Дорба Иван

ДАР МЕДУЗЫ

Посвящается светлой памяти замечательной женщины Нины Александровны Макаевой-Табидзе

..Слово Грузии могуче. Если сердце в ком певуче.

Блеск родится в темной туче, в лете молний вырезных…

Шота Руставели

Солнце перевалило за полдень. Жарко. Пляж на окраине Кобулети почти безлюден. Остались загорать одиночки.

Под самодельным тентом, лениво перебрасываясь словами, лежат двое: грузный ихтиолог-аджарец Гогла Михайлбвич, человек лет пятидесяти, и недавно приехавший с женой в гости к Нине Александровне Табидзе московский литератор. Тут же, в песочке, строит домики пятилетняя девочка, маленькая Ниночка, внучка Табидзе. Она недружелюбно поглядывает на «рыбника» (так она называет ихтиолога) и влюбленно на «принца», который выглядит еще спортивно, хотя ему уже под шестьдесят.

— Вы спрашиваете, уважаемый Вано, почему медузы перед штормом подплывают к берегу? Смею вас уверить, ничего тут сверхъестественного нет! Ихтиолог поворачивается на бок и смотрит в даль моря.

— Спору нет, сюда входит, как вы изволили заметить, инстинкт, верней, кажущееся его проявление, а именно — рефлекторный процесс, на манер «рефлекса бегства» или «рефлекса обороны», которые мы наблюдаем у раков и крабов. Но случается так называемый «ошибочный рефлекс», который зачастую приводит животное к гибели, как и у летящих на огонь мотыльков и других насекомых…

В этот момент к пляжникам медленно подошла седая женщина в трауре вдова Тициана Табидзе. Туговатый на ухо ихтиолог даже не расслышал ее шагов, продолжал, жестикулируя:

— Медуза — класс кишечнополостных. Полый стебель — ее рот. Нервная система состоит обычно из шести или восьми узловцентров, правильно расположенных по краям купола. От них тянутся к щупальцам нервы. Их органы чувств…

— Значит, медузы видят, слышат, чувствуют? Я так и думала! — тихо произнесла Нина Александровна и остановилась. Ихтиолог сел на песке, закивал приятельски: — Конечно! Мы еще мало знаем о жизни медуз и тех рефлексах, которые ими управляют. Это хищники, а такие, как, скажем, акалефы, питаются рыбами и крабами. Они обессиливают свою жертву стрекательными органами и постепенно ее переваривают. Поэтому, калбатоно Нино, с ними надо быть поосторожней. Медуза — настоящий прибрежный волк!

— Волк? — удивилась Нина Александровна. — Ой, не пугайте…

— Дельфин тоже наносит большой вред нашему рыболовству на Черном море, добавил ихтиолог. — Правда, это промысловое животное: кожа, жиры… Дельфин морской волк!

Женщина с грустью посмотрела на ихтиолога и недоверчиво покачала головой. И, угадав несогласие бабушки со строгим бородатым дядей, девочка тоже бойко запротестовала:

— Дельфин добрый, его нельзя убивать! Принц рассказывал, что дельфин спас поэта, такого, как мой дедушка, когда разбойники бросили его в море. Посадил на спину и повез к царю.

Девочка, став на четвереньки, ползает по песку, изображая, как дельфин везет на спине человека.

— Это миф о певце-поэте из Мефины, который жил в шестисотых годах нашей эры. Надо же, запомнила! — Литератор, поднявшись, приглашает Нину Александровну войти под тент, спрятаться от палящего солнца; и та, расстилая полотенце, тяжело опускается на него, подзывая к себе внучку.

— И медуза хорошая? Правда, дидидеда? — спрашивает Ниночка.

Нина Александровна задумчиво рассказывает древнюю восточную легенду. Было это еще при Османах, когда турки владели Балканами, Малой Азией, Вавилоном, Сирией, Палестиной, Египтом, Аджарией… Великий визирь Румелии, трехбунчужный паша, состарившись, созвал однажды на совет волхвов и спросил у них, как ему снова обрести молодость? «Она вернется к тебе, если съешь Океан-рыбу», — ответили ему волхвы. Визирь приказал старшему сыну Али забрасывать сети в морях и океанах. И однажды, плывя на фелюге недалеко от берега, Али дал указание забросить невод, в который и попала рыба; эта рыба заговорила человеческим голосом: «Отпусти меня в воду, Али, детей у меня много, как я их оставлю?!» И Али увидел, как от множества рыб забурлила кругом вода, и все они наперебой стали просить рыбаков: «Отпустите нашу мать, отпустите нашу сестру…» «Что же делать? — думал Али, — лишить жизни это необыкновенное существо и оставить сиротами все рыбье семейство или продлить молодость отцу?..» — и он бросил Океан-рыбу в воду. Но визирь, узнав об этом, страшно разгневался на сына и выгнал его прочь из дома. Али пошел куда глаза глядят. Уставший и подавленный, он уснул на берегу под рокот волн, а проснулся от чьих-то шагов. Открыв глаза, Али увидел красивого юношу… Заговорив, они сразу понравились друг другу и пошли вместе вдоль берега.

Путешествуя, они попали к стенам какой-то крепости, где палили пушки; внутри города собирали на площади народ… Глашатаи громко выкрикивали призыв царя к юношам знатного рода свататься к его дочери.

Али и Горгон (так звали друга Али) отправились во дворец.

Невеста тут же выбрала в мужья Али, и царь назначил на другой день свадебный пир.

Но вечером они узнали, что дочь царя не впервые выходит замуж и что после первой брачной ночи ее мужья умирали в страшных муках!.. «Али, отказываться поздно! — сказал Горгон. — Мы поклялись в братской дружбе. Я не дам тебя в обиду! Буду тебя оберегать!» И вот, когда молодожены заснули, из полуоткрытого рта царевны выползла змея и с тихим шипением уже готова была ужалить Али, но Горгон, который тайно пробрался и спальню и спрятался там, выхватил клыч и отрубил голову змее! Потом разбудил Али: «Ну а теперь, помня клятву делить все поровну, разделим и царевну!» — «Как же мы будем ее делить?!» — поразился Али.

«А вот как!» И Горгон громко крикнул, чтобы разбудить царевну, и замахнулся на нее палашом.

Нина Александровна сделала паузу, посмотрела на испуганную внучку, которая расширенными глазами смотрела на бабушку; московский литератор и ихтиолог молча ждали продолжения сказки.

— Не бойся, девочка моя, — Нина Александровна потрепала внучку по волосам. — Царевна проснулась и, увидев поднятый на нее клыч, в ужасе вскрикнула… Али отвернулся, и в этот момент изо рта царевны вывалился целый клубок змей… Их-то и разрубил Горгон.

— Ха-ха, — засмеялся ихтиолог. — Ну и сказка! Очень поучительная. И все?

— Когда молодожены пришли в себя, в комнате никого не было, — завершила рассказ Нина Александровна.

— Куда же делся Горгон? — спросила девочка.

— Чтобы отблагодарить Али за подаренную жизнь, Океанрыба превратилась в Горгона. А когда она захотела вернуться в свою стихию и бросилась из окна спальни царевны в море, Нептун превратил ее в медузу! И теперь, если становится невмоготу, медуза подплывает к берегу в надежде, что ее увидит Али и придет ей на помощь.

Ниночка готова заплакать. В ее глазах вопрос: «За что? Почему такая несправедливость?»

— Извечный закон природы не позволяет ни рыбе, ни птице, ни зверю или человеку безнаказанно покидать свою стихию, моя принцесса! — старался успокоить ее литератор.

Ихтиолог сердито чесал волосатую грудь и ворчал:

— Я им научные сведения, а они мне сказки да легенды! И ссылки на народную мудрость! — И, тяжело пыхтя, укоризненно покачав головой, укладывается поудобнее. А Нина Александровна, чуть улыбаясь на его ворчание, берет за руку внучку и уводит ее в стоящий неподалеку от пляжа, в окружении высоких сосен, двухэтажный дом, и там маленькая Ниночка должна лечь спать.

Наступает долгая пауза. Кругом тихо, лишь едва слышно плещет волна, да где-то далеко, у санатория для летчиков, кого-то громко подзывают:

— Гиви! Гиви!..

Первым нарушает молчание ихтиолог: — Не понимаю, зачем пожилой женщине забивать голову внучки разной чепухой?

— Нине Александровне не понравился ваш рассказ о ядовитых стрекательных органах медузы. Эта женщина с трогательной нежностью относится к животным, особенно к беспомощным. И внучку она через сказку приобщает к добру. Девочка восприимчива. Три дня назад во время шторма она вышла из дома, залезла на лестницу, приставленную к стене, а лестница ходуном ходила. Девочка зовет: «Принц! Принц! Спаси меня!» Подбежавшая няня вовремя подоспела, схватила ее и понесла домой.

— Разве это не возмутительно?! — Гогла Михайлович ударил кулаком в песок. — В двадцатом веке живем! Внушаем ребенку сказки и небылицы! Зачем ребенку внушать выдумку о принцах, о превращениях Океан-рыбы в медузу? Зачем? Это чистейший абсурд! Несчастный ребенок…

— Вы слишком строги, — возражал литератор. — Мудрец сказал: «Не злите детей: кто хочет бить, будучи ребенком, тот захочет убивать, когда вырастет». Литератор усмехался добродушно, подсматривая за сердитым лицом ихтиолога. — Сказки учат добру, а наука — рационализму. Необходима гармония. И вряд ли кто знает, на какую чашу весов и чего следует положить больше…

— Вано, генацвале! — замахал руками ихтиолог. — Мы живем в век науки! Мы летаем на самолетах, исследуем генную программу клетки, изучаем глубь моря… На кой черт нам дремучие сказки?

— Может быть, может быть… В молодости мне довелось как-то познакомиться с милой девушкой, дочерью богатого нэпмана. Я влюбился, и сам ей понравился. Мы встречались, как поется, «у садочку, в тэмному куточку…». Аромат юного девичьего тела и французских духов кружил, мне голову, но у нас все ограничивалось одними поцелуями…

Гогла Михайлович заулыбался, перевернулся на спину и зацокал языком:

— Про любовь — это другая наука. Я весь внимание…

— Судьба нас разлучила, — продолжал литератор. — Прошли десятилетия… Иду я по Столешникову переулку, как вам известно, одному из самых людных в Москве, и вдруг улавливаю «тот запах». Он пронзил меня, как электрическим током. И я, как охотничий пес, «взял след» и вскоре нашел эту женщину в комиссионном магазине. Мы узнали друг друга…

— Она душилась «Красной Москвой»? — шутливо спросил ихтиолог. — Вы запомнили запах духов?

— Не знаю, — вздохнул литератор. — Со времен Вавилона, Египта, Индии женщины душились «своими», так сказать, «персональными» благовониями. У моей знакомой была смесь «Черного нарцисса» фирмы «Карон» и диоровской «Фиалки», но я думаю, узнал ее не по духам, а каким-то чутьем… Этого объяснить не могу.

— О, генацвале! Это опять мистика! — Ихтиолог засмеялся. — Клетки нашего серого вещества, наше, так сказать, «я» отражают только реальность и до накопления определенных впечатлений — умственного багажа, мудрости, если хотите, ничего не вырабатывают. Слушаю Бетховена — отражаю Бетховена. Смотрю Рафаэля — отражаю Рафаэля. Читаю Пушкина, Толстого, Достоевского, Шолохова их отражаю. Читаю бульварщину, смотрю наши сырые фильмы — засоряю мозг ими. Ем деликатесы, пью тонкие вина, нежусь в мягкой постели… или сплю на соломе, копаясь в навозе, ем селедку с луком, картошку и кислые щи…

— Ой-ой, Гогла Михайлович, — литератор протестующе замахал рукой. Человек организован сложнее. Бессознательно он общается со всем на земле живущим, в том числе и с медузой. Тут много неузнанного, таинственного… В каждом живом существе два полюса, и потому им владеют противоречивые чувства. Человек в результате общения с окружающей средой приобретает опыт, вырабатывает формы своего поведения. Потому Нина Александровна и раскрывает перед внучкой сокровищницу мировой культуры. И не забывайте, что ее покойный муж, Тициан, прошел сложный творческий путь от символичной поэзии…

Ихтиолог заинтересованно глядел на литератора, который стоял под лучами палящего солнца с задумчивым видом.

— Да-да, генацвале, — произнес он, приподнимаясь. — Много в природе не исследовано. Я знал Тициана Табидзе как поэта и человека. Похож он был скорей на славянина, чем на грузина, с могучей грудной клеткой, с правильными, мягкими, но выразительными чертами лица и челкой римского патриция. Помню, он неизменно носил полотняную блузу с ярко-красной гвоздикой в петлице… К сожалению, и у Тициана из одного стихотворения в другое кочуют мотивы смерти, тоски, забвения, мифологии…

— Вы ученый, а я — литератор. У нас разные оценки Людей… Тынянов о Табидзе сказал: «Тициан ходит по Тифлису, как ходит человек по своей комнате». Его помнят до сих пор, хотя прошло почти тридцать лет, как его не стало… Помнят не только потому, что он сочинял талантливые стихи…

— Точно! Как-то идем мы с Ниной Александровной по Руставели мимо цветочного магазина, где когда-то, наверно, Тициан покупал цветы. И вдруг слышим: «Калбатоно Нино!» Это был выбежавший на улицу продавец, и он подарил Нине Александровне гвоздику, — Гогла Михайлович улыбался. — Ее любят потому, что любили Тициана Табидзе.

— Э, нет! Она и сама прелестная женщина! — возразил литератор. — Она тонко воспринимает людей, любит природу. Помню, в прошлом году гостил у нее в Тбилиси, на Мочабели, наверно, знаете, в писательском доме. Так вот, как-то на заре просыпаюсь от того, что Нина Александровна трогает меня за плечо и шепчет: «Вано, Казбек открылся!» Никогда не забуду этого зрелища! Снежная вершина великана искрилась и сверкала в лучах восходящего солнца. И я долго стоял, ошеломленный этой величественной, могучей красотой, и думал о том, какие люди должны здесь рождаться и жить, глядя на все это.

— Вам повезло, генацвале Вано, Казбек обычно затянут тучами. «Думает!» — говорят поэты. Вас разбудили недаром. Казбек — гордость Грузии. Правильно сделала Нина Александровна.

— Пойдемте купаться! — сказал литератор. — Рационализм — хорошо, но ощущение жизни каждой клеточкой тела, чувствами — еще лучше!

И он, не дожидаясь, пока толстый ихтиолог вылезет из-под тента, зашагал к воде.

Жили они в одном доме. Нина Александровна с внучкой, няней и гостями на первом этаже, а ихтиолог на втором. По вечерам они вместе выходили полюбоваться закатом и с щемящим чувством ожидания и необъяснимой грусти смотрели, как все увеличивающийся шар, коснувшись огненной дорожки, медленно погружался в море, чтобы напоследок, расплывшись, послать свой ласковый привет. Гасли постепенно желто-оранжевые всполохи, небо на западе краснело, становилось пурпурным, горизонт, казалось, охватывало зарево пожара, а на юге, подобно маленькому осколку солнца, отлетевшему далеко влево, загоралась голубым мерцающим светом вечерняя звезда.

Южная темная глубокая ночь наступала сразу и заставляла жителей маленького городка расходиться по домам. Повсюду воцарялся сонный покой. Все вокруг, казалось, медленно погружалось в нирвану…

Нина Александровна часто вместе с московскими гостями, внучкой и няней тоже выходила на вечерние прогулки. Дом их стоит особняком в десяти шагах от высокой опорной стены, отделяющей широкий пляж от дороги. Ужинали все вместе и затем расходились по комнатам.

После ужина бабушка брала внучку на руки. Малышка в ожидании обещанной сказки весело и лукаво улыбалась, а Нина Александровна, превозмогая разыгравшуюся к ночи боль, начинала неторопливо рассказывать. Маленькая Ниночка слушала сказки под доносящийся из отворенного окна аккомпанемент тихо шелестящей волны, уносясь в своем детском воображении в иной, чудесный мир фантазии…

По старинному обычаю, «чтобы дворянству не терять связи с народом», Нину Александровну в детстве отдали на воспитание в крестьянскую семью. И простая женщина, укачивая ее в люльке с молочным братом Нико, пела ей колыбельные песни и рассказывала грузинские легенды и сказки. А теперь, на старости лет, Нина Александровна сама передает внучке самые удивительные истории, предания, легенды, завораживая не только слушательницу, но и себя.

— Вчера я говорила тебе о любимце Востока, хранилище человеческого счастья — тюльпане; о том, как феи укладывают на ночь своих маленьких эльфов в их лепестки, чтобы ветер раскачивал и баюкал их малюток…

— Дидидеда! — прерывает Ниночка бабушку. — А почему я не нашла в наших тюльпанах маленьких эльфов?

— Феи забирают их на заре, когда ты еще спишь, моя девочка.

Лицо малышки становится лукавым, она закрывает глаза и решает про себя; когда бабушка уйдет, чтобы пробраться в палисад, что позадиома, где сейчас цветут несколько поздних тюльпанов, поглядеть, маленького эльфа.

— Сегодня расскажу тебе старинную балладу о прекрасной лилии, которая пользовалась большой любовью во Франции. С ней связано имя основателя Французского королевства Холдвига. Будучи язычником, он, увидя во время битвы с аллеманами, как дрогнули его войска, воскликнул: «О, христианский бог! Помоги мне, и я уверую в тебя!» И в тот же миг перед ним предстал ангел и, протянув лилию, сказал: «Отныне пусть этот цветок станет твоим оружием!» И, как по волшебству, солдаты Холдвига обрели мужество, устремились на врага и обратили его в бегство…

Московскому литератору и ихтиологу тоже любопытно слушать Нину Александровну, хотя Гогла Михайлович принципиальный противник мифов, вымыслов и чертовщины; но что поделаешь, людям интересно, их завораживают иллюзии, потому и просиживают много времени в кино и перед телевизором.

— Белая лилия стала эмблемой королевской власти во Франции, рассказывала Нина Александровна. — Правда, ученые утверждают, что это была огненно-красная лилия, поскольку такие цветы с незапамятных времен росли в восточной Фландрии, на берегах реки Ли, где произошли битва и откуда сам цветок получил название. Но древняя легенда гласит, будто белая, настоящая лилия выросла из молока матери богов Юноны…

От сказки она переходит к воспоминаниям.

Любит Нина Александровна уходить мыслями в далекое прошлое: в счастливые годы юности в родном Кварели, в старый Тифлис, в гимназию, к веселым подругам… в пору своей любви, когда она встретила красивого, вдохновенного поэта, любимца всего Тбилиси — Тициана Табидзе… О нем наш Пастернак написал: Он плотен, он шатен, Он смертен, и однако Таким, как он, Роден Изобразил Бальзака…

И вдруг у нее перед глазами встает та страшная осенняя ночь.

Смахнув слезинку, Нина Александровна, вся как-то постарев и сгорбившись, поднимается со стула и молча, едва волоча ноги, уносит задремавшую внучку в спальню, кладет в постель, раздевает, целует в лобик и долго-долго смотрит на спящую девочку. Потом медленно направляется к окну. Луна устлала в море дорожку.

На шелковице, что стоит на обочине, отчетливо виден каждый листик, а среди травки у комеля, переливаясь всеми цветами радуги, точно какой бриллиант, сверкает стекляшка.

Она смотрит на глубокое, почти черное небо, усыпанное яркими звездами, и все становится таким бренным, малозначащим, а с берега доносится ласковый, убаюкивающий шепот волны: …ш-ш-шш-щ!.. ш-ш-ш-щ!.. ш-ш-ш-щ!..

И постепенно стихает боль, и легче становится на душе, уходят тяжелые воспоминания, и, укладываясь в постель, она тихо, про себя шепчет стихи Брюсова:

Когда душе встречалось горе

Иль беспричинная печаль,

Все успокаивало море

И моря ласковая даль…

* * *

На другое утро Нина Александровна появилась на пляже позже. У санатория ВВС летчики, выкупавшись, выходили из воды, веселые, беззаботные, громко смеясь над товарищем, который, поглядывая на свое покрасневшее бедро, ругался: «Экая чертовка, обожгла!» Двое других, стоя по грудь в воде, грубо волокли к берегу и наконец вывалили на гальку огромную медузу. Летчики окружили беспомощно распластанную на камнях желеобразную массу и с любопытством наблюдали, как под лучами солнца все слабее пульсирует ее рыхлое тело, тускнеет, растекается лужицами, которые сохнут прямо на глазах… И только появление рядом невысокой старой женщины резко изменило их настроение. Укоризненно качая головой, Нина Александровна сделала молодым людям замечание и, превозмогая боль, наклонилась и принялась бережно подталкивать обеими руками медузу к воде. А это странное существо, словно понимая заботу о нем, сжимало и разжимало свой «колокол», двигаясь при помощи этой доброй женщины к набегавшей волне, сегодня такой прозрачной.

Солнце выкатилось из-за деревьев, и его лучи позолотили кромку прибоя, проникли в самую толщу воды, осветив прибрежные камешки, раковины, и густую паутину темно-зеленых водорослей, и мелькающие стайки рыбок. Маленькая Ниночка, поиграв во дворе, помчалась на пляж к бабушке, но по дороге увидала «принца» и «рыбника» и спросила:

— Принц, ты не видел в море Горгона, которого Нептун превратил в медузу? — Получив отрицательный ответ, недружелюбно поглядела на ихтиолога, неторопливо зашагала, поглядывая на море, навстречу бабушке.

Но, подойдя ближе, увидала, что ее дидидеда расстроена.

Сердитая, лучше к ней не подходить, погонит домой. Скажет: «Иди завтракать!» Маленькая Ниночка поспешно юркнула в прибрежные камыши и, выждав несколько минут, пока бабушка и гости дома не собрались под тентом, опять отправилась к морю. Когда о ней спохватились, то увидели, что девочка стоит в воде, размахивает руками и звонко хохочет.

— Она играет с медузой! — удивленно прокомментировал подбежавший литератор, жестом приглашая ихтиолога.

Гогла Михайлович быстро поднялся и кинулся со всех ног к стоившей по пояс в воде девочке.

— Выходи сейчас же, обожжет! — сердито крикнул ихтиолог.

Девочка, никого не слушая, захватила большую медузу ручонками и пыталась вытолкать ее на берег, она была так увлечена работой и своими радостями, что не заметила, как «рыбник» и «принц» оторопело замерли, увидя в прозрачной воде переливающееся розовыми и голубыми красками волшебное существо с извивающимися, точно в восточном веселом танце, плавникамируками.

Медуза подплыла очень близко к берегу, она почти совсем на камнях и гальке, а Ниночка двумя ручонками помогает ей «вылезти».

Когда мужчины, схватив девочку, вынесли ее на берег, она рассерженно хлопала ресницами, ничего не понимая; а у самой кромки воды лежали два камешка, один нежно-голубой, другой розовато-фиолетовый, точно повторяя окраску медузы.

— Это мои камушки! — пищит Ниночка. — Мне дала их медуза! Как красиво! Они волшебные!

— Какое безобразие! — ворчит ихтиолог. — Ай-яй-яй, какое безобразие! Гогла Михайлович сокрушается, осуждающе смотрит на медленно направляющуюся в их сторону Нину Александровну. — Вот плоды ваших сказок!.. Медуза могла обжечь девочке не только руки, но и глаза, лицо, искалечить ребенка…

— Успокойтесь, дорогой Гогла, — успокаивает его литератор. — Не искалечила ведь. Разве не заметили, общаясь с Ниночкой, медуза просто вся светилась от счастья и подарила два чудесных самоцвета! Не правда, Ниночка?

— Волшебных! — подтверждает та.

— И девочка порадовалась живому морскому существу, а ваш «прибрежный волк» всем рефлексам вопреки не только ее не обжег, но словно бы нашел с девочкой взаимопонимание…

Ихтиолог, сердито махнув рекой, зашагал под свой тент; Нина Александровна, взяв за руку внучку, направилась, чуть прихрамывая, к себе домой. Ниночка, быстро семеня ножками и зажав в кулачке «волшебные» камешки, смотрела в ту сторону, куда уплывала медуза.

А та, не зная ни о споре на берегу, ни о науке, исследующей рефлексы, не догадываясь о рыболовном промысле и своей для него непригодности, уплывала в море, безотчетно наслаждаясь недавней встречей с неведомым, но чем-то милым ей сухопутным существом, которое ласково подталкивало ее к берегу, и чувствовала, что от этих рук не исходит никакой опасности, и потому не выделяла своего яда…

Литератор смотрел ей вслед и думал: «Ты уплываешь, не ведая о том, что приобщила человека к сокровенной тайне природы и оставила в его сердце неизгладимый след».

Кобулети, 1964 г.

Content

Дорба Иван
ДАР МЕДУЗЫ