не менее сохранили интерес к самой Власти, которая никуда не исчезла из повседневной жизни. Только теперь они стали описывать ее с помощью куда более хитрых понятий, которые мы объединили одним словом — «институты».

Мы уже использовали этот модный в последние годы термин в рассказе о теории профессора Квигли — в ней «международные банкиры» выступали не властной группировкой, а институтом. Под этим институтом понимались и официальные организации, и мировая банковская система как совокупность правил международных расчетов, и более общие «правила игры» (вроде поддержки золотого стандарта), которые в ней были приняты. Вот все это вместе и составляет институт международного банкинга, который можно описывать как нечто самостоятельно существующее. Поменяйте в нем какую-то деталь — например, золотой стандарт, — и перед нами возникнет новый институт, заслуживающий отдельного описания.

Начиная с 1970-х годов наиболее интересные открытия в теории Власти стали совершаться с помощью создания таких вот теоретических конструкций, проливающих свет на отдельные аспекты стоящей за ними реальности. У каждого исследователя при этом получались собственные институты, каждый из которых, если читать о нем отдельно от всех остальных, вполне можно принять за нечто реальное и притом лежащее в основе всей общественной жизни.

Насилие, дисциплина, деньги, право — не правда ли, эти слова вызывают почтение, и каждое из них претендует на роль самого главного в нашей жизни? А между тем это всего лишь институты, теоретические конструкции, созданные для описания очередного проявления все той же Власти.

Москва, Пермь, 2006–2016, переработано в 2021 году

Приложение

Памятка человеку власти

Теперь вы знаете о Власти намного больше, чем несколькими часами[767] ранее, когда только открывали нашу книгу. Возможно, вы даже узнали о Власти так много, что прочитанное никак не хочет укладываться в голове, вызывая ощущение: «Там такое… такое… да что же это такое!» Чтобы помочь вам разложить по полочкам полученную информацию и быстрее выделить главное в нашей книге, мы повторим ее основные положения, сопроводив их хорошо запоминающимися афоризмами. Итак, памятка человеку Власти.

Что такое Власть

Властная группировка — это самое главное, о чем надо знать

Властная группировка — группа людей, связанных между собой отношениями личной преданности (отношения «прочнее супружеских и уж точно прочнее любовных») и действующая как единое целое (все добытые членами группы ресурсы поступают в распоряжение группировки). Благодаря этому властная группировка может задействовать против других людей и групп все свои ресурсы, что в большинстве случаев (против одного человека или против недостаточно сплоченной и единой группы) позволяет навязать им свою волю.

Властные группировки строятся двумя способами.

1. В абсолютном большинстве случаев это феодальный (монархический) способ — «вассал моего вассала — не мой вассал», — когда у каждого члена группировки есть только один сюзерен, который и определяет способ использования добытых ресурсов.

При этом от вассала требуется прежде всего личная преданность своему сюзерену.

2. В редких случаях, главным образом среди долго живущих в одном месте семей или на высших уровнях Власти, используется родо-племенной (олигархический) способ, когда вместо личной преданности одному человеку возникает распределенная преданность родственникам и своей среде в целом (что не отменяет единоначалия, но позволяет без риска предательства формировать временные коалиции).

Родо-племенной способ требует очень больших затрат на кооптацию новых членов, но зато обеспечивает более высокий уровень доверия между своими, что, в свою очередь, позволяет более эффективно использовать доступные ресурсы. Феодальный способ более динамичен и существует на всех уровнях власти, однако требует больших затрат ресурсов на обеспечение безопасности (постоянную проверку вассалов, постоянную боеготовность в отношении конкурирующих группировок). Каким способом будет организована конкретная группировка, зависит от политической культуры ее основателей: если они выросли в родо-племенной среде, такой же будет и группировка, в противном случае (в силу дефицита доверия) может получиться только монархическая «вертикаль власти».

Власть — это арена со львами

Власть — это деятельность властных группировок по использованию ресурсов контролируемых ими организаций с целью захвата других, еще больших ресурсов, а следовательно, и еще большей власти.

Формула власти: ресурс → власть →ресурс + →власть +.

Поскольку ресурсов всегда меньше, чем хочется, Власть — это вечное поле боя между конкурирующими властными группировками.

Ресурс — это все, что позволяет контролировать поведение людей

Деньги (денежные потоки), материальные ценности, имущественные и неимущественные права, привилегии, должности (денежные потоки для конкретного человека), информация (за исключением общедоступной), доступ к влиятельным людям и даже красивая задница… Все, что вынуждает других людей обращаться к вам, а не проходить мимо, может стать вашим ресурсом. Чаще всего в современной Власти используются должности (особенно государственные) и бюджеты (включая доступ к кредитованию). Ну а информация — кто, где, с кем, когда, почему — всегда была и остается главной валютой Власти!

Три общих правила Власти

Первое. К власти рвутся бандой.

Индивидуальных игроков во Власти не существует, и не стоит даже пытаться действовать в одиночку. Только примкнув к какой-нибудь властной группировке, вы сможете реализоваться как человек Власти.

Второе. Вассал моего вассала — не мой вассал.

На нижнем и среднем уровнях Власти властные группировки организованы по феодальному принципу: во главе группировки стоит единственный сюзерен, которому подчиняются лично ему преданные вассалы — и только они! Вассалы могут (и должны) набирать собственных вассалов, но это уже их личные вассалы.

Третье. Молчание — золото.

Основной способ борьбы за власть — передача информации с целью повлиять на принимающих решения людей. Истинная информация может быть независимо проверена и потому работает эффективнее ложной. Как следствие, любая[768] достоверная информация может быть использована против вас или против вашей властной группировки. Поэтому говорить нужно только то, что изменяет поведение слушателей в нужную вам сторону; обо всем остальном следует молчать.

Три правила Власти для вассала

Первое. Не могу дождаться, когда попаду в офис.

Власть любит тех, кто сам ее любит. Успешная карьера во Власти требует работы по шестнадцать часов в день семь дней в неделю, и выдержать такое напряжение можно только тогда, когда вам нравится этот круговорот встреч, телефонных разговоров, хитро составленных бумаг и формальных мероприятий.

Второе. Ничего личного.

Власть — командная игра, и вы действуете в ней не как личность, а как человек Власти, являющийся частью своей группировки. Точно так же ведут себя и другие люди Власти, будь то другие вассалы вашего сюзерена или представители конкурирующих группировок. Поэтому следует раз и навсегда разграничить личные отношения и отношения в рамках борьбы за Власть. Последние нужно воспринимать как что-то вроде спорта (иногда смертельно опасного, но все же спорта); вы же не обижаетесь на друга, когда он обыгрывает вас в шахматы? Вот и он пусть не обижается: вы пришли во Власть не любезничать, а делать карьеру.

Третье. Сюзерен моего сюзерена — не мой сюзерен.

Отношения с вышестоящими (по отношению к вашему сюзерену) персонами — самые опасные. Сюзерену выгодно продвигать вас куда угодно, но только не на свой уровень, к себе же самому в конкуренты. Поэтому любые такие контакты, если они происходят по вашей инициативе или без моментального доклада о них сюзерену, могут (и должны) быть восприняты как нарушение вассальной присяги.

Три правила Власти для сюзерена

Первое. Где вы видели еврея с лопатой?

Чем выше ваш уровень во Власти, тем больше внимания на нем приходится уделять собственно борьбе за Власть и тем меньше времени остается для формальных должностных обязанностей. Поэтому для успешной карьеры вам необходимо набирать своих вассалов и перекладывать на них как можно больше черной работы. Кто работает своими руками — тот не настоящий человек Власти!

Второе. Доверяй, но проверяй.

Верность — необходимое качество вассала; если вассал начинает работать на кого-то другого, все его прочие таланты обращаются против вас. Поэтому вы должны не только обеспечивать эту верность (например, классическим «продвижением неявного избранника»), но и постоянно проверять своих вассалов на верность. Кто этого не делает, всегда рано или поздно оказывается предан.

Третье. Короля играет свита.

Чем больше у вас вассалов и чем лучше позиции в организациях они занимают, тем сильнее ваша властная группировка. Поэтому необходимо защищать своих вассалов и продвигать их как можно выше (за исключением, конечно, тех мест, где они начнут напрямую конкурировать с вами).

Три правила высшей Власти при монархии

Первое. Государство — это Он!

В условиях монархии статус любой властной группировки (и ее сюзерена) определяется исключительно расположением верховного сюзерена. Поэтому основные усилия на высшем уровне власти нужно прилагать для создания хоть какого-нибудь личного контакта с действующим монархом. Власть находится только там, больше — нигде.

Второе. Подобное тянется к подобному.

Монарх — человек, и ничто человеческое ему не чуждо. У него существуют личные пристрастия, какие-то темы ему интересны, а какие-то он терпеть не может. Конкуренция потенциальных вассалов вокруг монарха такова, что он может подбирать себе фаворитов уже не по принципу личной преданности (все будут преданны, никуда не денутся), а по пригодности для интересующих его дел (у кого-то это будет построение Империи, а кого-то — разврат и пьянство). Если вы по своему складу характера и интересам подходите действующему монарху — сами идите в фавориты; если нет — выдвигайте вместо себя более подходящего вассала.

Третье. Вовремя предать — значит предвидеть.

Монархи не вечны, а иногда и насильственно не вечны. Этот факт всегда нужно учитывать и иметь наготове запасные варианты. Наследников престола или серьезных конкурентов действующего монарха нужно всегда держать в поле зрения и в случае чего — без колебаний переходить на сторону победителя.

Три правила высшей Власти при олигархии

Первое. Прислуги здесь не было[769].

Власть при олигархии распределена между сюзеренами высшего уровня, каждый из которых наравне с остальными пользуется определенными привилегиями (например, передачей по наследству титула и имущества даже в случае казни). Гарантиями этих привилегий являются традиции и ценности, которым следует каждый из олигархов. Их отношения к остальным людям — как у знати к «подлому» люду: между собой мы соблюдаем правила, а с нижестоящих какой спрос? С ними просто нельзя иметь дела.

Ваша задача — войти в число этих сюзеренов, для чего требуется продемонстрировать свою верность элите в целом, ее традициям и ценностям. Стать своим для элиты можно, породнившись с ней или заслужив уважение в ходе совместной деятельности.

Второе: Объединяться со слабыми против сильного.

Олигархи выше всего ценят свои привилегии и прекрасно понимают, что возврат к монархической форме Власти означает их утрату. Максимум централизации Власти, который они готовы терпеть, — это временный лидер господствующей коалиции, первый среди равных. Поэтому большинство коалиций при олигархии составляются против сильных (чтобы не дать им усилиться), и именно такие коалиции имеют больше шансов на успех. К ним и надо присоединяться.

Третье. Как дело до петли доходит.

В условиях кризиса, угрожающего самому существованию олигархии, ее спасители допускаются в нее вне конкурса[770]. Это единственный шанс попасть в элиту, не меняя собственных ценностей и убеждений.

Литература

Айзексон, Уолтер — «Стив Джобс», Астрель, 2011.

Арендт, Ханна — «О насилии», М., Новое издательство, 2014.

Арзаканян, Марина — «Де Голль», М., Молодая гвардия, 2007.

Аристотель — «Политика», М., Мысль, 1983, с. 376–644.

Арриги, Джованни — «Долгий двадцатый век», М., Территория будущего, 2006.

Ашманов, Игорь — «Жизнь внутри пузыря», веб-публикация http://www.ashmanov.com/pap/bubble, 2007.

Бабель, Исаак — «Как это делалось в Одессе», М., Кристалл, 2001.

Бажанов, Борис — «Воспоминания бывшего секретаря Сталина», СПб., Всемирное слово, 1992.

Байгушев, Александр — «Партийная разведка», М., Алгоритм, 2007.

Бакунин, М. А. — «Избранные труды», М., РОССПЭН, 2010.

Балин, Владислав — «Защита от темных искусств», 2009, веб-публикация http://softwarepeople.ru/blog/2009/11/10/balin_defense_against_the_dark_arts, и далее в разных местах.

Батыгин, Г. С. — «Лекции по методологии социологических исследований», М., Аспект-пресс, 1995.

Бинг, Стенли — «Как поступил бы Макиавелли?», М., Попурри, 2005.

Боброва, Ирина — «Изнанка смерти Березовского» (интервью с Фельштинским), часть 2, «Московский комсомолец» № 26230 от 16 мая 2013 года.

Борисов, Ю. В. — «Дипломатия Людовика XIV», М., Международные отношения, 1991.

Босворт, К. Э. — «Мусульманские династии», М., Наука, 1971.

Бощенко, И. В., Щеглов, С. И. «От племени к нейросоцу», 2005, веб-публикация http://worldcrisis.ru/crisis/wc_schegloff.

Бощенко, И. В. «Эволюция социальных систем», 2006, веб-публикация http:// neuroquad.ru/book/ess/ess.html.

Васильев, Л. С. — «Политические интриги и стратагемные планы в древнем Китае», в книге «Политическая интрига на Востоке», М., Восточная литература, 2000.

Восленский, Михаил — «Номенклатура», М., Захаров, 2005.

Гоббс, Т. — «Сочинения в 2 томах», том 2, М., Мысль, 1991.

Грин, Роберт — «38 законов власти», М., Рипол классик, 2003.

Даль, Р. — «Полиархия, плюрализм и пространство», Вопросы философии, 1994, № 3.

Дикки, Джон — «Cosa Nostra. История сицилийской мафии», М., Эксмо, 2007.

Диль, Шарль — «Византийские портреты», М., Искусство, 1994.

Жюльен, Андре — «История северной Африки», М., Издательство иностранной литературы, 1961, том 2.

Зенгер, Харро фон — «Стратагемы. О китайском искусстве жить и выживать», в 2 томах, М., Эксмо, 2004.

Иглз, Робин — «История Англии», М., АСТ, Астрель, 2008.

Игнатенко, А. А. — «Ибн-Хальдун», М., Мысль, 1980.

История Италии в трех томах, том 2, М., Наука, 1970.

Катков, Г. М. — «Февральская революция», М., Русский путь, 1997.

Кемп, Фредерик — «Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле», М., Центрполиграф, 2013.

Кин, Ц. И. — «Италия конца XIX века: судьбы людей и теорий», М., Наука, 1978.

Кови, Стивен — «Семь навыков лидера», Минск, Вегапринт, 1996.

Конфуций — «Лунь Юй», пер. Л. С. Переломова, М., Восточная литература, 2001.

Кори, Льюис — «Морганы. Династия крупнейших олигархов», М., Центрполиграф, 2012.

Лависс, Рамбо — «История XIX века. Под редакцией профессоров Лависса и Рамбо», в 8 томах, М., ОГИЗ, 1938.

Ледяев, В. Г. — «Социология власти», М., Издательский дом Высшей школы экономики, 2012.

Локк, Джон — «Сочинения в трех томах. Том 3», М., Мысль, 1988.

Люттвак, Эдвард — «Государственный переворот. Практическое пособие», М., Университет Дмитрия Пожарского, 2012.

Макиавелли, Никколо — «Государь: Сочинения», М., Эксмо, 2003.

Макьявелли, Н. — «Сочинения исторические и политические. Сочинения художественные. Письма», М., АСТ, 2002.

Миллс, Ч. Р. — «Бессильные люди. Роль интеллектуалов в обществе», «Неприкосновенный запас», 2014, № 2 (94), пер. Владимира Макарова.

Миллс, Чарлз Райт — «Властвующая элита», М., Издательство иностранной литературы, 1959.

Млечин, Леонид — «Путин. Россия перед выбором», СПб., Питер, 2012.

Мортон, А. Л. — «История Англии», М., Издательство иностранной литературы, 1950.

Моска, Г. — «Правящий класс». Перевод с английского Т. Н. Самсоновой. Социологические исследования, 1994.

Моска, Г. — «Элементы политической науки». Перевод с итальянского А. А. Зотова. Социологические исследования, 1995.

Мусский, Игорь — «100 великих заговоров и переворотов», М., Вече, 2004.

Мясников, В. С. — «Антология хитроумных планов», в книге Зенгер «Стратагемы», т. 1, М., Эксмо, 2004.

Нечаев, Сергей — «Талейран», М., Молодая гвардия, 2013.

Никулин, А. М. — «Автобиографическая социология Чарльза Райта Миллса», Социологический журнал, 2003, № 4.

Норвич, Джон — «История Византии», М., АСТ/Астрель, 2010.

Норт, Д.; Уоллис, Д.; Вайнгаст, Б. — «Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества», М., Издательство института Гайдара, 2011.

Парето, В — «Социалистические системы», М., Директ-медиа, 2007.

Продолжатель Феофана — «Жизнеописания византийский царей», СПб., Наука, 1992.

Пфеффер, Джеффри — «Власть и влияние. Политика и управление в организациях», М., Вильямс, 2007.

Пфеффер, Джеффри — «Власть. Почему у одних она есть, а у других — нет», М., Карьера пресс, 2014.

Рахшмир, П. Ю. — «Идеи и люди. Политическая мысль первой половины XX века», Пермь, Издательство Пермского университета, 2001.

Ремник, Дэвид — «Мост. Жизнь и карьера Барака Обамы», М., Астрель, 2011.

Ритцер Дж. — «Современные социологические теории», 5 — е издание, Санкт-Петербург, Питер, 2002.

Сахаров, А. Д. — «Воспоминания», М., Права человека, 1996.

Скиннер, К. — «Макиавелли. Очень краткое введение», М., Астрель, 2009.

Смирнов, А. В. — «Ибн Хальдун. Введение (ал-Мукаддима)», Историко-философский ежегодник, 2007, М., Наука, 2008; цитируется по веб-публикации PDF на сайте автора.

Смит, Э. — «Национализм и модернизм», М., Праксис, 2004.

Сталин, И. В. — «Сочинения», т. 6, М., ОГИЗ, 1947.

Стретерн, П. — «Макиавелли за 90 минут», М., Астрель, 2004.

Стретерн, П. — «Фуко за 90 минут», М., Астрель, 2005.

Суворов, Виктор — «Аквариум», М., АСТ, 2002.

Та рл е, Евгений — «Талейран», биографический очерк в книге Талейран, «Мемуары» (ред. Е. Тарле), М., Издательство института международных отношений, 1959.

Тенненбаум, Б. — «Великий Макиавелли», М., Эксмо, 2012.

Тилли, Чарльз — «Принуждение, капитал и европейские государства. 990-1992», М., Территория будущего, 2009.

Токарева, Елена — «Кто подставил Ходорковского?», М., Яуза, 2006.

Томсинов, В. А. — «Славная революция 1688–1689 годов в Англии и Билль о правах», М., 2010.

Успенский, Ф. И. — «История Византийской империи. Период Македонской династии», М., Мысль, 1997.

Фуко, Мишель — «Надзирать и наказывать», М., Ad Marginem, 1999.

Фурсов, А. В. — «De Conspiratione: Капитализм как Заговор», в De Conspiratione (сборник монографий), М., КМК, 2014.

Челищева, Вера — «Заключенный № 1», М., Эксмо, 2011.

Чернявский, Георгий — «Рузвельт», М., Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2012.

Щеглов, С. И. «Будущее денег», 2003, веб-публикация http://worldcrisis.ru/crisis/ wc_schegloff.

Щеглов, С. И. «Циклы Кондратьева в XX веке, или Как сбываются экономические прогнозы», 2003/2009, веб-публикация http://schegloff. livejournal.com/242360. html.

Щеглов, С. И. «Фининтерн = Менялы = ПП = Мировое правительство», 2006, веб-публикация http://schegloff.livejournal.com/101198.html.

Яковлев, А. — «Завещание Джона Локка, приверженца мира, философа и англичанина», М., Издательство Института Гайдара, 2013.

Adontz, N. — «Basil I The Armenian», 1956.

Bobbio, Norberto — «Gaetano Mosca and the Theory of the Ruling Class». Banca Nazionale del Lavoro, Rome, Quarterly Review 60: 3-23, 1962.

Carney, Dana R., Yap, Andy J., Lucas, Brian J. and Mehta, Pranjal H. — «How Power Corrupts: Pover Buffers the Emotional, Cognitive and Psychological Stress of Lying», Columbia University, 2011.

Clinton, William — «Democratic National Convention», 1992 (Speech by William Jefferson Clinton).

Dahl, Robert — «A Preface to Democratic Theory», The University of Chicago Press, Chicago, 1956.

Davis, John — «Italy in the Nineteenth Century», Oxford, 2000.

Domhoff, William — «Atlanta: Hunter was right», веб-публикация http://www2.ucsc.edu/whorulesamerica/local/atlanta.html, 2005.

Domhoff, William — «Who Really Rules in Dahl’s New Haven?» веб-публикация http://www2.ucsc.edu/whorulesamerica/local/new_haven.html, 2014.

Drelichman, Mauricio, Voth, Hans-Joachim — «Lending to the Borrower From Hell», Princeton University Press, 2014.

Drysdale, John, Hoecker-Drysdale Susan — «The History of Sociology: The North American Perspective», in: «21 Century Sociology: A Reference Handbook», SAGE, 2007.

Dye, Thomas R., Ziegler, Harmon — «The Irony of Democracy. An Uncommon Introduction to American Politics», 14th edition, 2009.

Enan, Muhammad Adullah — «Inb Khaldun, His Life and Work», Lahore, 1941.

Geary, Daniel — «Radical Ambition. C. Wright Mills, the Left, and American Social Thought», University of California Press, 2009.

Gupta, Udayan — «Done Deals: Venture Capitalists Tell Their Stories», 2010.

Gurr, Ted Robert — «Why Men Rebel», 1970.

Hertzfeld, Andy — «Black Wednesday», comment 2, 2004, веб-публикация http://folklore.org/StoryView.py?project=Macintoshamp;story=Black_Wednesday.txtamp;showcomments=1.

Huntington, Samuel — «Political Order in Change Societies», 1968.

Hyde, Austin — «The Improbable Dr. Quigley», Courier, Vol, X, No. 2, October 1961.

Isaacson, Walter — «Kissinger. A biography», 1992.

Long, Norton — «The Administrative Organizatuon and Political System», 1962.

Malanima, Paolo — «Decline or Growth? European Towns and Rural Economies 1300–1600», 2007.

Martinelli, Claudio — «Gaetano Mosca’s Political Theories: a Key to Interpret the Dynamics of the Power», Italian Journal of Public Law, I, 2009.

Mills, C. Wright — «The Power Elite», New York, Oxford Press, 1956.

Mills, C. Wright — «White Collar. The American Middle Classes», New York, Oxford Press, 1951.

Mosca, Gaetano — «The Ruling Class», McGraw-Hill, 1939.

Most cited authors of books in the humanities, 2007, на основе данных Thomson Reuters ISI Web of Science, веб-публикация http://www.timeshighereducation.co.uk/405956.article)

Newey, Glen — «The Routledge Guidebook to Hobbes’ Leviathan», 2 ed., Routledge, 2014.

Owen, David, Davidson, Jonathan — «Hubris syndrome: An acquired personality disorder? A study of US Presidents and IK Prime Ministers over the last 100 years», 2012.

Pfeffer, Jeffrey, Salancik, Gerald — «The External Control of Organization: A Resource Dependence Perspective», Stanford, 2003.

Quigley, Carroll — «Audio Taped Interview», 1974, веб-публикация http://www.carrollquigley.net/interviews.htm.

Quigley, Carroll — «Quigley Responce», in: «The naked capitalist: round table review», Dialogue, vol. 6, no. 3–4, Autumn/Winter, 1971, p. 99–116.

Quigley, Carroll — «The Evolution of Civilizations: An Introduction to Historical Analysis», Liberty Press, 1979.

Quigley, Carroll — «Tragedy and Hope. A History of the World of Our Time», New York, 1966.

Quigley, Carroll — «The Anglo-American Establishment: From Rhodes to Cliveden», New York: Books in Focus, 1981.

Sacshe, William — «Lord Somers: A political portrait», 1975.

Sculley, John — «Being Steve Jobs’ Boss», 2010, веб-публикация http://www.businessweek.com/magazine/content/10_44/b4201096309840.htm#p4.

Schulze, Robert — «Top Leadership, U. S. A. By Floyd Hunter», review in Administrative Science Quarterl, Vol. 4, No. 3 (Dec., 1959), pp. 373–377.

Summers, J. H. (Ed.) — «The Politics of Truth: Selected Writings of C. Wright Mills», NewYork: OxfordUniversityPress, 2008.

Tabarrok, Alexander — «The Separation of Commercial and Investment Banking: The Morgans vs. The Rockefellers», The Quarterly Journal if Austrian Economics, vol. 1, no. 1, 1998.

Tilly, Charles — «Does Modernization Breed Revolution», 1973.

Weber, Thomas — «Regrets From the Man Who Fired Steve Jobs», 2010, веб-публикация http://www.thedailybeast.com/articles/2010/06/06/why-i-fired-steve-jobs.html.

Примечания

1

Здесь и далее в цитатах выделения авторские.

2

С тех пор на улицах Москвы еще ни разу не было полумиллионных политических демонстраций.

3

У нашей книги два автора, и может показаться, что от имени Теоретика выступает один из них, а от имени Практика – другой. Но на деле и Те оретик, и Практик являются литературными персонажами, говорящими не то, чего хочется отдельным авторам, а то, что нужно для максимально точного и интересного рассказа о Власти.

4

Именно так: анализу определений и концепций, а не самой Власти. Философу всегда интереснее мнения других философов, чем предмет их философствований.

5

Такой оказалась судьба работ Макиавелли (распиарены как «дьявольские» и «аморальные»), Миллса (признаны «ненаучными») и Квигли (заклеймены как «конспирология»). Подробно об этом написано ниже.

6

Здесь и далее мы будем различать Власть с большой буквы, означающую сферу общественной деятельности (подобную науке, торговле, организованной преступности и т. д.), и власть с маленькой буквы, означающую возможность отдельного человека навязать свое решение всем остальным. Власть с маленькой буквы довольно заметна, но само существование Власти с большой буквы (и людей Власти) до сих пор ставится под сомнение общественными науками.

7

Одна из главных функций СМИ, как мы увидим дальше, заключается в отвлечении внимания людей от реальных задач, решением которых занимается Власть.

8

К реальным событиям в российском интернет-бизнесе рассказ Ашманова имеет весьма косвенное отношение, но для наших учебных задач является прекрасным образцом корпоративной жизни.

9

Google тогда тоже был всего лишь поисковиком – вот какие перед «Порталом» открывались перспективы!

10

По названию «Лингвисты» мы догадались, что задачей команды могла бы быть дальнейшая разработка поисковой машины, но поскольку ее существовавшая версия принадлежала Основателю, лидеру другого подразделения и личному знакомому Президента, можно предположить, что реально никакая разработка не планировалась, а требовалось лишь занять чем-нибудь титулованную команду, привлеченную для увеличения капитализации «Портала».

11

Мы снова различаем два слова: «Управление» с большой буквы как сферу деятельности (которой профессионально занимаются менеджеры) и управление с маленькой буквы, означающее организацию совместной работы людей в конкретной ситуации. «Управление» с большой буквы – совсем другая деятельность, нежели Власть, и скоро вы в этом убедитесь.

12

Заставляет периодически вспоминать бессмертную фразу Жванецкого: «Чтобы нашим народом руководить, нужно с утра немного принять». Не от хорошей жизни алкоголизм стал в последние десятилетия профессиональным заболеванием западных менеджеров!

13

Джеффри Пфеффер (р. 1946) – американский социолог, автор многочисленных бестселлеров, таких как «Власть и влияние. Политика и управление в организациях» и «Власть. Почему у одних она есть, а у других нет», один из самых цитируемых на Западе гуманитарных авторов, создатель теории ресурсной зависимости организаций. Подробнее о нем и его теории – во второй части нашей книги.

14

Редкие исключения рассмотрены позже, в разделе «Несистемные элементы».

15

А такие органы государственной власти редко на виду у вышестоящего начальства.

16

См. раздел 5 «Несистемные элементы».

17

Есть и исключения: если все в соответствующей среде знают, что сам сюзерен не заботится о своих вассалах, то вассалам, которые от него сбежали и которые его сильно не любят, никто претензий не предъявляет.

18

Тут может возникнуть вопрос: а почему сюзерены договариваются между собой о переходе вассалов? Чуть дальше Практик дает ответ: потому что сами сюзерены тоже чьи-то вассалы, и такие переходы возможны только внутри одной группировки (то есть между двумя сюзеренами-вассалами одного вышестоящего сюзерена). Вассалу знать других сюзеренов не положено, так что единственный способ корректного перехода – согласовать его со своим сюзереном.

19

Байгушев Александр Иннокентьевич (р. 1933) – советский писатель и журналист, автор популярного исторического романа «Плач по неразумным хазарам» (1960) и автобиографического романа «Партийная разведка» (2007), посвященного борьбе за власть в брежневско-андроповские времена.

20

Он часто оказывается и последним; второй шанс во Власти выпадает далеко не каждому.

21

Благодаря личным усилиям Кэрролла Квигли, двадцать лет посвятившего обнаружению и изучению этой группировки и решившегося рассказать о ее деятельности. Подобно нам, Квигли оценивал историю XX века как трагедию (его самая известная книга так и называется – «Трагедия и надежда»), причиной этого он считал несовершенство устройства властных группировок; как и мы, он надеялся на появление в будущем новой элиты.

22

Подробнее об этом – во второй части нашей книги, в разделе об открытиях Квигли.

23

Восленский Михаил Сергеевич (1920–1997), советский и немецкий (после эмиграции в 1972 году) историк, начавший карьеру переводчиком на Нюрнбергском процессе, а продолживший на многочисленных номенклатурных должностях в системе Академии наук СССР; автор знаменитой книги «Номенклатура».

24

Здесь и далее мы специально даем два примера из разных «миров» – чтобы продемонстрировать, что Власть везде устроена одинаково.

25

Фонд назван по инициалам его учредителей (Kleiner, Perkins, Caufield, Byers), в 2013 году под его управлением было семь миллиардов долларов, что немного для инвестиционного (ориентированного на состоявшиеся компании) фонда, но очень много для венчурного. В результате KPCB оказался вторым по объему венчурным фондом в США.

26

Тут нужно пояснить специфику венчурного финансирования. Это очень рискованно: небольшие вложения делаются в десятки компаний, лишь одна из которых выстреливает, то есть начинает успешно работать и раскручивается до миллиардных оборотов. Когда такое происходит, на каждый доллар первоначальных инвестиций набегает тысяча долларов прибыли. А теперь подумайте, насколько полезным может быть появление в фонде человека, который точно знает, какие компании будут назначены в верхах получателями господдержки.

27

Об одном таком отставнике, Генри Киссинджере, мы подробно расскажем во второй главе.

28

Профессиональный рейтинг определяется как официальной должностью в какой-нибудь организации, так и умением выполнять полезные для властной группировки должностные обязанности (готовить документы, вести переговоры, управлять персоналом).

29

О каком именно, позвольте пока не рассказывать: у нас, в конце концов, пособие для начинающих. Опытному человеку Власти иногда достаточно малейшего намека, чтобы догадаться о готовящемся кадровом решении.

30

Луис Герстнер (р. 1942) – генеральный директор IBM в 1993–2002 годах, «человек, который спас IBM», – от кризиса, вызванного массовым появлением персональных компьютеров.

31

В СССР такого не было – там все прекрасно понимали, что жизненный успех – это место в номенклатуре, а не материальный достаток, который сегодня есть, а завтра пришли и забрали.

32

Иногда в буквальном смысле: Борис Березовский, отлученный от Власти в России, потратил все свое громадное состояние, пытаясь поддерживать в себе уверенность, что продолжает «решать вопросы» и «участвовать в Игре». А когда понял, что это иллюзия, повесился в ванной. Ну или был повешен за свои попытки продолжать игры.

33

Лицо, признанное иностранным агентом на территории РФ.

34

Как мы уже писали, это не обязательно директор; это может быть хороший знакомый владельца, «смотрящий» от большого человека, контролирующего организацию, и так далее.

35

Автор популярного в интернете цикла заметок «Защита от темных искусств» – о корпоративных интригах и способах с ними бороться.

36

Но не в нашем понимании: эти «интриги» и «власть» являются лишь способом повысить влиятельность одного человека. Настоящая Власть возникает, когда люди объединяются в группировку и действуют совместно под руководством сюзерена.

37

Как мы увидим во второй части, один из лучших научных методов выявления людей Власти – репутационный. А именно – опрос среди достаточно осведомленных лиц о том, «кто на самом деле влияет на принятие решений».

38

Даже если вы наладчик подслушивающего оборудования и имеете доступ к миллионам «жучков» и телефонов, никто не позволит вам подслушивать людей, которые действительно определяют вашу судьбу. Добывать информацию о них все равно придется дедовским агентурным способом.

39

Рассказы о блестящих перспективах особенно хороши, если у вас есть хотя бы один конкретный и проверяемый пример успеха. Его можно пересказывать одними и теми же словами каждому новому кандидату в информаторы, ведь лично он его еще не слышал.

40

Этого конгрессмена звали Ричард Клеберг, и кто его сейчас помнит?

41

Один из боссов одесского преступного мира.

42

Фроима Грача это тоже коснулось – против ЧК его самоуверенный вассал ничего не смог.

43

Получить достоверную информацию о каких-либо событиях становится возможно лишь тогда, когда она больше не влияет на текущие расклады Власти. Обычно для этого требуется смена правящей группировки.

44

Надеюсь, вы помните, что профессиональный рейтинг отличается от командного, и понимаете, что президент США – тоже чей-то вассал?

45

В отличие от его либеральных читателей, понимающих цитату как совет держаться от Власти подальше.

46

Стивен Кови (1932–2012) – американский бизнес-консультант и тренер по личностному росту, автор супербестселлера «Семь навыков лидера», который мы, собственно, и цитируем.

47

Проактивность – изобретенный Стивеном Кови термин, противоположный реактивности (реагированию на стимулы) и означающий всего-навсего активность ради собственных, а не чужих целей.

48

Не правда ли, напоминает действия Бисмарка в отношении Фридриха-Вильгельма IV?

49

Кови называет подобные действия «расширением круга влияния»: сначала вы решаете для сюзерена одну мелкую проблему, потом вторую, потом он перекладывает на вас все проблемы определенного типа, а потом вы оказываетесь незаменимым. Путь долгий, но при правильном исполнении беспроигрышный.

50

Надо понимать, что президент-самодур не просто так стал президентом, а был поставлен на эту должность вышестоящими сюзеренами (владельцами компании и политическими игроками). Поэтому и мог позволить себе любое самодурство.

51

Тяжелым для тех, кто читает книги вроде нашей, – будь этот труд для него легок, он уже плел бы интриги во Власти, не растрачивая время на чтение.

52

До избрания папой – Жак Дюэз (1244–1334), римский папа в период Авиньонского пленения, избранный благодаря своему преклонному возрасту (на момент избрания в 1316 году ему было 72 года), но в результате правивший еще восемнадцать лет, больше, чем какой-либо другой Папа XIV века. Его история рассказана в книге Дрюона «Негоже лилиям прясть».

53

Как якобы говорят в сицилийской мафии, «к кому можно приехать с трупом в багажнике».

54

Согласием отвечают далеко не все. Например, нашему Теоретику каждый раз было обидно, что он, такой умный, вдруг окажется всем обязан какому-то одному сюзерену. Теоретик отвечал отказом, вот до сих пор и работает теоретиком. Тем не менее для вас это хорошая новость: даже таких не от мира сего теоретиков, если они чего-то стоят, во Власть приглашают. Пригласят и вас, если будет за что.

55

Те, кто смотрел культовый фильм или читал не менее культовую (на Западе) книгу «Бойцовский клуб», сразу узнают первое правило Бойцовского клуба: «Не упоминать о Бойцовском клубе». Ничего удивительного: Бойцовский клуб в книге Чака Паланика – типичная властная группировка, живущая по своим законам, которые – надо же, какой сюрприз! – совпадают с правилами Власти.

56

Не перепутайте его с братом, Энцо Бруской, который так и не стал «человеком чести».

57

Win-win – принцип заключения сделки на условиях, при которых либо оба выигрывают, либо оба проигрывают. На Западе обычно обращают внимание на первую часть, а вот в России важнее вторая: «если я упаду, тебе тоже мало не покажется».

58

Чуть позже мы подробно расскажем о том, как Джобс вылетел из собственноручно созданной компании Apple.

59

Мы уже приводили формулу «власть → ресурсы → власть +». Вот ею и надо руководствоваться при попытке разобраться, что же для вас именно сейчас является ресурсом. То, чего не хватает для еще большей власти!

60

Поскольку это кино, а не реальная жизнь, на этом все и заканчивается – Фокс ссорится с Гекко, Гекко сдает Фокса за инсайдерскую торговлю, тот в отместку сдает Гекко… Вторая часть фильма – уже иллюстрация, как не надо играть во Власть.

61

Напомним суть стратегии: сделать так, чтобы в случае неудачи партнеру тоже пришлось плохо. Либо победить вместе, либо погибнуть каждому.

62

И даже наказать толком не может – волчий билет во властные структуры неприятен только для карьериста.

63

Проблема короткой скамейки запасных не случайно так часто упоминается в разговорах о Власти. Назначать на ответственную должность человека со стороны вдвойне опасно: ладно, если это будет несистемный персонаж, а что, если им окажется вассал конкурирующего сюзерена?!

64

Выражение «в идеале» тут и везде означает, что это не абсолютное правило, а то направление, в котором следует искать правильное решение в конкретной ситуации.

65

Помните, у Достоевского: «…кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?» Однако Наполеона среди современников Достоевского так и не появилось.

66

Знакомая техника, не правда ли?

67

На наш взгляд, даже не «читая человека как книгу», всегда полезно сказать ему что-то вроде: «Я еще не встречал человека лучше вас!»

68

Не правда ли, напоминает анекдот про золотую рыбку и негра, латиноамериканца и белого: «Значит, мои черные братья теперь в Африке, а мои латиноамериканские братья – в Мексике? Тогда – стаканчик колы!»

69

Источник информации о составе совета директоров: The Men Who Fired Steve Jobs: were are they now? // The Daily Beast. 2010. URL: http://www.thedailybeast.com/galleries/2010/06/05/the-men-who-fired-steve-jobs-whereare-they-now.html#slide1.

70

Киплинг Р. Есть у меня шестерка слуг… (Перевод С. Маршака.)

71

Включен в список террористов и экстремистов; учрежденный им ФБК включен Министерством юстиции в реестр организаций, выполняющих функции иностранного агента, признан террористической организацией и запрещен в РФ.

72

Тут нужно дополнительно объяснить один тонкий момент. В целом вассалы нужны сюзерену для решения политических, а не профессиональных задач. Однако в тех организациях, где должность значит очень много, качественное выполнение профессиональных обязанностей – тоже существенный ресурс: будешь плохо справляться с текущей работой (подписывать плохие документы) – скорее с нее вылетишь. Здесь хорошо работающий подчиненный порой ценнее, чем дающий отрывочную информацию сторонний вассал. Поэтому вассалов можно разделить на два типа: непосредственные подчиненные и политические назначенцы. От первых требуется высокая профессиональная квалификация, и это реальный путь, по которому попадают во Власть умные люди. Другой вопрос, что они попадают туда достаточно случайно, без понимания законов Власти, просто за большие личные заслуги, из-за чего возникают дополнительные проблемы.

73

Мы постоянно приводим примеры «из двух миров», поскольку считаем важным продемонстрировать: законы и правила Власти одинаковы повсюду. Люди, заставшие СССР, помнят, как в фильме «Семнадцать мгновений весны» отношения внутри абвера и гестапо оказывались удивительно похожими на отношения в советских структурах (будь то милиция или комсомол) и на нравы западных спецслужб, описанные в зарубежных детективах. А все потому, что по-другому человечество пока что не умеет!

74

Идеал преданного вассала одинаково популярен как в европейской (куртуазные романы), так и азиатской («Кодекс бусидо») средневековой культуре, и это не случайность, а отражение законов Власти, одинаковых для всего человечества.

75

Роберт Грин в своих «48 законах власти» многократно упоминает Талейрана как мастера выведывать секреты в непринужденной беседе и описывает несколько типичных приемов («откровенность в обмен на откровенность», «предположения, подаваемые как факты» и т. д.), которые он использовал.

76

Наказывают сюзеренов, естественно, не вассалы, а сюзерены этих сюзеренов.

77

В нее входили, помимо Франции, Испания, Италия, Германия, Голландия и Польша, а с Россией был заключен Тильзитский мир. Непокоренными оставались лишь Австрия и Британия.

78

Вы помните, что вассала и сюзерена должны связывать отношения win-win, то есть «если я упаду, то и тебе несдобровать»? А здесь вассалы обсуждают, как добиться выигрыша без сюзерена. По сути, это измена.

79

Подразумевается герцог Энгиенский, похищенный и убитый в марте 1804 года по приказу Наполеона (из опасений возможного заговора); именно об этом эпизоде были сказаны слова (позднее приписанные Фуше и Талейрану): «Это больше, чем преступление, это ошибка».

80

Такое допустимо лишь в случае прямого указания сюзерена притвориться мятежником, но подобного приказа Наполеон точно не отдавал.

81

В буквальном смысле: за деньги!

82

Подобно Кромвелю, Франко, Сталину и другим более удачливым игрокам.

83

При этом понимание, что Кох его подставляет, появилось у Чубайса в результате сложной и долгосрочной аппаратной комбинации, повторить которую больше никому не удавалось.

84

Редкие исключения – биографии действительно великих людей, жизнь которых изучается под микроскопом; см. некоторые примеры в последующих главах.

85

На высших уровнях Власти сюзерен уже может позволить себе не занимать никакой официальной должности, но до этого уровня дорастают далеко не все. Остальным так или иначе нужна официальная должность.

86

Джордж Хамфри (1890–1970), министр финансов США в 1953–1957 годах.

87

Пауль Гофман (1891–1974), директор Администрации экономического сотрудничества (которая управляла реализацией небезызвестного плана Маршалла) в 1948–1950 годах, с 1959-го по 1972-й руководил аналогичной Программой экономического развития ООН.

88

И тот назначил Хамфри министром.

89

Скорее всего, исключительно для лоббирования реорганизации компании «Студебеккер-Паккард», которая как раз произошла под руководством Гофмана в 1956 году. Вообще, если бы широкая публика знала, ради чего на самом деле производятся важные назначения и принимаются фундаментальные законы (см. наш рассказ о законе Гласса – Стигала во второй главе), у нее улетучились бы последние иллюзии насчет демократии.

90

Интрига, подобная той, которая описана у Восленского: там некий чиновник лоббирует создание новой должности в Академии наук, чтобы назначить туда с повышением неугодного ему собственного заместителя. Понятно, что такая интрига требует задействования серьезных ресурсов.

91

Вы, конечно, уже понимаете, что если сдать сюзерена в обмен на деньги, это предательство никогда не окупится. Успех вас может ожидать только в том случае, если вы сдадите сюзерена более высокопоставленному сюзерену. Но и тут нужно, чтобы новый сюзерен был менее опытен в делах Власти, чем вы, и лишь волею случая оказался на ее вершине. Тогда у вас будет шанс – при условии хороших личных отношений – занять при нем место «первого министра».

92

В уже цитировавшемся эпизоде из «Аквариума» Суворова сюзерен Кравцов рисовал своему вассалу картину маслом про борьбу армии и КГБ, чтобы придать смысл проверочному заданию.

93

Как хорошо сказал Твардовский в «Василии Теркине» насчет танков: «Повстречай один хотя б…» Властная группировка несоизмеримо могущественнее отдельного человека, и ее сравнение с танком – комплимент скорее танку.

94

Мы возвращаемся к уже обсуждавшемуся вопросу. Когда вассал может успешно предать своего сюзерена? Вот в этом самом случае: когда вышестоящий сюзерен недостаточно опытен, чтобы понимать, что предавший раз, предаст и второй. А уж если вся командная иерархия состоит из неопытных сюзеренов, то по их головам можно стремительно взлететь на вершину Власти!

95

Количество вассалов, которых способен контролировать один сюзерен, сильно различается в зависимости от индивидуальных талантов: для кого-то и один человек много, а кто-то, как Александр Македонский, может знать в лицо и по имени всех солдат своей армии. Но для удобства мы считаем, что в среднем один сюзерен контролирует десять вассалов.

96

В Палату лордов 67-миллионной Великобритании входит (на 2022 год) 771 человек; конечно, не все из них люди Власти и не все люди Власти в Великобритании уже получили титул лорда, но среднюю численность правящей элиты это число вполне отражает.

97

Бруно де Мескита в исследовании иранской ядерной программы анализировал публичные высказывания шестидесяти наиболее влиятельных представителей иранской элиты.

98

И, конечно же, самую важную.

99

Поражение в этой борьбе, как свидетельствует история, чаще всего означает смерть.

100

Поскольку вы уже знаете, что такое Власть, это может показаться вам странным. Но мы потому и написали книгу, что по правилам Власти играет лишь ничтожное меньшинство людей. Остальные, подобно Крису и Бобу, действуют наугад, путая Власть и Управление. Именно в этом заключается основная опасность назревающей революции XXI века. Противоборствующие в ней группировки будут слишком плохо организованы, чтобы одна из них одержала быструю и относительно бескровную победу. Все может закончиться бесконечной войной одинаково плохо организованных банд.

101

Неудивительно, ведь он и пригласил этого «неподобающего» Криса.

102

Разумеется, обвинив его в преступлении, которое сам и совершил. За расстрел протестующих в Тимишоаре Стэнкулеску был осужден только в 2008 году.

103

Действительно выдающемуся – попробуйте-ка сами продержаться у власти 24 года.

104

Румынское нефтяное месторождение Плоешти в годы Второй мировой войны было главным источником нефти для всей гитлеровской Германии.

105

Выдававшихся в том числе и с политическими целями – переманить Румынию из социалистического лагеря в капиталистический.

106

Румынии предлагали полное списание долгов за выход из Варшавского договора и СЭВ.

107

Хотя Румыния формально и принадлежала к социалистическому лагерю, Чаушеску проводил совершенно независимую политику, балансируя между СССР и Китаем; в частности, он резко осудил события 1968 года в Чехословакии.

108

Дело дошло до запрета использовать лампочки мощнее 15 ватт.

109

Со всеми его стандартными проявлениями: повсеместными портретами вождя, изданием его полного собрания сочинений, постоянным новостным потоком о достижениях лидера, соревнованием придворных литераторов в придумывании лучшего титула – Отец нации, Гений Карпат, Полноводный Дунай разума. Особо удались подхалимам книга «Посвящение», содержавшая 664 страницы непрерывных похвал Чаушеску, и исторические изыскания, обосновывающие право Румынии быть правопреемницей Римской империи.

110

В первые годы правления Чаушеску заменил все высшее руководство Румынии на своих ставленников, отдавая предпочтение родственникам.

111

Эта фобия столь же типична для правителей, как и культ личности. Это страх отравления (поэтому для Чаушеску возили по всему миру проверенную пищу и даже постельное белье) и страх перед инфекциями (охранник Чаушеску всегда имел наготове флакон со спиртом и передавал боссу тампон для протирки рук после каждого рукопожатия; кстати, аналогичной фобией страдал и известный американский миллиардер Говард Хьюз).

112

Лицо, признанное иностранным агентом на территории РФ.

113

Существует масса публикаций о «заговоре олигархов», «продаже российской нефти Америке» и планах изменения государственного строя России с целью захвата власти Ходорковским посредством «скупленного парламента». Их проверка требует подробного анализа, выходящего за рамки нашей книги; мы можем лишь констатировать, что дыма без огня не бывает, и коль скоро такие версии были широко представлены публике (а значит, и президенту), у Ходорковского имелись весьма могущественные противники.

114

Исторически первая компания в империи Ходорковского.

115

Не потому, что были такими верными вассалами, а потому, что в этом случае их семьи сохраняли жизнь и свободу.

116

Уточним: невозможно в обществах, где Власть устроена по монархическому принципу. При олигархическом устройстве Власти нижестоящий сюзерен может привлечь в союзники других, более высокопоставленных сюзеренов и тем самым защититься от необоснованных претензий. Но даже в этом случае ему придется попотеть, доказывая потенциальным защитникам свою правоту.

117

Капитуляция в таких случаях возможна. В 2014 году другой олигарх, Владимир Евтушенков, оказался под домашним арестом по делу о незаконном приобретении акций «Башнефти». После возврата акций государству (пусть и с немалым убытком для компании Евтушенкова АФК «Система») дело было прекращено, а Евтушенков обрел свободу.

118

Что характерно, вопрос «Почему Ходорковский не капитулировал?» в России вообще никто не задавал; в нашем менталитете («русские не сдаются») капитуляция настолько позорное дело, что никому даже в голову не приходит. А между тем… но об этом позже.

119

Представленный, например, в книге Веры Челищевой «Заключенный № 1» – М.: Эксмо, 2011.

120

Признана нежелательной организацией на территории РФ. Ликвидирована в 2021 году.

121

Существуют свидетельства, что Ходорковский до последнего момента считал «своим» даже Владислава Суркова – только на том основании, что тот когда-то работал в «Менатепе».

122

В частности, Ходорковский был лично знаком с одним из Ротшильдов, Джейкобом (р. 1936), и даже включил его в траст, распоряжавшийся акциями ЮКОСа.

123

Включен Министерством юстиции в список СМИ, выполняющих функции иностранного агента.

124

Напомним в очередной раз, что Власть – это принудительное изъятие чужих ресурсов, которые мало кто отдает с удовольствием. Властвовать – значит обижать людей и плодить врагов, в белых перчатках Власть не делается. Подобное занятие требует крепких нервов и спокойного отношения к рискам.

125

Те, у кого не получается, не пробиваются к вершинам Власти, поэтому наверху оказываются только «баловни судьбы». В статистике это называется «ошибкой выжившего»: если по телефону проводить опрос о наличии телефона, ответ будет положительным в 100 % случаев, точно таким же будет результат опроса «Везучий ли вы человек?» среди победителей лотерей.

126

В экспериментах группы Даны Карни облеченные властью испытуемые демонстрировали меньший уровень кортизола (гормона стресса), чем контрольная группа [Carney, 2011].

127

Классический пример: вы везете труп в багажнике, и вас останавливает полицейский. У обычного человека тут ноги подкосятся, а человек Власти улыбнется и поинтересуется, чем он может помочь.

128

По иронии судьбы, одновременно с изучением психического здоровья людей Власти (в 2002–2005 годах) лорд Оуэн занимал должность председателя совета директоров компании «ЮКОС Интернешнл».

129

В оригинале «Hitler 1889–1936: Hubris». Греческое слово, соответствующее английскому Hubris, по-русски пишется и как «гибрис», и как «хюбрис», но первый вариант более распространен и приятнее на слух. А означает это слово «дерзость», «гордыню», «самонадеянность». Но, на наш взгляд, правильнее читать его в гомеровском смысле: «Полагание себя равным богам, за что следует неминуемое возмездие (немезис)».

130

Аналогичные сомнения можно высказать и в отношении Франклина Рузвельта. В конце 1930-х годов в США был популярен анекдот про психиатра, попавшего в рай. К нему тут же обратились ангелы с просьбой вылечить Бога, у которого развилась мания величия: Бог решил, что он – Рузвельт [Чернявский, 2012].

131

В русском издании использовано слово «уход», полностью искажающее смысл фразы, поэтому эту часть текста мы даем в собственном переводе.

132

С незначительным перевесом голосов избирателей (около ста тысяч), но с подавляющим перевесом голосов выборщиков (303 к 219) благодаря победам в ключевых штатах.

133

Таких как республиканец Дуглас Диллон (стал министром финансов) или директор Фонда Рокфеллера Дин Раск (назначен госсекретарем).

134

Именно эту команду жена Кеннеди Жаклин назвала «Камелотом», подразумевая дух рыцарского круглого стола. На деле, конечно, в «Камелоте» велась точно такая же подковерная борьба за власть, как и во всех прочих подобных местах, с поправкой на молодость (средний возраст – 45 лет), а значит, и меньшую квалификацию собравшихся там игроков. Но это уже другая история.

135

Теодор Соренсен (1928–2010) – американский юрист и писатель, получивший известность как спичрайтер Джона Кеннеди. Впоследствии участвовал во многих избирательных кампаниях кандидатов в президенты от демократической партии, включая кампанию Барака Обамы.

136

Артур Шлезингер (1917–2007) – американский историк и писатель, дважды лауреат Пулитцеровской премии.

137

Эндрю Джексон (1767–1845) – седьмой президент США (1829–1837), основатель демократической партии.

138

Разумеется, эти розовые мечты разбились вдребезги при первом же столкновении с реальностью. Чтобы успешно заниматься политикой, нужно разбираться в теории Власти, а не в истории, юриспруденции или литературе.

139

Генри Киссинджер (р. 1923) – американский ученый, дипломат и государственный деятель, сыгравший решающую роль в формировании американской внешней политики в 1970-е годы (окончание войны во Вьетнаме, партнерство с Китаем, примирение арабов с Израилем, политика разрядки в отношениях с СССР – вот лишь некоторые успешные проекты Киссинджера). Разумеется, за столь активную и самостоятельную деятельность его считали и главным врагом СССР, и советским шпионом. Наша реконструкция пути Киссинджера к власти основана на его биографии [Isaacson, 1992].

140

В 1958 году было продано 70 тыс. экземпляров этой книги, в то время как уже 10 тыс. экземпляров считались (и до сих пор считаются) уровнем бестселлера.

141

Чтобы оценить важность этого решения, нужно знать, что с середины 1950-х Киссинджер тесно сотрудничал с республиканскими политиками в рамках рокфеллеровского Совета по международным отношениям и свою книгу о ядерном оружии написал как раз на основе одного из его проектов. Так что переход в демократы был для Киссинджера сознательным и рискованным шагом на пути к Власти.

142

Макджордж Банди (1919–1996) – американский ученый и эксперт в области госуправления, советник по национальной безопасности в правительствах Кеннеди и Джонсона.

143

В 1961 году Киссинджер работал в Гарварде в статусе приглашенного профессора, а статус полного получил лишь в 1962-м.

144

Дальнейшая карьера Банди говорит о том, что Киссинджер правильно рассчитал политические расклады: в 1966 году Банди ушел с государственной службы и до самой пенсии проработал директором Фонда Форда, лишившись какого-либо влияния в правительственных кругах.

145

По международным соглашениям она находилась под контролем советских войск, но не принадлежала явно ни Западной, ни Восточной Германии.

146

Что и подтвердилось уже в следующем году, в ходе Карибского кризиса. Киссинджер был прав, но правильность советов – не самое важное в политической карьере; нужно, чтобы вышестоящим сюзеренам еще и хотелось им следовать. Этому Киссинджеру еще предстояло научиться.

147

Дело дошло до открытого скандала: в ходе командировки в Израиль Киссинджер допустил на пресс-конференции резкие высказывания в адрес Пакистана, и Банди направил Киссинджеру телеграмму: «Если не заткнетесь, я вас уволю!» Вот прямо так и написал [Isaacson, 1992].

148

Напомним, что Кеннеди был убит 22 ноября 1963 года.

149

Кампания закончилась убийством Роберта Кеннеди 5 июня 1968 года (справедливости ради надо заметить, что на момент убийства Кеннеди немного проигрывал своему основному конкуренту Юджину Маккарти, а в итоге кандидатом от демократов и вовсе стал политический назначенец Линдона Джонсона Хуберт Хамфри).

150

Киссинджер к этому времени снова поменял партийную принадлежность, а назначение республиканцев на должности в демократических кабинетах в те годы было обычной практикой.

151

Пагуошское движение (названное по местечку в Канаде, где прошла первая конференция) – популярная в XX веке организация ученых, выступавших против использования ядерной энергии в военных целях.

152

Раймон Обрак (1914–2012) – символ французского Сопротивления, был арестован гестапо, освобожден соратниками, вывезен в Лондон, после войны возглавил полицию в Марселе и жестоко преследовал всех, кого считал пособниками нацистов.

153

Тогда у Киссинджера и появился термин «челночная дипломатия», ставший позднее его визитной карточкой.

154

Впрочем, он периодически называл его Шлезингером – для босса уровня Джонсона все эти эксперты были на одно лицо.

155

Переговоры с Хо Ши Мином быстро зашли в тупик – вьетнамский лидер потребовал прекращения бомбардировок без каких-либо обязательств, что оказалось неприемлемо для администрации Джонсона.

156

Хуберт Хамфри (1911–1978) – вице-президент США при Джонсоне, однофамилец упоминавшегося ранее Джорджа Хамфри (Хэмфри).

157

До 1968 года Нельсон Рокфеллер, один из представителей династии Рокфеллеров, ограничивался неформальным контролем над республиканской партией и всеми ее кандидатами; по всей видимости, этот контроль стал ослабевать, что и привело к столь неудачному решению. Хотя Киссинджер и был знаком с Нельсоном Рокфеллером с 1955 года, он никогда не принадлежал к его ближнему кругу и не приносил вассальной присяги.

158

Киссинджеру было чем подтвердить эти слова: в ходе республиканских праймериз он выступал на стороне Рокфеллера и много чего плохого сказал и написал про Никсона. Но мы помним один из законов Власти: «ничего личного». Мало ли что человек говорит и пишет; главное – какие ресурсы он приносит в группировку!

159

Этот эпизод можно трактовать совершенно конспирологически, предположить, что Рокфеллер с самого начала делал ставку на Киссинджера, продвигая именно его (а не себя или Никсона) к рычагам государственного управления. Однако эта версия не выдерживает никакой критики: сферой влияния Киссинджера стала исключительно внешняя политика, а Нельсону Рокфеллеру требовалась вся полнота власти. Решение Рокфеллера объяснялось другими соображениями: Киссинджер оказался фигурой куда большего масштаба, чем выглядел в начале президентской кампании. С такими людьми (в условиях олигархического правления) выгоднее сохранять хорошие отношения, оставляющие возможность будущих союзов.

160

Первый: прямая, грубая, наглая, непрерывная лесть [Кемп, 2013]. Второй: подготовка нескольких вариантов решений по каждому из интересующих начальство вопросов, из которых только одно лишено явных недостатков; сколько-нибудь разумный начальник его и выберет [Грин, 2003, с. 348].

161

«Я не доверяю Генри, но он мне полезен» – так характеризовал Никсон Киссинджера перед его недоброжелателями в своей администрации [Isaacson, 1992].

162

Всем известно, что Киссинджер последовательно придерживался этого подхода в своих внешнеполитических операциях (чего стоит, например, «принуждение к разрядке» СССР путем улучшения американо-китайских отношений – хотя СССР и не доверял США, но перед лицом союза США и Китая вынужден был пойти на уступки); а вот что точно так же он действовал и в собственных властных комбинациях, можно узнать лишь из его политической биографии.

163

Вспоминаете гибрис-синдром, да? И правильно вспоминаете! Именно он помешал Никсону принять решение, диктуемое теорией Власти.

164

Под угрозой отстранения от должности и тюремного заключения Никсон все же успел добровольно уйти в отставку, передав полномочия вице-президенту Форду, который тут же помиловал бывшего президента.

165

Разумеется, события, случившиеся буквально через несколько месяцев после этого (Майдан-2, Крым, санкции), можно считать простым совпадением.

166

Приведем пример того, как действовала эта группировка. В 1988 году Киссинджеру пришла в голову идея «Ялты-2» (пересмотра договоренностей с Советским Союзом относительно Восточной Европы на основе обмена либерализации восточноевропейских стран на отказ от переманивания их в НАТО). Президентом США в этот момент стал Джордж Буш – старший, который в 1971–1973 годах был послом США при ООН и с тех пор терпеть не мог Киссинджера (бывшего с подчиненными столь же грубым и надменным, сколь льстивым и внимательным с начальством). Тем не менее госсекретарь Джеймс Бейкер, знакомый с Киссинджером еще со времен никсоновской администрации, уговорил Буша, и Киссинджер отправился в Москву, где 18 января 1989 года провел переговоры с Горбачевым [Isaacson, 1992] – с хорошо известными результатами. Обратите внимание, что мы приводим эту историю как пример власти Киссинджера, а не как эпизод из истории холодной войны!

167

Вошел в историю как Ибн Хальдун (1332–1406) – великий североафриканский историк и философ XIV века, совершивший, помимо всего прочего, одно из важнейших открытий в теории Власти. Наш рассказ о карьере Ибн Хальдуна основывается на его биографии [Enan, 1941], а русскоязычные имена действующих лиц и сопутствующие исторические события приводятся по книге [Жюльен, 1961].

168

Хаджиб в мусульманском Средневековье – управляющий хозяйственными делами и дворцовой стражей, фактически второй человек в государстве после султана.

169

Политическая география Северной Африки тех лет выглядела следующим образом. На западе располагалась территория династии меринидов со столицей в городе Фес; в центре (современный Алжир) правила династия абдальвадидов, столица – город Тлемсен; а на востоке соперничали между собой три города – Бужи, Константина и Тунис, принадлежавшие династии хафсидов. Разумеется, каждая династия охотно вторгалась на территорию соседей, но подобные завоевания оказывались недолговечными, поскольку местные кочевые племена поддерживали «своих».

170

Другое название Северной Африки – страны, лежащие к Западу от Египта.

171

Главной его обязанностью было добавлять имя султана и восхваление Аллаху к каждому официальному документу. Ужасная скука для восемнадцатилетнего потомка хаджибов!

172

Наместника меринидского султана Абу-ль-Хасана, незадолго до того завоевавшего традиционные владения хафсидов.

173

В дальнейшем такое поведение станет визитной карточкой Ибн Хальдуна; но обо всем по порядку.

174

Судя по дальнейшим событиям, в этом городе Ибн Хальдун завел неплохие связи – его всегда были рады там видеть.

175

От Феса до Тлемсена по прямой 350 километров, от Тлемсена до Бискры – 650, от Бискры до Туниса – 450.

176

В ту пору знание Корана, Хадисов и каллиграфии уже делало человека ученым; настоящим ученым, конечно, Ибн Хальдун стал значительно позже, но об этом мы напишем во второй части.

177

Каждый из которых располагал одним, а то и несколькими «законными» наследниками престола – уж этого-то добра в мусульманских странах всегда хватало.

178

В XIV веке религиозный фанатизм не был столь популярен, как в наши дни.

179

Он знал везира Омара еще со времен Абу Инана и сохранил свой министерский пост, получив прибавку к жалованью; можно предположить, что заговор Омара не был тайной для Ибн Хальдуна. Так, заговор за заговором, у Ибн Хальдуна начала складываться репутация «мусульманского Макиавелли».

180

Для реальной карьеры Ибн Хальдуну надо было сохранить верность предыдущему султану, разоблачить заговор своего друга Омара да еще суметь при этом очернить Ибн Марзука… но как раз этого Ибн Хальдун никогда и не умел.

181

Ибн аль-Хатиб (1313–1374) – арабский ученый, философ и государственный деятель, придворный эмира Гранады Мухаммада V, написавший среди прочих книг биографию Ибн Хальдуна.

182

Почему беду, станет ясно буквально через страницу.

183

Он прожил еще 52 года, успев за это время полностью поменять образ жизни и наконец всерьез заняться историей и философией, которые и были его истинным призванием.

184

Как вы наверное заметили, из этой Бискры, как и Дона, выдачи не было; а все потому, что территория вокруг Бискры принадлежала кочевому племени дававида, периодически поддерживавшему того или иного султана, но сохранявшему полную независимость. Ибн Хальдун был в хороших отношениях с вождями этого племени и пользовался на его территории не только неприкосновенностью, но и немалым авторитетом.

185

Мы понимаем, что эта история все больше становится похожа на сказку «Тысячи и одной ночи», но таковы уж были реалии тогдашней Северной Африки. Постоянные войны и смены правителей сопровождались значительными потерями среди образованных людей, и найти себе толкового хаджиба было не так-то просто. А если учесть хорошие отношения Ибн Хальдуна с племенем дававида, то он и вовсе был бесценен.

186

В своем дневнике Ибн Хальдун регулярно сетует на «интриги врагов», демонстрируя тем самым совершенно неприемлемую для придворного беспомощность перед нормальной конкуренцией вассалов. К счастью для себя, Ибн Хальдун оказался достаточно умен, чтобы вовремя прекратить попытки бороться за Власть, не умея этого делать.

187

Которого, как и хафсидского правителя, захватившего Бужи, звали Абу-ль-Аббас; но поскольку в нашей истории он не играет никакой роли, мы не станем запутывать читателя лишними подробностями.

188

Главная книга Ибн Хальдуна, о которой мы подробно расскажем во второй части.

189

Как мы уже писали, имя Ибн Хальдуна стало в арабской традиции нарицательным, как имя Макиавелли – в европейской.

190

Именно по этой причине бизнесменам не место в госуправлении: они слишком часто меняют правила. В США, кстати, власть так устроена, что некоторые бизнесы могут правила немного нарушать, как раз поэтому их экономика более эффективна, чем в других странах.

191

Или же властная группировка переходит к ручному управлению источниками своих доходов.

192

Разницу между управлением «в один уровень» и «три уровня» можно легко понять с помощью простого эксперимента. Возьмите волейбольный мяч и стучите им по полу, отбивая вниз при каждом отскоке. Никаких проблем, верно? А теперь касайтесь мяча только на каждом третьем отскоке. Раз, другой – и вот уже мяч укатился далеко в угол. Вот так и в управлении!

193

И это даже гордо называют шоковой терапией!

194

Вспомните, что помогло в конечном счете Ибн Хальдуну.

195

Чести, идеологии, представлении о самом себе как о высшем существе и так далее.

196

Например, в случае серьезного экономического или военного кризиса, когда возникает угроза самому существованию элиты. Выдержать такие испытания способны лишь элиты с развитой политической культурой, понимающие опасность ручного управления.

197

Классический пример – Великая французская революция, когда народившаяся буржуазная элита попробовала управлять Францией в соответствии со своими представлениями о правильном обществе. Гильотина не знала отдыха.

198

Нужно понимать разницу между обычной передачей имущества и должностей по наследству и наследственной элитой как социальным институтом. Наследственная элита – это когда философ Бертран Рассел (1872–1970) приходится прямым потомком графа Эдварду Расселу (1653–1727), одному из «семи бессмертных», призвавших Вильгельма Оранского на английский престол. Имущество и должности без соответствующего воспитания и поддержки от других членов элиты ничего не значат: дети выбившихся в люди родителей, как правило, проматывают отцовское состояние, и следующее поколение снова опускается на дно. Отсюда известная английская поговорка: «От деревянных башмаков до деревянных башмаков – три поколения» (на русском языке она звучит как «от бедности до бедности», но версия с деревянными башмаками куда доходчивей).

199

Хотя этот закон Власти известен уже несколько веков, в каждом столетии появляются люди Власти, проверяющие его на прочность. Вернуть Европу к монархическому правлению в XIX веке пытался Наполеон, в XX веке – Гитлер, XXI век еще ждет своего Великого Вождя. Однако каждый раз родо-племенной тип власти оказывался прочнее.

200

Настолько сложные, что в социологии до сих пор идет спор между «элитистами», обнаруживающими в США наследственную элиту, и «плюралистами», отрицающими ее существование. Подробнее об этом – во второй части.

201

Наиболее показательный пример – инвестиционные фонды. Вместо прямого владения корпорациями американские богачи стали покупать их от имени фондов, анонимность вкладов в которые защищена законодательством. Таким образом, реальные владельцы большинства мировых компаний попросту неизвестны: везде среди акционеров какие-то фонды, которые всего лишь держат акции в интересах анонимных клиентов.

202

На этой книге, «Ирония демократии», регулярно переиздающейся в США с 1966 года, выросло уже несколько поколений студентов; в 2016 году вышло очередное, уже семнадцатое, издание. Поэтому мы и называем ее классическим учебником.

203

Как он был нарушен в середине XIX века, в результате чего началась весьма кровопролитная Гражданская война. По некоторым признакам (мировой экономический кризис, поляризация политического спектра), очередное нарушение консенсуса уже на подходе.

204

Кофи Аннан (р. 1938) – международный дипломат (родился в Гане, образование получил в Швейцарии и США, работал в ООН и Египте), первый чернокожий Генеральный секретарь ООН (1997–2006).

205

Подробнее см. «Кризис и Власть. Том 2. Люди Власти».

206

Коджо Аннан (р. 1973, Женева) – сын Кофи Аннана от первого брака (с нигерийкой Тити Алакиджа).

207

Сталину тогда, кстати, никто ничего не сказал по очень простой причине: Валленберги были посредниками в поставках американских товаров через Швецию Гитлеру. Кстати, одним из главных американских спонсоров Гитлера был Прескотт Буш – дедушка Буша-мл. Как говаривал Воланд: «Как причудливо тасуется колода!»

208

Напомним, что под ресурсами мы понимаем не только деньги (бюджеты), но и любые другие сущности, способные влиять на поведение людей. Информация (СМИ), судебные решения (суды, адвокатура), следственные действия (правоохранительные органы, прокуратура), законы (законодательная власть), государственные услуги (исполнительная власть) и даже банальные тоталитарные секты – все это и многое другое тоже ресурсы. Их вокруг куда больше, чем мы можем себе представить; проблема заключается в том, чтобы суметь их использовать по формуле: власть → ресурс → власть+.

209

Вспомните Ибн Хальдуна, для которого в какой-то момент не осталось места во всей Северной Африке. Территория в те годы была чуть ли не главным ресурсом, и ее полностью контролировали его враги.

210

Возможно, поэтому зарубежный бизнес плохо получается у российских олигархов.

211

Все совпадения с российскими либералами и демократами – случайны!

212

Блестящей иллюстрацией этому служит история российских политических партий. Все они (и у демократов, и патриотов) оказались партиями одного человека, что и породило популярную поговорку: «Какую партию ни создавай, все равно КПСС получится».

213

Еще раз напомним, что под ресурсами мы понимаем любые сущности, способные влиять на поведение людей. В примитивных сообществах главные ресурсы – насилие (число вооруженных людей под командованием группировки) и религия, в более сложных – деньги и связи, в еще более сложных – информация, идеология и образование.

214

Например, когда господствующая группировка ослабла (после смерти монарха при отсутствии явного наследника) или конкурирующая группировка получила неожиданные ресурсы (помощь соседнего государства, вассальную присягу другой крупной группировки). Об этом – чуть позже.

215

Пример СССР взят не только потому, что Восленский описывает Власть тем же языком, что и мы, но и потому, что в СССР была реализована выборная (а не наследственная) монархия, чаще встречающаяся в современных обществах. Наличие общепризнанного наследника – редкая роскошь, на которую нельзя рассчитывать при разработке стратегии в XXI веке.

216

Подобный же жизненный цикл воспроизводится и на низших уровнях Власти (промежуточные сюзерены так же смертны в физическом и политическом смысле, как и верховные правители).

217

Как и у всякого правила, у него есть свои исключения: некоторым вассалам удается вовремя принести присягу новому сюзерену.

218

Если они этого не сделают (что, кстати, довольно часто бывает), лишенная единого руководства команда быстро проиграет конкурентам, даже если раньше те и головы поднять не смели.

219

Не правда ли, очень похоже на конкуренцию между вассалами одного сюзерена? Так и есть: Власть везде и всюду устроена одинаково.

220

Применять теорию Власти на практике совсем не так просто, как кажется после рассказов Теоретика.

221

Это слово в понимании Джека Лондона («У нас бывают перевороты. Мы называем их перевыборами») лучше всего подходит для описания смены верховной власти.

222

Разумеется, для этого требуются соответствующие ресурсы, позволяющие контролировать вассала, ставшего верховным правителем. В примитивных обществах, где главным ресурсом является чистое насилие, подобные хитрости не работают. А вот когда срок правления первого лица ограничен (как и его полномочия) сложной системой традиций и контролирующих организаций – тогда можно и рискнуть!

223

Как мы увидим во второй части нашей книги, в этом и заключается идея «власти Закона», сформулированная английскими философами XVII века.

224

Классический пример – история Уолтера Рэли (1554–1618), в 1581 году бросившего бархатный плащ под ноги королевы-девственницы Елизаветы Английской. Рэли, пробыв фаворитом больше десяти лет, получил рыцарское звание и стал одним из самых богатых людей Англии.

225

Его также называли ольмюцским унижением, так как по этому соглашению Пруссия фактически капитулировала перед Австрией. Короля за многое хвалили, но похвала за такое «достижение» не могла не обратить на себя внимание!

226

И наоборот, никакие ресурсы, накопленные группировкой, не пойдут ей на пользу, если отношения с верховным сюзереном окажутся испорченными.

227

Такими делами часто оказываются бессмысленные развлечения вроде охоты, пьянства и разврата. Тем не менее и за счет таких занятий можно завладеть вниманием монарха; классическим примером служит тут маркиза де Помпадур, организовавшая для своего короля Людовика XV элитный бордель.

228

Эта война закончилась вничью, но в 1709 году положение Франции казалось безнадежным, поскольку противники (Австрия, Голландия, Англия, Италия) теснили французов по всем фронтам.

229

В истории он так и остался Людовиком Великим Дофином (1661–1711), умерев на четыре года раньше, чем отец.

230

Вспомните Ибн Хальдуна: пока он перебегал от проигравших к победителям, проблем не возникало; но стоило ему несколько раз ошибиться и покинуть монархов, оставшихся у власти, как он оказался персоной нон грата во всех государствах сразу.

231

Разумеется, при этом обострится проблема верности такого вассала. Решать ее следует задолго до его продвижения наверх, за счет родственных связей, воспитания и идеологической обработки.

232

Роберт Харли (1661–1724), граф Оксфорд с 1710 года – английский государственный деятель, глава английской разведки, большой интриган, «любивший заниматься обманом чисто из удовольствия», литератор, друг Джонатана Свифта, Даниэля Дефо и Александра Поупа.

233

Джон Черчилль (1650–1722), граф Мальборо с 1689 года, герцог Мальборо с 1702 года – выдающийся английский военачальник и политический деятель, лучший полководец XVIII века, фактически в одиночку выигравший Войну за испанское наследство.

234

Сидни Годольфин (1645–1712) – английский государственный деятель, вошедший в историю как раз благодаря дружбе с Мальборо.

235

До 1782 года в Англии существовало два равноправных госсекретаря – по южным делам и по северным. В 178у года эти должности распределили более разумно: появился внутренний госсекретарь и министр иностранных дел.

236

Абигайль Мешем (урожденная Хилл, 1670–1734) – фаворитка королевы Анны, более ничем не прославившаяся.

237

Современники, включая Сару Мальборо, не сомневались, что Анну и Абигайль связывали любовные отношения, однако с тем же успехом они могли быть просто собутыльниками, как, например, Харли с Дефо.

238

Они устроили откровенный саботаж: отказались исполнять свои обязанности, пока не будет принято нужное решение.

239

Им оказалось «дело Сашеверелла», англиканского священника, выступавшего с антивиговскими проповедями, которые были истолкованы как критика Славной революции. Возникла конфронтация (вплоть до массовых беспорядков) вигов и тори, требовавшая радикальных решений.

240

Справедливости ради заметим, что Роберт Харли, при всех его выдающихся талантах, как раз государственными делами заниматься и не любил, он предпочитал им бутылочку бренди с утра.

241

Год и месяц условны, поскольку византийские источники IX века практически не содержат точных дат.

242

Василий I Македонянин (811–886) – византийский император (867–886), основатель Македонской династии, восстановивший статус Византии как наиболее могущественного государства Средиземноморья.

243

Наша реконструкция карьеры Василия Македонянина основана на следующих источниках: Adontz «Basil I The Armenian», Норвич «История Византии», Диль «Византийские портреты», Успенский «История Византийской империи. Период Македонской династии», Продолжатель Феофана «Жизнеописания византийский царей».

244

Историки (особенно Норвич) пишут о Василии как о неграмотном и тупом крестьянине; однако следует заметить, что о детских и юношеских годах этого человека не сохранилось достоверных сведений, а те его действия, которые остались в истории, свидетельствуют как раз о противоположном: Василий был выдающимся человеком Власти.

245

До наших дней это здание не сохранилось.

246

В стилизованном под жития святых жизнеописании Василия I от Продолжателя Феофана приводится целая история о том, как сам святой Диомид явился настоятелю монастыря и повелел поспособствовать судьбе необычного странника. Но мы с вами понимаем, что люди Власти (к числу которых, несомненно, относятся и высокопоставленные священнослужители) и без того постоянно ищут новых вассалов.

247

В молодости это были женщины, охота и театральные представления, но уже через несколько лет главным развлечением стало неумеренное потребление спиртного, так что в историю молодой император Византии вошел как Михаил III Пьяница.

248

В ту пору разница между слугами, охранниками и воинами была довольно зыбкой.

249

Одни источники говорят про подаренного Михаилу коня, которого никто не мог объездить, другие – про случай на охоте, когда императорский конь ускакал, сбросив Михаила, и никто не был в состоянии его поймать; на наш взгляд, подробности тут только мешают разглядеть основную линию борьбы за власть.

250

Успешное устранение сюзерена конкурирующей группировки резко меняет соотношение сил, поэтому удивительно не то, что в мире часто происходят политические убийства, а то, почему они происходят так редко.

251

Для всех в Константинополе Варда был реальным правителем государства; его сын Антигон возглавлял дворцовую стражу, а сам Варда в 862 году был провозглашен кесарем, то есть соправителем императора.

252

Для окончательного убеждения императора Василий привел свидетеля: он убедил зятя Варды Симватия, что в его медленном продвижении при дворе виноват Варда, и пообещал золотые горы в случае его устранения. Симватий согласился и оклеветал Варду, да так убедительно, что Михаил поверил.

253

При всей кровавости этой истории нужно заметить, что Василий Македонянин никогда не убивал больше людей, чем это было необходимо.

254

Джон Пим (1584–1643) – английский государственный деятель эпохи революции. И кто его сейчас помнит?

255

Оноре Мирабо (1749–1791) – видный деятель Великой французской революции, тем не менее умерший от болезни, а не от гильотины.

256

Жильбер Лафайет (1757–1834) – французский государственный деятель, участник американской Войны за независимость, Великой французской революции и революции 1830 года.

257

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – российский политик, председатель III Государственной думы, в 1917 году – председатель Военно-промышленного комитета, благодаря этому имел обширные контакты с генералитетом. Умер в эмиграции в Париже.

258

План заключался, по показаниям самого Гучкова Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, в восстании Петроградского гарнизона и остановке царского поезда «где-нибудь между Царским Селом и Ставкой [находившейся в Могилеве]», в точности, как и было проделано 23–28 февраля 1917 года.

259

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – российский политик, в 1917 году – председатель IV Государственной думы. Умер в эмиграции в Юго славии.

260

Для подготовки давно запланированного и согласованного с союзниками весеннего наступления на Германию.

261

Даже наиболее авторитетный историк Февральской революции Г. М. Катков не смог установить, кто и как организовал эти беспорядки, но справедливо замечал, что «невозможно движение такого масштаба без какой-то направляющей силы» [Катков, 1997]. На наш взгляд, желающих организовать что-то подобное в феврале 1917 года было более чем достаточно, и у кого-то получилось.

262

Аятолла – звание исламских богословов, означающее право выносить самостоятельные судебные решения на основе шариата. В Иране 1970-х было около тридцати аятолл.

263

Рухолла Хомейни (1902–1989) – знаменитый иранский религиозный авторитет, глава Исламской революции.

264

Мохаммед Реза Пехлеви (1919–1980) – второй шах Ирана из династии Пехлеви, бежавший из страны в результате Исламской революции и умерший в изгнании от рака.

265

А может быть, и в полном соответствии с ожиданиями, судя по дальнейшему развитию событий.

266

Верховный вождь и правитель.

267

Так, ни к чему не привели многомиллионные протесты в том же Иране в июне 2009 года. Не про кого было кричать «Такой-то – рахбар!».

268

Шах умер в июле 1980-го, меньше чем через два года после описываемых событий.

269

Точно такая же история приключилась с Нельсоном Манделой, которого правительству ЮАР пришлось в 1990 году выпустить из тюрьмы, а в 1994 году – привести к власти путем «демократических выборов».

270

Вплоть до анекдотичных, но весьма неприятных очередей из разных бандитских группировок, выстраивавшихся в приемных у бизнесменов «лихих девяностых».

271

На самом деле, конечно, не «вдруг», а в результате многовековой эволюции, о чем будет подробно рассказано во второй части.

272

Повторим, что внешне эти два способа правления могут выглядеть совершенно одинаково: президентская республика может на практике оказаться и жесткой единоличной диктатурой, и олигархией, где первый чиновник мало что решает. Способ правления определяет не Конституция, а привычки и убеждения сюзеренов высшего уровня (элиты).

273

На выборах 1956 года в парламент прошло девять партий, ни одна из которых не набрала более 30 % голосов.

274

С 1954 по 1958 год во Франции сменилось шесть премьер-министров.

275

На самом деле, конечно, их было больше, заговоры составляли все кому не лень, но для простоты изложения мы выделяем только две основные группировки.

276

Генерал Поль Шеррьер командовал французскими войсками в Алжире в 1953–1954 годах, но не заслужил даже персональной страницы в «Википедии». Мы упоминаем его заговор (сведения о котором почерпнуты из книги [Мусский, 2004]), поскольку его история чрезвычайно поучительна.

277

Шарль де Голль (1890–1970) – великий французский политик, символ французского Сопротивления, председатель послевоенного Временного правительства 1944–1945 годов и первый президент Франции по действующей французской конституции («Пятая республика»). На начало 1958 года он был частным лицом, 68-летним стариком, пишущим мемуары в провинции; его легальная политическая партия «Объединение французского народа» имела рейтинг около 3 %.

278

См. Арзаканян «Де Голль». Наша реконструкция событий 1958–1961 годов опирается главным образом на эту книгу.

279

В результате чего на де Голля было произведено 32 покушения.

280

К этому времени он успел и получить повышение с переводом в Париж, и выйти в отставку.

281

Подготовку столь масштабного мероприятия, как вооруженный захват Парижа, довольно трудно сохранить в тайне.

282

Франция вышла из военной организации НАТО в 1966 году, но понятно, что такие серьезные решения требуют некоторой подготовки.

283

Результатом чего, как нетрудно догадаться, станет очередная революция, то ли оранжевая, то ли культурная.

284

Мы уже говорили, что война – это упрощение политики; так что нет ничего удивительного в том, что организация революций и переворотов самая изученная часть теории Власти. Поэтому мы спокойно отсылаем читателя к соответствующей литературе, ограничившись лишь упоминанием основных принципов ведения боевых действий.

285

Мы говорим о книге Люттвака «Государственный переворот» [Люттвак, 2012]. Предшествовавшие ей работы Ленина (серия статей о вооруженном восстании) и книга Малапарте «Техника государственного переворота» (1931) отражают лишь отдельные моменты захвата Власти и могут пригодиться только в качестве дополнительного чтения.

286

Вы ведь понимаете, что за эвфемизмом «использовать силу» стоит банальное убивать живых людей? Обычно за такое сажают в тюрьму, а то и расстреливают.

287

Люттвак приводит в пример Венгрию 1956 года, когда антикоммунистический переворот был подавлен войсками СССР. Мы добавим сюда Италию 1848 года, когда Итальянская революция была подавлена войсками Австрийской империи.

288

Люттвак приводит в пример коричневорубашечников Гитлера, не сумевших ничего противопоставить полиции.

289

Люттвак пишет, что в Сирии 1960-х годов претенденты на власть расхаживали по казармам, обещая военным золотые горы в случае поддержки, но замечает, что в других странах за такое можно моментально угодить за решетку.

290

Узнаёте Иранскую революцию 1978–1979 годов? Сделана как по учебнику!

291

Кроме них, в его учебнике приводится много практических советов вроде технологии вербовки армейских офицеров или захвата «почты, телеграфа, телефона», но они носят совсем уж прикладной характер, излишний на этапе чтения нашей книги.

292

Он проходил по сценарию Великой депрессии: перегрев фондового рынка с последующим обвалом цен на акции, утрата платежеспособности банков, серьезно вложившихся в акции, угроза остановки всей банковской и финансовой системы. Дело дошло до того, что город Нью-Йорк готов был объявить себя банкротом!

293

Джон Пирпонт Морган (1837–1913) – знаменитый американский финансист, контролировавший к моменту своей смерти около 40 % американской экономики. Тем не менее его личное состояние составляло всего 69 миллионов долларов в недвижимости и 50 миллионов в коллекции картин. Власть Моргану давали не деньги, а преданность обширного круга деловых партнеров, многие из которых были намного богаче самого Моргана.

294

Одна из функций Центрального банка – поддержание ликвидности банковской системы, то есть выделение срочных кредитов проблемным банкам.

295

Джон Дэвисон Рокфеллер (Джон Д. Рокфеллер, 1839–1937) – крупнейший американский предприниматель, создатель Standard Oil и основатель династии предпринимателей, до сих пор контролирующей изрядную часть американской экономики.

296

Эдвард Гарриман (1848–1909) – американский железнодорожный магнат, отец Аверелла Гарримана.

297

Нельсон Олдрич (1841–1915) – видный американский политик, сенатор, лидер республиканской партии с 1881 по 1911 год. В 1901-м Олдрич породнился с Рокфеллерами, выдав свою дочь Абигайль за Джона Дэвисона Рокфеллера – младшего. Именно в честь Нельсона Олдрича был назван уже знакомый нам Нельсон Рокфеллер – его внук по материнской линии.

298

Вопреки домыслам конспирологов, состав участников встречи (вторыетретьи лица крупнейших банков и автор двух статей про создание Центрального банка Варбург) свидетельствует о ее техническом, а не политическом характере. Политические решения по ФРС принимались в другом месте и другим способом.

299

Картер Гласс (1858–1946) – американский издатель, политик, конгрессмен от демократической партии, министр финансов в правительстве Вильсона и автор двух законов, сформировавших современную финансовую систему США, – акта Гласса – Оуэна, ставшего законом о Федеральном резерве, и акта Гласса – Стигала, запретившего банкам совмещать расчетные и инвестиционные операции.

300

Уже в 1914 году Морганы провели своего человека, банкира Бенджамина Стронга, на должность президента Федерального резервного банка Нью-Йорка, главного банка в системе ФРС первой половины XX века. После Первой мировой войны это позволило группировке Морганов получить контроль над расчетами репараций Германии, а вместе с ними – и над всеми международными расчетами.

301

Начали создавать ФРС Рокфеллеры, а закончили Морганы; так чья это была победа? Или вспомните историю неудачного выдвижения Нельсона Рокфеллера в президенты США. Можем ли мы однозначно сказать, уменьшилось ли в итоге влияние Рокфеллеров на американскую политику? Или же, с учетом продвижения хорошо проспонсированного Киссинджера на пост второго человека в государстве, наоборот – увеличилось?

302

После смерти Дж. П. Моргана – старшего эту группировку формально возглавлял его сын Дж. П. Морган – младший, однако реально решения принимались несколькими крупнейшими совладельцами финансовой империи, наиболее публичным из которых был Томас Ламонт. Юридически группировка Морганов базировалась на компании JPMorgan and Company, совладельцами которой и были «партнеры» Моргана (владевшие иногда большими долями, чем сам Морган). Эта группировка контролировала два банка, First National и National City, а те, в свою очередь, – сотни крупных и мелких корпораций.

303

Наш рассказ о Морганах и Рокфеллерах основывается на статье Tabarrok «The Separation of Commercial and Investment Banking: The Morgans vs. The Rockefellers», откуда и взята приведенная оценка.

304

В 1929 году 167 партнеров JPMorgan and Company занимали 2450 мест во взаимозависимых директоратах различных корпораций [Кори, 2012].

305

Его состояние составляло 1,4 миллиарда долларов, или 1,5 % ВВП; по личному состоянию Рокфеллер далеко опережал Моргана-младшего, но по количеству контролируемых компаний и совокупному влиянию на экономику столь же значительно отставал от JPMorgan and Company.

306

Уинтроп Олдрич (1885–1974) – американский банкир, сын Нельсона Олдрича, президент Chase National Bank в 1930–1955 годах, в 1931-м перехвативший контроль над ним у Морганов и включивший этот банк в империю Рокфеллеров. Именно Олдрич лично обучал банковскому делу и прочим премудростям Власти главу дома Рокфеллеров в 2004–2017 годах Дэвида Рокфеллера (1915–2017).

307

Рокфеллеры использовали лучше замаскированный контроль – через инвестиционные фонды; именно он сегодня стал основным способом владения корпорациями, при котором имена реальных собственников сохраняются в полной тайне.

308

Эдуард Хауз (1858–1938) – американский политик, правая рука президента Вильсона, советник президента Рузвельта, сыгравший решающую роль в разделе мира после Первой мировой войны и сохранявший влияние в демократической партии США до самой смерти.

309

Винсент Астор (1891–1959) – американский бизнесмен из династии миллионеров Асторов.

310

Аверелл Гарриман (1891–1986) – американский предприниматель и политик, в числе прочего – руководитель программы ленд-лиза и посол США в СССР в 1943–1946 годах.

311

Старший Джон Д. Рокфеллер хоть и был еще жив, но давно отошел от управления своей империей.

312

Вассал, преданный своему сюзерену и всегда следующий его указаниям, не может быть самостоятельным участником олигархических коалиций. С ним не о чем договариваться – дела можно вести только с его сюзереном. Поэтому участники олигархических группировок располагают значительно большей свободой действий, а лидеры таких группировок не обладают полной властью над своими партнерами (почему и называются у нас лидерами, а не сюзеренами).

313

В те годы Кофи Аннан был весьма импозантен, его даже путали на улицах с популярным актером Морганом Фрименом.

314

Мы почерпнули эту формулировку из «Волшебника Земноморья» Ле Гуин, где главный герой был человеком, с которым говорят драконы.

315

Результативность таких кампаний тем ниже, чем менее олигархическим и более феодальным является реальное устройство Власти.

316

Мы пишем «взаимодействие», а не «борьба», поскольку отношения между разными командами могут быть и враждебными, и союзническими, причем даже одновременно.

317

На этот счет существует математически точный пример – задачка о «трехсторонней дуэли». Три стрелка – в порядке убывания меткости – А, Б, В устраивают дуэль, поочередно получая право на выстрел; начинает самый плохой стрелок – В. Так вот, чтобы прожить подольше, ему следует стрелять в воздух. В этом случае стрелку Б будет выгоднее пытаться убить А, а вот если стрелок В выстрелит в кого-то из противников и, не дай бог, попадет, то оставшийся более искусный стрелок займется уже самим В.

318

В 1990-е годы в России этот прием был доведен до уровня анекдота: раз за разом очередную группировку отстраняли от власти, выставляя ее главного сюзерена преемником Ельцина. Как вы теперь понимаете, происходило это вовсе не из-за мстительности самого Ельцина, а потому, что против «преемника» объединялись все остальные команды.

319

Коржаков Александр Васильевич (р. 1950) – сотрудник КГБ, начальник охраны Б. Н. Ельцина, затем, до лета 1996 года, руководитель самостоятельного ведомства – Службы безопасности Президента. Генерал-лейтенант.

320

Васильев Андрей Витальевич (р. 1957) – известный российский журналист, главный редактор газеты «Коммерсант» в 1999–2005 годах.

321

Бадри Патаркацишвили (1955–2008) – российский и грузинский бизнесмен, ближайший деловой партнер Бориса Березовского.

322

Черчилль, воспитанный в традициях олигархического правления, «мягкой силы», создания коалиций и всего такого, чуть со стула не упал от этих слов (благодаря чему они и остались в истории). Возможно, именно в этот момент он решил, что со Сталиным невозможно никакое долгосрочное сотрудничество, и сделал тем самым первый шаг к холодной войне.

323

Можно скрыть свои убеждения, представив обсуждаемые вопросы несерьезными; так поступал президент США Барак Обама, воздерживаясь от голосований в Сенате США (когда он был еще просто сенатором от Иллинойса). Отсутствие позиции лучше, чем неприемлемая позиция; таким образом, Обама сумел понравиться большей части избирателей. Но переговоры между олигархами – это не голосование в Сенате: с человеком без позиции просто не станут разговаривать.

324

Это был самый острый момент так называемого Берлинского кризиса, когда СССР в нарушение Потсдамского договора построил Берлинскую стену и тем самым прекратил свободное перемещение граждан между западной и восточной зонами Берлина. США нужно было как-то реагировать на нарушение договора, и одним из рассматриваемых вариантов была ядерная война.

325

Как Ходорковский пытался решать свои вопросы через лорда Оуэна.

326

Собственно, именно так консенсус элит и меняется: до 1929 года американский истеблишмент стоял на позициях свободного рынка и ни в грош не ставил государственное регулирование, но когда грянула Великая депрессия, элита быстро поменяла свои убеждения и принялась петь осанну антикризисному менеджеру Рузвельту. Потому что Рузвельт ее реально спас.

327

Их мы перечислим в самом конце книги, в Памятке человеку Власти.

328

Во второй части нашей книги мы подробно расскажем об истории науки о Власти и о том, как часто сделанные ее исследователями открытия забывались следующими поколениями.

329

Классический пример – отношение к такой простой вещи, как вежливость. В одних случаях она означает признание своего подчиненного положения, своего рода битье челом (и поэтому подпадает под строжайший запрет); в других случаях, напротив, говорит о принадлежности к особому слою людей, умеющих вести себя в обществе, и потому абсолютно необходима.

330

В 1970-е годы в СССР появился перевод книги Карнеги «Как заводить друзей и оказывать влияние на окружающих», и некоторые руководители попробовали применить рекомендуемые им методы на производстве. Результаты оказались чудовищными: при первых же признаках хорошего отношения со стороны начальства дисциплина летела к черту, и поднять ее можно было только матерной проработкой провинившихся.

331

Выдающиеся открытия в социальных науках обычно возникают в переломные моменты Истории; поэтому обзор теорий Власти из «Лестницы в небо» хорошо описывает и историю самой Власти, начиная со «Сражающихся царств» Древнего Китая и заканчивая «мировым правительством банкиров» начала XX века.

332

В нашей терминологии этому статусу соответствует командный рейтинг, но, в отличие от феодальной системы, где он в точности известен лишь сюзерену, в племени его знают все.

333

Это не значит, что жизнь при родо-племенном строе была раем: низкий уровень насилия внутри племен компенсировался высочайшим уровнем межплеменного насилия, вооруженные конфликты случались почти каждый месяц, и до половины мужчин умирали насильственной смертью.

334

Здесь можно привести пример из жизни животных. Тип отношений «как кошка с собакой» связан с простой особенностью. У собак при встрече принято друг друга обнюхивать. А у кошек подходить близко к другой особи – значит проявлять агрессию, они друг с другом знакомятся на расстоянии. И в результате дружественное поведение собаки кошка расценивает как нападение – со всеми вытекающими. А вот стоит собаке с кошкой пожить рядом – и все проблемы такого типа решаются.

335

Когда такое мирное существование заканчивается и племена снова начинают резать друг друга, это называется «несостоявшееся государство».

336

В типичном средневековом европейском городе существовало до десятка отдельных судов – феодальный, городской, цеховой, общинный, церковный и так далее. Что-то похожее можно было встретить и в «лихие девяностые» в России: «Решать будем по закону или по понятиям?»

337

Личная власть генеральных секретарей СССР намного превосходила все, о чем мог мечтать какой-нибудь средневековый король, но советская политическая культура не предусматривала передачу власти по наследству, и каждого секретаря приходилось выбирать заново (как когда-то – племенного вождя у древних франков). А вот в Северной Корее сложилась другая политическая культура (другие локальные правила), и там мы видим уже третьего по счету представителя династии Кимов.

338

Во второй части мы расскажем о законе Ибн Хальдуна, объясняющем причины ограниченности срока жизни династий.

339

Мы специально подчеркиваем это обстоятельство, поскольку господствующая либеральная идеология пытается представить рынок и демократию каким-то новым изобретением, осчастливившим человечество только в XX веке. Нет в них ничего нового, а успехи человечества последних веков вызваны совсем другими причинами.

340

Помните: «нет ни иудея, ни эллина»? Именно таким и должно было быть первое правило мирного сосуществования разных народов в одном городе!

341

До XVII века республики на Земле можно было буквально пересчитать по пальцам – Рим, Афины, Флоренция, Венеция, Генуя… А дальше приходится вспоминать совсем маленькие республики вроде Новгорода и Пскова.

342

Обычно по не зависящим от монарха причинам вроде изменения торговых путей или появления новых видов промышленности.

343

Вольница, кстати, и представляет собой типичный пример локальных правил: «вассал моего вассала – не мой вассал», – это означает, что правила игры на разных уровнях феодальной лестницы разные, и король не имеет возможности напрямую управлять каждым из своих подданных.

344

Существует довольно обоснованная версия, что Славная революция была на самом деле операцией по захвату Британии голландским капиталом (который, в свою очередь, вел свое происхождение из Венецианской республики). На эту тему есть много интересных работ (см., например, Арриги «Долгий двадцатый век», Фурсов «De Conspiratione: Капитализм как Заговор»), но рассмотрение взаимодействия власти Денег и власти Традиции выходит за рамки нашей книги.

345

У нас ее принято собирательно называть Ротшильдами.

346

Подробнее – в соответствующем разделе второй части нашей книги.

347

Банкиры первого поколения практиковали захват бизнесов по схеме «кредит под залог предприятия: не можешь вернуть деньги – отдавай бизнес»; также они были фанатичными сторонниками золотого стандарта. В результате банкиры не смогли залить кризис деньгами и в один прекрасный момент оказались с кучей ничего не стоящих предприятий перед требовавшими живых денег вкладчиками.

348

Президента Рузвельта за его государственно-капиталистическую политику называли предателем своего класса, но на деле Рузвельт был представителем американской аристократии, потомком первых пилигримов, прибывших в США на «Мейфлауре», и, наоборот, вернул США в руки своего класса.

349

К ним мы относим Великобританию, Германию, СССР, США и Японию.

350

Бессменным главой ФРС в 1951–1970 годах был Уильям Мартин, сын Уильяма Мартина, работавшего в 1913 году на уже известного нам Картера Гласса при подготовке закона о Федеральной резервной системе, а потом занявшего в ней должность председателя Федерального банка Сент-Луиса. Как видите, второе поколение банкиров успешно продолжило дело своих отцов, научившись на их ошибках.

351

Отсюда возникли идеологии «конвергенции» и «разрядки» (политики готовили себе место в будущем советском мироустройстве).

352

Например, возможность подать в суд на своего нанимателя и реально выиграть этот процесс.

353

Джордж Сорос (род. 1930) – американский финансист, международный трейдер, миллиардер (29-е место в топ-100 самых богатых людей мира в 2015 году), а также главный публичный идеолог нового мирового порядка, основанного на власти Денег.

354

По сравнению с колебаниями рубля это вроде бы и немного, но вдумайтесь в сам факт: какой-то частный инвестор определяет валютный курс Великобритании! Да еще и зарабатывает на этом миллиард долларов! При этом противник Сороса, министр финансов Великобритании Норман Ламонт, был прямым ставленником Ротшильдов (до начала политической карьеры он был директором Rothschild Asset Management). Вот к каким потрясениям в мировой элите привел приход «новых финансистов»!

355

Частично она даже была создана – в виде «комиссий старых большевиков», проверявших советских граждан на лояльность перед выездом за рубеж в 1960–1970-х годах. Но масштаб такого контроля, конечно, был совершенно недостаточным (для сохранения власти у этих самых большевиков).

356

Под элитой мы понимаем совокупность властных группировок высшего уровня, объединенных общей политической культурой.

357

В американской литературе этот кризис сегодня называется Великой рецессией; официально она закончилась в 2010 году, но уровень доходов среднего класса до сих пор остается ниже, чем в 2008-м.

358

«Новые бедные» – устоявшийся термин американской социологии, означающий квалифицированных работников, оказавшихся невостребованными по своей основной специальности и предпочитающих сидеть без работы, а не менять специальность на менее квалифицированную. Мы пишем «новые бедные» в кавычках, поскольку имеем в виду других людей – тех, кто успел побыть в среднем классе, но в силу структурных изменений в экономике уже никогда не вернется к прежнему уровню благосостояния.

359

Жак Аттали (р. 1943) – французский публицист, политик и финансист, основатель Европейского банка реконструкции и развития, советник и личный представитель Миттерана в 1981–1990 годах, член Бильдербергского клуба.

360

Такими, как Международный валютный фонд и Всемирный банк.

361

Деятельность организации запрещена в России решением Верховного суда.

362

Например, власть мировой финансовой элиты, власть английской аристократии, власть советской и российской номенклатуры. Чем старше государство (чем больше времени прошло с последней революции или смены династии), тем большую роль в нем играет наследственная аристократия.

363

Контроль над правильными знакомствами работает с детства: сначала закрытые частные школы, затем как будто бы в публичных университетах не менее закрытые клубы, только внутри которых молодые аристократы и заводят друзей.

364

В Великобритании для этого издавна предусмотрена процедура возведения в дворянство, когда человеку за особые заслуги присваивают (королевским указом) титул и допускают в палату лордов.

365

Надо правильно понимать это соотношение: если элита составляет 1 % населения, то соотношение 2:1 означает, что в элиту следующего поколения попадут 66 % детей элиты и всего 0,33 % детей обычных людей. Так что снаружи в элиту попадают лучшие из лучших и верные из верных, а внутри, напротив, нужно приложить серьезные усилия, чтобы из нее вылететь.

366

В предыдущем случае подобная угроза была устранена с помощью Второй мировой войны, в которой были буквально убиты многие представители старой элиты. В конце XX века умирать уже никому не хотелось.

367

Это люди, не дававшие вассальной присяги и не входящие во властную группировку, но работающие на нее за деньги, по убеждениям, вследствие обмана или манипуляции и, наконец, под прямым принуждением.

368

Сколько таких было в «лихие девяностые»!

369

Если до середины XX века владельцы напрямую контролировали крупные корпорации (пример – Дюпон, лично владевший «Дженерал моторс» до 1950-х годов), то начиная с 1960-х между корпорациями и реальными владельцами появляются «прокладки» в виде «взаимных фондов», перекрестно владеющих акциями. У крупнейших современных фондов – Vangard и Barklays – миллионы частных вкладчиков, но их имена, как и имена владельцев самих фондов, хранятся в строгой тайне, защищенной всей мощью государства. Фактически немногие лица (владельцы и крупные вкладчики), контролирующие соответствующие фонды, пользуются не только своими ресурсами, но и ресурсами миллионов миноритариев. Подобным же образом работает и многоуровневая система мировой Власти, где каждый уровень пользуется ресурсами нижестоящих.

370

Роль случая в борьбе за власть часто преуменьшается, а между тем именно он, как правило, и определяет победителя. Успешная политическая карьера – это прежде всего умение привлечь внимание вышестоящего сюзерена, искусство оказаться в нужном месте в нужное время. Но даже оказавшемуся там вассалу для успеха все равно должно повезти!

371

Большинство определений власти – «Возможность A заставить B сделать C» – носят именно социологический характер, власть понимается как способность одного человека влиять на поведение другого человека (и притом опять же – одного конкретного человека).

372

Зато в наши дни мало кто отказывает себе в удовольствии порассуждать о «марионеточных правительствах» и «шестерках вашингтонского обкома».

373

Интриговать – в смысле добиваться желаемого не силой – откуда сила у нижестоящего? – а хитростью.

374

Однако, в отличие от Цыси, Ли Цзи не повезло: среди придворных все же сохранилась конкурирующая группировка, убившая ее сына Си Цы и призвавшая на царство одного из сбежавших наследников.

375

«Политика» Аристотеля датируется 335–332 годами до н. э. между тем как «Шу цзин» была известна уже во времена Конфуция (551–489 гг. до н. э.), а приписываемое легендарному полководцу Сунь-цзы «Искусство войны» было создано в IV веке до н. э. [Мясников, 2004]. Классические книги по «китайской хитрости» – «Чуньцю», «Чуньцю Цзочжуань», «Го юй», «Чжаньго цэ» – достоверно датируются более поздними веками (III–I до н. э.), однако трудно сомневаться, что содержащиеся в них описания интриг были известны задолго до создания рукописей.

376

Обычно его называют Людвигом Баварским, но под этим именем куда лучше известен Людвиг Баварский XIX века, строитель Нойсванштайнера, так что во избежание путаницы будем называть его Людвигом IV.

377

Сказать по правде, отлучение не сильно помогло папе: в 1327 году Людвиг предпринял успешный поход в Италию, а 1328-м был коронован в соборе Святого Петра в Ватикане как император Священной Римской империи.

378

В последнее время становится популярной и противоположная сторона бритвы: «Что может быть объяснено мировым заговором, не следует объяснять очевидными причинами». И это тоже великолепно работающее изобретение!

379

Ниже мы приведем пример того, как она работает даже в отношении высокопоставленного человека Власти (что уж говорить об обывателе…).

380

Дальше всех в этом направлении зашел Гегель, у которого прусское государство стало вершиной саморазвертывания Абсолютного Духа. Не какой-нибудь «мандат Неба», а само Небо – вот как нужно правильно льстить властителям!

381

Знание большего числа хитростей не помогло Али-бею аль-Кабиру: в 1772 году его сверг приемный сын, по совместительству – главнокомандующий армии, захватившей к тому времени почти всю Сирию. Стандартный сценарий, не правда ли?

382

Только в 221 году Цинь Шихуанди наконец-то объединил Китай под властью своей империи Цинь; после этого войны велись в Китае уже не между отдельными государствами, а внутри одной империи за право называться императором.

383

«Троецарствие», самый популярный китайский роман, практически целиком состоит из описаний разнообразных интриг и военных хитростей, поскольку и описывает борьбу трех царств за господство над Китаем.

384

В скобках приведен номер стратагемы в справочнике Зенгера.

385

В переводе на русский язык названия не столь образны; например, стратагема «Сманить тигра» у нас называется «Играть на своем, а не на чужом поле».

386

Хищники обычно атакуют самых слабых животных в стаде, поэтому у таких видов выработался безусловный рефлекс – скрывать слабость, терпеть любую боль незаметно, бежать до последнего издыхания.

387

Пожалуй, самая знаменитая из стратагем, описанная в романе «Троецарствие»; по нему даже была поставлена опера. Столкнувшись с наступлением превосходящих вражеских сил, полководец Чжугэ Лян открывает городские ворота, словно заманивая врага. Противник не решается войти, поскольку Чжугэ Лян известен своими хитростями и за версту видно, что это ловушка.

388

Обычные примеры практического применения стратагем представляют собой одноходовки, «обман – результат» и быстро навевают скуку.

389

В полном соответствии с первым правилом тирана.

390

Помните «легенды о динозаврах» из первой части? Насколько же лучше они работают, когда в них верит большинство населения!

391

Лю Сян (79 (77)-6 (3) гг. до н. э.) – ученый и писатель эпохи Ранняя Хань, составивший (а большей частью и написавший) книгу «Чжаньго цэ» на основе рукописей, изученных в императорской библиотеке.

392

Забегая вперед, заметим, что открытия Аристотеля и Лю Сяна были в точности повторены уже в XX веке Парето («львы и лисы» во власти – сила и обман), а также военным теоретиком Лиддел-Гартом («стратегия непрямых действий», то есть уклонение от крупных сражений и создание многочисленных угроз, из которых непонятно какая реализуется). Это не плагиат, просто когда умные люди долго исследуют один и тот же предмет, они часто приходят к одинаковым выводам.

393

Только в Делийскую лигу, созданную в 478 году до н. э. для противодействия персидскому вторжению, входило от 150 до 173 городов.

394

Неполноправным жителем, по нашим временам – гастарбайтером.

395

Откуда и был изгнан (за связи с македонцами) незадолго до смерти.

396

Разнообразие политических режимов, существовавшее в Древней Греции (от диктатуры до демократии с выбором должностей по жребию), никогда больше не повторилось в человеческой истории.

397

В XX веке эта идея получила название культурного детерминизма; соответствующие представления граждан о справедливости измеряются путем социологических опросов, и результаты вполне сходятся с аристотелевскими: кто какое политическое устройство любит, тот при таком и живет.

398

Классификация «демократия – полития, олигархия – аристократия, тирания – монархия» вовсе не открытие Аристотеля или Платона, она была в античной литературе настолько общим местом, что невозможно даже установить ее авторство. У каждого хоть немного поездившего по Древней Элладе эта классификация так и стояла перед глазами.

399

В нашей теории мы пошли несколько дальше Аристотеля, объясняя большее разнообразие политических форм в Элладе ее природно-географическими особенностями, которые, в свою очередь, и позволили некоторым переходным формам Власти просуществовать много дольше обычного.

400

Под гражданами здесь по-прежнему понимаются вооруженные люди, располагающие свободным временем и зачастую входящие в личную охрану первого лица.

401

«…совет, данный Периандром Фрасибулу – обрывать поднимающиеся над другими колоски, то есть всегда стараться устранять выдающихся людей» [Политика, 1311a].

402

Автаркическая экономика города-государства в отсутствие явных врагов, или же малозначащая бюджетная организация, финансирующаяся «потому что так принято», – типичные тому примеры.

403

В наше либеральное время такая откровенность уже разрешена: в 1968 году был опубликован «Государственный переворот» Люттвака, а 2011-м – «Учебник для диктаторов» Де Мескита и Смита.

404

Альтернативный выход из положения – продвижение на формальную руководящую должность самого аппаратно слабого вассала, что несколько затягивает, но не отменяет зачистку всех остальных. А вот назначение на формальную должность человека со стороны – это уже образование олигархии. Бывшие вассалы в этом случае берут на себя функции совета директоров, командующего исполнительным директором. Собственно, наемные директора и появились на Западе как решение проблемы пауков в банке.

405

Коллективное правление в долгосрочном плане действительно выгоднее единоличного, поскольку обеспечивает устойчивость правил игры на протяжении многих поколений. Но выгоды эти и проявляются только в долгосрочном плане, через несколько сотен лет, а их еще нужно как-то прожить. Вопрос о сравнительной эффективности единоличного и коллективного правления, пожалуй, самый актуальный и спорный в современной теории Власти.

406

В полном соответствии с законами Власти!

407

Даже в конце XVII века Локк в своем «Трактате о правлении» все еще критикует это «священное право», хотя, казалось бы, ему уже давно место на свалке истории.

408

Несколько веков успешно балансировавшая между франками и византийцами Венецианская республика оставалась пусть замечательным, но практически единственным исключением.

409

«…их [арабов] было всего каких-нибудь 200 тысяч среди миллионов берберов» [Жюльен, 1961, с. 191].

410

В этой войне вождь альмохадов аль-Мумин постоянно использовал стратагему «Выманить тигра на равнину», в смысле заманить врагов в горы, на свою территорию.

411

Этот сценарий был отлично обыгран в знаменитой «Дюне» Герберта: главный герой удаляется в пустыню, проповедует племенам, собирает армию и захватывает столицу, даром что дело происходит в эпоху звездолетов.

412

Если вы читали о злоключениях Ибн Хальдуна в первой части нашей книги, вам должно быть понятно, почему здесь кавычки.

413

Историческая часть потребовала больше времени, полный текст «Книги наставлений» («Китаб аль-Ибар») появился лишь в 1382 году; эта книга и сегодня остается одним из главных источников сведений об истории арабов и берберов в Северной Африке, но не столь интересна, как «Мукаддима», с точки зрения теории Власти.

414

«Мукаддима» написана на арабском языке XIV века, для многих терминов просто не существует общепринятого перевода на русский, поэтому каждый переводчик Ибн Хальдуна использует собственную терминологию, которая в свою очередь нуждается в объяснении. В данном случае «обустроенность» – это перевод арабского термина «умран», означающего «образ жизни», «жизненный уклад», «государственный строй» и все такое прочее. Каждый раз, когда в цитатах будут появляться такие термины, мы будем давать соответствующие разъяснения в примечаниях.

415

В этом Ибн Хальдун выгодно отличается от Аристотеля – тот больше интересовался практическими вопросами, как сделать Власть долговечной; возможно ли это в принципе, исходя из сущности Власти – такой вопрос он даже не ставил.

416

Через 600 лет после Ибн Хальдуна аналогичный вопрос задаст в своей книге «О насилии» Ханна Арендт: как может победить революция, если военная мощь государства бесконечно превосходит военную мощь революционеров (у которых вообще нет никакого тяжелого вооружения) [Арендт, 2014]?

417

В оригинале – «бадв», «жизнь в пустыне», откуда, кстати, и происходит слово «бедуин». Ибн Хальдун обобщает «бадв» до «бидава» – «жизнь на открытых пространствах, вне городских стен», которую мы бы назвали «жизнью в деревне» в противовес жизни в городе. Но это в России – если не город, то деревня; в Африке – если не город, то, скорее, пустыня с погонщиками верблюдов. Таковы трудности перевода не просто с другого языка, а с языка другой цивилизации.

418

В оригинале – «хидара», «жизнь в большом городе», под которой Ибн Хальдун понимал «цивилизованную жизнь», с дворцами, водопроводом, канализацией, домашней утварью и даже зелеными насаждениями («когда начинают сажать горький померанец, династия клонится к закату»). Вот только «цивилизация» для Ибн Хальдуна означала гибель и разложение.

419

Взгляд хотя и пессимистический, но полностью подтверждаемый практикой на протяжении тысячелетий.

420

В оригинале – «асабийя», главный термин, достижение и открытие Ибн Хальдуна. Смирнов переводит его как «спаянность», Розенталь на английский – как group feeling («чувство локтя»), у самого Ибн Хальдуна этот многозначный термин используется и для обозначения автоматической реакции «наших бьют», и для групповой увлеченности призывами какого-нибудь проповедника, и для «верности» большого числа людей единому правителю. Мы переводим его как «сплоченность», а смысл этого термина и открытия в целом раскроется на следующих страницах.

421

Реальная племенная сплоченность, разумеется, ничего общего не имела со всеобщей любовью и братством. В религиозной организации альмохадов, к примеру, «иерархизированное общество подчинялось строгому распорядку, и махди крепко держал его в руках. Усердие при отправлении религиозных обязанностей было обязательно. Небрежное отношение к ним влекло за собой наказание кнутом и даже смерть» [Жюльен, 1961, с. 120]. Сплоченность племен достигалась, как и в современных тоталитарных сектах, полным контролем над свободным временем каждого человека, не оставлявшим ему возможности поступить как-то иначе, чем предписано обычаями и указаниями старших.

422

Мулк – еще один труднопереводимый термин Ибн Хальдуна. Он одновременно означает и принуждение (другого независимого человека), и владение им (как вещью), и возможность взимать с него налоги.

423

Читатель, конечно, узнает стандартный сценарий завершения совместного правления равных: как только один из них становится сюзереном, он предпочитает собственных вассалов, а не вчерашних соратников. Как видите, он действительно реализуется во все времена и у всех народов.

424

Ибн Хальдун упоминает срок – три поколения – и период, через который поколения сменяются, – 40 лет. Если сравнить его вывод с эмпирическими данными по арабским династиям (120 лет – медианная продолжительность существования), то нельзя не признать, что перед нами один из самых точных выводов во всей теории Власти!

425

В то же время если взять последние сто лет, то российская революция 1917 года оказывается блестящей иллюстрацией закона Ибн Хальдуна: состарившуюся и разложившуюся династию сменила совершенно новая группировка с ого-го какой асабийей.

426

Разумеется – как же иначе! – под лозунгами «очистки мира от скверны» и «установления высшей справедливости».

427

В конце XX века, по крайней мере.

428

Сразу же после того, как Макиавелли выпустили из тюрьмы и отправили в ссылку в родовое поместье.

429

Обычно полагают, что «Государь» был персонально адресован одному из правителей Флоренции Лоренцо Медичи, но это всего лишь легенда (Лоренцо стал правителем в 1516-м, а «Государь» был закончен еще в 1513-м). На деле Макиавелли пытался просто устроиться на службу к новой власти, рукопись «Государя» он передал своему другу Веттори, послу Флоренции в Риме (где папой был избран еще один Медичи, Джованни, он же Лев XII), дабы тот похлопотал за него перед домом Медичи; но Веттори, прочитав «Государя», решил этого не делать, а других контактов при дворе у Макиавелли не было [Скиннер, 2009].

430

«Первая декада» Тита Ливия – это книги 1–10 из громадной «Истории от основания города», охватывающие период с VIII века до н. э. до 293 года до н. э. и полностью дошедшие до наших дней, в отличие от второй и большинства последующих «декад».

431

Раннюю смерть Макиавелли в 1527 году (ему было всего 58 лет) обычно связывают с отказом очередного – республиканского – правительства Флоренции взять его на службу, это повлекло за собой депрессию и тяжелую болезнь.

432

Квентин Скиннер, автор «Очень краткого введения», не просто историк, а один из основателей Кембриджской школы интеллектуальной истории, разработавший методологию понимания авторов с опорой на исторический контекст, в котором они создавали свои произведения. В своем рассказе мы в значительной степени следуем его реконструкции теории Макиавелли.

433

Асабийя Ибн Хальдуна удовлетворяет этому условию, и поначалу кажется, что Макиавелли должен переоткрыть именно ее. Но никаких кочевых племен в Италии не было даже во времена Древнего Рима, так что свою асабийю Макиавелли пришлось искать в другом месте. Тем интереснее его результат.

434

В оригинале – virtu, доблесть, добродетель и сила одновременно. Как обычно, адекватный перевод с языка другой культуры невозможен, по-русски получается что-то вроде «добра с кулаками».

435

По меткому выражению грузинского вора в законе Джабы Иоселиани.

436

Этим «доблесть» Макиавелли напоминает «пассионарность» Гумилева.

437

Образцовый негативный пример – отречение Николая II, вылившееся в Гражданскую войну и гибель миллионов людей.

438

Пистойя – городок неподалеку от Флоренции, на полдороги к Лукке. В начале 1500-х годов в нем обострился давний конфликт между семьями Канчельери и Панчиатики (восходивший еще к старинной вражде между гибеллинами и гвельфами). Макиавелли предложил флорентийскому совету вмешаться в конфликт военной силой и установить в Пистойе мир, однако его предложение было отвергнуто. В 1502 году в Пистойе началась гражданская война, в результате которой к 1503 году многие его жители были убиты, а город – частично разрушен. Знакомый сценарий и для XXI века, не так ли?

439

Разумеется, если его невиновность известна лишь самому государю, а остальные считают его виновным; иначе такая кара хуже, чем преступление.

440

Забегая вперед, отметим, что поражающее русских на Западе «доносительство» (когда граждане вызывают полицию по любому поводу, например из-за играющей в 23:01 музыки) относится именно к такому типу поведения. Да, вызывать полицию к соседу нехорошо (с точки зрения морали), но это необходимое зло, без которого подъезд может превратиться в притон, – и это, если угодно, доблесть.

441

Как мы увидим в третьей главе, фактически это было открытие национального государства, первые образцы которого стали появляться в Европе только в середине XVIII века.

442

Флорентийская республика просуществовала (с небольшими перерывами) с 1115 по 1532 год и, хотя не достигла величия Рима, все же оказалась стабильнее большинства мусульманских династий.

443

В полном согласии с Ибн Хальдуном: единоличное правление – мулк – гибель династии.

444

В XXI веке этот вывод Макиавелли вполне согласуется с практикой: великие государства современности – США, Китай, Евросоюз – как раз и являются республиками, власть в которых распределена между разными группировками, а не сосредоточена в руках одного человека.

445

Мы уже писали о такой ситуации, рассказывая о теории власти Аристотеля.

446

Сдаться варварам в плен, оставить оружие и «пройти под игом». То есть каждый римлянин должен был поодиночке, пригибаясь, пройти меж трех копий, осыпаемый насмешками победителей.

447

Мы пишем «религия», но понимаем под ней любые формы сильных и дорациональных убеждений; к ним относятся и патриотизм, и фанатизм, и пролетарский интернационализм; содержание убеждений не столь существенно, главное, чтобы они задавали образцы поведения, и большинство граждан автоматически им следовало.

448

Ту же самую мысль через 250 лет образно высказал Томас Джефферсон: «Дерево свободы нужно поливать время от времени кровью патриотов и тиранов».

449

А уж как были шокированы ею современники Макиавелли, твердо помнившие, что сила любого государства заключается в единстве и отсутствии оппозиции, – даже кратко пересказать невозможно!

450

Вспоминается «игра» Гарина и Шельги из «Гиперболоида инженера Гарина», проводившаяся по этому самому правилу. Не убивая друг друга до смерти, они в постоянной конкуренции захватили весь мир.

451

Кто именно «они», станет ясно уже в следующем разделе.

452

Обратите внимание, что начиная с Макиавелли «государь» (сюзерен, властная группировка) и «государство» становятся разными субъектами: что хорошо для одного (единоличная, а потом и наследственная власть), то плохо для другого (деградация правящей династии).

453

Это не шутка: добрую треть фундаментальной книги «Насилие и социальные порядки» Норта, Уоллиса и Вайнгаста занимает описание эволюции правовой системы Великобритании в XIII–XVIII веках [Норт, 2011]. Доберись они до современности, этот раздел занял бы целую книгу.

454

Парламентские разногласия вокруг политического устройства Англии оформились в политические партии в ходе дискуссии по поводу «Билля о запрете» (предлагалось запретить брату Карла II, Джеймсу, будущему королю Якову II, наследовать английскую корону, потому что он был католиком) в 1678–1680 годах. Именно тогда появились либералы-виги (взявшие себе прозвище шотландских протестантов, поднявших в 1637 году восстание против Карла I) и консерваторы-тори (взявшие в отместку вигам прозвище ирландских повстанцев-католиков).

455

Другой вопрос, насколько эффективно она работает. Одна из популярных книг об английском премьере Блэре называется «Новый Макиавелли», и уж конечно не в смысле «сторонник политических свобод». При всей сложности американской политической системы за пост президента США уже четвертое десятилетие борются представители всего двух семей, Буши и Клинтоны. Тенденция к слиянию всех правящих группировок – одна из самых сильных в человеческой истории, и противостоять ей весьма непросто.

456

Возможно, поэтому республики и возникают довольно редко. Римская республика была создана в 509 году до н. э., почти одновременно с Афинской (508 г. до н. э.). Венецианская республика была учреждена в 697 году. Возникновение республик в других итальянских городах-государствах датируется началом XI века, в начале XII века сформировалась просуществовавшая 300 лет Новгородская республика, простиравшаяся от Балтийского моря до Уральских гор, и в конце XIII века появилась Швейцарская конфедерация (1291 год). Вот и все значительные республики, существовавшие в истории человечества до XVII века. Остальные сотни, если не тысячи государств были наследственными монархиями.

457

Население Англии составляло тогда около 5 миллионов человек, то есть погибло 4 % населения. Сравните с числом жертв российской революции и Гражданской войны (10 миллионов человек на 175 миллионов жителей), и вы поймете, насколько глубоким потрясением стала английская революция для современников.

458

В один и тот же год, 1614-й, в Англии и Франции были созваны парламент и генеральные штаты. Английский парламент, состоявший из крупных аристократов, отказал королю в требуемых средствах. Французские генеральные штаты, где аристократов и представителей третьего сословия было примерно поровну, вообще не смогли прийти к какому-то решению. Оба собрания вскоре были распущены, но в Англии аристократы сохранили свое влияние, а во Франции короли начали договариваться напрямую с торговыми городами, благодаря чему потребность в созыве генеральных штатов отпала на 200 лет.

459

В конце концов, «чья власть, того и вера», как постановила Священная Римская империя еще в 1555 году.

460

В нарушение принятых законов, что было установлено решением парламента в декабре 1640 года.

461

Это только в России Бегемот – придворный кот Воланда; в Европе его имя означает демона, превращающего человека в животное, способное лишь убивать и пожирать.

462

Например, Джона Локка (1632–1704): мальчиком он мог бы видеть толпы лондонцев, окруживших дворец Карла I в 1641 году, а в старости оказался чиновником по делам американских колоний в правительстве Вильгельма III Оранского, восшедшего на престол благодаря Славной революции.

463

Сначала в виде ополчения лондонского Сити (независимой территории, где королю запрещено было даже появляться), а затем и в виде традиционной для того времени армии наемников. Деньги, которые парламент отказался дать королю, пригодились для собственных целей.

464

На стороне парламента воевали пуритане – радикальные сторонники протестантизма внутри англиканской церкви.

465

В промежутках между этими существенными событиями затерялись такие несущественные, как, например, казнь Карла I в 1649 году, за которую проголосовали 59 лордов-«цареубийц», казненных (кто дожил) после реставрации 1660 года. Для целей нашей книги это действительно несущественный эпизод, но лордам он таким совсем не показался.

466

Он умер довольно рано – в 59 лет, предположительно – от малярии. Кромвель запросто мог прожить еще лет двадцать, и тогда история Англии, да и всего человечества, оказалась бы совсем другой. Такова роль случая в делах Власти.

467

Знакомому российским читателям главным образом по роману Дюма «Виконт де Бражелон».

468

На смену Долгому парламенту в 1661 году был избран новый парламент, прозванный Кавалерским за преимущественно роялистский состав. Несмотря на это, в финансовом вопросе он был столь же прижимист, сколь и предыдущие парламенты, и все свое правление Карл II испытывал дефицит средств.

469

Перед самой смертью Карл II все же перешел в католичество, из чего можно сделать вывод, что вопрос вероисповедания был для него чрезвычайно важен. Но при жизни он оставался в первую очередь человеком Власти и лишь во вторую – католиком. Прекрасный пример макиавеллианской доблести!

470

Формально самая высокая должность после короля, аналог первого министра; Шефтсбери был назначен на нее в 1672 году, незадолго до перехода в оппозицию.

471

20 ноября 1675 года подготовленное Шефтсбери предложение переизбрать парламент (с понятной целью – получить преимущество в новом) было отклонено с преимуществом всего в два голоса, 50:48, причем в его поддержку выступили герцог Йоркский и 11 англиканских епископов. С этого момента парламент перестал быть союзником Карла II; сначала в его заседаниях был объявлен перерыв, в 1677-м дебаты о перевыборах продолжились, в 1678 году Кавалерский парламент был распущен, в 1679–1681 годах были избраны (и распущены) три новых парламента, все более и более оппозиционных по составу.

472

Денби полностью провалил работу в парламенте: тайные переговоры с Людовиком XIV, которые он вел по поручению Карла II, были раскрыты; компрометирующие письма зачитали в палате лордов, и после долгих разбирательств в 1679 году Денби оказался в Тауэре по обвинению в государственной измене.

473

Еще один пример огромной роли случая в делах Власти. Проживи Карл II столько же, сколько его спонсор Людовик XIV – еще 23 года, – ничто не помешало бы ему стать английским «королем-солнцем», полностью изменив известную нам историю Европы.

474

Введенную Карлом II для борьбы с протестантами-пуританами, а вовсе не против католиков.

475

Томсинов приводит слова епископа Бенета (соратника Вильгельма Оранского): «одна из самых странных катастроф, случавшихся в какой-либо истории» [Томсинов, 2010, с. 37]; король Англии, в распоряжении которого была тридцатитысячная армия, оказался отстранен от власти за несколько месяцев и без каких-либо крупных сражений.

476

Не парламент – право созывать парламент имелось только у короля, а короля на тот момент в Англии не было, бегство Якова II было приравнено к отречению от престола. Это была лишь одна из многочисленных юридических проблем: решить, кто будет королем, может только парламент, но собрать парламент может только король, а его нет; что же теперь, страну распускать?

477

Многие ученые XXI века, такие как Асемоглу и Робинсон, или Нортон, Уоллис и Вайнгаст, считают Славную революцию поворотным моментом в истории человечества, давшим начало современной западной цивилизации.

478

Существует гипотеза (о которой мы уже писали в первой части), что английским властным группировкам помогли принять соответствующее решение старые европейские Деньги – банковские дома, вышедшие из Венеции и обосновавшиеся к XVII веку в Голландии. Но даже в этом случае английские аристократы выбирали словно «между пачкой денег и пулей в лоб».

479

Знакомое имя, не правда ли? Но это не тот самый, а дед того самого Уильяма Кавендиша, 1-го герцога Девоншира, одного из «семи бессмертных», подписавших приглашение Вильгельму Оранскому на английский трон. Гоббс обучал и следующего Уильяма Кавендиша, 3-го графа Девоншира, отца того самого.

480

«Работал» – слово нашего, XXI века, в котором большинство человеческих отношений свелось к работе по найму. В XVII веке все было сложнее: Гоббс начал свою карьеру при дворе Кавендишей в статусе семейного учителя, затем стал семейным секретарем, потом на короткий срок вернулся в учителя, после чего стал кем-то вроде придворного философа у графа, а позднее герцога Ньюкасла (которого, как и графа Девоншира, звали Уильям Кавендиш – популярное имя в этой семейке). В наши дни все это называется «работа», но в те годы положение Гоббса было сравнимо с положением «бедного родственника» или римского «клиента» при богатом «патроне».

481

Факт, лучше многих томов доказывающий, что Гоббс неплохо разбирался в теории Власти!

482

Существовал на средства графа Ньюкасла (оказывавшего подобную поддержку не только Гоббсу, но также его другу Гассенди и его оппоненту в философии Декарту) и зарабатывал частным преподаванием.

483

Среди современников Гоббс считался выдающимся физиком и математиком (что говорит лишь о слабости этих дисциплин в те годы) и так и не был избран в Лондонское королевское общество, поссорившись с Джоном Валлисом, самым влиятельным английским математиком, по вопросу квадратуры круга. Как видите, Гоббс не во всех своих делах руководствовался теорией Власти – возможно, потому что сам считал себя философом, а не математиком.

484

«Математические начала натуральной философии» Ньютона – попробуйте по названию догадаться, о чем эта книга.

485

По версии врагов Гоббса, сразу же после казни Карла I, с целью понравиться победившему в гражданской войне Кромвелю; враги, скорее всего, врали, но Кромвелю «Левиафан» и вправду понравился.

486

Языком интеллектуалов в то время была латынь, и написание книги на английском было серьезным риском. Позднее Гоббсу все же пришлось подготовить текст «Левиафана» на латыни и издать его в 1668 году в Амстердаме.

487

Тиражом 1000 экземпляров по бешеной для печатных книг цене в 8,5 шиллинга за штуку; поначалу тираж расходился медленно, но через несколько лет даже вышла допечатка в размере 1500 экземпляров [Newey, 2014, с. 285].

488

Ни Германия («еда, больше похожая на грязь, чем на еду»), ни дипломатическая работа Локку не понравились, и от второго приглашения Вейна он уже отказался.

489

Обстоятельства этого знакомства заслуживают упоминания. Эшли заказывал у своего оксфордского врача минеральную воду, тот был вынужден отлучиться по другим делам и попросил своего друга Локка доставить воду, а заодно и извиниться за задержку. Локк прибыл в дом Эшли, был приглашен остаться на ужин, и знакомство двух великих людей состоялось под поднятие бокалов с минеральной водой. В пересказах позднейших авторов этот эпизод превратился в отчаянные поиски Эшли личного врача и даже в спасение его жизни (позднее, в 1668 году, Локк действительно порекомендовал Эшли успешную операцию по удалению гнойника); на деле будущий граф Шефтсбери просто приметил умного человека.

490

Например, проводил совместные эксперименты со знаменитым химиком Робертом Бойлем.

491

Многие исследователи произведений Локка отмечают, что в его книгах нет новых и революционных идей, они представляют собой систематизированное изложение «здравого смысла», мировоззрения просвещенных аристократов конца XVII века. В этом нет ничего удивительного, ведь они и появились на свет как обобщение взглядов людей из окружения Шефтсбери.

492

Поскольку известно, что в это время готовился (в значительной степени – провокаторами Карла II), а потом был раскрыт заговор с целью убийства короля, после чего среди вигов начались массовые аресты, некоторые биографы полагают, что Локк был среди заговорщиков. Точно известно, что перед бегством в Голландию он уничтожил свой архив – а значит, там было что уничтожать.

493

Стараниями того самого лорда Мордонта, позднее – первого министра в правительстве Вильгельма.

494

Биограф Сомерса Уильям Сакше приводит выдержки из писем Сомерса 1689–1690 годов, в которых тот настойчиво просит Локка о помощи как советами, так и прямыми инструкциями, и пишет в связи с этим: «Совершенно очевидно, что Сомерс находился под огромным влиянием Локка» [Sacshe, 1975, p. 105–106].

495

Эта должность дает Локку доход в 200 фунтов в год (что соответствует современным 400 тысячам фунтов) и решает все его финансовые проблемы; позднее, в 1696 году, он получает должность управляющего североамериканскими колониями во вновь созданном Совете по торговле и плантациям с доходом в тысячу фунтов и умирает в 1704 году вполне обеспеченным человеком.

496

Например, с тем же Джоном Сомерсом по вопросам денежной политики.

497

Существует анонимная работа «Письмо знатного лица своему другу в деревню», авторство которой сегодня приписывается Локку, хотя по многим признакам она была написана лордом Эшли [Яковлев, 2013].

498

В случае Локка такое суммирование привело даже к подозрениям в плагиате: «Рассуждения о правлении» Элджернона Сиднея (казненного за эти самые «рассуждения» в 1683 году, поскольку в них содержался прямой призыв «свергнуть тирана», то есть распустившего парламент короля) местами дословно совпадают со вторым из локковских «Двух трактатов о правлении» [Яковлев, 2013].

499

«Два трактата о правлении» Локка вышли в свет (1690) уже после конституционной реформы в Англии (1689), но когда столетием позже возникли проблемы с государственным устройством Франции и США, «Два трактата» тут же переиздали, они стали основой для идеологов Французской революции и Войны за независимость.

500

Не потому «не работает», что одному королю отрубили голову, а потому, что основные властные группировки предпочитают бороться за власть не от имени нового короля.

501

Во времена Гоббса «передача права» была вполне материальной: передача королю права собирать налоги позволяла ему финансировать армию и физически уничтожать каждого противника созданного таким способом Левиафана.

502

Этот эффект – автоматическая поддержка большинством действующей власти – позволяет контролировать голосование в крупных акционерных обществах пакетом в 1–2 % общего числа акций.

503

Даже в Англии – «14 января 1649 года Палата общин английского парламента приняла резолюцию, в которой объявила, что „народ, живущий под Богом, является источником всякой праведной власти“» [Томсинов, 2010, с. 122].

504

Левиафан у Гоббса, в отличие от его же Бегемота и от «Левиафана» одноименного фильма, положительный образ, это защитник властных группировок от жестокостей гражданской войны, а не тиран, зачищающий под себя все политическое пространство.

505

Которым, после нескольких неудачных попыток, и оказался нынешний президент России Владимир Путин.

506

Сначала в теории, выработанной в светских салонах, затем на практике в ходе Славной революции, и только потом – в виде опубликованного текста, предназначенного стать библией нового государственного устройства.

507

Мы специально использовали слово «правление» вместо слова «власть», поскольку правитель, правящий по договоренности властных группировок, не обладает всей полнотой Власти.

508

Логика при этом использовалась самая современная: государственные люди должны служить интересам государства, а не собственным; чем больше людей, тем больше вероятность, что кто-то из них начнет преследовать корыстные цели; так что лучше пусть правит один «наворовавшийся» король, чем сотня «голодных» депутатов.

509

Тут можно было многое написать про Научную революцию XVII века, эмпиризм и материализм, сменившие в качестве философской моды общепринятый идеализм, паровую машину и «Человека-машину» Ламетри (появившиеся уже в следующем веке), но мы пишем учебное пособие, а не философский трактат. Поэтому скажем коротко: сам Локк еще не знал слова «машина» и не мог так назвать свою версию Левиафана; но смысл его изобретения именно таков: государство как беспристрастный (в отличие от человека) механизм обеспечения справедливости.

510

Локк еще не выделял судебную ветвь власти; в зависимости от важности вопросов ее функции выполняют у него и законодательная, и исполнительная власть, а в роли Верховного суда выступает парламент.

511

В который раз обращаем внимание на совершенную случайность возникшего расклада: проживи Карл II еще пару десятилетий, группировка вигов была бы полностью ликвидирована, и тори не с кем было бы договариваться об учреждении парламентского правления.

512

История подготовки, обсуждения и принятия этого Билля заслуживает отдельного рассказа. К счастью, он уже написан, и мы отсылаем интересующихся к блестящей книге Томсинова «Славная революция 1688–1689 годов в Англии и Билль о правах».

513

Эта отточенная формулировка принадлежит лучшему в XX веке практику Власти – И. В. Сталину (И. Сталин. Об основах ленинизма. 1947, с. 114). Любопытна эволюция взглядов на «государственную машину» у классиков марксизма. В «Манифесте Коммунистической партии» Маркса и Энгельса (1848) государство рассматривается как вторичное по отношению к Власти образование: «государство – комитет, управляющий делами всего класса буржуазии», и задачей коммунистов видится лишь смена владельцев этого комитета: «…централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс». В 1871 году Маркс (на опыте Парижской коммуны, «Гражданская война во Франции») обнаруживает, что «…рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для собственных целей». В 1917 году Ленин («Государство и революция») приходит к выводу о необходимости «слома государственной машины», «уничтожения паразита – государства». Мы предлагаем читателю самостоятельно ответить на вопрос о том, чем так не угодила государственная машина коммунистической властной группировке. Вопрос-подсказка: каким было в ней устройство Власти, монархическим или олигархическим?

514

Но каких именно интересов? Марксистская традиция говорит о «подавлении угнетенного класса», но мы-то прекрасно знаем, что с угнетенными классами властные группировки справляются и безо всякого государства (пример: мафия и торговцы). В нашем представлении, государственная машина работает на обеспечение не просто корыстного, а самого что ни на есть шкурного интереса властных группировок – их выживания в междоусобной борьбе. Без государственной машины, защищающей терпящие поражение властные группировки, срок правления любой элиты (даже династии) ограничен несколькими поколениями. Долговременное существование властных группировок возможно лишь при наличии хоть самого плохонького, но Государства.

515

Причем мыслителям не каких-нибудь «темных веков», а веков Просвещения и Промышленной революции, веков, когда была создана французская «Энциклопедия», построены железные дороги и изобретено электричество!

516

Хотя Моска и обвинял Парето в заимствовании идеи «правящего класса», внимательное сравнение работ авторов «теории элит» показывает, что они всего лишь независимо описывали один и тот же предмет (договорившиеся между собой властные группировки), причем с достаточно разных точек зрения.

517

Под Властью в данном случае мы подразумеваем правящий класс (состоящий из одной или нескольких властных группировок) той страны, в которой вы, уважаемый читатель, получили начальное образование.

518

Вопрос для самопроверки: почему в России все знают о Гарибальди, но далеко не все – о Мадзини и Кавура?

519

Настолько тайное, что обстоятельства его возникновения так и остались неизвестными.

520

По распространенной в те годы легенде папа Климент XIV был отравлен в 1774 году иезуитами с помощью чашки шоколада. Такой уж была репутация иезуитов в Италии XIX века, лозунги «Да здравствует папа, смерть иезуитам!» регулярно звучали в Риме во время очередных революций.

521

Джузеппе Мадзини (1805–1872) – «вечный революционер», по определению Гаэтано Моска, так всю оставшуюся жизнь провел в подготовке и осуществлении очередных революций, последние из которых были направлены уже против объединенной (но не на условиях Мадзини) Италии.

522

Именно эта пропаганда в конечном счете и подготовила объединение Италии, но совсем не так, как планировал сам Мадзини, и значительно позже, чем он ожидал.

523

Численность «Молодой Италии» в 1833 году оценивалась в 60 тысяч человек. Неудивительно, что в том же году правительство Австрии признало эту организацию преступной, и за членство в ней полагалась смертная казнь.

524

Джузеппе Гарибальди (1807–1882) – слишком известный человек, чтобы о нем можно было рассказать в двух словах; точнее всего было бы назвать его «последним кондотьером Европы», ведь услугами Гарибальди в качестве военачальника и пирата пользовались и тунисский бей, и бразильские повстанцы, и Уругвай, и лишь самым последним – объединитель Италии Камилло Кавур.

525

А следовательно, и всех «республиканских» организаций, ведь лидером их в любом случае оказывался Мадзини.

526

Мы вновь предоставляем читателю самостоятельно сообразить, почему такой способ организации общеитальянской властной группировки никуда не годился.

527

Массимо д’Азелио (1798–1866), наследник древнего аристократического рода, автор исторического романа «Этторе Феррамоска» и государственный деятель, положивший начало карьере Кавура.

528

Разумеется, сам д’Азелио говорил о реформах, но мы можем себе позволить называть вещи своими именами.

529

На русский обычно переводится как «Возрождение», что приводит к путанице с другим, более известным итальянским Возрождением. Более точные значения таковы: классическое Возрождение, или Ренессанс – это «второе рождение», а «Рисорджименто» – это «Возвращение к жизни», «Воскрешение».

530

Камилло Кавур (1810–1861) – итальянский Бисмарк, настоящий объединитель и первый премьер-министр Италии.

531

Так называемый альбертинский статут, остававшийся основой государственного устройства Италии до самой отмены монархии в 1948 году.

532

За год, с марта 1848-го по март 1849 года, в парламенте Сардинии сменилось семь премьер-министров. Надо ли объяснять, кому в это время принадлежала реальная власть?

533

А вместе с ней и всей итальянской революции 1848–1849 годов: австрийские войска разгромили возникшие было республики, и на их месте восстановились прежние монархии.

534

В связи с этим фактом становится понятной «нерешительность» Карла-Альберта в войне 1849 года; остается только догадываться, какой силы духа от его советников требовала эта королевская нерешительность!

535

Основные вехи этой работы: 1851 год – союз с Наполеоном III, 1855 год – союз с Францией и Англией в Крымской войне, 1858 год – тайный договор в Пломбьере с Францией против Австрии, в обмен на помощь в захвате Ломбардии Франции были обещаны Ницца и Савойя.

536

А вовсе не к единой Италии! Подобный лозунг в то время мог закончиться потерей союзников.

537

Но не нам с вами, ведь мы помним, насколько неумело действовали Мадзини и Гарибальди каждый раз, когда они были лишены поддержки более организованных властных группировок. Популярность хороша для митингов, реальная же власть требует хорошего финансирования и сильных союзников.

538

При всей своей отваге Гарибальди отлично знал 36-ю стратагему и пользовался ею каждый раз, когда ситуация складывалась не в его пользу, – благодаря чему, постоянно участвуя в войнах, дожил до преклонных лет.

539

Как и в случае с Кромвелем, предположительно – малярию.

540

Беттино Рикасоли (1809–1880), барон Рикасоли, он же граф Бролио, бывший тосканский министр внутренних дел, совместно с Кавуром проводивший присоединение Тосканы к Сардинии. Его потомки известны сегодня по одноименным винам, производимым в провинции Кьянти.

541

Урбано Ратацци (1808–1873), профессиональный туринский политик с 1848 года, с 1852-го вошедший в коалицию с Кавуром и бывший министром в нескольких правительствах Кавура.

542

Джованни Ланца (1810–1882), врач и фермер (владелец 33 гектаров земли в Пьемонте), министр нескольких правительств Кавура.

543

Марко Мингетти (1818–1886), издатель газеты в Болонье, сотрудник Кавура с 1856 года, министр в послекавуровских правительствах.

544

Например, Ратацци стал в 1862 году премьером вместо Рикасоли, чтобы поддержать отношения с Наполеоном III, возмущенным активизировавшимся при Рикасоли республиканским движением против римского папы. Когда в 1864 году возникла возможность союза с Германией против Австрии, премьер-министром тут же был поставлен генерал Ламармора, известный своими «пруссоманскими» взглядами.

545

Объединение Италии обошлось в копеечку: к 1872 году госдолг составлял 8 миллиардов лир при доходах бюджета 800 миллионов [Лависс, т. 7, с. 282–283], то есть долг превышал доходы в 10 раз! Для сравнения: в 2013 году в Японии это соотношение составляло 9/1, в Греции 4,7/1, а США – всего 4/1.

546

Формальным поводом послужил законопроект по национализации железных дорог, затронувший интересы одного из самых доходных в XIX веке секторов экономики. Любопытно, что национализацию продвигали «правые», а заблокировали ее «левые» под лозунгами свободы рынка; нужен ли лучший пример условности деления на «правых» и «левых» по сравнению с вопросами Власти? [История Италии, 1970, с. 277].

547

Агостино Депретис (1813–1887), пьемонтец, соратник Гарибальди по войне 1860 года, министр двух «правых» правительств 1860-х, возглавивший в 1873 году «левую» фракцию парламента.

548

Вполне возможно, что и после; наш анализ заканчивается 1884 годом, поскольку в этом году вышла в свет книга Гаэтано Моска «Теория правлений и парламентское правление», зафиксировавшая научное открытие правящего класса.

549

Сорок лет спустя, когда эта маска стала по-настоящему красивой, идея «вся власть государству» была успешно использована Муссолини. Но это уже другая история.

550

Насколько это утверждение соответствует истине – вопрос открытый. В конкретном случае Италии 1860–1870-х годов основным результатом экономической политики «правых» стали изменения в сельском хозяйстве: «…общее число земельных собственников в Италии сократилось на протяжении 1861–1881 годов… примерно на 1/5» [История Италии, с. 262], то есть богатые землевладельцы стали еще богаче, а бедные по большей части разорились. Конечно, разбогатевших землевладельцев можно назвать и буржуазией, но тогда этот термин становится слишком широким, чтобы хоть что-то объяснять.

551

Антонио ди Рудини (1839–1908), лидер «правых» после Мингетти, дважды премьер-министр Италии.

552

Там в числе прочих он слушал лекции будущего премьер-министра Антонио Саландры (1853–1931). Через много лет, в 1914 году, Саландра пригласил Моску в свой кабинет помощником министра колоний.

553

В «Элементах политической науки» (1896), втором издании «Элементов» (1923) и английском издании этой же книги под названием «Правящий класс» (1939).

554

Витторио Эммануэле Орландо (1860–1952) – итальянский политический деятель, депутат с 1897 года, министр нескольких кабинетов, премьер-министр в 1917–1919 годах.

555

В отличие от Джона Локка, для которого влияние виговского окружения можно считать точно установленным, в случае с Гаэтано Моской влияние круга ди Рудини является лишь нашим предположением. Но теоретическая позиция самого Моски, всемерно оправдывавшего сосредоточение власти в руках меньшинства, вполне согласуется с этой гипотезой.

556

Сложность очевидного (мы видим группу правящих людей, но как же ее правильно назвать?) в полной мере проявилась с названием этого самого класса. В разных работах Моска называет его «доминирующим», «правящим», «высшим», «управляющим» классом, «правящей кликой», «организованным меньшинством», «управляющим меньшинством» [Bobbio, 1962, p. 6]. К нашей собственной терминологии (властная группировка, правящая властная группировка) ближе всего, конечно, «правящая клика» (в отличие от «класса», клика – это небольшая группа хорошо знакомых между собой людей); но «клика» – ругательное слово, и защищавший интересы этой самой клики Моска предпочел более нейтральный термин – «политический класс» (так называется соответствующая глава второго издания «Элементов политической науки»).

557

Его характеристика российской буржуазии заслуживает того, чтобы здесь ее привести: «В России моментом краха первой революции стала в высшей степени идиотская спешка русской буржуазии с уничтожением собственной армии с помощью знаменитого „Приказа номер один“, лишившего офицеров авторитета среди солдат» [Mosca, 1939, p. 469]. Как видите, «правящий класс» из немногих людей даже сам Моска легко путал с «правящим классом» из целого социального слоя (буржуазии).

558

Это уже не асабийя-сплоченность Ибн Хальдуна и не доблесть Макиавелли, а вполне современное понятие, подразумевающее, помимо единства цели, еще и сложную структуру этой самой организации.

559

Моска приводит любопытный пример обратного: «По наблюдениям Маколея, замыслы убийства почти никогда не удавались в Англии просто потому, что в английских убийцах нет ни крупицы нравственного чувства, столь необходимого для взаимного доверия» [Моска, 1994, с. 106].

560

Можно предположить, что «умение организовываться» было для самого Моски (выросшего в окружении представителей самого что ни на есть правящего класса) чем-то самоочевидным и потому не заслуживающим отдельного разговора.

561

В отличие от своих предшественников, представлявших официальную идеологию XIX века (представительское правление, парламентаризм, социал-демократия) единственно правильным и научным способом организации государства, Моска открыто называл ее всего лишь политической формулой и относился к ней весьма критически: «Мы полагаем, что социал-демократия угрожает будущему современной цивилизации, но вместе с тем вынуждены признать, что она основывается на чувстве справедливости, зависти и жажде наслаждений, а эти чувства столь широко распространены среди людей, особенно сейчас, что было бы серьезной ошибкой отрицать тот факт, что социалистические учения обладают большими способностями самовоспроизводства» [Моска, 1994, с. 112].

562

Впрочем, в XX веке появились и такие теории, что миром с незапамятных времен правят «рептилоиды», особая нечеловеческая раса.

563

Иными словами, когда государство превращается из вполне человеческой властной группировки в надчеловеческую государственную машину.

564

Вспомним нашу реконструкцию формирования итальянского правящего класса: неудачные попытки карбонариев и Мадзини, идеология «единой Италии» Джоберти, тайный и открытый план объединения Италии д’Азелио, союз короля Карла-Альберта с пьемонтскими либералами, формирование парламента как инструмента и «консортерии» как собственно властной группировки. Публичная деятельность «консортерии» позволила однозначно выделить ее в качестве правящего класса. Заметим, однако, что разглядеть итальянский правящий класс удалось лишь потому, что мы застали его на самом раннем этапе формирования, когда он был заинтересован в своем расширении. Выявить более старые и замкнутые группировки так легко не получится.

565

Напомним читателям, что здесь идет речь о теоретической модели правящего класса, а не о реальных правящих и стремящихся править властных группировках.

566

Оба этих способа были в XX веке взяты на вооружение разными властными группировками; западные группировки предпочли первый (превратив публичную политику в клоунаду), группировки развивающихся стран – второй (создав вождистские партии и организации). Но это уже другая история.

567

С 1888 года, когда Моска начал работать секретарем ди Рудини, и вплоть до 1922-го, когда власть в Италии перешла к группировке Муссолини. Вопрос, произошло это из-за деградации предыдущей властной группировки или же она просто поменяла себе правящий класс, требует отдельного исследования.

568

«Рациональную бюрократию» в качестве нового (и наилучшего) правящего класса воспел Джеймс Бернхем в своей знаменитой, но малоинтересной с точки зрения теории Власти книге «Революция менеджеров» (1941). В ней он предсказывал всемирный успех «менеджеризма», образцом которого считал гитлеровскую Германию и милитаристскую Японию; уже через пять лет эти прогнозы оказались в мусорной корзине.

569

Начинал Моска с желания оправдать правление меньшинства и блестяще выполнил свою задачу. Но неумолимая логика научного анализа привела его и к куда менее приятным выводам.

570

Вильфредо Парето (1848–1923) – итальянский и швейцарский экономист и социолог. Родился в Париже в семье итальянского политического эмигранта, получил техническое образование, защитил диссертацию по «принципам равновесия в твердых телах», работал менеджером в железнодорожных компаниях. В 1893 году по приглашению видного экономиста Вальраса стал профессором политической экономии в Лозаннском университете. Широко известно в экономике «равновесие Парето», а в социологии – «циркуляция элит Парето».

571

Как и любую теорию, сводящую описание системы к индивидуальным особенностям ее элементов; жизнеспособность элиты по Парето зависит не от ее внутреннего устройства и не от политической формулы, а исключительно от качества ее «личного состава». «Привлекать лучших» – вот и вся рекомендация, которую можно извлечь из такого подхода; но мы-то с вами знаем, что Власть основывается не на лучших, а на верных и мотивированных, и их нужно не столько привлекать, сколько воспитывать через уже сформированную в группировке систему проверок и конкуренции.

572

Так, университет Чикаго, о котором мы еще вспомним, был основан лишь в 1890 году (причем на пожертвование самого Джона Рокфеллера).

573

В средневековых университетах их было всего четыре – теология, медицина, юриспруденция и философия, к которой относилось все остальное. Сегодня определить точное число «наук» уже невозможно.

574

Мы пониманием, насколько это определение науки отличается от общепринятого, но полагаем, что оно вполне соответствует американскому духу позитивизма и прагматизма XX века.

575

В Европе социология как университетская дисциплина появилась лишь в 1895 году, когда Эмиль Дюркгейм основал при Университете Бордо факультет социологии.

576

Уильям Грэхем Самнер (1840–1910) – основатель американской социологии, второй президент Американского социологического общества, автор классической (хотя и забытой) книги «Обычаи» (1906).

577

То есть людей, профессионально занимающихся преподаванием социологии и публикацией соответствующих работ.

578

Первоначально она называлась American Sociological Society, но к 1959 году участники наконец обратили внимание, что аббревиатура ASS выглядит как-то не очень, и организация была переименована в American Sociological Association (ASA).

579

Первые социологические работы, основанные на эмпирических данных, появились в конце XIX века почти одновременно в Европе и США: в 1885–1903 годах – исследование («карта») лондонской бедности известного филантропа Чарльза Бута (Англия), в 1897 году – книга «Самоубийство» классика европейской социологии Эмиля Дюркгейма (Франция), в 1899 году – исследование «Филадельфийский негр» американского социолога Уильяма Эдварда Дюбуа.

580

Большая часть социологических теорий XX века (символический интеракционизм, структурный функционализм, этнометодология, теория конфликта, математическая социология и т. д.) была создана в США.

581

В один год с «Филадельфийским негром» Дюбуа в США вышла книга Торнстейна Веблена «Праздный класс» (1899), не содержавшая ни единого эмпирического факта. И какая же книга стала более знаменитой? Правильно, «Праздный класс»!

582

Названия книг тех лет говорят сами за себя: «Бродяга» Андерсона, «Банда» Трешера, «Такси-дансинг» Кресси, «Неприспособленная девушка» Томаса.

583

До 1936 года эти опросы точно предсказывали, кто станет следующим президентом. Но к 1936 году расслоение американского общества из-за Великой депрессии стало настолько серьезным, что исход выборов решили избиратели, у которых не было денег на The Literary Digest. Учесть их мнения смогли конкуренты журнала, среди которых был и небезызвестный Гэллап [Батыгин, 1995].

584

Фонд, основанный в 1907 году железнодорожным магнатом Расселом Сейджем для поддержки социальных исследований. Наряду с фондами Рокфеллера и Форда один из главных игроков на американском рынке исследований.

585

Знаменитый Хоторнский эксперимент, давший, помимо остальных результатов, «хоторнский эффект»: сам факт участия людей в эксперименте по анализу их поведения уже изменяет это самое поведение. До 1932 года ученые совершенно не осознавали, что социолог может влиять на изучаемые процессы.

586

В рамках этого проекта в 1938 году была проведена знаменитая инсценировка «Войны миров» – прямой репортаж о вторжении марсиан в США. Любопытно, что слушатели сразу поверили в войну, но подумали, что на самом деле на США напала Германия, а про марсиан им послышалось.

587

Пауль Лазарсфельд (1901–1976) – сначала европейский, потом (с 1933 года, когда он получил первый грант от Фонда Рокфеллера) американский социолог, фактически создавший современную методологию количественных социологических исследований.

588

Далее – BASR, Bureau of Applied Social Research.

589

Самюэль Стауффер (1900–1960) – американский социолог, профессор Чикагского университета (1934–1941), руководитель Исследовательского отдела при Министерстве обороны США (1941–1946), профессор и директор лаборатории социологических исследований в Гарварде (1946–1960).

590

Флойд Хантер (1912–1992) – американский социальный работник (первые 15 лет активной жизни), известный социолог, автор нескольких переиздающихся до сих пор книг, в том числе всемирно знаменитой Community Power Structure (1953).

591

«Объединенные организации обслуживания» – созданная на частные пожертвования в США в 1941 году общественная организация, занимающаяся организацией досуга военнослужащих (в годы Второй мировой войны – весьма актуальная деятельность).

592

Общественная организация, занимающаяся привлечением пожертвований для выплат пособий малоимущим.

593

Генри Уоллес (1888–1965) – вице-президент США в 1941–1945 годах, при Рузвельте, выступал за конвергенцию политических систем США и СССР. Смещен преемником Рузвельта Трумэном за несогласие с политикой холодной войны. Созданная им «Прогрессивная партия» также выступала с левых и просоветских позиций. В 1948 году Уоллес потерпел сокрушительное поражение на президентских выборах (2,37 % голосов) и отошел от политической деятельности.

594

Точный перевод этого названия на русский язык невозможен: community по-английски означает одновременно и «сообщество», и «городскую общественность», и просто «поселение, город». «Структура власти в обществе» теряет городскую составляющую названия, а «Структура власти в американском городе» – общественную.

595

Фактически первым социологическим исследованием Власти в США была знаменитая книга Роберта и Хелен Линд «Средний город» (1929), в которой качественными методами (изучение документов, публикаций в СМИ, интервью с жителями) был выявлен факт: «Этот город принадлежит семье X» (пятерым братьям, владевшим основными бизнесами в городе Манси, штат Индиана; Манси послужил образцом среднего американского города) [Ледяев, 2012]. Однако в целом работа Линдов была посвящена жизни американцев в маленьком городе (например, там содержалась статистика по частоте посещения кинотеатров), а не только городской Власти. Кроме того, Хантер впервые применил для выявления структуры Власти формальный метод, создавший ощущение научного доказательства существования правящего класса. Поэтому именно Хантер по праву считается первооткрывателем «правящей элиты».

596

После выхода своей знаменитой книги Хантер прожил долгую, обеспеченную и довольно счастливую жизнь – до 1960 года работал профессором в Северо-Каролинском университете, затем возглавлял две коммерческие социологические компании, писал книги и умер в почтенном для XX века возрасте 80 лет.

597

Атланта в 1950 году насчитывала 330 тысяч жителей, намного больше, чем в среднем американском городке вроде Манси (20 тысяч).

598

Несмотря на название, работали в этой Лиге главным образом мужчины, занимавшиеся популяризацией актуальных политических проблем с целью привлечь женщин к голосованию… а заодно и повысить собственный рейтинг.

599

Разумеется, этот вопрос Хантер задавал, еще не показывая собственный список топ-40 [Domhoff, 2005].

600

Вассалам одного сюзерена не положено знать других сюзеренов, даже если эти сюзерены относятся к одной группировке. Хантер выявил ту самую структуру Власти, о которой мы пишем с первых страниц нашей книги; как и во многих других случаях, когда разные умные люди изучают один и тот же предмет, выводы у них получаются одинаковые.

601

Не во всякой культуре ценится такая «игра с положительной суммой» (ты выигрываешь, но и твой сосед тоже выигрывает), поэтому многим трудно поверить, что подобные олигархии реально могут мирно сосуществовать. Тем не менее есть культуры, в которых общая победа ценится даже выше, чем единоличная.

602

Не афишируется совершенно осознанно: «Хантер указывает на характерные для лидеров опасения, что люди могут узнать, кто на самом деле правит в городе» [Ледяев, 2012, с. 229].

603

Точно перевести на русский снова не получается – leadership означает одновременно и «лидерство», и «руководство», и «правящие круги». Максимально близко по смыслу – «верховное правительство» (в отличие от обычного, которое в Вашингтоне), по ассоциации с мировым правительством.

604

Джон Фостер Даллес (1888–1959) – госсекретарь США (то есть второй человек в государстве) при президенте Дуайте Эйзенхауэре в 1953–1959 годах, брат директора ЦРУ Аллена Фостера Даллеса, известного российскому читателю по пресловутому «плану Даллеса».

605

Чарльз Райт Миллс (1916–1962) – американский социолог и публицист левых убеждений, критически настроенный по отношению как к США, так и к СССР, автор трех знаменитых книг – «Белый воротничок», «Властная элита» и «Социологическое воображение».

606

Не только из-за ранней смерти в 1962 году; его подход был неприемлем для всего американского социологического истеблишмента. Единственным даже не учеником, а последователем Миллса считается английский социолог Ральф Милибэнд (1924–1994), помимо всего прочего – отец лидера лейбористской партии в 2010–2015 годах Эдварда Милибэнда (не правда ли, неплохая иллюстрация того, как правящий класс работает с инакомыслящими?).

607

«Новые люди власти» (1948) – о рабочих и профсоюзных лидерах, «Белый воротничок» (1951) – об американском среднем классе, «Властвующая элита» (1956) – о высших классах Америки.

608

Бескомпромиссно-критическое отношение Миллса к любой современной ему Власти иллюстрирует следующий эпизод. После выхода разоблачающей американский истеблишмент «Властвующей элиты» Миллса пригласили в СССР, и на банкете в Институте философии Академии наук он поднял тост за «полную реабилитацию товарища Троцкого как знак обретения политической свободы в СССР» [Никулин, 2003]. Довольно бестактно по отношению к советским товарищам, но вполне в духе Миллса, писавшего в те годы оставшуюся неоконченной книгу «Контактируя с врагом: Tovarich».

609

На защите диссертации Миллса в 1942 году они обменялись последними любезностями: «Идите к черту, Миллс!» – сказал Беккер. «После вас, сэр», – ответил Миллс [Geary, 2009, p. 27].

610

«Идеология и утопия» (немецкое издание – 1929, английское – 1936) – книга, в которой немецкий социолог Карл Мангейм (1893–1947) впервые обосновал социальный характер знания. Мы «знаем» только то, что нам выгодно (идеологию), что помогает выживать в реальном социальном окружении. Попытки «узнать» что-то другое являются утопией – мечтами о лучшей жизни, не подкрепленными реальными социальными силами. Набрав сторонников, утопии могут становиться идеологиями, но взамен появляются другие утопии. На фоне общепринятой точки зрения, что научные знания есть объективная истина, это была поистине революционная идея.

611

Возникает вопрос: а зачем тогда вообще заниматься наукой? Миллс, как и любой нормальный ученый, увлеченный своей работой, отвечал на этот вопрос так: не любой наукой нужно заниматься, а социологией, позволяющей отличить «социальные» знания от «объективных». Разумеется, на деле Миллс просто использовал одни социальные знания вместо других. Упреждая вопрос Читателя к Теоретику, заметим, что мы и не скрываем собственную «социальную ангажированность»: нам интересна Власть, и мы пишем обо всем на свете с точки зрения Власти. Вопрос объективной истины для нас менее интересен, чем вопрос о том, кто здесь главный.

612

Роберт Кинг Мертон (1910–2003) – классик американской социологии, один из лидеров Колумбийской школы (вместе с Парсонсом и Лазарсфельдом), в 1940-х – теоретик № 1 в американской социологии.

613

Именно благодаря рекомендации Мертона Миллс уже в следующем, 1941 году получил приглашение в Мэриленд [Geary, 2009, p. 36].

614

«Характер и социальная структура», опубликована в 1953 году.

615

Диссертация ставила перед собой масштабную цель – объяснить социальными причинами возникновение и характер прагматизма, господствующей американской философской концепции. Из-за приглашения в Мэриленд Миллс не успел реализовать свой титанический замысел и защитил значительно сокращенный вариант диссертации («Социологическое объяснение некоторых аспектов прагматизма»).

616

Преимущественно левых политических взглядов: шел 1942 год, до холодной войны оставалось еще несколько лет, а до маккартизма и того больше, президентом США был автор левого «Нового курса» Рузвельт, сторонник конвергенции США с СССР Уоллес работал госсекретарем – в общем, быть левым в те годы в США было вполне комфортно.

617

Тот самый Дэниел Белл, автор «Конца идеологии» и «Грядущего постиндустриального общества».

618

Основной идеей статьи была критика «смешанной экономики» (частный бизнес под строгим государственным контролем) с позиций чистого социализма. Именно тогда у Миллса сложилось представление о крупном бизнесе как об источнике всех социальных бед – от вырождения рабочего класса до монополизации всей власти владельцами крупнейших промышленных компаний.

619

Тому самому, автору «Среднего города».

620

О прочности положения Миллса в «группировке» американских социологов можно судить по следующей истории. В 1945 году, помимо формальной работы ассистента в университете, Миллс получил должность руководителя масштабного коммерческого исследования в городе Декатуре (штат Иллинойс). Вопреки ожиданиям нанимателя (самого Пола Лазарсфельда), Миллс не только изменил методику исследования (добавив к стандартным опросникам открытые интервью), но и предложил собственную интерпретацию его результатов (изучалось влияние рекламы на потребителей, а Миллс доложил, что владельцы массмедиа полностью определяют мысли и чувства простых американцев). В результате выпуск отчета об исследовании задержался на несколько лет (а книга о нем вышла только в 1955 году). Бюро прикладных социальных исследований (BASR) понесло значительные убытки, Миллс был отстранен от должности руководителя исследования, но все попытки Лазарсфельда убрать его из Колумбийского университета и Бюро оказались тщетными. Лазарсфельду пришлось пойти на компромисс, поручив Миллсу другую работу (отчет о положении пуэрто-риканских мигрантов).

Наш Практик сказал бы, что такая ситуация почти наверняка означает, что Миллс был завуалированным членом какой-то крайне влиятельной группировки, которая использовала его как «жука в муравейнике» и в обиду не давала, одновременно предоставляя полную свободу действий. Мы даже можем предположить, что это была за группировка, но всего на свете в одной книге не расскажешь!

621

Причем Миллс – в отличие от, например, Моски – добился этого успеха собственными усилиями (вполне по-американски – за счет качественного продукта и агрессивной саморекламы). Поэтому и направление дальнейшего развития Миллс выбирал сам – исходя из личных, а не классовых представлений о том, чем следует заниматься ученому.

622

Миллс был социологом, а не историком, и писал о том обществе, которое видел вокруг. Но мы помним, что интеллектуалы предшествующих эпох были столь же зависимы от своих правящих классов.

623

Помимо уже упоминавшейся истории с Лазарсфельдом, отметим еще один факт из биографии Миллса: он везде ездил на мотоцикле (который ремонтировал самостоятельно) и ходил по территории Колумбийского университета, не снимая кожаной куртки и шлема. Подобное поведение должно было демонстрировать его неприятие академических условностей – или же своего более высокого властного рейтинга по отношению к академической власти!

624

Для этого Миллс воспользовался своим влиянием и в 1945 году организовал специальное подразделение в BASR – LRD, Labor Research Division (отдел по изучению труда).

625

Закон объявил многие виды забастовок незаконными, установил для профсоюзов обязательную финансовую отчетность и даже обязал руководителей профсоюзов давать подписку о непричастности к деятельности коммунистической партии.

626

На деле это было не столько оформление, сколько написание совершенно новой книги «по мотивам» проведенных исследований. Будучи и сам белым воротничком, Миллс позволил себе более субъективный и литературный стиль изложения, который называл социологической поэзией. Поэтому работа над книгой заняла целых три года.

627

Начальный тираж 3500 экземпляров разошелся в первый же месяц, и дальше книга продавалась примерно по 1000 экземпляров в месяц. Неплохой результат даже для XXI века (сегодня социологическая книга считается бестселлером в США, если за год продано более 10 000 экземпляров); но по сравнению с вышедшей годом ранее «Одинокой толпой» Дэвида Рисмена, чей тираж превысил 500 000 экземпляров, – далеко не рекорд.

628

Cheerful robots – термин, придуманный Миллсом и больше никем из социологов не использовавшийся, – ведь они, социологи, тоже должны демонстрировать верность университетским стандартам, жизнерадостность и искренность. Так что никаких «роботов»!

629

Inactionary – еще одно слово, придуманное Миллсом (по аналогии с «акционером» и «реакционером»), означающее «неакционер», «бездейственник», «неактивист»; мы выбрали перевод, наиболее подходящий по смыслу.

630

The High («высокомерные», «надменные») and The Mighty («важные»).

631

Во-первых, Миллс эмпирически опроверг распространенное в 1950-е годы убеждение, что «после „Нового курса“ в США не осталось миллиардеров»; они остались, просто стали лучше маскировать свои состояния. Во-вторых, Миллс продемонстрировал динамику социального состава сверхбогачей: если в 1900 году среди них было 39 % выходцев из низших классов (сыновья фермеров и рабочих), то к 1950 году таковых осталось только 9 %. Напротив, 68 % мультимиллионеров в 1950 году оказались сыновьями миллионеров.

632

Дуайт Эйзенхауэр (1890–1969) – президент США в 1953–1961 годах, представитель «рокфеллеровских республиканцев» (группы политиков при Нельсоне Рокфеллере, в которую входил, например, Ричард Никсон).

633

Джон Фостер Даллес, долгие годы бывший партнером в юридической компании Sullivan and Cromwell, тесно связанной с Морганами и Рокфеллерами.

634

Джордж Хамфри (1890–1970), юрист и администратор в сталелитейной промышленности, работавший председателем созданного в 1933 году Делового совета (предпринимателей) при Министерстве торговли.

635

Чарльз Уилсон (1890–1961), президент General Motors в 1941–1953 годах.

636

Во многих источниках указывается, что General Motors уже в ту пору была «народной» корпорацией, насчитывавшей более двух миллионов акционеров. Фактически же до 1961 года (а возможно, и после) компания принадлежала семейству Дюпонов (тому самому, DuPont, создателю нейлона, кевлара, тефлона и напалма), владевшему самым значительным пакетом акций и контролировавшему топ-менеджмент.

637

Как промышленных, так и любых других – по мере изучения материала Миллсу становилось все очевиднее, что по корпоративно-бюрократическому типу устроены все крупные организации, будь то политические партии, госаппарат, армия или даже некоммерческие фонды.

638

В оригинале – background, «подготовка вопросов», «обсуждение в своем кругу»; перевод «закулисное обсуждение» не отражает всей многозначности английского термина, включающего в себя и сбор информации, и ее обсуждение, и «шумовое сопровождение» принятого решения – в общем, все необходимые действия по принятию и осуществлению на публике решения, утвержденного властной группировкой.

639

Джордж Маршалл (1880–1959) – начальник штаба американской армии в годы Второй мировой войны, в 1945 году на короткий срок вышедший в отставку, но вскоре вернувшийся на госслужбу и в 1947 году предложивший небезызвестный «план Маршалла».

640

Пьер Дюпон (1870–1954) – легендарный американский предприниматель, основатель DuPont и крупнейший акционер General Motors.

641

Альфред Слоан (1875–1966) – президент (с 1923) и председатель совета директоров (1937–1956) General Motors. Кроме всего прочего, это именно он учредил Слоановский фонд, известный сегодня по одному из его научных проектов – Слоановскому цифровому обзору неба.

642

Миллс пользуется термином prestige – «репутация», «престиж», «авторитет», – но фактически речь у него идет о потенциальном рейтинге человека Власти.

643

Гарольд Тэлботт (1888–1957) – малоизвестный американский государственный деятель, в отличие от своего внучатого племянника, Строуба Тэлботта (р. 1946), занимавшего должность советника госсекретаря США в администрации Клинтона (1994–2001) и специализировавшегося по России и бывшим странам СССР. Как видите, в высших эшелонах Власти анекдот «Это у вас, русских, однофамильцы, а нас, евреев, – родственники!» в большинстве случаев соответствует действительности.

644

Он его, кстати, не потерял. Ответ правящего класса был более изощренным: Миллсу обрезали финансирование на исследования, а друзья-социологи перестали с ним общаться. Дело дошло до того, что только Роберт Линд выразил Миллсу соболезнование в связи с первым инфарктом в 1960 году [Geary, 2009, p. 182]. Фактически это было послание: «Вон из профессии!» Учитывая, насколько популярным был Миллс в первые годы своей карьеры, можно себе представить, как он переживал изменившееся отношение коллег; возможно, четыре инфаркта и ранняя смерть как раз и оказались следствием такой социальной изоляции. В любом случае судьба Миллса послужила ясным намеком другим социологам: ругать элиту нехорошо!

645

В 1971 году Валлерстайн, с 1958 года занимавший должность профессора социологии Колумбийского университета, вынужден был уйти с этой работы и на пять лет перебраться в Канаду, в малоизвестный Университет Макгилла (Монреаль).

646

В ответ Миллс, в полном соответствии со своими бунтарскими привычками, написал книгу «Социологическое воображение» (1959), в которой объявил ненаучной всю остальную социологию. По мнению многих социологов, это была его лучшая книга.

647

Как с уже рассмотренным нами учением Макиавелли и в случае с открытием Квигли, которое будет рассмотрено в следующей главе.

648

Льюис Козер (1913–2003) – известный американский социолог, основоположник конфликтологии, автор классического труда «Функции социального конфликта» (1956).

649

Премия за лучшую книгу года (только одну!) в области госуправления, политики и международных отношений; одним из ее лауреатов стал Генри Киссинджер – в 1958 году за книгу «Ядерное оружие и международная политика».

650

Джон Гэлбрейт в известной книге «Общество изобилия» (1958), до сих пор включенной в топ-100 самых влиятельных книг по версии Modern Library, критиковал американское «изобилие в частном секторе и нищету в общественном» и выступал за государственное регулирование экономики, приводя в пример успехи СССР в ракетно-космической отрасли. В американских учебниках экономики Мак-Коннела и Самуэльсона с начала 1960-х декларировалось превосходство СССР над США по темпам роста вследствие большей доли инвестиций в ВВП, благодаря той же централизации.

651

Джеймс Мэдинсон (1751–1836) – один из авторов конституции США, четвертый президент США. Знаменит в том числе его афоризм: If men were angels, no government would be necessary. (Если бы люди были ангелами, правительство не понадобилось бы.)

652

Александр Гамильтон (1757–1804) – первый министр финансов США.

653

Хантер Ф. «Структура власти в сообществе» (1953) – книга, рассмотренная в предыдущем разделе.

654

Йельский университет – один из восьми престижнейших университетов США («Лига плюща»), четвертый по времени основания (первый, конечно, Гарвардский) и постоянно входящий в первую пятерку университетов по всем рейтингам (Гарвардский, Принстонский, Йельский, Стэнфордский, Колумбийский).

655

Помимо книги «Кто правит?» Даля, по результатам этого исследования были написаны еще две работы: «Городская власть и политическая теория» Полсби и «Политика прогресса» Волфинджера [Ледяев, 2012, с. 243].

656

Обратите внимание, что это требование исключает из рассмотрения закулисные обсуждения, открытые Миллсом, и тем самым делает невозможным научное изучение реальной власти.

657

Даль специально придумал этот термин, чтобы заменить весьма субъективное понятие «элита»; экономические (богачи) и социальные (известные люди) «нотабли» в его теории выявляются с помощью строгих процедур.

658

Высшие лидеры – лица, инициировавшие два и более принятых решения.

659

Малые лидеры – лица, инициировавшие только одно принятое решение.

660

Citizen Action Commission, создана в 1954 году, в нее входили несколько сотен уважаемых людей Нью-Хейвена.

661

Иногда тайные решения все же документируются – например, в частных письмах, опубликованных посмертно, или в протоколах закрытых совещаний, ставших достоянием гласности. Но это всегда лишь единичные случаи, которые невозможно проанализировать статистическими методами.

662

Да-да, того самого Буша – отца и деда будущих президентов Джорджей Бушей, уже упоминавшегося нами в первой части книги.

663

Чтобы ощутить масштаб суммы, напомним, что с 1950-х годов доллар обесценился в десять раз, и предположим, что такой же проект получил бы какой-нибудь российский «миллионник». Получается сумма в 10 миллиардов долларов, или 300 миллиардов рублей, – несколько годовых бюджетов!

664

Цитируется по краткому пересказу книги, размещенному Домхоффом в открытом доступе в интернете: Who Really Ruled in Dahl’s New Haven? Само интервью Домхофф нашел в материалах исследования, которые сохранились в архивах Йеля.

665

По крайней мере, для тех социологов, которые не хотели повторить судьбу Миллса.

666

Tragedy and Hope. A History of the World In Our Time – дословно «История мира в наше время», но по-русски так не говорят, а «Современная мировая история» звучит слишком официально для подзаголовка к «Трагедии и надежде».

667

Насколько нам известно, это была первая попытка теоретического осмысления XX века. Начиная с 1980-х подобные исторические обзоры стали достаточно популярны; среди «лучших книг столетия» мы встречаем «Новые времена» Пола Джонсона (1981), «Эпоху крайностей» Эрика Хобсбаума (1994), «После войны» Тони Джадта (2005). Однако в 1960-е внимание публики привлекали совсем другие темы (прежде всего – подъем левого движения, воплотившегося в революцию 1968 года), и книга Квигли поначалу осталась незамеченной. Ну а потом… дальше у нас как раз и написано, что случилось потом.

668

А именно – в направлении уничтожения американского образа жизни, основанного на частной собственности, и создания всемирной коммунистической республики.

669

Такие как контролируемый распад Британской империи с целью образовать всемирную конфедерацию проанглийских стран, а также совершенно ошибочная политика «умиротворения» Гитлера, сознательно проводившаяся английским истеблишментом.

670

Предателя надо наказать, но так, чтобы тяжесть наказания была понятна другим вассалам того же рода деятельности. Миллса не стали убивать, а разрушили ему профессиональную репутацию и лишили финансирования; судя по результату (четыре инфаркта), это было куда мучительнее простого убийства. Лишение финансирования и разрушение репутации – стандартное наказание в американском истеблишменте, о чем мы уже упоминали в связи с исследованиями Хантера.

671

В этом случае речь идет уже не о предательстве вассала, а о свидетеле обвинения, и тут работают совсем другие правила, вплоть до устранения свидетеля; все громкие скандалы (вроде убийства Кеннеди или Уотергейта) обычно сопровождаются многочисленными внезапными смертями малозначительных лиц.

672

На тот момент Бостон был пятым по численности населения городом США (после Нью-Йорка, Чикаго, Сент-Луиса и Филадельфии).

673

Не знаю, как вам, уважаемый читатель, а мне вспомнился рассказ о Шерлоке Холмсе, где он притворялся озлобленным (по отношению к Англии) американским ирландцем. Хотя на страницах своих книг Квигли и воздерживается от негативных оценок в адрес англо-американского истеблишмента, общее критическое отношение Квигли к этой элите не вызывает сомнений.

674

Эдмунд Уолш (1885–1956), «отец Уолш» – католический священник, выдающийся консервативный интеллектуал и общественный деятель времен холодной войны, среди прочего знаменитый тем, что дал путевку в жизнь сенатору Маккарти, посоветовав ему активнее выступить против «коммунистической агентуры».

675

School of Foreign Service.

676

Вот довольно типичное воспоминание одного из студентов Квигли: «Он был убедительным, захватывающим лектором, и для меня не стало сюрпризом, что впоследствии почти каждый его слушатель соглашался, что Квигли фактически сформировал его мышление».

677

Очередной пример трудности перевода: citizenship – это и подданство, и гражданство, и активная гражданская позиция, и социальная ответственность. Все в одном слове, а нам для передачи смысла приходится использовать три!

678

Узнаете «доблесть» Макиавелли? У нас так и не будет повода рассказать о технологии формирования такой гражданской позиции у простых американцев, поэтому заметим просто, что в США она была доведена до совершенства, и результаты получились соответствующие.

679

Одним из профессиональных интересов Квигли была история систем вооружения, которой он посвятил так и не изданную при жизни объемистую книгу.

680

Что, впрочем, неудивительно, эта война оказалась чемоданом без ручки и головной болью для целого поколения американских политиков.

681

Разумеется, на уровне специалиста, то есть второго слоя правящего класса. Чуть позже мы увидим, что Квигли и сам прекрасно понимал свое место во властной группировке, к которой принадлежал.

682

Тома I–III вышли в 1934 году, IV–VI – в 1939 году.

683

Арнольд Тойнби (1889–1975) – знаменитый английский историк, профессор Лондонской школы экономики, сотрудник отдела пропаганды английского МИДа с 1914 года, член английской делегации на Версальских переговорах по итогам Первой мировой войны, научный директор (1925–1943) Королевского института международных отношений, созданного тем самым англо-американским истеблишментом, о котором так подробно написал Квигли.

684

A Study of History by A. J. Toynbee. Abridgement of vol. I–VI by D. C. Somervell. London, 1946.

685

Создание цивилизации, по Тойнби, – ответ общества на вызов, то есть какие-нибудь внешние трудности вроде сурового климата, воинственных соседей или всенародного унижения.

686

Нетрудно заметить, что Тойнби следует здесь за Парето, идеализируя правящую элиту и приписывая ей достижения цивилизации в целом. В этом нет ничего удивительного, поскольку сам Тойнби принадлежал к правящей элите Великобритании и разделял ее убежденность в своей миссии править менее творческим населением.

687

Квигли выделяет семь стадий этого цикла (смешение, беременность, экспансия, эпоха конфликтов, империя, разложение и оккупация), Тойнби – четыре (рождение, рост, надлом и распад); любопытно, что в первоначальных набросках к «Постижению истории» Тойнби тоже выделял семь стадий (рождение, дифференциация, экспансия, надлом, империя, универсальная религия и разрушение). Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с ситуацией, когда при всем желании ученые не могут выдумать ничего оригинального: что есть в объекте исследования, о том и приходится писать.

688

Такими, как «культурная общность», «религия», «удаленность от места первоначального зарождения» и так далее. В результате даже количество цивилизаций у Тойнби точно не известно – их насчитывается от 21 до 26, в зависимости от способа подсчета.

689

Насколько глубокий след оставила в истории классическая (греко-римская) цивилизация, можно понять из следующего примера. Когда в 1770 году знаменитый батальный художник Бенджамин Уэст работал над картиной «Смерть генерала Вольфа», его посетил архиепископ Йорка Драммонд и потребовал, чтобы генерал Вольф был изображен в античном одеянии, более соответствующем его величию, нежели военная форма [Смит, 2004, с. 11]. Через 40 лет по Гудзону поплывет первый пароход – но символом величия по-прежнему остается античное одеяние!

690

Мы бы добавили – и культурная, так как по-русски культура – это литература и искусство, наполняющие жизнь смыслом. Но для англоязычного Квигли культура – это вся совокупность жизненных проявлений цивилизации (начиная с военных построений и заканчивая привычкой ходить в церковь), поэтому у него упомянута только религия. Коммунизм и непротивление злу насилием по этой классификации – тоже религии.

691

В переводе на язык теории Власти – превратившись из объекта Управления в самостоятельные властные группировки!

692

В оригинале Квигли пишет о ханаанской цивилизации, названной так по библейскому именованию современного Ближнего Востока (Израиль и прилегающие страны); на наш взгляд, Ближний Восток по-русски звучит понятнее.

693

Общепринятая идеология европейских государств XVI–XVIII веков, заключавшаяся политически в укреплении центральной власти (абсолютизм), а экономически – в регулировании торговли с целью обеспечения положительного торгового баланса (чтобы деньги из страны не уходили). Понятно, что все страны одновременно не могут иметь положительный баланс, так что эта политика вела к нарастанию напряженности – как и положено любому институту.

694

В Наполеоновских войнах, затронувших только Европу, погибло до 6 миллионов человек из 250 миллионов ее населения; во Второй мировой – до 85 миллионов человек из 2300 миллионов населения Земли; в процентном соотношении вполне сопоставимые потери.

695

Квигли имеет в виду Британскую аграрную революцию XVIII века, заключавшуюся в переходе к четырехпольной системе севооборота (пшеница, ячмень, турнепс, клевер), позволившей избежать истощения почв и повысить среднюю урожайность зерновых в полтора раза.

696

Очевидное в 1961 году, когда доллар еще имел золотое обеспечение, и совершенно непонятное в 2015-м, когда золото превратилось в сырье для ювелиров.

697

В какой институт? Да в тот самый, с которого мы начали нашу главу: в сеть центральных банков, контролировавших всю экономическую жизнь Запада в первой трети XX века!

698

Швейцарская банковская семья; банк Mirabaud and Cie существует и сегодня.

699

Директор Банка Англии в 1920–1944 годах.

700

Британский промышленник, создатель Imperical Chemical Industries, и сегодня являющейся крупнейшей промышленной компанией Великобритании.

701

Британский промышленник, один из основателей компании Unilever (Knorr, Lipton, Dove – это некоторые из ее брендов).

702

Уильям Моррис, виконт Наффилд, основатель британской компании Morris Motors.

703

Применительно к Истории это понимание можно сформулировать так: субъектами исторических действий являются властные группировки, а не контролируемые ими организации (вроде правительств и корпораций) и уж тем более не первые лица этих организаций (вроде президентов или официальных владельцев).

704

Так что для Квигли, близко к сердцу принимавшего западную цивилизацию, ситуация 1960-х годов выглядела еще ужаснее, чем для прячущихся в атомных бомбоубежищах американцев: даже победа США в ядерной войне стала бы, по Квигли, поражением Запада, поскольку привела бы к формированию американской Империи.

705

Это лишний раз показывает, что сам Квигли принадлежал ко второму слою правящего класса, верящему в политическую формулу, в отличие от первого слоя, который ее формулирует.

706

На самом деле Уилсон сказал: «Да, я могу принять решение, идущее против интересов General Motors, хотя долгое время думал, что то, что хорошо для General Motors, хорошо и для Америки». И попробовал бы он та к не сказать, ведь дело было в 1952 году на сенатских слушаниях по поводу его назначения министром обороны.

707

Немецкий промышленник, сын основателя AEG, сторонник плановой экономики, убитый за сотрудничество с СССР в 1922 году.

708

Ключевым фактором в международной политике того времени являлись репарации Германии (за Первую мировую), которые в силу своего непомерного объема в принципе не могли быть выплачены и требовали постоянных корректировок. Управлял всем этим процессом как раз международный консорциум банков, публичным лицом которых выступал Дж. П. Морган – младший.

709

Томас Ламонт (1870–1948) – американский банкир, партнер Дж. П. Моргана – старшего с 1911 года, совладелец JPMorgan and Company. Помимо всего прочего – отец философа-гуманиста Корлисса Ламонта, большого друга СССР в 1930–1950-е годы.

710

Например, эпизод с актом Гласса – Стигала, о котором мы рассказали читателю во второй главе.

711

Джон Раскин (1819–1900) – самый влиятельный английский искусствовед викторианской эпохи, автор более 20 книг по искусству, а также идеологии социальной справедливости, позднее легшей в основу программы лейбористской партии.

712

Уильям Стед (1849–1912) – самый известный британский журналист конца XIX века, редактор Pall Mall Gazette в 1880–1889 годах; погиб на «Титанике». Квигли упоминает его вместе с Родсом, поскольку в 1891 году Родс, не имевший в Лондоне связей, обратился к Стеду за помощью в организации тайного общества. Однако по своему потенциальному рангу ни Стед, ни даже Родс не соответствовали столь масштабной задаче, и к XX веку состав исходного общества практически полностью поменялся. Об этом чуть позже.

713

Сесил Родс (1853–1902) – британский бизнесмен и колониальный администратор, чья деятельность в Южной Африке финансировалась банком Ротшильдов. Основатель алмазной компании De Beers, фанатичный империалист, автор знаменитой цитаты о звездах над головой, которые он аннексировал бы, если бы дотянулся.

714

Как указывает Квигли в «Англо-американском истеблишменте», столь точная дата создания тайного общества стала известна благодаря Уильяму Стеду тщательно записывавшему события своей жизни, и его не менее дотошным биографам, опубликовавшим соответствующие записи. Будь общество по-настоящему тайным (как, например, карбонарии), Квигли вряд ли сумел бы что-нибудь о нем разузнать.

715

Может показаться странным, что богатейший бизнес-партнер Ротшильдов, собаку съевших на тайных обществах, мечтает создать что-то свое, а не присоединиться к самим Ротшильдам. Но, судя по дальнейшим событиям (Родс умер, не оставив наследника, De Beers вернулась во владение Ротшильдов, а личное богатство Родса сформировало фонд, которым управляли достаточно случайные в его жизни люди), кажется маловероятным, что Ротшильды допустили бы Родса до святая святых собственных тайн.

716

Реджинальд Бретт (1852–1930), 2-й виконт Эшер – английский политик, близкий друг королевы Виктории и короля Эдуарда VII, бессменный председатель Комитета Имперской обороны в 1904–1930 годах.

717

Поскольку дальше часто будут упоминаться разные лорды, приведем здесь краткую справку по английским титулам. Английская знать делится (в порядке понижения статусов) на герцогов (высшая знать), маркизов, графов (earl), виконтов и баронов (все они имеют право заседать в Палате лордов). Английские Ротшильды смогли купить себе титул баронов, но дальше пробиться не сумели.

718

Альфред Милнер (1854–1925) – британский государственный деятель и колониальный администратор, фактически руководитель второй Англо-бурской войны и английских колоний в Южной Африке, получивший за это титул виконта (в 1902 году). Доверенное лицо трех богатейших людей Южной Африки (Родса, Бейта и Бейли), управляющий фондом Родса; один из самых влиятельных людей во внешней политике Великобритании в 1890–1920 годах. Выпускник Оксфорда 1877 года, до 1885 года работавший журналистом у Стеда в Pall Mall Gazette. В 1885 году оставил журналистику, получив должность личного секретаря Джорджа Гошена, директора Банка Англии, а в 1887–1892 годах – министра финансов в правительстве Роберта Сесила, маркиза Солсбери. Таким образом, на момент вступления в общество Родса Милнер уже был вассалом могущественной группировки («блок Сесила»), и не приходится удивляться, что в конечном счете общество Родса превратилось в «группу Милнера».

719

Артур Балфур (1848–1930), с 1922 года граф Балфур, английский политик, премьер-министр в 1902–1905 годах, получивший эту должность фактически по наследству от своего дяди Роберта Сесила. Неясно, перешло ли к Балфуру руководство всей властной группировкой («блоком Сесила»), но несомненно, что до конца жизни он был одним из ее публичных лидеров.

720

Альберт Грей (1851–1917) – британский политик, друг Сесила Родса и его главный лоббист при Джозефе Чемберлене. Позднее, в 1904 году, по рекомендации Балфура стал генерал-губернатором Канады (до 1911 года).

721

Флора Шо (1852–1929) – британская журналистка, придумавшая название целой страны, Нигерии. В 1886–1892 году работала в Pall Mall Gazette у Стеда, а в 1890 году стала редактором отдела колоний в The Times.

722

Хотя основали общество Родс и Стед, мы будем называть его членов мильнеритами, как это принято в англоязычной литературе. Дело в том, что основатель общества Родс умер в 1902 году, и с этого момента руководство обществом перешло в руки Альфреда Милнера, который и обеспечил достижение всех его амбициозных целей.

723

Лорд Милнер писал: «Я британский (в действительности даже английский) националист. Если я еще и империалист, то это лишь потому, что судьба английской расы, рожденной на острове и добывшей превосходство в морях, – пустить корни в различных частях света» (The Times, 25 July 1925).

724

Потомками голландских колонизаторов, называвших себя африканерами; прозвище «буры» («крестьяне») дали им уже англичане.

725

И назывались соответственно – ойтландеры (uitlanders), «иностранцы».

726

Пауль Крюгер (1825–1904) – президент Трансвааля в 1883–1900 годах.

727

Знаменитый «Рейд Джеймсона» 29 декабря 1895 года – 2 января 1896 года, закончившийся окружением и захватом в плен всего отряда численностью около 500 человек.

728

Трансвааль закупил в Европе около 40 000 винтовок Маузера и 59 артиллерийских орудий.

729

Благодаря его давним связям с «блоком Сесила». Роль этого блока в создании общества Родса и Круглого стола описана Квигли в «Англо-американском истеблишменте»; для наших целей достаточно знать, что Милнер, хотя и входил в «общество Родса», исторически принадлежал к другой властной группировке, Гошена – Солсбери, а судя по последующей карьере, еще и Ротшильдов. При всей амбициозности планов сам Родс был всего лишь вассалом вассала настоящих хозяев планеты.

730

Квигли пишет, что Русско-японская война 1905 года была прямым следствием Англо-бурской: японцы увидели, что европейцев можно побеждать, и тоже решили попробовать.

731

Именно в ее ходе выдвинулся Дэвид Ллойд-Джордж, будущий премьер-министр в годы Первой мировой войны.

732

Благотворительная организация, один из многих «домов для народа», в которых представители английских высших классов контактировали с жителями рабочих окраин, помогая им в защите своих прав и воспитании детей. Такая благотворительность была одним из направлений реализации проекта Раскина.

733

Может показаться, что Милнер был прямо-таки серым кардиналом Британии, лично назначавшим людей в господствующую властную группировку; поэтому следует заметить, что из «детсада Милнера» вышли лишь три сколько-нибудь известных человека – Керр, Брэнд и Кертис – и что реально британскую политику формировали совсем другие люди.

734

В «Англо-американском истеблишменте» Квигли указывает, что Бейли и Астор входили во внутренний круг тайного общества Родса – Миллса; по мнению Квигли, Уолдорф Астор (1879–1952), британский политик и бизнесмен, вошел в общество с подачи Милнера в 1917 году (а уже в 1918-м стал парламентским секретарем Ллойд-Джорджа). Несомненно, кроме Круглого стола, группировка Милнера работала и в других направлениях, но эта деятельность осталась совершенно не задокументированной.

735

Лайонел Кертис (1872–1955), британский публицист, участник, а после смерти Милнера и лидер «детсада Милнера». В 1901–1909 годах работал в Южной Африке, где подготовил проект организации Южно-Африканского союза (из четырех независимых до этого колоний), современной ЮАР. В 1916 году издал книгу «Содружество наций» и всю последующую жизнь пропагандировал единое всемирное государство.

736

В Лондоне Милнеру было чем заняться: получив титул виконта в 1902 году, он мог заседать в Палате лордов; кроме того, его ждали дела Фонда Родса, а также место в совете директоров Rio Tinto (медь и цинк, одна из многочисленных сырьевых компаний Ротшильдов), директором которой он стал в 1911 году.

737

Консерваторам аукнулась не только развязанная под их руководством бурская война, но и другие неудачные решения, а также слабость Балфура как лидера партии.

738

Уильям Палмер, 2-й граф Селборн (1859–1942) – британский администратор, сменивший Милнера на посту Верховного комиссара Южной Африки. Как и сам Милнер, входил в группировку Солсбери.

739

Филип Керр (1882–1940) – британский политик и дипломат, начавший карьеру в Южной Африке (1905–1910) в составе «детсада Милнера». Личный секретарь премьер-министра Ллойд-Джорджа в 1916–1921 годах, посол в США в 1939–1940 годах. Сын 7-го маркиза Лотиана, унаследовал титул в 1930 году, став 11-м маркизом Лотианом. Английская «Википедия» перечисляет 24 герцогства и 33 маркизата, так что Керр входил в топ-100 английской наследственной элиты.

740

Две английские – Капскую область и Натал и две бурские – Трансвааль и Оранжевую реку.

741

Роберт Брэнд (1878–1963), с 1909 года барон Брэнд – английский госслужащий и бизнесмен, с 1909 года партнер, а позднее директор в банке Lazard, в 1941–1944 годах глава Британской продовольственной миссии в Нью-Йорке.

742

В наше время тактика «создать проблему, а потом предложить ее решение в обмен на допуск к власти» общеизвестна. Однако сто лет назад мало кому приходили в голову подобные двухходовки.

743

На деле, конечно, «образцовость» Южной Африки поддерживалась не ее конституцией и политическими институтами, а участием ее лидеров (Джеймсона, Дункана, Лонга, Смэтса) во властной группировке Милнера. Подготовить им смену по каким-то причинам не удалось, и в 1948 году к власти пришел «бурский экстремист» Малан, рассорившийся с Англией, организовавший пресловутый апартеид и в конечном счете предрешивший печальную судьбу современной ЮАР.

744

У Квигли «блок Сесила» (властная группировка Солсбери – Балфура) упоминается только в «Англо-американском истеблишменте», но и там Квигли пишет, что после смерти Солсбери его группировка утратила прежнее влияние и инициатива перешла к Милнеру. Нам это представляется крайне сомнительным, поскольку публичный преемник Солсбери, Балфур, играл важную роль в английской политике (например, в 1917 году предоставил Ротшильду право на создание Израиля) вплоть до своей смерти в 1930 году; без поддержки работающей властной группировки это было бы невозможно.

745

Квигли почти ничего не пишет о том, как «блок Сесила» вернул себе политическую власть, а между тем это весьма показательная история. Исторически клан контролировал только консерваторов, но выборы 1906 года они проиграли с разгромным счетом (157 мест в палате общин против 400 у либералов) и на 15 лет лишились шансов на формирование правительства. В связи с этим клану пришлось сменить тактику и наладить контакты с лидерами либеральной партии (такими, как Асквит и Ллойд-Джордж). Далее, в ходе мировой войны, поставившей под угрозу само существование Великобритании, клану удалось убедить либералов и общественность в необходимости формирования правительства национального единства и провести на ключевые позиции своих ставленников. Возможно, именно тогда среди властных группировок и появилось понимание, что контролировать нужно не одну, а все соперничающие политические партии.

746

Уильям Синклер Маррис (1873–1945) – госслужащий Британской империи в Индии.

747

По Квигли, Милнер унаследовал от Родса не только многомиллионный Фонд Родса, но и идею создания всемирного англоязычного государства; для идеалиста Квигли такого объяснения было вполне достаточно. Однако деятельность Круглого стола успешно продолжалась и после смерти Милнера в 1925 году, что наводит на мысль о существовании группировки более высокого уровня, в которой Милнер был всего лишь одним из вассалов.

748

В 1909 году Филип Керр побывал в Канаде и вернулся оттуда в полной уверенности, что в Имперскую Федерацию с единым правительством в Лондоне Канаду никакой пропагандой не заманишь.

749

Государства-владения Британии, к которым в 1910-х годах относились Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южно-Африканский Союз. Доминионы были фактически самостоятельными государствами и вовсе не собирались отдавать обратно уже приобретенную независимость.

750

Позднее эта идея приобрела широкую популярность – так были созданы Лига Наций, ООН, СЭВ, а затем и Евросоюз. Но принадлежала она изначально, похоже, именно Круглому столу.

751

Пересмотр первоначального плана единой страны (Имперской Федерации) может показаться неудачей Круглого стола; на наш взгляд, такой пересмотр был проявлением гибкости и высокой квалификации в делах Власти. Запланированное в 1916 году, Содружество наций окончательно оформилось в 1949-м и сегодня включает в себя более 50 государств, треть мирового населения и 20 % ВВП. Вот что значит хороший план!

752

Далее следует текст из записанного на пленку интервью Квигли 1974 года, расшифрованного и размещенного в интернете его поклонниками.

753

Один из самых богатых колледжей Оксфордского университета, отличающийся от всех остальных тем, что все его студенты автоматически попадают в Совет колледжа.

754

«For God’s sake, go!» – слова, сказанные Кромвелем в адрес Долгого парламента и потом в лучших английских традициях повторенные Лео Эмери на историческом заседании парламента, закончившемся отставкой Чемберлена.

755

На время обучения в колледже.

756

Подобные странные высказывания обычно свидетельствуют о достоверности рассказов – придумывать их специально не станет ни один фальсификатор.

757

В оригинале build up – формировать, укомплектовывать, усиливать. Обратите внимание, с какой небрежностью Зиммерн упомянул решение относительно раскрутки целой страны; казалось бы, такими вопросами должно заниматься правительство – ан нет, этим занимаются совсем другие, более постоянные и лучше организованные структуры.

758

«Англо-американский истеблишмент», законченный в 1949 году, но опубликованный только в 1981-м.

759

Двадцать лет за свой счет изучать какие-то мифические заговоры? Почему бы и нет, профессора имеют право на чудачества!

760

Так и было сделано: начальный тираж в 8800 экземпляров был распродан издательством за два года (с 1966-го по 1968-й), после чего Макмиллан уведомил Квигли, что печатные матрицы уничтожены и допечатки невозможны. Книга стала библиографической редкостью, ее выкрадывали из библиотек, а цена на вторичном рынке доходила тогда до 150 долларов (эквивалентна 1000 долларов сейчас).

761

Которого на деле, конечно же, не существует, и любые попытки исследовать его всерьез приведут к очевидным для любого ученого опровержениям этого вброса.

762

Клеон Скоузен (1913–2006) – американский писатель и политический философ, автор более десяти книг, самой знаменитой из которых так и остался «Голый коммунист», крайне правый антикоммунистический памфлет 1958 года, разошедшийся в итоге многомиллионным тиражом.

763

Нельсон Рокфеллер (1908–1979) – американский бизнесмен и политик, самый публичный из семьи Рокфеллеров, один из лидеров республиканской партии, губернатор штата Нью-Йорк в 1959–1973 годах и вице-президент США в 1974–1977 годах. Упоминался в «Голом капиталисте» как один из главных мировых заговорщиков.

764

До 4 миллионов копий; одной из причин такой популярности стало активное использование книги (явно антиреспубликанской направленности) в предвыборной кампании Макговерна против Никсона.

765

Да-да, практичной: консультировать Пентагон Квигли приглашали вовсе не за его исследования англо-американского истеблишмента.

766

Сильнее всего в этом смысле «досталось» теории расового превосходства; попробуйте-ка выйти с ней на публику!

767

Мы скромно надеемся, что оторваться от нашей книги у заинтересованного читателя не получится, по крайней мере, до этого места.

768

Любая в буквальном смысле, например ответ «Иванов слушает» по личному телефону – ведь звонивший может и не знать, что этот телефон действительно принадлежит Иванову.

769

Фраза из рассказа Куприна «Брегет», по сюжету которого у одного из офицеров, собравшихся выпить, пропадают часы, и поскольку прислуги не было, подозрение, что украл их кто-то из своих, моментально превращает дружеское застолье в шекспировскую трагедию.

770

Так Ротшильды стали английскими баронами.

Content

Μихаил Хазин, Сергей Щеглов
Кризис и Власть
Том I
Лестница в небо
2-е издание переработанное и дополненное

Благодарности

Предисловие Три мифа и три правды о власти

Часть I То, чего нельзя говорить

Глава 1 Люди власти Правила власти для вассалов

К власти рвутся бандой

Игра в системе

Ошибка вассала Apple, 1985 год: Джобс против Скалли

Надобны нам верные

Несистемные элементы

Глава 2 Арена со львами Правила власти для сюзеренов

Главный враг человека власти

Монархия или олигархия? Одинаковые методы, разные результаты

Государство-это он! Борьба за власть в условиях монархии

Воевать или договариваться? Борьба за власть в условиях олигархии

Современная власть История XX века с точки зрения теории Власти

Часть II Маски власти

Глава 3 Государство От мандата неба до государственной машины

Мандат неба и путь обмана Теория Власти в Древнем Китае

Подрезывание и остракизм Аристотель, «Политика» (360 г. до н. э.)

Асабийя и мулк Ибн Хальдун, «Мукаддима» (1377 год)

Судьба и доблесть Макиавелли, «Государь» (1513), «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1517)

Бегемот и левиафан Гоббс, «Левиафан» (1651), Локк, «Два трактата о правлении» (1690)

Глава 4 Элита От правящего класса до мирового правительства

Правящий класс Гаэтано Моска, «Теория правлений и парламентское правление» (1884), «Элементы политической науки» (1896)

Властвующая элита Флойд Хантер, «Структура власти в сообществе» (1953), Райт Миллс, «Властвующая элита» (1956)

Элита и избиратели Роберт Даль, «Кто правит?» (1961)

Англо-американский истеблишмент Кэрролл Квигли, «Трагедия и надежда» (1966), «Англо-американский истеблишмент» (1981)

Приложение Памятка человеку власти

Что такое Власть

Три общих правила Власти

Три правила Власти для вассала

Три правила Власти для сюзерена

Три правила высшей Власти при монархии

Три правила высшей Власти при олигархии

Литература

Примечания