Александр Тимофеевский Весна Средневековья

Предисловие

В первой книге двухтомника собраны тексты, написанные мною с 1988 и по 2003 год и тогда же опубликованные. Даты эти существенны. Они фиксируют начало и конец того времени, которое стало в России пятнадцатилетием свободы. С лета 2003 года, с дела ЮКОСа, начинается другой, нынешний, период, и последний текст — «Весна Средневековья» — его обозначает. Книга, однако, так и называется: свобода и несвобода все 15 лет шли рука об руку, и проблемы, которые кажутся достоянием недавнего времени, были изначально — из книги, надеюсь, это очевидно.

В ней три раздела.

В первом — кусок из интервью, короткие тексты 1995–1998 года, написанные в основном для «Коммерсанта» и «Русского телеграфа», в которых я тогда работал обозревателем. В мои обязанности входило сочинение не только статей, но и обзорных колонок, составленных из одной — двух — трех культурных новостей недели, разумеется, авторски интерпретированных. Это была вереница сюжетов, изложение которых чем — то напоминает нынешний фейсбук.

Во втором разделе — тексты о классике европейского кино, о Висконти, Феллини, Бергмане, Пазолини и Фассбиндере, вроде бы не имеющие отношения к русскому «пятнадцатилетию свободы»: все фильмы, о которых речь, сняты раньше. Но они были одним из обстоятельств описываемого пятнадцатилетия, их тогда смотрели и переживали, они естественно входили в контекст времени: так статья о бесконечно сложном и элитарном фильме Висконти, называвшаяся «Людвиг придет в каждый русский дом», вышла в «Коммерсанте» с забросом на первую полосу — факт, который сегодня невозможно себе представить.

В третьем разделе находится, собственно, основная часть книги. Это общественно — политическая и эстетическая хроника времени. Поначалу я хотел их разделить, что оказалось напрасным трудом — все тексты взаимосвязаны. Некоторые из них, как, скажем, «Евгений», на мой сегодняшний взгляд, чересчур мрачны, некоторые, как «Семь», наоборот, не в меру оптимистичны. Есть наверняка в них и другие огрехи. Но пользу из чтения, надеюсь, можно извлечь — ну, например, вдруг кто — то поймет, как в следующий раз сберечь свободу. Мне же остается выразить сердечную благодарность Любе Аркус — без ее многолетней помощи и дружеской настойчивости никогда бы не сложилась эта книга.

Джузеппе Мария Креспи. «Натюрморт с книжными полками»

1. Тексты 1995–1998 годов

«Натюрморт с книжными полками»

3 ноября 1995

С 86‑го по 93 год, по расстрел Белого дома, Россия двигалась на Запад, очень хотела войти в Европейское сообщество, стать полноценной западноевропейской страной. И не стала. Россия хотела припасть на грудь Западу, но щепетильный Запад терпеть не может тех, кто припадает на грудь. По — моему, это самое существенное и самое драматичное из всего, что случилось в последнее десятилетие. Высокомерно проигнорировав русских, Запад совершил ужасающую глупость, потому что главным в XXI веке будет конфликт европейского либерализма и исламского фундаментализма. России, как всегда, предстоит быть буфером. Но сегодня уже непонятно чьим. И даже понятно. В 1991 году, во время войны в Заливе, Россия однозначно поддержала Запад. Во время следующей войны этого, конечно, не случится. Сейчас стремительно оформляется новая, абсолютно антизападническая российская государственность. При том, что я от души сочувствую «Нашему дому — Газпрому» и желаю ему всяческих успехов на выборах, дизайн его, определяемый Никитой Михалковым, и впрямь ужасен. Речь не о выборах, конечно, — это мелкая частность, а о том, что он слово «Родина» употребляет с частотой предлога. Так что, если говорить о задаче современной культуры, то она, по — моему, состоит в том, чтобы максимально, сколько хватит сил, противостоять этому животворному и победоносному михалковскому дизайну.

Таким образом, у интеллигенции, к сожалению, снова появляется героическая задача личностного противостояния.

Как ни смешно и ни высокопарно это звучит.

30 января 1996

Утром 28 января в своем нью — йоркском доме скончался Иосиф Бродский. В России смерть великого поэта всегда становится концом большой эпохи. С Пушкиным умер русский ампир — гармония, еще не порушенная славянофильством и западничеством. С Блоком закончился петербургский период русской истории, с Ахматовой — советская культура, из Петербурга выросшая. Ахматова считала себя последней. Она писала:

И казалось, что после конца

Никогда ничего не бывает.

Кто же бродит опять у крыльца

И по имени нас окликает?

Как Вознесенский и Евтушенко, с одной стороны, или Рейн и Кушнер — с другой, Бродский пришел «после конца», но в отличие от всех своих современников сразу осознал это. Он не рвался в новые дали, как это было повсеместно принято в начале шестидесятых. Он стал бродить у крыльца и окликать ушедших по имени.

Его поэзию принято делить на периоды, противопоставляя «непосредственную» раннюю лирику — «поздней» культурологической. Это — наивно. Он с самого начала, с первых же строк, с «Рождественского романса» стал собирать и музеефицировать останки. Его поэзия — это растянутая на несколько томов грандиозная выставка экспонатов культуры, своего рода музей мадам Тюссо, в котором мертвецы стоят в обнимку с особняками.

Его отъезд из России, как известно, был вынужденным, но со временем стало понятно, что советская власть ничуть не определила, скорее — исполнила волю поэта. Он уже все каталогизировал в России и поехал собирать камни Европы — в Рим и в Византию.

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать

— это знаменитое пророчество лишь кажется несбывшимся. Конечно, оно осуществилось, в том смысле, что Васильевский остров для Бродского менее всего топография, а смерть Петербурга как свою собственную он описывал десятки раз.

И возвращаться ему было некуда и незачем.

Он был последним русским поэтом, для которого поэзия и культура были абсолютно тождественны, и первым, кто сделал из этого свою тему. И в одном ряду с Тютчевым, Блоком, Мандельштамом и Ахматовой из всех поэтов «после конца» оказался только он — потому что сам себя туда поставил.

24 августа 1996

Лет пять тому назад один маститый киновед, занявшийся вдруг бизнесом, получил в собственность копию знаменитого японского фильма. Запрещенная во многих странах, эта картина, действительно замечательная, по всем принятым нормам справедливо квалифицировалась как порнография.

Здесь все просто. Порнографией считается показ эрегированных гениталий, и только. Но там было именно это. Было, впрочем, многое другое, и впрямь высокохудожественное.

Киновед, на свой страх и риск показывая одиозную картину на специальных просмотрах, всякий раз предварял ее ученой лекцией, в которой умно и сухо излагал законы этой художественности, рассказывая о языке кино и японской эзотерической традиции.

Журналисты, внимавшие ему из зала, потом в прогрессивных газетах аккуратно повторяли его слова — совсем не так умно, но зато темпераментно, с настоящей гражданской страстью отстаивая светлое и передовое в искусстве, смело бросая вызов ханжеской власти, которая не выдержала и сдалась, выдав фильму разрешение.

Незадолго до этого сакраментального момента, когда победа уже маячила, и было понятно, что вскоре вся российская глубинка в массовом порядке приобщится к тонкостям восточной эзотерики, и деньги потекут в карман киноведа, мы с ним столкнулись в буфете Дома кино. Держа одной рукой рюмку, а другой поглаживая стопку газетных рецензий, он радостно повторял: «Какие замечательные у нас журналисты. Как много они знают, как глубоко пишут». И заливался долгим, тонким, детски — простодушным смехом.

5 сентября 1996

Умер Вениамин Баснер. С его смертью кончилась та, как теперь выясняется, очень частная, очень локальная советская песенная традиция, которая на краткий миг сделала разрыв между интеллигенцией и народом как бы не существующим. После торжественного шествия «Старых песен о главном», радостно встреченного и самыми умными, и самыми глупыми, говорить о разрыве между народом и интеллигенцией, казавшемся Блоку таким роковым и непреодолимым, вроде бы не приходится. Интеллигенция, поначалу стесняясь и неизменно над собой пошучивая, а потом все смелее и непосредственнее, совсем по — народному запела песни, всегда считавшиеся исключительно пошлыми. Иронически — добродушное отношение к советской попсе сменилось на добродушное без всяких оговорок. Отныне принято приветствовать все, на что откликается душа народная, будь то Влад Сташевский или Лена Зосимова.

Опыт Вениамина Баснера, ученика Шостаковича и автора не только широко популярных мелодий, но и блистательных филармонических сочинений, показывает, что душа народная — явление не абсолютное, а весьма относительное, и откликается ровно на то, что ей предложат. Она вообще — то очень управляема, эта душа. Более того, управляем даже народный голос, которому под силу не только стертые три ноты, как сегодня повсеместно считается, но широкие, с интервалом в октаву, в малую нону мелодии, вроде бы противопоказанные дружному застольному пению. «С чего начинается Ро — дина» — этот изысканнейший перепад и по — трезвости не возьмешь, не то что спьяну. Однако, ничего — брали.

Самая замечательная баснеровская песня «Белая акация» сегодня многим кажется старинной, и это по — своему справедливо. Романс начала века того же названия был утилизован революцией и превращен ею в боевую шагательную песню «Смело мы в бой пойдем». Баснер вернул бодрой строевой музыке пленительную декадентскую привялость.

Это уникальный пример реконструкции, который можно, конечно, назвать образчиком брежневского салона, но он оказался не хуже, а даже лучше салона модернового.

Слово «салон» применительно к песенному творчеству Вениамина Баснера становится тождественно слову «народ», и в этом главная его заслуга. Вместе с поэтом Михаилом Матусовским он создал множество — одна лучше другой — песен о ВОВе, как тогда говорили, в которых была найдена интонация, в своем роде единственная — смесь почти блатного с почти малеровским. Это тоже был диапазон в малую нону, но еще и в великую войну, объединившую московского партийца с гулаговским зэка, петербургского интеллигента из бывших с тобольским крестьянином. Общий порыв превратился со временем в общее воспоминание, которое Баснер озвучил пронзительнее всех. И народ благодарен ему за это.

Лет десять назад, едучи на своей машине, Баснер был остановлен выбежавшими на дорогу пьяными, которые попросили куда — то их подкинуть. Композитор ехал в другую сторону. «Не могу, ребята, спешу, и мне не по пути», — ответил Баснер. «Пошел нахуй, жидовская морда!» — в сердцах сказали ребята, обнялись и, удаляясь, затянули: «У незакомава паселка на безымяннай. Высате / У незнако — ма — ва па — сел — ка! На бе — зымяннай. Выссате!»

7 сентября 1996

Завтра в Петербурге открывается выставка «Золотой век Голландии в гравюрах Рембрандта», приуроченная к году Петра Великого: триста лет назад состоялась его инаугурация. Славная эта дата, решительно всеми пропущенная, ожила лишь благодаря выставке, хотя сам Петр заслужил и эксклюзивное мероприятие. Даже 400-летие со дня рождения скромнейшего и бессмысленнейшего Михаила Романова отмечалось этим летом на Варварке с убогой пышностью. Петру не досталось и тех пирогов с капустой. Величайший русский царь оказался сегодня не у дел: он противен патриотам как западник и либералам как государственник. Его страстная ненависть к избяной слюдяной Москве и мечта о том, что в России наступит золотой век Голландии, кончились выставкой гравюр Рембрандта с одноименным названием и грезами петербургских академиков о тесных московских галереях. Когда — то петербургский художник Тимур Новиков, говоря всего лишь одно слово «академизм», поразил всех своих врагов — московских концептуалистов. Сражаясь со столичными умниками за рынки сбыта изящного, он создал на брегах Невы Академию — приют высокого искусства. Сила самоназвания оказалась так велика, что никто не стал праздно любопытствовать и бестактно вопрошать: почему Академия и какие такие традиции — блистательных ли Карраччи или унылых Бруни — намереваются сохранять в этом приюте. Нашлись было зоилы, которые третировали школу Тимура Новикова, одни — упирая на идеологию, другие — на анатомию: академики совсем не умели рисовать. Но со временем все притихли: капля точит камень, когда она — одна — единственная.

Этот неумолимый закон имиджмейкерства в конце концов сработал, и боготворящие слово московские концептуалисты доверчиво распахнули объятия некогда гонимым живописцам: в TV-галерее развернута знаменательная экспозиция.

Выставка Тимура Новикова «Людвиг II и лебединое озеро» посвящена королю Баварскому, этому любимому народом безумцу, который в конце XIX века жил словно в веке XVII, хотел быть разумнее Фридриха Великого и прекраснее Короля-Солнца, боготворя Вагнера и все изящное. Четверть века назад Висконти снял о нем фильм — про трагедию эклектики, про удел вкуса, подчиненного одной индивидуальной воле. Пренебрегая господствующей моралью во имя разума и красоты, Людвиг в конечном счете пренебрегает именно разумом и красотой: крушение социальных норм, какими бы они ни казались призрачными, влечет за собой конец гармонии, а значит — стиля. Стремясь к высокому, но отделяя себя от косной традиции, Людвиг оказывается в положении изгоя, для которого высокое и низкое неизбежно спутаны, ибо и то и другое познаваемо лишь в сравнении и существует только в контексте. Воздвигнутые им замки скорее ужасны: готика, но без средневековья; барокко, но раздутое, как атомный гриб. Общая трагедия бесстилья нарочито усугублена Висконти: Людвиг — монарх, а следовательно, менее всего имеет право на причуды индивидуальной воли.

Вместо висконтиевского историзма Новиков предложил вневременной лубок, украсив стены крошечной XL уютными обстановочными коллажами. Объединив Людвига с Чайковским, он увенчал «Лебединое озеро» лебединым же ковриком.

Первый кичмен в истории искусств предстал кичменом, но не трагическим, как в фильме, а по — житейски хлопотливым. Излюбленные художником «цветастые тряпочки» оказались на редкость адекватны теме. Уводя Людвига от висконтиевского клише, Новиков совместил образ достойного немецкого эстета со своим собственным. Даже если это мезальянс для баварского короля, петербургского художника можно от души поздравить.

5 октября 1996

Лет двадцать тому назад экспозиция графики Эрнста Неизвестного, тем паче иллюстраций к Екклесиасту, произвела бы фурор. В Пушкинский музей выстроились бы километровые очереди из жадного до знания юношества. Сейчас фурор только на вернисаже: пред созданьями искусств и вдохновенья трепещут радостно в восторгах умиленья Егор Гайдар да Татьяна Дьяченко, Сергей Юшенков да Сергей Филатов. Но это продолжается недолго: кончен пир, умолкли хоры, опорожнены амфоры, и из Пушкинского музея народ как вымело. Выставка, проходящая в практически пустом зале, озвучена разгоряченными телевизионщиками, называющими г-на Неизвестного Микеланджело XX века. Впрочем, Ирина Антонова, сравнившая его с Рубенсом и Рембрандтом, взяла всего лишь на тон ниже. Вместе с тем и Питер Пауль Рубенс, и Рембрандт ван Рейн представлены во вверенном ей музее, но, видимо, занятая обширной выставочной деятельностью, г-жа директор не имеет времени исследовать постоянную экспозицию. Иначе бы она, конечно, воздержалась от сопоставлений, вызывающих чувство мучительной неловкости.

На выставке Эрнста Неизвестного можно увидеть листы рыхлой бумаги, изрисованные какими — то фигурами и головами с ученической тщательностью — три раза по одному месту — проведенными линиями, с выпирающими, путем акварельной отмывки, объемами, которые призваны передать ужасное напряжение формы. Неистовый дух так и должен попереть, прорывая плоскость листа. Но не прет. Прет же мелкая нарубка никак не утрясенной композиции: свиные ребрышки по — китайски — деликатес нынешних московских ресторанов. Все вместе похоже на провинциальную советскую монументалистику: руки, выкинутые вперед, ноги в раскоряку, лицо суровое, не залезай, убьет, — таков Екклесиаст от Неизвестного.

С годами стало понятно, что считавшийся ужасно антисоветским Эрнст Неизвестный честно наследует самому советскому, что только было в мировой пластике, — Сикейросу. С той лишь только разницей, что мексиканец, более профессиональный и непосредственный, сегодня может даже пленить своим стильным и декоративным глобализмом, в котором не чувствуется уже никакой идеологии. Напротив, идеологичность Неизвестного предельно настырна, и совершенно не важно, какой у нее знак: диссидентский или эсхатологический. Это некая сверхданность, как грация фигуристки Ирины Родниной (коммунистки? антисоветчицы?) или пафос «Времени — вперед» Свиридова, неизменно притягательный для Родины при любом строе.

5 октября 1996

Выставка Пита Мондриана открылась в Пушкинском музее. Представленная экспозиция не слишком интересна и не идет ни в какое сравнение с выставками, прошедшими по Европе и Америке в год Мондриана. Москве достались ошметки — в основном ранние, фигуративные, стертые работы.

Ранний Мондриан обескураживает. Это общее место северного модерна: закаты, разливы, сумерки — лишь две звезды над путаницей веток, и снег летит откуда — то не сверху, а словно поднимается с земли, ленивой, ласковой и осторожной, — пейзажная живопись из ресторана, опрятной бюргерской квартиры или бесприютного зала ожидания, она везде выглядела бы органично, одинаково лишенная национального и индивидуального. Самое занятное на выставке — следить за тем, как эта путаница веток становится все более абстрактной, складываясь в ту геометрию, которая сделает художника великим. Но таких работ в Пушкинском музее единицы — на протяжении всех десятых годов Мондриан мечется, не отпускаемый закатами — разливами.

По сути, он выбирал между двумя банальностями — общим местом европейской сецессии и общим местом голландской культуры. Победа традиции дала миру новаторство Мондриана. Из двух банальностей он предпочел вторую потому, что только она была сверхданной, из века в век одинаковой: опрятный, хорошо подметенный национальный уют, разумный и стерильный, как расчерченный на квадраты пол Питера де Хоха и Эммануэля де Витте или витраж Габриэля Метсю. В голландском Золотом веке, буржуазном, а значит, среднем по определению, Мондриан подчеркнул именно его «среднесть», сведя Хоха до пола и Метсю до витража и повязав их общенидерландской метафизикой дизайна, годной в то же время и на экспорт, высокой, разумной и опрятной одновременно, такой, в которой ни один из эпитетов не противоречит соседнему.

Экспансия мондриановского дизайна, начатая в двадцатые годы, стала тотальностью в шестидесятые, и, случись выставка в Пушкинском в те далекие годы, она бы оказалась событием, открытием и проч. Но тогда этого не произошло, а сегодня несколько интересных работ среди множества вообще не нужных экспозиции не делают.

19 октября 1996

Объявлен, наконец, состав президентского Совета по культуре, отличающийся идиллической монолитностью.

В коллектив единомышленников, состоящий из сорока человек, вошли Марк Захаров, Кирилл Лавров, Виктор Астафьев, Григорий Бакланов, Ролан Быков, Элина Быстрицкая, Владимир Васильев, Галина Волчек, Фазиль Искандер, Никита Михалков, Эрнст Неизвестный, Юрий Никулин, Булат Окуджава, Эльдар Рязанов, Михаил Ульянов и Зураб Церетели. Cписок демонстрирует убедительное единообразие: почти все властители дум, нынче призванные в советники, моглибы таковыми стать, кто двадцать, кто тридцать, а кто и сорок лет назад. За давностью пережитого былые противоречия позабылись и стерлись, и теперь трудно представить хотя бы одну тему, кроме, конечно, денежной, способную внести раздор в умы собравшихся: фуршеты, на которых они многие годы трутся друг о друга, способствуют естественной терпимости и торжеству нарастающего благодушия.

Нельзя сказать, что это не принцип. Совет как спектр всевозможных общественных мнений, непременно различных, есть западная выдумка, не то что бы универсальная. Что нужно Лондону, то рано для Москвы. Возможен и прямо противоположный подход: не заведомо разное, а заведомо лучшее — сорок мудрецов, собрание кавказских старейшин. Но и восточный вариант, вроде бы выбранный для президентского Совета по культуре, на самом деле не получается — мудрости не представлено даже номинальной: ни историков, ни филологов, ни философов в опубликованном списке не значится.

Это вообще — то странно для любой географии. Не только на Западе, но и на Востоке культура не сводится к одному художественному творчеству. Иначе старейшины выходят какими — то легкомысленными, сплошь из мастеров искусств. Видимо, сочинители списка, воодушевленные поисками национальной идеи, которую велено обрести к 2000 году, решили, как водится, примирить Восток с Западом, объединив суровую азиатскую геронтологию с пресыщенной европейской игривостью.

Но главное в другом. Имя, многократно повторенное во всех заявлениях и открытых письмах мира, делается по существу безымянным. «Лихачев», «Ростропович», «Плисецкая» сегодня — суть один человек без лица и названья, и им можно подписывать все что угодно. Конкретный Дмитрий Лихачев и конкретный Мстислав Ростропович для этого сильно постарались, но теперь уже от них мало что зависит. И так повелось от века: чем громче имя в России, тем оно по сути анонимнее. Не отсюда ли русское двойничество, которое всегда самозванство.

26 октября 1996

Ровно триста лет назад, 20 октября 1696 года, Боярская дума повелела «морским судам быть», начав таким образом славную историю российского флота, ныне отмечаемую выставкой в Третьяковской галерее. Расположившись сразу на двух этажах на Крымском валу, экспозиция «Очарованные морем» не подвластна ни взору, ни уму: заявленная в названии тема предстает как самая резиновая. В воды житейские, в воды бушующие брошена вся история отечественного искусства. Такая жертвенность — результат не столько русского максимализма, сколько русского концептуализма. Где флот, там и море, а значит, все вместе: абстрактный корабль веры из иконы «Образ гонения на церковь Божию» и чахлое рыболовецкое судно из грез сурового шестидесятника, чайки в предвестии беды и триумф Чесменской победы, матросы с папиросами в революционном вихре и растянувшееся на столетие вялое импрессионистическое томление — из пейзажа в пейзаж один и тот же мух звенящий рой и свет сквозной горячей паутины.

По чистой случайности нет похищения Европы и отделения хляби от тверди, зато не только Сильвестр Щедрин, но даже Левитан Исаак Ильич представлен нетипичным средиземноморским переживанием, причем в том же зале, где торжествует, разгромив татар и турок, Екатерина Великая кисти льстивого Торелли. Если вспомнить повод для выставки, отчасти воинственный, невольные экспозиционные переклички могут и озадачить: виды Неаполя и Сорренто превращаются в виды на Неаполь и Сорренто, коих у Российской империи все — таки не было. Очарование морем никогда не простиралось так далеко. Смиренно мечтая о втором Риме — Константинополе, Петербург на первый не покушался, и задним числом не надо рисовать таких ужасов. Как говорил старый князь Болконский о княжне Марье: ее уродовать не позволю, и без того страшна.

Политическая некорректность в России почти всегда идет от чистого сердца. Простодушно поделив весь материал на советский и досоветский, организаторы выставки в ЦДХ создали двухъярусную экспозицию, устроенную по принципу синагоги. Нижние «исторические» залы — с респектабельными Айвазовским, Богаевским и Волошиным, с аллегориями и адмиральскими мундирами — словно предназначены государственно мыслящим мужчинам, верхние — с брутальными матросами — их женам, так что первую половину осмотра впору завершить воодушевляющими стихами: «Не любите, девки, море, а любите моряков; моряки плюются стоя у скалистых берегов».

В жанре «плюющихся моряков» несомненным королем был, конечно же, Дейнека, чьи севастопольские работы украшают второй этаж, как пейзажи Александра Иванова — первый. Но к флоту это уже имеет мало отношения, к маринистике — тем более, как, впрочем, и представленный здесь же «Борей» Веры Мухиной, который, кажется, был богом ветра, а не моря. Дейнека с Мухиной спустя век придали геополитическим химерам впечатляющую телесную убедительность, что могло бы стать подобием некой концепции.

Но на тридцатых годах экспозиционная точка не ставится.

Выставку продолжает «Семья у моря» Жилинского, этого Доменико Гирландайо эпохи журнала «Юность». Дом творчества на Южном берегу Крыма уподоблен Жилинским укромным медичийским садам, без девятого вала и даже без горизонта.

Гневно обличавшаяся во времена перестройки узаконенная фронда шестидесятых теперь производит впечатление комическое, но скорее милое: тема устала, за что ей от души спасибо.

15 февраля 1997

Главная русская беда — максимализм при недостатке воображения. Либо экстатически воздвигать памятники, либо их остервенело рушить. Либо обращенный к одним небесам духовный «верх», либо бурнокипящий общественный «низ» — то, что находится посередине, здесь принято игнорировать как мещанство. Успех Киры Муратовой прежде всего как раз в том, что она в одиночку возделывает мещанскую середину, с одинаковым равнодушием относясь и к сакральным, и к общественным страстям. Зато у нее есть воображение и глаз, и потому ей куда интереснее соотнести в одном кадре алый балахон матери — жертвы с ярко — красным коктейль — платьем дочери — мстительницы, или отстраненно наблюдать за урчащей кошкой, которая когтит лысый куриный труп, или же воспеть декларативную чистоту людей в белых халатах на белой же лестнице медицинской академии.

Все это из последней картины «Три истории». Фильм уже успел возмутить московских кинокритиков своей безысходностью. Истории, собранные Муратовой, и впрямь мрачны. В первой рассказывается о человеке, убившем свою соседку и мечтающем отделаться от трупа. Вторая, лучшая, написанная сценаристкой Ренатой Литвиновой, вполне профессионально исполнившей и главную роль, представляет дамочку, при рождении оставленную в роддоме и теперь одержимую мщением: по ходу фильма она убивает легкомысленную девицу, бросившую своего ребенка, а потом и собственную в трудах разысканную мамашу. Наконец, в третьей новелле пятилетняя девочка травит крысиным ядом соседа — пенсионера только за то, что он не пускает ее гулять. Последняя новелла почему — то многими считается провальной, хотя она отменно хороша. Брутальная девочка — варварка и стареющий болтливый резонер с бессильными, хорошо поставленными мхатовскими интонациями образуют классическую пару из трагедии об убиенной культуре — вполне выразительный финал всех «Трех историй». Отвечая на премьере своим критикам, Муратова заметила, что фильм — всего лишь искусство, и не нужно принимать его близко к сердцу. И впрямь в отсутствие «верха» и «низа» мир, как вожделенный девочкой сад из последней новеллы, подобен театральному заднику или ковру со сложными узорами. Из фильма в фильм Муратова следит за тем, как они складываются: так ярко наманикюренный палец героини Ренаты Литвиновой меланхолически исследует логику ионической капители. Законченные узоры безысходны по своей природе — таковы правила великого кинематографа шестидесятых — семидесятых годов, и Муратову можно обвинить разве только в том, что она им предана.

17 февраля 1997

«Я знаю, где спрятана библиотека Ивана Грозного, и хочу поделиться этим с единственным человеком, которому безгранично доверяю, — с Юрием Михайловичем Лужковым», — заявил на этой неделе слепой 87-летний писатель Аполос Феодосьевич Иванов, знающий кремлевскую тайну с 1931 года. Здесь все архетипично до отвращения: певец с божественным греческим именем, императорским византийским отчеством и простой русской фамилией, столь наглядно олицетворяющий самую вожделенную для России связь времен и к ней чудесным образом причастный, 66 (!) лет ждал настоящего героя, чтобы, ослепнув как Гомер, обрести его в лице московского градоначальника. Неудивительно, что благодарный Ахиллес Михайлович сел в машину и отправился к своему волшебному помощнику, проживающему в Выхино. История эта занимательна с двух точек зрения — политической и культурной.

Политический аспект вроде бы разочаровывает. Дорого яичко, а неповоротливый старец, дальновидно затаившись на 66 лет, неделю все — таки пересидел лишнюю: явись он накануне 850-летия, то — то было бы ликования. Но вышло, пожалуй, еще лучше: эхо съезда, эхо фестиваля — promotion по классическим законам и в поучение злопыхателям, которые, усмотрев в московской гулянке начало президентской кампании Лужкова, объявили ее фальстартом — мол, спустя три года любой пряник задубеет. «Черта лысого!» — возразил Аполос Феодосьевич, и сдается, что много нам открытий чудных готовит просвещенья дух: в 2000 году между мартом и июнем, надо полагать, всплывет град Китеж, уж сколько лет дожидающийся «единственного человека, которому доверяет». Культурный аспект менее богат и, по — видимому, более предсказуем. Академик Лихачев, который как раз в данной области является несомненным экспертом, уже выступил в том роде, что лучше заняться спасением книг, гниющих в общедоступных книгохранилищах, чем длинной вереницей плестись за Синей птицей, тем паче, что она серая: приданое Софьи Палеолог (византийская часть библиотеки), скорее всего, состояло из одних молитвенников, и ничего реально ценного обнаружить не удастся, даже если вообще что — то удастся обнаружить. Основы не расшатаются. На этот счет, впрочем, есть разные мнения и упования: библиотеку искали десятилетиями, надеясь обрести в ней неведомые шедевры античности. Юрий Михайлович, очевидно, один из надеющихся — иначе зачем бы он отправился в далекое Выхино к Аполосу Феодосьевичу. Но есть куда более короткий путь, к тому же давно проторенный московским мэром: чтобы облиться слезами над неизвестным вымыслом, его нужно сначала создать. Здесь имеется изрядный опыт с церквями. В самом деле, если может быть новая Иверская часовня и новый ХХС, почему бы не быть новой трагедии Еврипида? Ю. М. Лужкову надо, наконец, посмотреть фильм Феллини «Рим». Там есть знаменитый эпизод строительства метро — знаменитый еще и потому, что взят из жизни. Рабочие, прокладывающие под землей новую линию, попадают в тоннель типа того, что ищет Аполос Феодосьевич. Прорубив стену, за которой ощущалась странная загадочная пустота, они замирают передчудесной картиной: римский атриум с полностью сохранив — шимися, отчетливо видными фресками. Этой отчетливости отведено на экране всего несколько мгновений: под действием ворвавшегося воздуха фрески тают буквально на глазах. На исходе XX века сохранившийся в первозданном виде атриум есть фантом, исчезающий со скоростью фантома. В сущности, прошлое тем и отличается от старых песен о главном, что уходит безвозвратно, а не возрождается каждым летом, как холера.

13 марта 1997

Культовая картина Федерико Феллини «Восемь с половиной» опять всплыла на минувшей неделе, в очередной раз признанная собранием критиков «лучшим фильмом всех времен и народов».

Там есть такая сцена. Проверяя кудесницу, умеющую читать мысли, герой загадывает вещь, заведомо неотгадываемую — бессмысленный набор звуков: «аза — низи — маза», с которым у него связаны детские воспоминания. Возникшие на экране уже в виде образов, они пленительно неизъяснимы: движение света и объемов, все время перетекающих и в принципе неустойчивых, то и дело складывается в нечто устойчивое par exellence — в «треугольные» монументальные композиции, как в Высоком Возрождении у Андреа дель Сарто. Феллиниевское «аза — низи — маза» — это что — то самое вдохновенное и самое трудное — фиксация нефиксируемого, абсолютная художественность, та, о которой писал Лермонтов: «есть речи, значенье темно или ничтожно, но им без волненья внимать невозможно». Удивительно, что такие речи до сих пор ценят: нынче им внимать совершенно неприлично. Конец «аза — низи — маза» как заведомой двусмысленности, похоже — главный итог Берлинского фестиваля. Дело не в том, что фильмы, показанные в его программах, были менее художественны, чем «Восемь с половиной». Дело в том, что никто не стремится к былой художественности и даже, наоборот, ее всячески избегает. Феллини с его неизъяснимостями оказывается пушкинским стариком, «по — старому шутившим отменно тонко и умно, что нынче несколько смешно».

В этом смысле непонятна главная коллизия Берлинале — противостояние «высокодуховного» европейского кинематографа и заокеанской массовой культуры. Желание говорить «просто и прямо» не оставляет достаточного маневра даже для вполне умеренной духовности. В результате европейское кино выглядит еще более плоским, чем американское. Все разговоры о противостоянии Голливуду и ценности «простой прямой речи» происходят на фоне фантасмагорического успеха новой заокеанской звезды — двадцатилетнего Леонардо ди Каприо. Ромео из американской картины, он вернулся в Европу абсолютным триумфатором. С берлинских брандмауэров, некогда устрашающе слепых, теперь на вас глядит бесконечно повторенная мордочка этого пупса, похожего на всех солистов «На — На» разом. И со страниц газет несутся объяснения ему в любви. «Леонардо ди Каприо — это имя словно слетело с уст Шекспира», — подытожила рецензентка «Шпигеля».

Впору впасть в шпенглерианскую ипохондрию и возвестить закат Европы. Прославленная немецкая Sehnsucht — тоска, томление, тяга, ностальгия, все искони свойственное сумрачному германскому гению — проделало знатный кульбит. Можно сострить, заметив, что знаменитая Sehnsucht по Италии прошла немалый путь: от Леонардо до Леонардо ди Каприо. Но шутка эта скорее говорит о живучести Европы, потому что Sehnsucht осталась той же, и немцев, как в начале шестнадцатого, так и в конце двадцатого века по — прежнему пленяют сладостные итальянцы.

Качество может ухудшаться до бесконечности, но функция остается неизменной, и это едва ли не важнее. Так героиня великого романа Томази ди Лампедуза «Леопард», хищная молодая буржуазка, вульгарная, как полагается, и даже бо‑26 лее того, выйдя замуж за аристократа, в конце концов де — лается символом старинной семьи, которой когда — то была противоположна. Пережив всех князей Салина, она волей — неволей начинает играть их роль, и в глазах потомков, которые уже ничего не ведают, воплощает их стать и благородство. И что самое замечательное, она и впрямь становится статной и благородной. Не человек красит место, а место человека — мораль, верная для всех стран и времен.

5 апреля 1997

Русское сострадание воистину безгранично: беда, постигшая вроде бы не самого популярного среди либеральной интеллигенции скульптора Клыкова, сразу превратила его из кичевого кудесника в величайшего мастера всех времен и народов. Константин Боровой заметил, что взорванный на днях памятник Николаю II был «выполнен в традиционной манере, одно слово — классика».

Согласно общепринятой в историях искусств терминологии, при квалификации ваятелей «одно слово — классика» используется только применительно к творцам греко — римской античности, да и то лишь V века до н. э. Но даже сравнение Вячеслава Клыкова с Фидием, Праксителем и Поликлетом, видимо, не всем показалось достаточным. Алексей Баталов, комментируя случившееся, выразил уверенность, что «любое разрушение памятников, будь то даже в Греции и Риме, все равно остается варварством». Поставь артист в простоте душевной вместо Греции и Рима село Тайнинское Московской области, где был воздвигнут взорванный монумент, мысль его была бы ясна и даже бесспорна. А так получилось конфузно, как на похоронах Некрасова, когда взволнованный Достоевский, отдав дань традиции и слегка покривив душой, сравнил покойного с Пушкиным, а собравшиеся, кипя негодованием, ответствовали: «Выше! Выше! Выше!»

Сам Клыков, намеревающийся восстановить свое творение, еще менее объясним, чем впавшие в экстаз деятели политики и культуры. Благодаря красноармейцам и энкавэдэшникам из таинственной «РККА и НКВД СССР», взявшей на себя ответственность за взрыв памятника Николаю II, заурядное изваяние отныне получило шанс сделаться совершенно уникальным. Террористы — концептуалисты, скромно утаившие от истории свои имена, действовали куда радикальнее, скажем, Бренера, в начале этого года отметившегося на картине Малевича в Голландии. Бренер всего лишь эксплуатировал чужой миф, взрывники в Подмосковье из ничего создали собственный. Восстановленный памятник будет мил одним голубям, в нынешнем виде его можно выставлять хоть на Биеннале. Нужна только короткая сопроводительная бумажка. В ней надо бы честно отметить, что красноармейцы и энкавэдэшники, оценив современного ваятеля все — таки ниже Борового и Баталова, по — видимому, сравнили Клыкова, более всего известного своим конным Жуковым, с двуличным Кановой, который после создания памятника Наполеону принялся за изображение Нельсона. Возмущенный британский парламент — тогдашняя английская «РККА и НКВД СССР» — воспрепятствовал творению самого сладостного в мире скульптора. Но Клыков не такой оппортунист: Жуков и Николай II, может быть, более гармоничная пара, чем кажется на первый взгляд, и в любом случае не столь циничная, как Наполеон и Нельсон, к тому же чопорные альбионские парламентарии сокрушили всего лишь проект. Скорее, подняв руку на памятник в с. Тайнинском, «РККА и НКВД СССР» уподобила себя византийским или протестантским иконоборцам, а Клыкова, соответственно, — константинопольским мастерам либо творцам барокко. Но и эта аналогия хромает потому, что и те и другие ненавистники художества действовали с открытым забралом, а энкавэдэшники с красноармейцами гадят из подполья, как катакомбные христиане в их борьбе с языческими идолами, что, если вдуматься, отрадно — спустя сто лет хоть некотораячасть коммунистов вернулась к своему изначальному облику.

5 апреля 1997

Рецензируя в «Московских новостях» персональную выставку Наталии Нестеровой, г-жа Чегодаева вопрошает: «Кто ответит, разъяснит? Художница? Ей не нужны, как иным, литературные добавления к аморфно — бессильному «самовыражению». Она сказала все, что хотела, своей могучей живописью. Ох уж эта Нестерова — загадка без ответа! Так и хочется обратить к ней, слегка перефразировав, четверостишие Самуила Маршака:

Наталья — сфинкс.

И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней

Печальный комизм ситуации даже не в том, что г-жа Чегодаева, видимо, сходила лишь на вернисаж, где неуместно да и попросту невозможно смотреть картины, иначе бы она заметила маслом по холсту аккуратно переписанные стихи Бродского, — чем не «литературные добавления», к слову сказать, непонятно зачем нужные. И даже не в том, что классические стихи Тютчева «Природа — сфинкс. И тем она верней» не только перефразированы, но и шахским жестом подарены журналисткой Маршаку. Хуже всего сама искусствоведческая коллизия: «ох уж эта Нестерова — загадка без ответа» со штампами, словно специально подобранными для прозы Владимира Сорокина, с «покоряющею силой уверенного смелого мазка», с «жирной густой фактурой» и, конечно же, «плотью, почти осязаемой в своей реальности», с вечным «Кто ответит, разъяснит? Кто ответит — разъяснит? Кто, блядь, разъяснит? Ась?»

Живопись Нестеровой подо всем этим похоронена намертво. А хоронить есть что: очень пластично использованный звучный синий, от джинсового кича до сакрального цвета позднего средневековья, или всю свинцово — перламутровую гамму — то ли пулю, то ли раковину. Живопись порой так содержательна, что получается совсем не то, что рассказывается. Три мужика, стоя по колено в воде и запустивши туда руки, ловят рыбу типа «морской окунь» из ближайшего гастронома, но выверенные объемы и переливы от оловянного до розового сообщают всему странную, почти не испорченную иронией метафизику «Счастливого улова». Эта картина, несомненно лучшая на выставке, теряется среди более или менее уравновешенных композиций, иногда вполне блестящих, иногда риторически — пустоватых, иногда неизбывно тышлеровских, иногда совсем салонных — хуже всего воспетый Чегодаевой полиптих «Тайная вечеря», словно предназначенный для простенков новорусского особняка. Но и одного Улова было бы достаточно, чтобы отметить выставку Нестеровой.

Московская художественная жизнь, смутная и разрозненная, небогата объединяющими событиями, разве кто взорвет какой памятник. Еж колбаску снес под Пасху; лиса в хвосту чесала волоса. С одной стороны — отечественный концептуализм: мысли, неловкие, как прыщ на носу, воплощение — будто прижгли зеленкой; с другой — старый советский художественный либерализм, символом которого мы не случайно назначили Марию Чегодаеву. Недавно она прислала в журнал «Столица» факс, вопрошающий, по обыкновению: «Кто он, таинственный мистер Х, инициатор и режиссер антицеретелевской кампании?» Г-жа Чегодаева из тех, кто хочет развести конгениальную пару Церетели — Клыков на добро и зло, противопоставив «шовинистическому» творцу памятника Жукову его «среднестатистического», а значит, заведомо более мирного коллегу. Гадостность этой антитезы в том, что нажимается безотказная педаль: устрашающий либеральную общественность патриотизм должен дать мгновенную индульгенцию на зоопарк в Александровском саду. Но этого не происходит. Магия та же, да не действует. То, что большинству публики «нравятся обои» — знак отрадный. По отрицательным ценностям легче договориться, и счастли‑30 вый улов начинается иногда именно с этого.

5 апреля 1997

Выступая в конце прошлой недели на открытии памятника Достоевскому, Лужков сообщил собравшимся, что великий писатель заслужил не только этот монумент, но и улицу собственного имени, и станцию метро, т. к. отразил «базисные мотивы жизни старой Москвы». То обстоятельство, что ни базисных, ни небазисных мотивов Москвы Достоевский не отразил вовсе и некоторым образом был связан совсем с другим городом, осталось незамеченным журналистами, видимо, не по невежеству, а от привычной деликатности к столичному мэру. И в данном случае это резонно. Когда московского градоначальника зовут открывать памятник, он должен сказать то, что полагается градоначальнику, а не памятнику — про базисные мотивы и станцию метро — иначе зачем его зовут?

6 декабря 1997

Самый модный сегодня монарх — экстравагантный Людвиг II Баварский — в каком — то смысле вообще не монарх: недаром он лишился престола, а Бавария при нем — независимости. Из государственных деятелей он перекочевал в разряд культурных, навсегда покорив сердца богемы, которая вот уже сто лет не устает подражать трагическому германскому безумцу. Последний по времени пример обнародовала на этой неделе галерея Наталии Рюриковой «Дом Нащокина», устроив выставку, посвященную Рудольфу Нурееву.

Экспозиция состоит из остатков обстановки нью — йоркской квартиры Нуреева, распроданной недавно на аукционе «Кристи». Остатки не впечатляют: одна картина маслом — анатомическая штудия, вряд ли справедливо приписываемая Буше, какие — то старательные рисунки сепией, тоже французские, неоклассические, бронзовая статуэтка в том же вкусе да два костюма XVIII века. Зато впечатляют, и даже очень, огромные, размером в хорошую обстановочную картину, фотографии нуреевской квартиры, плотной шпалерной развеской заполнившие стены одного из залов. Этот простейший экспозиционный ход воистину грандиозен. По одному только залу виден и сам Нуреев, и нынешние вкусы международной богемы, и катастрофа, разразившаяся на «Кристи». Телеведущий Владимир Молчанов, рассматривавший вместе со мной фотографии, все изумлялся, как же Нуреев мог посреди этого жить. Жить и вправду невозможно: это тотальная сцена, по законам которой организовано все, включая отхожие места. Одно единство композиции должно было помешать «Кристи» распродать все в розницу: почтенный аукционный дом оказался вандалом, разрушившим истинное произведение нуреевского искусства. Оно складывается из трех составляющих: павловско — александровской мебели из карельской березы, в основном французских неоклассических, времен Революции и чуть позже, картин — сплошь одни обнаженные мужские торсы, и бесконечных тряпок, тряпочек и тряпиц, очень пестреньких и на диво сбалансированных в общей цветовой гамме. Все вместе похоже на юрту, декорированную как дворец Людвига Баварского. Главной составляющей несомненно является живопись — сухая, вымученная, трескучая и торжественная, в самом передовом вкусе, какой только есть. Лет десять — пятнадцать назад мода на итальянскую живопись семнадцатого века ознаменовала принципиальный поворот от непосредственности откровения к рутине как культурному языку. Это была тоска по нормативности после крушения всякой нормы. Рутина стабильна и дает почву под ногами. Но французские неоклассики — это рутина даже внутри рутины. Если болонские академики — культурный язык, то они — одна грамматическая конструкция, выставленная наружу, обожествленные тире и точка с запятой. Новейшая ностальгическая нормативность травестируется Нуреевым двояко — через ковровотряпичную юрту, не то что бы родственную европейской грамматике, и через тщатель‑32 ную половую цензуру: болонские академики, равно как фран — цузские неоклассики, и впрямь прельщались обнаженными мужскими торсами, но ведь не ими одними. Нуреевская квартира, естественная в своей искусственности, неотразимо — прекрасная и упоительно — пошлая — незаурядный образчик приватизации Востоком — Запада и геями — мировой культуры.

Она рождает смутные и политически некорректные чувства.

На этой неделе Зураб Церетели отпраздновал свое избрание президентом Академии художеств. Празднование это происходило в день вернисажа в «Доме Нащокина», и наблюдатели могли заметить, как знатные гости, всегда бывающие на вернисажах у Рюриковой, впопыхах отдав должное покойному Нурееву — Людвигу, устремлялись на угощение к вечно живому Людвигу — Церетели. Нельзя сказать, чтобы Шохиным — Авенам уж совсем негде или не на что было пообедать, однако они дружно двинулись к плодовитому протеже Ю. М. Лужкова, что приблизительно то же самое, как если б в начале века Коковцов и Рябушинский решили б почествовать барскую барыню московского генерал — губернатора. Нет возможности предположить, что столь незаурядная забава продиктована запоздалыми восторгами перед художественными изделиями, повсеместно квалифицируемыми как несомненное и страшное уродство. Значит, одно из двух: либо через сердце З. К. Церетели ищется путь к московскому правительству, либо сам эксцентричный ваятель, во всех отношениях бескрайний и безудержный, неотразим для степенного чиновника и банкира, бодро попирающих нормативность, и в конце двадцатого столетия Людвиг II Баварский повсеместно торжествует — даже в таком карикатурно — заниженном обличии.

13 декабря 1997

Слово «салон» используется исключительно как бранное, хотя нет такой художественной институции, которая бы не жаждала повысить свой статус. Плох тот солдат, что не мечтает быть генералом, но почему — то хорош тот авангард, что не мечтает быть салоном. Салон ругают за рутину — раму, но за это же можно его похвалить. Рутина, собственно, и есть культурный язык, то, что по привычке ищет глаз и на что натренирован слух. Статусное всегда салонно, только поэтому оно общепринято и встречает повсеместный отклик. Парадокс не в том, что статусного показно стыдятся и втайне вожделеют — это было бы в порядке вещей, — парадокс в том, что статусное нынче пребывает на своей отдельной, недоступной и, главное, мало соблазнительной для оставшихся внизу вершине. И достичь ее невозможно, и достигать не хочется.

Развернутая на Крымском валу экспозиция Врубеля демонстрирует еще один вариант романтизма, тот, который принято называть откровением. Лучше всего на выставке майолика, текучая, как подтаявшее мороженое, вполне декоративная и, в общем, адекватная. Остальное заставляет с неловкостью вспомнить, какое количество выспренностей наговорено в связи с этим художником. То, что некогда считалось наитием гения и плодом сумасшедшего прозрения, нынче обнаружило свою размеренную декоративно — прикладную сущность, иногда провидчески, лет на пять — десять вперед, изъясняющую все самые общие места модерна. Непонятно, почему его пытались и по — прежнему пытаются от модерна отделить: очень вредное для судьбы художника занятие. Перефразируя Андрея Белого, впору сказать: если Врубель не модерн, то нет Врубеля, это только кажется, что он существует. Или даже хуже того: очищенный, освобожденный от модерна Врубель становится Ильей Глазуновым: тот же рождественский, праздничный демонизм и та же духовность, то же заламыванье рук и таращенье глаз — перманентный экстаз, как от высокой температуры.

Когда — то рядом с Серовым, мне кажется, лучшим русским художником после Рублева, не задумываясь, ставили Врубеля.

Да и сегодня Западу он, пожалуй, более интересен. В темной русской истории искусств для Европы есть дырка в несколько веков — между иконописью и Малевичем, — и щедрая, великодушная, она готова заполнить ее разве что Врубелем. Загадочная русская душа имеет право на свою рыночную духовность. Такую, в которой нет ни рутины, ни тени салона — одна сплошная сакральность. Хавайте на здоровье.

23 декабря 1997

Никита Михалков был избран на пост председателя Союза кинематографистов России оглушительным, почти лужковским большинством. «После всего того, что вы устроили на Пятом съезде, я не собираюсь участвовать в пробе актеров», — сказал Михалков. Перестроечный Пятый съезд, на который, как на Писание, ссылались кинематографисты вплоть до гайдаровских реформ, в мае 1986 года отвергнул номенклатурное кино Бондарчука, Озерова, Матвеева и проч. вместе с вставшим на их защиту Никитой Михалковым. Один из тогдашних триумфаторов — идеологически гибкий Сергей Соловьев — впоследствии сделался бессменным председателем Союза: несколько лет назад, на предыдущем съезде, он страстно обрушился на легендарный Пятый — как на источник всех бед вдруг обнищавших кинематографистов.

Тогда это его спасло, но теперь было явно недостаточно. Кинематографисты никогда не любили Никиту Михалкова, но не столько за Бондарчука — Озерова или за его роман с Руцким, вообще за изрядную гражданскую пошлость, сколько за очевидный талант и очевидный же международный успех.

Зависть к Михалкову отступила только перед завистью к Соловьеву и тем богатствам Али — Бабы, которые он якобы скопил, приватизировав союзное достояние и пустив по миру жен — детей делегатов. Воистину, зависть — плодотворнейшее чувство и единственный двигатель прогресса: одной ей Союз обязан тем, что Михалков стал председателем так неоправданно поздно. Он настоящий путник запоздалый, но дом, наконец, обретен, и двери широко распахнуты, — его не избирали, а призывали на царство. Просидев прения на галерке, Михалков, как примадонна, спустился по лестнице к своей восторженной публике.

Исполненный великолепного презрения, Михалков явился мстить Пятому съезду туда, где собрались многие его делегаты. Но прошло одиннадцать лет, и мудрено сломить врага, который давно ходит под себя. Величие сцены было несколько занижено тем обстоятельством, что в партере сидели одни старики и старухи.

23 января 1998

Заметки о русском Париже — жанр обреченный. О нем сложено столько умностей и глупостей, столько тонкостей и пустот, что свою принципиальную лепту мудрено внести даже по последней части. Но некоторые мелочи добавляются ежедневно. Париж в последнюю рождественскую распродажу. В обувном магазине несколько служилых дамочек примеряют обувь. Одна из них, неопределенного возраста и положения, то ли секретарша на отдыхе, то ли с супругом в командировке, достойно никакая, подходит со своим комплектом к продавщице и тихим, приличным голосом произносит по — русски: «Это тридцать седьмой размер. Он мне мал. Дайте, пожалуйста, тридцать восьмой». Черная продавщица — толстая, здоровая, веселая девка — честно вслушивается в чужую речь, мучительно пытаясь хоть что — то понять, но тщетно, и на глазах у нее проступают слезы. А та своим ровным голосом повторяет: «Эти туфли мне жмут. Будьте добры, другой размер». Сюрреализм ситуации даже не в самой русской речи в абсолютно нерусском городе, нерусском районе и т. п., а в предельном несоответствии между подчеркнуто открытой, коммуникативной интонацией — так говорят лишь хорошие, чистые покупатели, желающие быть понятыми, которым в первую очередь обязаны помогать в магазине, — и заведо — мо закрытым, никак не доступным месседжем. Сходным образом у Бунюэля в «Скромном обаянии буржуазии» пожилая богомолка — тип умильной старушки в платочке, — подняв на священника свои большие и прекрасные, как в романах Льва Толстого, глаза, жалостливо вопрошает: «Что мне делать, падре? Я очень не люблю Господа нашего Иисуса Христа». Несоответствие, по — видимому, главное русское чувство в Париже, замечательно неощущаемое и замечательно поминутно разрешаемое.

Версаль зимой, упакованный на зависть Кристо. Многочисленный мрамор одет в какую — то дерюгу — впрочем, не целиком: рука Артемиды — охотницы тянется из — под балахона с протянутым луком. Но даже это не вносит беспорядка в мир образцовой геометрии. Человек восемь — десять, бесхозные русские туристы, попав сюда и не зная куда устремиться: то ли к двум великим тополям за великими озерами, то ли к Трианонам, к ресторану, наконец, вдруг ясно видят цель и, не оглядываясь, спешат куда — то вдаль, мимо укрытых мраморных и беззащитно обнаженных бронзовых скульптур, мимо фонтанов и скамеек — к единственному на весь парк поваленному дереву. В торжестве французского рационализма, тотальном, подавляющем, безграничном, они обрели кусочек родимого хаоса и, обсев его, начали фотографироваться. Живая, убедительная полемика с поэтом: не на фоне Пушкина снимается семейство, а на фоне семейства снимается семейство, и никак иначе. Иначе не снимаются.

Французская максима, что русские варвары топчут хрупкий Париж, — высокомерна и приблизительна. Раз топчут, значит, грех не вытоптать.

Гигантская очередь в Лувр. Как выражаются на сегодняшнем собачьем языке, мавзолей отдыхает. Свившись упругой двойной змеей в галерее и вальяжно распластавшись — в три — четыре кольца на всю огромную площадь, — тысячи французов и корейцев, американцев и русских смиренно мокнут под проливным дождем, чтобы потом, ворвавшись в музей, промчаться мимо всех чудес света, как соотечественники в Версале, и приникнуть к общему дереву — к сидящей под стеклянным колпаком женщине с кривой многомудрой улыбкой. Женщина эта и впрямь очень замечательна, но висящий на соседней стене и никем не замечаемый мужчина — рафаэлевский «Бальдассарре Кастильоне» — ничем не хуже. Те же бездны и высоты, та же двусмысленность ренессансного величия, то же космическое спокойствие — весь набор журналистских пошлостей, почему — то монополизированный «Моной Лизой», можно смело отнести и на его счет. И тут же рядом и совсем без всякого внимания величайший шедевр Возрождения «Мадонна с Младенцем и Св. Анной» Леонардо — Мария на коленях у бабки, пример композиции емкой, невероятно изощренной и совершенно простой, в которой весь вообще Запад, вся европейская культура, все христианство, — и вокруг нее ни души. Разница между двумя картинами Леонардо — как между Никой Самофракийской и всем вообще Пергамским алтарем, но именно ею и плох алтарь — для современного человека, ориентированного на формулу, на знак, на суп «Кэмбелл», он избыточен. Уорхол одолел Леонардо, и в результате победила «Джоконда». Надолго, может быть, навсегда. Лувр, наполненный людьми плотнее троллейбуса в часы «пик», — самое пустое место в Париже. И русские здесь уже ни при чем.

9 февраля 1998

Вести из — за океана неопровержимо свидетельствуют, что мы живем в очень свободной стране. Клинтоновский секс — скандал, потрясший весь мир нерациональным американским ханжеством, — муж отрицает, жена отрицает, главное, отрицает жертва, даже если лукавя, кому какое дело? — затмил еще более впечатляющую «простую историю». Клинтоновский абсурд был, по выражению Достоевского, еще только цветочками, печальнейшими же фруктами стала судьба безвестной учительницы Мэри Кей Ле Турно. В августе прошлого года тридцатипятилетняя Ле Турно была осуждена за совращение своего четырнадцатилетнего ученика. Скрыть грех не удалось и потому, что школьная учительница оказалась беременной, и потому, что никто его не собирался скрывать: соблазненный считал себя не жертвой, а женихом, намеревающимся вступить в брак, как только позволит закон. Но закон, несмотря на то, что мать влюбленного просила суд помиловать соблазнительницу, распорядился иначе. Ле Турно была приговорена к шести месяцам тюрьмы и семи с половиной годам условно.

Последнее было обставлено совершенно по — иезуитски. В течение всего срока действия условного приговора Ле Турно запрещено видеть возлюбленного — при любых обстоятельствах, четверых собственных чад — без соответствующего надзирателя, общаться с семьями, в которых есть малые дети, вступать в связь с мужчинами, не сообщая им о тяжком своем преступлении, а специально прикрепленному психологу о желании совершить половой акт и, главное, беременеть от кого бы то ни было. Соблюсти все это невозможно, немыслимо: Ле Турно и не соблюла. В минувший вторник ее, только вышедшую на свободу, застукали в машине беседующей с юным женихом, который полгода ждал и дождался своей возлюбленной.

Еще лет пятнадцать — двадцать назад эта история, до тошноты кинематографическая, экранизируй ее какой — нибудь поп — мастер, залила бы всю Америку слезами, и несомненный хэппи — энд случился бы именно во вторник, в машине: счастливой развязкой закончились бы страдания — мытарства обоих героев. Нарушение табу — наказание — испытание — и, как результат всего, выстраданная верность, — это архетипическое сюжетосложение было хорошо переварено Голливудом и вызывало насмешки, как сейчас выяснилось, совершенно напрасные. Сегодня благополучный финал при нарушении табу, тем паче подобного, представить на экране, пожалуй, затруднительнее, чем в жизни: недаром свежайшая «Лолита» Эдриана Лайна в Америке пока запрещена и вряд ли может на что — то надеяться, в то время как ее предшественница — «Лолита» Стенли Кубрика — прошла когда — то хоть и без особого успеха, но и без особых репрессий. Когда дядя с дядей — к этому относятся с виду терпимо, но вообще — то по — разному, когда тетя с тетей — тот же случай, даже если тетя с дядей — возможны разночтения, как показывает опыт Клинтона, но детей не трожь в любом случае. Это «в любом случае» смерть для общества. Дело не в конкретной истории. Она скорее всего простейшая. Четырнадцатилетний подросток, как правило, мужчина, и вполне отвечает за свои поступки, а только одной детской безответностью и объясняется резонность сексуального табу. Дело, повторяю, не в этой истории. Дело в том, что «в любом случае» не может караться никакое преступление, даже Каиново. Мир лишается вариативности Божьего промысла. Сокрушительное единство левых и правых, наконец договорившихся о том, что никто не должен совращать малолетних — и впрямь не должен, ни за что не должен, — привело к тому, что мерами наказания Ле Турно были выбраны моральные нормы, как в глухом средневековье: в девственный пояс заковали, наголо побрили, дегтем вымазали ворота. Это частное следствие. Общее — хуже. Искусство лишилось возможности утверждать прецедентное право, то есть единственной привилегии, которую всегда имело над жизнью. И жизнь в ответ злобно оскалилась. Всеобщее равнодушие к законам, как у нас, в России, печально, но истеричное им следование — едва ли не печальнее.

23 февраля 1998

Состоялась московская премьера «Титаника», и русские зрители наконец приобщились к той белиберде, которую сейчас смотрит весь цивилизованный мир. Отличительным свой‑40 ством творения Кэмерона является то, что любовный сюжет, призванный, как в таких случаях говорится, отразить трагедию, стал во всех отношениях главным, а самое страшное в истории человечества кораблекрушение оказалось слабопрописанным фоном для совершенно несносной страсти нищего полублатного пупса к толстомордой аристократке.

Первые два часа сидишь и жалеешь, что «Титаник» никак не столкнется с айсбергом, оставшиеся полтора — отчасти компенсируют эти муки. $200 млн дают о себе знать: блеск, с которым переданы технические детали катастрофы, собственно и гонит народ в кинотеатр — все приходят смотреть на вложенные деньги. Психологических деталей нет вовсе, но для них существует другой фильм. Его сняли параллельно с первым, он параллельно демонстрировался в Америке и параллельно же был показан у нас — вечер среды и четверга на ОРТ отвели под «Титаник» Роберта Либермана.

В России это звучит абсурдно. Если Пипкин собрался ставить — неважно, «Анну Каренину» или «Трех поросят», — для Пупкина, мечтающего о том же, это становится жизненной трагедией: доступ к «Карениной» и «Поросятам» перекрыт минимум лет на десять. Такова максималистская русская традиция, исключающая легальное двойничество. Американская — буквально противоположна. Для тех, кто не довольствуется одним техническим блеском, есть еще и психологическое шоу, вполне унылое. Оно в десятки раз дешевле, и там с десяток дополнительных историй. Показательно, что количество денег обратно пропорционально нарративности: фильм Либермана — очень плоский, но это Пруст по сравнению с Кэмероном. Вдвойне показательно, что некоторые сюжетные ходы и даже мизансцены в картинах совпадают буквально: я почти уверен, что никто ничего не крал, а все полюбовно договорились — у зрителя будет больше доверия, речь ведь идет об одном и том же.

Такое последовательное разворачивание именно сегодня взволновавшей всех истории имело и свой апофеоз: на днях «Кристи» удовлетворил совсем жадных до подробностей, устроив аукцион по продаже БОБов с «Титаника». БОБы оценивались по — разному, но по цене доступной, от $4 тыс. до $10, — надо полагать, в зависимости от степени отчаяния. Жизнь развивается стремительно: в дни триумфа «Списка Шиндлера» золотые зубы из Освенцима, кажется, на «Кристи» не продавались.

23 марта 1998

На днях Д. С. Лихачев призвал «защитить Пушкина от безнравственного с ним обращения». В интервью корреспонденту ИТАР-ТАСС он сказал: «Александру Сергеевичу еще никогда не была уготована такая судьба, как в наши дни. Имя его понапрасну тревожат все кому не лень. Некоторые театральные и кинопремьеры по произведениям поэта — это издевательство над национальным достоянием. Питерский ТЮЗ кощунственно интерпретировал «Повести Белкина“. Российское телевидение с удовольствием прокручивает проект «Наш Пушкин“: на фоне прачечного белья (иначе не скажешь) бессмертные творения читают Жириновский, Расторгуев, другие политические, рок— и поп — звезды». Поскольку академик вряд ли хочет покончить навсегда с Пушкиным, как Лужков с Манежной площадью, ему, к сожалению, надо смириться с тем, что великого поэта читает не только он, но и «другие политические, рок— и поп — звезды». «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык» — в том числе и язык Жириновского с Расторгуевым: Пушкин никаких ограничений на сей счет не оставил. Любые операции со сложившимся текстом, любая вообще трактовка всегда есть «издевательство над национальным достоянием», даже если Томас Манн пишет «Иосиф и его братья». Фактически призвав в своем интервью к селекции, дабы с помощью депутатов, юристов или медиков определять, где Манн, а где Расторгуев, что есть издевательство, а что освоение национального достояния, Д. С. Лихачев поставил общественность в тупик.

Вчера «Альфа — банк» распространил пресс — релиз, из которого следует, что к 2000 году — о, счастие, о, радость — в Нью — Йорке будет установлен памятник Пушкину. Этим занимается Международное общество пушкинистов (МОП).

Банк не просто так дает деньги: у МОПа, помимо памятника, есть другие титанические планы, в первую очередь присудить имя поэта одной из нью — йоркских улиц. Эта задумка особенно впечатляет, памятуя о том, что улицы Нью — Йорка обычно обозначаются числительными. Впрочем, неожиданная Пушкин — стрит, по законам английского языка читаемая как «Пашкин», породит в конце концов легенду про романтического русского мафиозо, Пашку с Брайтона, осуществив предчувствие поэта:

Что в имени тебе моем?…

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Для того чтобы все случилось именно так, образована специальная комиссия, шефствующая над МОПом, которую составили люди, входящие во все комиссии мира: Владимир Васильев, Майя Плисецкая, Мстислав Ростропович, Никита Михалков, Борис Мессерер, Эдвард Радзинский и проч. Почему — то еще — Ван Клиберн, Роберт Де Ниро и Джек Николсон. Входит туда и Д. С. Лихачев, который, видимо, про эту свою комиссию и сказал, что «Александру Сергеевичу еще никогда не была уготована такая судьба, как в наши дни. Имя его понапрасну тревожат все кому не лень». Иначе придется предположить, что Лихачев всерьез полагает, будто Де Ниро с Николсоном просвещеннее Расторгуева — тот, по крайней мере, уж раз точно читал Пушкина («на фоне прачечного белья», академик свидетельствует, вся страна видела). 43

9 апреля 1998

Галерея бюстов художников прошлого появится на Пречистенке. Так решено оформить сквер, расположенный напротив здания Российской Академии художеств, недавно возглавленной Зурабом Церетели. Новый проект, горячо одобренный мэром, предусматривает фонтан, скамьи для отдыха, игровую площадку и, по выражению самого Церетели, «блистательную плеяду гигантов живописи, ваяния и зодчества… воплощенную в камне и бронзе, которая составит музей под открытым небом».

Очередной почин Зураба Церетели очевидно восходит к импровизированной свалке, возникшей в Москве в 1991 году, когда свергнутые со своих постаментов большевики были свезены к Центральному дому художника. Выбор места стал, надо полагать, не случайным. Священным некогда изваяниям, утратившим свою сакральность, было прямо указано на их изначальную декоративно — прикладную сущность. Бессмертное пушкинское «но мрамор ведь сей бог» было тогда перевернуто в точности до наоборот: ведь бог сей — мрамор. В нынешней церетелевской непроизвольной реминисценции из 1991 года чувствуется что — то обреченное. Поэтому бессмысленно острить, выясняя, что именно есть его новая песочница — римский атриум, закрытый средневековый сад, задумчивый hortus conclusus, или все — таки кунсткамера, дитя пытливости Нового времени. Важнее всего простая скученность. Техническая характеристика значимее культурологической. Исходя из этого, следует поддержать почин и даже предложить расширить отведенную под него площадку, вместив туда всю поставленную Церетели в Москве скульптуру.

В конце концов, призыв великого Фамусова, который, как старомосковский барин, был стихийным эволюционистом, «собрать все книги бы да сжечь» — предполагает действие, осуществляемое в два этапа.

11 апреля 1998

В Певческих палатах Новодевичьего монастыря — памятнике нарышкинского барокко — будет произведена изрядная реконструкция: в здании возникнут водопровод и канализация, «место проживания монахинь переоборудуют согласно требованиям цивилизации». Последнее, очевидно, надо понимать в том роде, что обновленные келии просоответствуют определенному гостиничному стандарту: ванная комната с биде, жидкое мыло, рассеянный свет и проч. Такое благоустроенное прибежище для поста и молитв — во вкусе саркастического Бунюэля, любившего изобразить мощную христианскую аскезу. И хотя оно не вполне согласуется с православной традицией — отцы — пустынники и жены непорочны спасались скорее в бегстве от цивилизации, чем в погоне за ней, — само по себе вряд ли предосудительно. «Спасенье с любовью Спасу милее», — говорил один, правда, не вполне ортодоксальный проказник. Печальные мысли рождает другое: битва жидкого мыла с нарышкинским барокко никогда не заканчивается победой последнего. И хотя реставраторы клянутся ничего не портить и «строго по историческому образцу заменить вышедшие из строя двери и окна этого старинного здания», результаты подобных проделок у всех перед глазами — глядя на реконструированные здания — памятники, жители столицы уже оценили этот красочный подарок москвичам. С Певческими палатами можно начать смиренно прощаться.

3 июня 1998

Новый опрос по храму Христа Спасителя дал неожиданные результаты.

«Внести личный вклад в воссоздание храма Христа Спасителя на последнем, завершающем этапе готовы многие наши соотечественники независимо от пола, возраста, уровня образования и рода деятельности», — как некогда про Беломоро — Балтийский канал, потом про БАМ, теперь про ХХС бодро рапортует корреспондент «ИТАР-ТАСС» о результатах последнего опроса, проведенного московской службой «Мнение». Кое — что все — таки изменилось: не вся страна ринулась ныне на героическую вахту — только 52 % выразили желание «пожертвовать на благое дело», чего ликовать — то? И другая, совсем уж неуютная цифра: «39,3 % категорически исключили любую возможность своего участия» в соборном начинании. Особо востроглазые уже отметили, что реконструкторы ХХС чуть — чуть наврали в пропорциях, но «чуть — чуть» оказалось роковым: купола вышли минаретообразными. Унылое творение академика Тона в казенном неовизантийском вкусе само по себе отдавало Востоком, но не до такой же степени. Под руками реконструкторов Константинополь окончательно превратился в Стамбул — причем парадоксальный, времен сталинской дружбы народов. Это вообще свойство лужковской архитектуры: она выявляет азиатскую природу Москвы, но не ту, что была, а ту, которой не было. Был Константинополь на грани со Стамбулом, стал Стамбул на грани с Бухарой. Был Восток под густой европейской вуалью, потом — под гривуазно просвечивающей, теперь ее отринули вовсе, но оголенная рожа оказалась другой и по — другому отвратной: новодельное православие — что Иверская часовня, что ХХС — смотрится как ислам. Наивно полагать, что одни эстеты, знакомые с историей искусств, понимают это. Обыватели, участвовавшие в опросе, чувствуют неладное печенкой, что никак не менее болезненно, чем головой: дабы осознать противоестественность мусульманизированного храма, не требуется никаких специальных знаний. Ажиотаж вокруг церкви конца восьмидесятых годов явно пошел на убыль, что ни хорошо, ни плохо: бывают периоды спада, бывают — подъема, все это нормально, по — земному суетно и для церкви скорее полезно. Отпала праздношатающаяся интеллигенция, раньше семенившая впереди всех со свечкой, зрелище вообще — то противоестественное. Теперь на ее ме‑46 сте красуется власть, предавшаяся новой вере со всей дикостью своих вкусов и представлений. Ошибка в пропорциях ХХС, как и копия Иверской часовни, похожая на шарж высокомерного европейского насмешника, — случайности, насквозь символичные. Нельзя, детски попирая Божью волю, возводить заново то, что разрушилось навсегда: есть понятие необратимости.

Оно, помимо прочего, создает множество чисто технических проблем: никакая память, не говоря уж о чертежах, не удерживает нюансов, а только из них складывается целое. Играя в башенки — мансарды и создавая ложное прошлое, которого отродясь не существовало, лужковские умельцы грешат не только против истории, но и против метафизики — период спада может затянуться неоправданно долго. По чистому невежеству оказавшись в роли римского язычника Юлиана, назло новому Богу строившему уничтоженный Иерусалимский храм, нынешние московские неофиты от одного простодушия нагадят христианству куда успешнее и, главное, необратимее, чем это сделал изощренный и злоумышленный древний Апостат.

27 июня 1998

Московские красоты начали постепенно прививаться в Петербурге — улица Софьи Перовской, став опять Малой Конюшенной, тут же на арбатский манер издохла: старые деревья выкорчевали, наставили фонарей да памятников; один дядька притворяется Гоголем, другой — Городовым. Монумент городовому, умилительный, можете не сомневаться (и в самом деле, что может быть умилительнее городового?), — последняя петербургская новинка. Она слизана современными умельцами с несохранившегося памятника Николаю Первому, модель которого находится в Петропавловской крепости.

Злого умысла здесь нет, один бессильный ностальгический плагиат, но получилось в традициях отечественной мысли «гнева и печали», уподоблявшей Николая Палкина именно и буквально городовому. Без всякого, впрочем, умиления. Из лучших простодушнейших чувств и не держа в кармане ни одной фиги, искрометные любители старины сделали свое черное либеральное дело. Это только начало славного пути, вслед за Городовым должны появиться другие петербургские «типы», каменные, разумеется. Человеческие — исчезли. Все чисто, лысо и пока безлюдно: одинокие торговцы скучают над разложенными матрешками. Это временная передышка, пауза перед кипением, скоро все забурлит, как на Арбате: Малую Конюшенную тоже объявили пешеходной зоной, чтобы сподручнее было «скорой помощи» — в конце улицы по — прежнему стоит больница.

На углу Невского и Владимирского, над магазином, торгующим аудиокассетами и техникой, наконец возникла надпись «Сайгон» — глубоко бессмысленная для тех, кто не знает, что еще лет десять назад тут располагался одноименный кафетерий, никогда, впрочем, так не называвшийся. Это было прозвище, тайное и любовное, промеж своих, которые годами, десятилетиями ходили сюда пить кофе. Очень удобное место в самом центре города водоворотом затягивало в себя всех, кому в глухие годы нечем было заняться — праздных поневоле. Перестройка как — то незаметно, само собой, покончила с «Сайгоном» — просто потому, что образовалась жизнь за его пределами. А когда — то здесь стояли в очереди, томительной, ритуальной, брали свой маленький тройной кофе, долго, нестерпимо долго, как дорогой коньяк, его тянули, потом выходили продышаться, протоптаться и снова вставали в очередь, и важно перебрасывались пустыми, очень тонко интонированными словами, и снова пили кофе, и исчезали в небытие. Среди ходивших и исчезнувших было больше всего «людей воздуха», о которых сейчас никто не помнит, да и вспомнить нечего, но были, наверное, и поэты, и художники, и музыканты, ничтожные и не очень, безвестные и знаменитые, впрочем, совсем не тем, что ходили в «Сайгон». Но со временем вся петербургская мифология оказалась к нему привязанной. Она влипла в этот угол Невского и Владимир — ского: «Сайгон» превратился в «Бродячую собаку» и «Привал комедиантов» брежневского времени и даже более того — в какую — то Волшебную гору социализма, в историко — культурный миракль, растянувшийся на три десятилетия, и сейчас витрины музыкального магазина украшают картины «митьков», живописующие «Сайгон» былых времен: великие поэты пишут великие поэмы, иногда витийствуя и золотом каждой прохожей косы пленяясь со знанием дела. «Люди воздуха» и впрямь исчезли навсегда.

11 июля 1998

Московские выставки, даже многомесячные, как мотыльки — бабочки, живут один волнующий день: вернисажная публика, дыша духами и перегаром, приходит посмотреть друг на друга и, на халяву забрав каталог, который никогда не будет раскрыт, разбежаться. Уже назавтра в залах царят обычные пустота и скука. Редкое исключение составляют гастролеры, коих с каждым годом становится все меньше, масштабные экспозиции кичменов Глазунова, Шилова, Андрияки и т. п. да фотобиеннале Ольги Свибловой. Выставка «Николай II. Семейный альбом», третий день открытая в Манеже, словно продолжает месячник фотографии, и на ней не протолкаться. Подлинники вообще не доступны для обозрения, крошечные любительские снимки, разложенные в витринах, с годами поблекли и выцвели до полной нечитаемости, к тому же они прочно закрыты склоненными зрительскими спинами, но, славу богу, на стенах висят увеличенные дубликаты — первый раз в жизни испытываешь живую благодарность к новоделу. Фотография, сейчас ставшая проклятием для царствующих домов, в начале века, похоже, была их прибежищем, едва ли не единственным. Личная жизнь существовала в границах семейного альбома, скрытого от посторонних, как нижнее белье под верхним: кто посмеет приподнять платье? Большинство снимков, сейчас представленных в Манеже, никто, кроме родственников, не видел, и не подразумевалось, что увидит. Даже спустя девяносто лет их неловко рассматривать: будто входишь в чужую комнату без стука. Жизнь застигнута врасплох — в неловких позах и случайных гримасах: видно, что и сам император, и жена, и дети безраздельно доверяли фотографии, этому великому достижению цивилизации. Между ними и камерой нет вообще никакой преграды, цивилизация не обманывает — так тогда обожали аэропланы, рвущихся в небо всеобщих любимцев. В 1914 году с них полетели бомбы. Фотография предавала медленнее, папарацци загнали принцессу Диану лишь на исходе столетия. В природе оказалось много разных чудес.

Последний Романов голышом плещется в заливе, обнаженный вовсе не парадно, а как на медкомиссии в военкомате, — беззащитность перед судьбой подтверждается беззащитностью перед фотоаппаратом. Это единство, достигнутое осмысленно или невзначай, — самое замечательное, что есть на выставке. Николай II за последние годы проделал изрядную эволюцию в народном сознании от царя — изверга и кровососа до святого великомученика. В одном варианте существовали только Девятое января и Распутин, в другом — ни Девятого января, ни Распутина не существовало вовсе. Выставка в Манеже, не претендуя ни на какую историческую полноту, ни на какую концепцию, представляет не царя, а семьянина, каковым Николай II — кровосос или святой — в любом случае был. Обыденный человек, взывающий к состраданию, в котором ему отказали перед смертью, и — что самое удивительное — много после нее. Статус великомученика оказался столь же тяжким, что и изверга. Екатеринбургские кости почти наверняка царские, 99,9 % вероятности, но на большую точность наука неспособна. Патриарх хочет стопроцентного обоснования благодати, а вслед за ним и мэр Лужков, и атеистическая, зюгановская Дума: двусмысленное «почти» ее тоже мучает, она тоже не примет участия в похоронах — пусть Николай II, не обретя последнего жилища, и дальше странствует с кладбища на кладбище.

20 ИЮЛя 1998

Ритуал погребения Александра III — последнего русского царя, мирно упокоившегося в Петропавловской крепости, — был вчера воспроизведен в Петербурге. Разумеется, с некоторыми поправками. Николай II отрекся от престола, и гроб с его останками не могла венчать корона. Это первое. Второе и наиглавнейшее: в Ипатьевском доме вместе с царем и его семьей расстреляли слуг и Евгения Боткина; кости всех несчастных больше семидесяти лет пролежали вместе в придорожной яме, разделять их сейчас было бы безнравственно, и в Екатерининском приделе Петропавловского собора вырыли братскую могилу. Это — поверх надуманных, фальшивых речей о примирении палачей и жертв, с одинаковым усердием произносимых как сторонниками, так и противниками захоронения, — и есть подлинный символ национального единства: лакей Алоизий Трупп и повар Иван Харитонов, горничная Анна Демидова и доктор Боткин рядом с венценосными останками всех Романовых, начиная с Петра Великого. То, что гробы мещан и крестьян окружили благоговением и почетом, как царские, без всякой разницы в ритуале, сделало петербургскую церемонию не только человечески трогательной, но и исторически грамотной. За полчаса до начала панихиды Никита Михалков, приехавший в Петербург, на всю площадь перед Петропавловским собором разъяснял свою позицию с помощью громкоговорителя. Народный артист блеснул логикой, народной и артистической. Он полностью оправдал Патриарха, по — прежнему не верящего в екатеринбургские останки, но почти осудил президента, так долго в них сомневавшегося. Если Михалков доверяет науке, безоговорочно признавшей найденные кости, то все колебания плохи одинаково, в том числе и Алексия, продолжающего твердить, что Солнце ходит вокруг Земли. «Ельцин должен был с самого начала возглавить захоронение», — заключил парадоксальный Михалков, и с этой мыслью мешает согласиться лишь то, что она поздно высказана. Ельцин уже приехал. Самую решительную поправку внес в церемонию Алексий. Православная панихида включает называние усопших по имени. Церковь, как известно, не признает екатеринбургских останков. Из тупикового положения был найден блистательный иезуитский выход. Панихида служилась по «всем в годину лютых гонений за веру Христову умученных и убиенных; их же имена, Господи, ты сам веси». Изобретательная эта формулировка была в диковинку даже священникам, один из них, боясь, видимо, ошибиться, зачитывал ее по бумажке. Шестьдесят два представителя Дома Романовых, впервые собравшиеся в таком количестве с 1913 года, так и не услышали имен рабов Божиих Николая, Александры, Ольги, Татьяны, Анастасии, которых приехали захоронить. Зато повезло великой княгине Леониде, ее дочери Марии Владимировне и внуку Георгию — так называемым Кирилловичам, — отказавшимся приехать в Петербург и отслужившим вместе с Патриархом свою альтернативную панихиду в Троице — Сергиевой лавре. Там не было сомнительных останков, и люди назывались своими именами — так в конце XX века наука сделала усопших анонимными. Среди зевак, собравшихся у крепости, было два человека с плакатиками. Один держал «Душегубу — душегубово», другой рядом — «Лжедемократы хоронят лжецаря», один был вроде левый, другой, надо думать, правый. Им бы повернуться и плюнуть друг в друга, ан нет, они сплотились, сдвоились, срослись, они были — одно. Их имена, Господи, ты сам веси.

20 ИЮЛЯ 1998

Выступление «Трех теноров в Париже» — хотя бы потому, что один миллиард зрителей примкнул ухом ктелевизору, — стало, несомненно, крупнейшим культурным событием недели, но только совсем чуждые музыке или уж очень милосердные критики над ним не поглумились. Хосе Каррерас пел блекло и скучно, Пласидо Доминго — не без привычного обволакивающего драматизма и непривычных проблем с верхним «ля», а Лучано Паваротти обнаружил такой крошечный, зажатый голосок, как у Валерия Леонтьева, что отойти от микрофона не было никакой возможности. «Серенаду» Шуберта пришлось адаптировать, все более — менее виртуозные арии исполнить сразу же, как тяжкую обязанность, уф, пронесло. С каждым номером музыка делалась все элементарнее, тональности опускались долу (песенку Герцога спели на полтона ниже): так фигуристы засовывают в начало программы весь требуемый судьями утомительный набор прыжков, чтобы потом ничто не мешало срывать несмолкающие аплодисменты на ровном месте.

Впрочем, это можно было бы написать не глядя, язвить сегодня теноров — легкий хлеб. Проблема, однако, не в том, как пели тенора, а в том, как их слушали. Чем хуже они поют, тем оглушительнее выходит триумф: он обратно пропорционален исчезающим профессиональным достоинствам, и эта зависимость оскорбительна для музыкального сообщества. Успех теноров наглядно, рельефно, жирно, как назло оттеняет падение филармонической культуры, ее все большую невостребованность. Против этого трудно возражать, но я попробую.

Кажется, никто из писавших о концерте на Марсовом поле не обратил внимания на некоторые изменения в репертуаре, приспособленные не только к ослабевшим связкам ветеранов сцены. Все объясняется унизительно просто. Основные сборы делаются алчными тенорами не на самом пении под открытым воздухом — эти деньги идут на рекламные благотворительные акции, на борьбу со СПИДом и т. п., — а на выпускаемых вслед за тем дисках. Но при стабильной, не меняющейся программе и качестве, неизменно меняющемся к худшему, они вряд ли будут раскупаться: репертуарное разнообразие продиктовано рынком. Количество сквозных, кочующих из концерта в концерт хитов — песенка из «Риголетто», ария из «Турандот», «О sole mio» и т. п. — поневоле должно быть ограниченным, а основная масса — подвижной. В поисках необходимого репертуарного наполнителя, картошки для «оливье», тенора перерыли все залежи неаполитанских песен, они идут по второму, третьему кругу европейской культурной рутины и, кажется, готовы идти по двадцать пятому. И безостановочное это шествие равно вынужденно и величественно. Комментировавший телевизионную трансляцию Зураб Соткилава сетовал, что в России никак не найдутся спонсоры, готовые устроить аналогичный концерт в Москве с участием, конечно, отечественных исполнителей — такой же, как в Париже, красочный подарок москвичам. Соткилава ошибается: для красочного подарка культурных спонсоров недостаточно, нужен еще культурный балласт. Неаполитанские или неотличимые от них испанские и пр. средиземноморские, и пр. латиноамериканские песни, сладостные и стертые, никакие, распевавшиеся всеми мальчиками на всех пляжах, из девятнадцатого века льются в двадцать первый. Никакого конфликта времен нет, нет и борьбы пространств. Накануне игрушечной футбольной схватки Франции с Бразилией был дан концерт в честь их подлинного неразрывного единства.

В культуре Латинской Америки тенора сделали ударение на слове «латинская». В сущности, они предались наглядной пропаганде, как тучегонитель Лужков с его дружбой народов и добросовестными ребяческими фейерверками. Но в отличие от московского мэра, складывающего случайные узоры из того, что плохо лежит, они месили проверенное дерьмо, на котором давно вырастают лучшие в мире пионы. Так получа — лось вчера, позавчера, наверняка выйдет и завтра. Европа была всегда и пребудет вечно. Средиземноморская культура — лучшая в мире. И ни Майкл Джексон в одиночку, ни англосаксонская попса скопом ее не переборят. Смешно. Мильоны вас, нас тьмы и тьмы, и тьмы, миллиард телезрителей, — скажите, девушки, подружке вашей. Три пожилых, трясущихся, неотразимых тенора спели это неделю назад в Париже.

1 августа 1998

В Москве несусветная жара, в Пушкинском музее открывается главная, юбилейная, выставка года с собачьим названием «Музеи мира — партнеры ГМИИ», пресс — конференция назначена на 12 часов, в самый раскаленный полдень. После некоторых раздумий надеваю сандалии на босу ногу, а ноги — в брюки, хотя естественно было бы в шорты, но бог с ней, с естественностью, музей все — таки, вернисаж и пр. Оппортунистический мой компромисс устроил, как выяснилось, не всех.

Одна из главных героинь пресс — конференции, спонсорша из N-банка, уже научившаяся напряженно держать спину, но посреди бела дня одетая с вечерней тщательностью, злым, оскорбленным взором буравила мои конечности.

Я понял, что наплевал ей в суп. Ни «Флора» Рембрандта из Метрополитен, ни портрет Хальса из Вашингтона, ни «Балкон» Эдуарда Мане, ни «Моление о чаше» Эль Греко — ничто не отвлекло ее внимания от голых пальцев меж сандальных перемычек. Несколько журналистов подошли ко мне, чтобы поделиться своими соображениями — не об экспозиции вовсе, а выразить братскую солидарность. Один из них жарко шепнул в ухо: «Спасибо вам за смелость!» Я чувствовал себя Чернышевским в день гражданской казни.

Нынешняя выставка приурочена к годовщине — век тому назад проф. Цветаев организовал музей античных слепков, дабы глядя на высокие и сплошь обнаженные образцы, русские граждане получали некоторые навыки свободы. Отмечая сегодня это славное начинание, дирекция решила устроить выставку, собрав по одной, по две картины из разных музеев мира, такую экспозицию поклонов со всех концов света. И в самом деле, Варшава нам и Вильна прислали свой привет, но не то что бы от души. Как говорится, по мощам и елей — пушкинское собрание, более чем скромное, не может рассчитывать ни на какие сверхшедевры. Но, даже прибыв, они вряд ли бы спасли дело. Выставка шедевров — чисто советское мероприятие, сегодня не так нужное, как позавчера. Если очень надо увидеть «Джоконду», можно сесть на самолет и через три с половиной часа оказаться в Париже. Выставка должна иметь концепцию, и впервые за сто лет своего существования Пушкинский музей ее вроде бы выдавил. Концепция состоит в том, чтобы западному поклону подыскать соответствующий отклик в отечестве. Не слишком вежливо: вы нам — работу, а мы ей — пару. Достаточно кропотливо: нужно все перерыть в поисках. Заведомо искусственно: по кураторской воле пары не обязательно складываются, а исторически они не сложились. И все выходит на один, печальнейший манер: чем старательнее вписывают русское искусство в западный контекст, тем бесповоротнее оно оттуда выпадает. Главная пара на выставке — «Донна Тадеа Ариас ди Энрикес» Гойи и «Графиня П. И. Шереметьева (Параша Жемчугова)» Аргунова — подобрана по росту. Два больших вертикальных портрета издали производят гармоническое впечатление, и даже кажется, что Энрикес мраморной красою затмить соседку не смогла, хоть ослепительна была. Но вблизи эта иллюзия исчезает. Дело даже не в том, что живопись Гойи изрядно превосходит аргуновскую. Дело в том, что на одном портрете изображена свободная женщина, а на другом — крепостная, волею случая вышедшая замуж за барина, но так и оставшаяся рабыней. Простейшее это соображение, видимо, даже не пришло в голову кураторам, но оно делает главную экспози‑56 ционную пару символичной до зубовного скрежета: вся рус — ская живопись на выставке кажется девкой, составившей головокружительную и, в сущности, тягостную партию, которая вынуждает ежедневно притворяться госпожой.

К вящему смущению настоящая госпожа все время торчит рядом и взывает к сравнению. Вторая экспозиционная пара — новгородская икона XV века, которой, как сказано в пресс — релизе, «соответствует замечательно тонкая по живописи небольшая картина итальянского мастера Раннего Возрождения Фра Филиппо Липпи «Мадонна со святыми», где, используя только что открытую линейную перспективу, мастер находит выразительные возможности иллюзорного единого пространства». Ужас в том, что решительно не соответствует. Новгородский современник отстает от смиренного Филиппо Липпи на век, если не на два, и в поисках реальной аналогии нужно было выставлять работу действительно мастера Раннего Возрождения, тринадцатого, а не пятнадцатого столетия, Чимабуэ или Дуччо, например. «Только что открытая линейная перспектива» в каком — то смысле и есть только что открытая свобода, и ее отсутствие у русских мастеров не стоило демонстрировать столь выразительно.

Но самой показательной парой стал портрет почтальона Жозефа Рулена работы Ван Гога и купца И. С. Камынина кисти Перова. Общее между ними — пуговицы на пиджаках. Почтальон, нагруженный всей психологической изощренностью автора, и честно, реалистически исполненный купец: тупо — фронтально, как на первых фотографиях, — корнеплод, не обезображенный ни мыслью, ни страданием.

Только ничего не имея в виду, уже много лет по привычке ни над чем не задумываясь, не вникая ни в какие подробности — детали, ни в — избави бог — умствования, только от самого чистого сердца можно было учудить такое простодушное, такое безыскусное глумление над русским характером и русской историей. В своем роде это результат свободы — единственный — за сто лет после проф. Цветаева.

Якопо Понтормо. «Встреча Марии и Елизаветы»

2. Классика европейского кино

Тоска по Веронике Фосс

Зрители, видевшие «Замужество Марии Браун», могли обратить внимание на ту смелость, с которой западно — германский режиссер Райнер Вернер Фасбиндер соединяет в единое смысловое целое мотивы Томаса Манна с мотивами уголовной хроники, музыку Бетховена и вопли футбольных болельщиков, стилизуя изобразительный ряд то под старых мастеров, то под глянцевую эстетику модных журналов.

Художник с абсолютным вкусом, он позволял себе любую безвкусицу и был непревзойденным мастером выражать самые изощренные и парадоксальные мысли в жестких границах затасканных и ничтожных сюжетов. Но это качество, удивительно сказавшееся в кинематографе Фасбиндера, само по себе не было исключительным. Оно в большей или в меньшей степени определяет всю эстетику постмодернизма семидесятых — восьмидесятых годов.

Как некогда постимпрессионизм зафиксировал разрыв с импрессионизмом, так и ныне постмодернизм обозначил конец целой эпохи, построенной на непременном отрицании ближайшего или отдаленного культурного прошлого. Теперь уже ясно, что авангард шестидесятых годов был последним явлением, которое, подобно кубизму, футуризму, абстракционизму и т. п., надеялось выразить самодостаточную или даже абсолютную культурную истину. Вряд ли в обозримом будущем повторятся такого рода попытки. Связанное с этим отрицание прошлого выглядит сейчас занятием по крайней мере странным. Даже простое предпочтение чего — то чему — то внутри самой традиции, будь то Средневековье или Просвещение, классика или авангард, неприемлемо для постмодернизма, рассматривающего культуру как цельный, неразрывный и уже законченный «текст».

Отсюда принципиальная установка на эклектику, на многослойность и смешение различных уровней повествования, на разнообразие и нестыкуемость отсылок и цитат, на жанровую и стилистическую пестроту. Естественным следствием этой «пестроты» стала, разумеется, тоска по цельности, и прежде всего цельности жанровой и стилистической. Ностальгия по стилю в эпоху бесстилья породила сначала «ретро», особенно сказавшееся в кинематографе, а затем то, что называют по — разному: неоконсерватизмом, традиционализмом, академизмом, классицизмом и т. п. В результате, казалось бы, навсегда снятая альтернатива «авангард — классика» возникла в новом качестве, на сей раз с перекосом в сторону последней. Творчество одного из самых замечательных художников этого времени Райнера Вернера Фасбиндера, может быть, как никакое другое характерно для эстетики постмодернизма, хотя, конечно, не сводится к ней. Начав в конце шестидесятых годов, в период последних усилий авангарда, Фасбиндер проделал эволюцию весьма знаменательную для эпохи: от антитеатра первых фильмов к пышной нарочитой театральности последних, от пародийной кичевой драмы чувств к «оперной», интеллектуализированной трагедии жеста. Это была эволюция от авангарда к классике, от Брехта к Висконти. Незадолго перед смертью он снял, наверное, лучшую свою картину, «Тоску Вероники Фосс» — поразительный синтез детектива, мелодрамы, антифашистского фильма, трактата о судьбах Германии на переломе эпох и сложнейшего рассуждения о природе и сущности классицизма XX века, сказавшегося прежде всего в художественном опыте «третьего рейха». Анализ эстетики фашизма и само описание стиля в «Тоске Вероники Фосс» теснейшим образом переплелись. Два совершенно разных и далеких вопроса — о «классицизме» «третье — го рейха» и о новейшем, постмодернистском, — оказались так крепко связаны, что их теперь уже совсем не просто развязать.

Когда несколько лет тому назад наш прокат приобрел «Замужество Марии Браун», вырезав без малого три части и до неузнаваемости изуродовав фильм, все кругом заговорили об антифашистской направленности Фасбиндера. «Лили Марлен» окатила говоривших холодным душем. Бедняжка дважды приезжала на Московский фестиваль, но, так и не побывав ни в одном кинотеатре, убиралась восвояси. О причинах столь суровых репрессий ходили самые фантастические слухи. Впоследствии стало известно, что один очень важный тогда человек решил демонстрацию «Лили Марлен» запретить: мол, Фасбиндер связался с плохим продюсером и снял дорогую, бульварную и чуть ли не профашистскую картину.

В основу фильма положены мемуары знаменитой певицы «третьего рейха» Лале Андерсен, которая на экране обрела имя Вилькии Бунтерберг. Сюжет «Лили Марлен» хоть и бульварен, но вполне невинен. Сам Юлиан Семенов мог бы вдохновиться таким сюжетом.

Героиня фильма, посредственная певичка, без голоса и почти без слуха поющая всего лишь одну песенку, рейховский супершлягер «Лили Марлен», на самом деле ведет драматическую двойную жизнь. По вечерам она в мехах и перьях выступает на эстраде, а темными ночами помогает своему возлюбленному перевозить евреев из фашистской Германии в нейтральную Швейцарию, как — то раз согласившись передать и кинопленку, обличающую фашизм. На этом певичку ловят, но… по многочисленным просьбам зрителей вновь выпускают на эстраду. Тем временем Вторая мировая война подходит к концу. Возлюбленный, побывав в застенках гестапо, целым и невредимым возвращается на родину и в далекой Швейцарии забывает свою певичку, вступая в законный брак. А она, страдающая, всеми забытая, приезжает на его первый послевоенный концерт (он — дирижер симфонического оркестра).

Этот тривиальный сюжет интересует Фасбиндера именно в силу своей тривиальности — как идеальная основа для мифа. И, конечно же, не певица Вилькия Бунтерберг, а ее песня является героиней фильма, совсем не зря названного «Лили Марлен». История случайно, из ничего возникшего мифа, его стремительного восхождения, ошеломляющего триумфа и столь же стремительного заката, исчезновения, ухода в небытие — вся эта архетипическая для фашизма, вообще для авторитарного сознания история составляет единственный интерес Фасбиндера в мемуарах Лале Андерсен. Поэтому не мелодраматические коллизии несчастной любви и не остросюжетная погоня за пленкой, а кристаллизация мифа, зажившего своей самостоятельной, неуправляемой жизнью, занимает прежде всего режиссера: «Лили Марлен» выходит из — под контроля, неподвластная уже ни самой певице, ни всесильной пропаганде Геббельса. История с обличительной кинопленкой окончательно скомпрометировала и без того сомнительную, слишком лирическую песню, которую теперь изо всех сил стараются искоренить. Но тщетно — миф уже неподвластен его творцам и диктует им свою волю: несчастную певичку прямо из тюремного лазарета доставляют на эстраду, где она стоит ни жива ни мертва, не в силах выдавить из себя ни одного звука. Впрочем, этого и не требуется: весь зал поет за нее. Массовый психоз фашизма и массовый психоз эстрадной песни имеют, по мысли Фасбиндера, один источник, близкую мифологическую основу. На протяжении фильма десятки раз повторенная мелодия звучит и в дешевых пивных, и на подмостках роскошных имперских театров, и на западном фронте, и на восточном, и в далекой Африке, где, приложив ухо к радиоточке и стирая со лба пот, слушают солдаты Рейха голос любимой родины. Воодушевленные песней, они убивают других и умирают сами, чтобы оставшиеся в живых в перерыве между боями могли под эту песню танцевать друг с другом, а затем снова идти в бой и с той же «Лили Марлен» на устах убивать, взрывать, уничтожать все живое. Так чудовищная природа гитлеровского нацизма объясняется Фасбиндером с помощью трех нот сладкозвучного, мучительного и элементарного мотива, обретающего в его фильме какое — то воистину трансцендентное бытие. Замечательно в этом смысле свидание певицы с Гитлером, решенное нарочито условно, наподобие религиозного таинства, как встреча носительницы мифа с творцом мифологии. Творец, как и полагается Творцу, пребывает невидимым: из — за распахнувшихся высоких дверей, за которыми находится Гитлер, на певицу льются мощные потоки света, белого с золотом, и это причастие исполнено своей ужасающей сакральности. Невидимость Гитлера — предельно обобщенная метафора безличности всех остальных персонажей картины. С поразительным, виртуозным мастерством Фасбиндер заставляет своих героев любить, страдать, рисковать, существуя на грани жизни и смерти, и не проявлять при этом решительно никаких личностных качеств. Каждый в отдельности взятый поступок любого из персонажей весьма убедителен, но психологический портрет не складывается, как и не складывается и психологическая достоверность происходящего, — конечно же, потому, что режиссер сознательно избегает этого. Все в его фильме как будто бы зыбко, миражно, все в любой момент может рухнуть, как карточный домик.

Предельно материализованное пространство, обильная бутафория, «навязанная» продюсером, только подчеркивают бесплотность, внематериальность героев, существующих в картине на равных правах с декорацией и лишь как дополнение к ней. Очень показательна сцена на вилле, монтажно стыкуемая с уже описанным свиданием. Гитлер подарил любимой певице загородный дом, обставленный в соответствии с тогдашними вкусами Рейха левкасной мебелью, и бело — золотой световой поток, в виде которого фюрер только что изливался на Вилькию Бунтерберг, материализуется теперь в бело — золотом интерьере ее нового жилища. Эта взаимодополняемость и взаимозаменяемость героев и предметной среды, эта слитность декорации и действующих лиц образуют мифологическую реальность, единственную реальность насквозь иллюзорного мира «Лили Марлен». Подобно тому как герои мифа не имеют психологических характеристик, рассказ о них лишен каких бы то ни было эмоциональных акцентов. Подменяя во всем историческую достоверность мифологической реальностью, Райнер Вернер Фасбиндер и в этом был последователен. И вот здесь начинается список возможных претензий. Ведь как — никак идет Вторая мировая война, очень определенно разделившая весь мир на правых и неправых, жертв и палачей, гонимых и гонителей. Эмоциональная безакцентность тут выглядит сомнительной. Она тем более сомнительна, что, согласно замыслу режиссера, деятели Рейха и деятели Сопротивления изображаются в его картине как две равнодействующие силы, как два сумасшедших лагеря, в безумии своем мнящих, что они творят Историю, хотя в той европейской драме, имя которой Лили Марлен, им отведена лишь роль суетливых и беспомощных статистов.

Райнер Вернер Фасбиндер, как любой порядочный человек, был антифашистом, и, как любой порядочный немец, был антифашистом в том особом смысле слова, какой вкладывают в него только очень порядочные немцы. Но художественные задачи не исчерпываются человеческой порядочностью, и было бы, в сущности, странно вопрошать, почему Фасбиндер не был Романом Карменом или Стэнли Креймером. Удивительнее всего, что «Лили Марлен» могла кого — то удивить. Ведь в «Замужестве Марии Браун» мы столкнулись с той же мифологической реальностью и с анализом того же самого мифа. Трое мужчин Марии Браун, три ее любовника — это как бы три ипостаси Германии нынешнего столетия. Герман Браун — маленький человек «большого Рейха», герой Деблина и уголовной хроники; средний интеллигент Освальд, бюргер с «влажным очажком», вместе со своим двойником — бухгалтером, бюргером без «влажного очажка», — что — то вроде Ганса и Иоахима Касторпа, пародийные вариации на темы «Волшебной горы»; наконец, негр — солдат, трижды непонятный: как иностранец, как американец и как негр, трижды загадочный в своей какой — то доисторической силе и доисторической же слабости, тотемный, оперный и, как никто в фильме, человечный, негр — герой еще не написанного романа. Что их объединяет? Только одно: все трое любили Марию Браун.

Мария Браун — брутальная арийская красавица с приземистой фигурой, короткими ногами и несколько тяжеловатым задом — экранное воплощение садово — парковой скульптуры рейховского классицизма. Обладая всеми характерными признаками личности и обладая ими в высшей степени, экспрессивная, яростная, целеустремленная Мария Браун вместе с тем совершенно, абсолютно безличностна. Она безличностна, как слепок, как знак, как идеал, как символ эпохи, и одновременно — как живой человек, образованный коллективным устремлением времени. Она не то что бы безнравственна, она вненравственна, как и полагается настоящей мифологической героине.

Ханна Шигула играет Марию Браун в полную силу, совсем не так, как в «Лили Марлен», где, подвластная замыслу режиссера, она все время приглушает, сдерживает себя. В «Замужестве…» Фасбиндер дает возможность любимой актрисе полностью раскрыть свой неистовый темперамент. Но этот темперамент в героине Шигулы — лишь симуляция личности, попытка с помощью внешней экспрессии восполнить внутренний вакуум. Как будто бы все есть в Марии Браун, но чего — то ей ощутимо не хватает, словно невидимая преграда существует между нею и зрителем, та последняя черта, которую никак нельзя перейти. Сталкивая два стилистических ряда: предельную достоверность, чисто немецкую натуралистичность — с такой же предельной условностью, чисто итальянской оперностью, — Фасбиндер показывает осязаемость своей героини и одновременно иллюзорность этой осязаемости.

Цельность, монолитность, единство — излюбленные идеалы авторитарных режимов, и в этом смысле Мария Браун — воплощение фашистского мифа. Личность начинается с противоречий и осознания их неизбежности. Насаждая всепобеждающую и целеустремленную «марию браун», пропаганда Геббельса очень тонко играла на естественной слабости интеллекта — боязни противоречий. В отсутствии всяких колебаний, самоанализа и рефлексии — источник силы и обаяния Марии Браун, во власти которого находятся все три героя фильма, то есть, по логике Фасбиндера, вся Германия. Перенося действие картины в эпоху экономического бума и отделяя таким образом фашистский миф от его непосредственных носителей, Фасбиндер придает происходящему расширенную обобщенность притчи. Казалось бы, перед нами в чистом виде брехтовский эффект очуждения: миф исследуется в столкновении с различными культурными пластами и с новой послевоенной реальностью. Но, может быть, как никто, раскрывая онтологическую сущность фашизма, Фасбиндер остается бесстрастным исследователем, не расставляющим никаких эмоциональных акцентов. Именно это сбивает критиков «Лили Марлен», приводя их к произвольным выводам. И действительно, здесь одним Брехтом ничего не объяснишь. Истоки фасбиндеровской эмоциональной безакцентности в данном случае, пожалуй, в другом. Современные интеллектуальные западные журналы типа «Art Forum» сейчас буквально переполнены искусством «Третьего Рейха», параллельными образцами и современными репликами по этому поводу. Чтобы понять не только эстетику, но и этический смысл «Лили Марлен», необходимо уяснить главное: что, собственно, привлекает в этом искусстве сегодняшнего западного интеллектуала?

Представьте себе, что вы всю жизнь решали одну и ту же бесконечно скромную задачу, к примеру, живописную. Что вы думали только над тем, как скомпоновать в условном пространстве условные объемы, правильно расставив цветовые акценты: серебристый свет, теплая тень, горячий рефлекс и, право, ничего больше. Эту школьную задачу вы пытались оживить каким — нибудь милым пустячком, какой — нибудь бесхитростной затеей, но вашим (только вашим!) пустячком и вашей (только вашей!) затеей. Хорошо зная историю искусств, вы отлично понимаете, что все большие задачи уже поставлены, решены и опровергнуты, и опровергнуты их опровержения. И на вашу долю выпало что — то очень малое, что — то очень частное, даже не сноска к тексту, а примечание к примечанию. Но ваше малое и частное, заняв свое единственное место в непрерывности культурной традиции, может быть, и станет существенным и большим при условии осознания своей малости и частности по отношению ко всей традиции в целом. Это, собственно, и есть основа психологии постмодернизма.

Как же вас должно захватить авторитарное искусство совсем недавнего прошлого! Ведь это было почти вчера, но ни тени рефлексии: мир как будто бы открывался впервые. После Гауди и Ле Корбюзье — стадион с пафосом Колизея, после Родена и Майоля — Пракситель и Поликлет в садово — парковом множестве, после Пикассо и Брака — потолок Сикстинской капеллы на потолке современного метро, после «субъективной», по выражению Томаса Манна, эпопеи Пруста, после столь же субъективной одиссеи Джойса — самая настоящая эпопея, самая что ни на есть одиссея — это ли не восторг, это ли не упоение?

Авторитарное искусство тридцатых годов только в насмешку можно назвать классицизмом. Любой классицизм по определению, по установке своей зависим. Это относится и к классицизму XVII века, и к неоклассицизму XVIII века, и к ампиру, и к академизму середины прошлого столетия, к Расину, к Пуссену, к Адаму, к Гёте, к Энгру, к кому угодно. При всех исторических и индивидуальных различиях классицизм всегда — апелляция к чему — то уже бывшему и абсолютному: к Афинам Перикла, к золотому веку Августа, к большому стилю Высокого Ренессанса, к самому классицизму, наконец. Искусство авторитарных режимов лишь на самый поверхностный взгляд может показаться традиционным. Здесь такое сущностное отрицание традиции, рядом с которым вся самонадеянность модернизма кажется простодушным и детским тщеславием. До сих пор распространенная аналогия авторитарного классицизма с неоклассикой эпохи модерна основана на глубоком недоразумении. Неоклассика начала века принципиально рефлексивна, она не только не стесняется своей вторичности, она настаивает на ней. Ни о какой вторичности в связи с искусством Рейха говорить невозможно. Оно воистину беспрецедентно. Прошлого нет, настоящее несущественно, есть только одно «великое будущее», все остальное — подробности.

Сакрализация будущего привела к тому, что такие суетные категории, как время, история, личность, для авторитарного искусства оказались в числе подробностей и перестали играть какую бы то ни было роль.

Стремясь к абсолютному, наследник Ренессанса, классицизм не мог и не хотел игнорировать личного. Елены Прекрасной из второй части «Фауста» нет без грешной, страдающей Маргариты из части первой. Чисто немецкая, «бюргерская» Гретхен и в веках застывшая Елена — Любовь Земная и Любовь Небесная, два лика одной и той же «вечной женственности» Гёте. Точно так же «Форнарина» Энгра — это реальная, некогда жившая любовница Рафаэля и одновременно идеальная модель для живописи. Форнарину — любовницу Рафаэля и «Форнарину» — создание Энгра — разделяют три столетия, и это для французского живописца не менее важно, чем та общность классицистских идеалов, которую он декларирует. Между двумя «Форнаринами» для Энгра, по сути, вся история живописи, как для Гёте между Маргаритой и Еленой Прекрасной — вся история культуры. Апелляция к чему — то бывшему и абсолютному, чувство истории и интерес к личности — три фундаментальные черты классицизма, которые авторитарное искусство отрицало напрочь. Это сводит на нет все признаки внешнего сходства. Их много. Любовь к монументальности, идеальности, «классичности» у живописцев и скульпторов, к ордеру — у архитекторов, к сильным, открытым характерам с большими страстями — у писателей; традиционный конфликт чувства и долга, выбор между возлюбленной и Родиной и даже между отцом и Родиной, между отчеством и отечеством — все это имеет в авторитарном искусстве совершенно другую, мифологическую природу. Стиль, получивший название «ампир во время чумы», по сути на ампир совсем не похож.

Собственно говоря, слово «конфликт» — неточное. Никакого конфликта в авторитарном искусстве не было. Была изначальная обреченность одного во имя другого, отца, возлюбленной, мужа во имя «Родины», во имя «будущего», которым все должно быть принесено в жертву. Бесчисленное множество, мириады колонн под неизбежными греческими фронтонами и одинаковые, словно циркулем нарисованные площади со статуями полубогов — торжество мифологической безличности, место для культовых шествий и жертвоприношений. Культ и жертва — два излюбленных мотива авторитарного искусства и, как известно, не только искусства. Между неистовой победной целеустремленностью новой Ники Самофракийской, не знающей никаких пределов, никаких преград, и репрессиями, концлагерями есть прямая невыдуманная зависимость.

И в «Замужестве Марии Браун», и в «Лили Марлен» авторитарное сознание изображается адекватным самому себе, таким, каким оно в сущности было.

Отсутствие эмоциональных акцентов — результат того, что вещи называются своими именами. Миф обретает ужасающую весомость, осознается и проживается, и это, по мысли Фасбиндера, единственный способ настоящего избавления. Недаром и «Замужество…», и «Лили Марлен», и снятая двумя годами позже «Тоска Вероники Фосс» имеют схожий финал. Гибнет Мария Браун, и ее гибель закономерна, будь то несчастный случай или подсознательное самоубийство, это в конце концов не так важно. Уходит в небытие героиня «Лили Марлен», всеми забытая и никому не нужная. И точно так же уходит Вероника Фосс.

С «Вероникой Фосс», впрочем, все вышло несколько сложнее. Как образцовое постмодернистское произведение эта картина содержит множество уровней повествования. На одном из них «Тоска Вероники Фосс» — своего рода автопортрет режиссера, самоописание стиля. Цельность, монолитность, единство — излюбленные идеалы авторитарного искусства — по — своему манили и Фасбиндера. В полемике с авангардом, с его дробностью, его хаотичностью, его замкнутостью в самом себе немецкий режиссер стремился к простым конструкциям, ясным чувствам, монументальным образам. Какое — то почти мазохистское сладострастие заставляло Фасбиндера искать это в мире чуждом и даже враждебном. Здесь нет случайности, нет прихоти. Уравнивая в правах решительно все, постмодернизм вольно или невольно воспевал подделку, эрзац, кич, возводя их в ранг самого высокого искусства. В претворении кича в «классику» и «классики» в кич — характернейший постмодернистский излом, который Райнер Вернер Фасбиндер выразил с гениальной, бесстрашной и головокружительной откровенностью. Восторг и упоение, испытываемые современным западным интеллектуалом перед эстетикой фашизма, могли быть сто раз закавычены и пронизаны какой угодно иронией — и все ж оставались восторгом и упоением. Распадающегося в сво — ей рефлексии интеллектуала сильная, цельная и по — своему подлинная Мария Браун — Ника Самофракийская — притягивала к себе, как магнит. Избавиться от нее оказалось значительно сложнее, чем можно было подумать.

Сюжет «Тоски Вероники Фосс» очень прост. Страдающая наркоманией актриса попадает в зависимость от врача. Пользуясь ее недугом, врач продает актрисе наркотики. Форма продажи — поэтапно завещаемое актрисой состояние. Когда наследство кончается, врач убивает актрису с помощью все тех же наркотиков и таким образом, что можно в равной степени подозревать и убийство, и самоубийство, и несчастный случай.

По всем формальным признакам это, конечно же, детектив.

Здесь есть и убийца — врач Марианна Кац, и жертва — актриса Вероника Фосс, и частный детектив — журналист Роберт Крон, и второй попутный труп — подруга журналиста. Есть и различные атрибуты уголовного романа: мафия врачей, наркоманы, мир кино и т. п. Есть, наконец, ловко закрученная интрига, то искусственно создаваемое напряжение, благодаря которому простодушный зритель, прощая и необязательную вроде бы ретроспективность — 1955 год, и еще более необязательное черно — белое изображение, следит, не отрываясь, за происходящим: убьет или не убьет фрау Кац фрау Фосс?

И все — таки этот зритель выходит из зала разочарованным, словно его бессовестно надули. Вроде бы все есть в детективе Фасбиндера, все, кроме главного: нет никаких привычных акцентов. Хуже того — ни одной эмоциональной характеристики персонажа. Ни главная героиня, ни ее защитник Роберт, ни даже подруга Роберта, уж совсем невинное существо, не вызывают почти никакой жалости и участия. Но что всего удивительнее, такая махровая злодейка, как Марианна Кац, не пробуждает в нас должного негодования. Из — за этого разыгранный по всем правилам конфликт между «положительными» (Вероникой Фосс, журналистом, подругой журналиста) и «отрицательными» (доктором Кац, ее ассистенткой и их другом, главным врачом города) как будто бы не складывается, так что к концу фильма у нас возникает естественный вопрос: а был ли он вообще, этот конфликт? Грандиозный реквием финала все ставит на свои места. Перед нами восхитительный пример мнимого драматургического движения, ложного конфликта, нужного лишь для того, чтобы до поры до времени скрыть истинный и по сути единственный конфликт картины: между Вероникой Фосс и всеми остальными персонажами фильма, равно друзьями и врагами, или лучше — между Вероникой Фосс и неотвратимо наступающим новым временем. В этом конфликте нет ни героев, ни злодеев: все, включая и убийцу, и жертву, в конце концов лишь марионетки.

Казалось бы, то же, что и в «Лили Марлен», отсутствие эмоциональных акцентов, та же мифологическая реальность, но здесь она подлежит необратимому суду времени. Время становится единственным героем фильма, равнодушно разрушая один миф, созидая другой и бесстрастно фиксируя конец эпохи. Отсюда и выбор антуража — мир журналистики, мир кино, наиболее чуткий ко всему сиюминутному, к мельчайшим изменениям в эпохе. Отсюда изобразительный эффект мельтешения, зыбкости, особенно в сценах в редакции — так буквально, зримо и безвозвратно проходит время. Отсюда и фантастическая условность грандиозного финала — вопреки любому правдоподобию, все персонажи собираются на чествование — похороны Вероники Фосс.

Тень Марии Браун стоит за Вероникой Фосс, и дело не только во внутренней связи этих фильмов. Поначалу даже кажется, что Вероника Фосс, несмотря на всю свою тщедушность, — тот же женский, тот же человеческий, более того, тот же мифологический тип, что и Мария Браун. Разница лишь в том, что в отличие от своей экранной предшественницы Вероника Фосс — актриса. Но разница эта в конечном счете очень существенна.

Мы не ошибемся, предположив, что Вероника Фосс всю жизнь играла Марию Браун и никого, кроме нее. Она воистину актриса одной роли. Но жизнь Вероники Фосс кончилась, кончилась в условном году, кончилась как раз тогда, когда начинается действие фильма. Нерефлексирующая, цельная и вненравственная Мария Браун была так же нужна аденауэровской Германии, как и гитлеровской, но реквизит потребовалось обновить.

Мария Браун в фильме «Тоска Вероники Фосс» как бы раздвоилась. Внешняя пластика, слегка побледнев, осталась за Вероникой Фосс, внутренняя сущность за Марианной Кац. Доктор — мафиози Марианна Кац — несомненно, Мария Браун новой Германии. Обе фигуры даны Фасбиндером подчеркнуто объемно и подчеркнуто мифологически.

Их внешнее несходство только выявляет внутреннюю преемственность: так одна эпоха сменяет другую.

Вероника Фосс — актриса, Марианна Кац — врач. Сам выбор профессий символичен. Вероника Фосс — вся напоказ, для парада, для толпы. Она даже на заплеванной лестнице доходного дома возникает, как опереточная примадонна на театральных подмостках. Марианна Кац, напротив, скрывает все, что можно и нельзя скрыть. И неслучайно скромная табличка на дверях ее частной клиники как будто бы рассчитана только на посвященных. Стихия Вероники Фосс — феерия, фантастичность бутафорских туалетов и душных дворцовых интерьеров, сплошь заставленных вещами и вещичками. Стихия Марианны Кац — проза, строгая опрятность белого халата и деловая простота приемной: гигиеническая эстетика открытых плоскостей и свежего воздуха.

Вероника Фосс — олицетворенный символ ложной патетики ложного рейховского классицизма, за которым печи Освенцима и абажуры из человеческой кожи. Марианна Кац — символ немногословного функционализма и практицизма в новейшем вкусе, за которым скрытность мафии, тайные, в тиши обделываемые «дела» и никому не ведомые преступления. Иными словами, Вероника Фосс воплощает тоталитарный режим, а Марианна Кац — кровно с ним связанную «чисто немецкую демократию», которую Райнер Вернер Фасбиндер страстно, от души ненавидел. Эта преемственность для Фасбиндера так важна, что выражается даже на сюжетном уровне: Марианна Кац начала свою деятельность еще в Треблинке.

В Веронике Фосс угадывается бывшая звезда «Третьего Рейха» Сибилла Шмиц, умершая в 1955 году от наркомании. На экране обстоятельства смерти Сибиллы Шмиц отягощены различными реминисценциями. Так, взаимоотношения Вероники Фосс с ее врачом — психиатром напоминают коллизии прославленного фильма Вине «Кабинет доктора Калигари». Ощущение сюжетной переклички усиливается перекличкой стилистической: атмосфера всеобщего безумия, слома, конца эпохи, подавленности, растерянности перед неизвестной угрозой, перед ожидаемой и неизбежной агрессией внешнего мира — все это сближает фильм Фасбиндера с искусством немецкого экспрессионизма.

Но если бы этим ограничивалось содержание картины, не было бы нужды в финале. Однако я осмелюсь утверждать, что весь фильм лишь подготовка к нему, лишь нарочито растянутая экспозиция, лишь расстановка сил в предощущении подлинного действия. Последний прощальный вечер Вероники Фосс исполнен необыкновенной патетики. Здесь каждая поза, каждое движение выверено, все балетно, все картинно, все как будто чуть — чуть замедленно, и бесконечно длится этот вечер — прощание, этот вечер — похороны, такой же торжественный и тягучий, такой же нескончаемый, как и блюз, который в последний раз исполняет Вероника Фосс.

Тема физического распада безличностного стиля рейховского классицизма перерастает в рассуждение о первичном стиле, о «классике» как некой вечной эстетической категории. И все вместе: нарочитая условность действия, чествование — похороны с замедленной поступью трагедии, тень «Третьего Рейха», наконец, даже блюз прямо ассоциируются с финалом фильма, который, казалось бы, равно далек от эстетики экспрессионизма и проблем молодого немецкого кино. Я говорю о фильме Лукино Висконти «Гибель богов».

Известно, что Фасбиндер эту картину очень любил, и, думается, с ней связаны его рассуждения о природе и сущности классицизма XX века.

Отсылки к «Гибели богов» встречались у Фасбиндера и раньше. Например, в «Китайской рулетке» обыгрывался все тот же финал, причем мотив «чествование — похороны» здесь был буквально тождествен висконтиевскому — брак — похороны: закадровый выстрел превращал свадебную процессию в траурную. Эта цитата возникала неспроста, как бы отвечая на вопрос о «Третьем Рейхе», поставленный участниками игры в «китайскую рулетку».

Любопытно, что главная героиня в момент, когда пыталась убить свою дочь, чем — то напоминала Софию фон Эссенбек — Ингрид Тулин, — сходство, подчеркнутое точно выбранным гримом и удачно найденным ракурсом. В контексте картины, правда, цитата не получала стилистического развития, поданная скорее пародийно, как злая шутка, как фарс, на который, по мысли автора «Китайской рулетки», обречена современная буржуазия.

В «Тоске Вероники Фосс» у Фасбиндера совершенно другие задачи, может быть, больше всего стилистические, и к развернутой реминисценции в финале с аналогичной Висконти темпо — ритмической структурой он загодя готовит зрителя. Так Вероника Фосс появляется перед своим режиссером в туалете, буквально скопированном со знаменитого туалета Софии фон Эссенбек, в котором та предстает перед Ашенбахом в картотеке. Не случайно Фасбиндером выбрано именно это платье — оно меньше других напоминает тридцатые годы, оно самое фантастичное, самое продуманное и потому более всего запоминающееся. Неестественно тяжелый подол, делающий Софию фон Эссенбек похожей на изваяние, Висконти уравновешивает огромной широкополой шляпой. Чтобы подчеркнуть неестественность подола, Фасбиндер, наоборот, надевает на голову Вероники Фосс что — то бесконечно мизерное, что — то вроде тюбетейки, какое — то блюдце, и цель достигается как нельзя лучше — спародированный туалет Софии фон Эссенбек узнается мгновенно. Лукино Висконти привлек Фасбиндера не потому, что оба они любили Верди и были склонны к открытой трагедийности. Это скорее сопутствующее обстоятельство. Висконти оказался важен Фасбиндеру той совершенно исключительной ролью, которую играл автор «немецкой трилогии» — фильмов «Гибель богов», «Смерть в Венеции» и «Людвиг» — в «авангардном» искусстве шестидесятых — семидесятых годов, и шире — в культуре XX века, и уже — в современном ему кинематографе. Важнее всего было то, что «немецкая трилогия» Лукино Висконти — не просто уникальный памятник культуры XX века, но и уникальный памятник культуре, в XX веке воздвигнутый, — появилась именно в кинематографе, в самом «варварском» из искусств, на рубеже семидесятых годов, в эпоху расцвета политического фильма, когда чуть ли не все ведущие художники были «ангажированы» современностью. В это время Лукино Висконти оказался «ангажирован» прошлым, причем немецким прошлым, что для итальянца почти невероятно. Наоборот — сколько угодно, от Дюрера до Томаса Манна и самого Фасбиндера… Иными словами, Лукино Висконти стал для немецкого режиссера и немецкого постмодерниста тем знаком «классики», который не нужно было искать и не нужно было выдумывать.

«Немецкая трилогия» входит в фильм Райнера Вернера Фасбиндера на правах культурного феномена. Напрашивается параллель с «Людвигом». И Людвиг Баварский, и Вероника Фосс — «короли в изгнании». Их время прошло, для Людвига — сто лет назад, для Фосс — десять, не суть важно. Важно, что оба они находятся в романтическом конфликте с временем, который обрекает их на гибель. Причем и Людвиг, и Вероника Фосс несут ушедший стиль, как флаг, в противовес враждебному им бесстильному прагматизму. «Стильность» и Людвига, и Фосс связана с пороком, осуждаемым обществом. У каждого из них есть свой «глупый» друг, который пытается их спасти. Оба гибнут при обстоятельствах нарочито туманных — то ли убийство, то ли самоубийство, то ли несчастный случай. Это опять — таки не важно. Важно, что их хотели уничтожить и что они не могли не погибнуть.

Но Людвиг хоть и жалок, и смешон, а все же за ним стоит многовековая европейская традиция с Шекспиром, Шиллером, Вагнером и «высями Готтарда». Безумный король Людвиг Баварский, возомнивший себя Людовиком Четырнадцатым «в век акций, рент и облигаций», — фигура объемная.

За ней — история личности, утратившей в неистовом самоутверждении общие ценности, без которых нет личности. За ней — трагедия культуры, твердящей об одном лишь вкусе и потому всегда впадающей в безвкусицу. За ней — судьба эклектики, судьба эпохи историзма, последней еще отчасти аристократической эпохи на пороге буржуазного модерна.

За Вероникой Фосс не стоит ровным счетом ничего, кроме тоталитарного мифа. Это — голое место, это — полная пустота, это — хорошо декорированный нуль. Но величавость ее ухода, но трагедия конца оказываются не меньшими, чем в «Людвиге». В позе стоического противостояния времени Вероника Фосс смотрится ничуть не хуже. «Большой стиль» Лукино Висконти, освобожденный здесь от культуры, выхолощенный до знака, превратился в «большой стиль» «Третьего Рейха», в испанский воротник Вероники Фосс, в павлиний шлейф ее велеречивого платья.

Уравнивая предельно личностную, совершенно уникальную «классику» Висконти с предельно безличностным, принципиально анонимным «классицизмом» фашизма, Райнер Вернер Фасбиндер не паясничает, не кривляется. Он говорит страшные, убийственные для современного искусства вещи. Подобно тому как абсолютная цитата теряет всякий смысл, абсолютная традиция превращается в свою противоположность.

Абсолютная традиция постмодернизма, его открытость любым культурам — «от бизонов до барбизонов» — той же природы, что и закрытость авангарда, желание сбросить все с корабля современности. Разрыв с гуманистическими ценностями XIX века, который, по выражению Блока, «мягко стлал, но жестко спать», для постмодернизма есть такая же данность, как и для модернизма. В конечном счете постмодернизм — не более чем естественная и закономерная эволюция модернизма, тот же модернизм, только с другим знаком. Настоящая традиция избирательна. Стремясь наследовать все в равной степени, эклектичный по своей природе постмодернизм в равной степени не наследует ничего. Граница между «большим стилем» Висконти и «большим стилем» Вероники Фосс становится неразличимой. Тоска по цельности, монолитности и единству, тоска по «классике», по ее образу, по ее призраку неизбежно выливается в тоску по Веронике Фосс, от которой невозможно уйти, как от наваждения.

Наверное, Мария Браун — Вероника Фосс до конца дней преследовала Райнера Вернера Фасбиндера.

Опять про Фасбиндера

Райнер Вернер Фасбиндер был последним кинорежиссером, имя которого можно поставить в один ряд с Феллини, Висконти, Бунюэлем, Бергманом и Пазолини. В каком — то смысле он был последним кинорежиссером вообще: можно сказать, с его смертью в 1982 году кончилось большое европейское кино, трактующее большие европейские темы.

Одна из них — берлинская Александерплац, ставшая для немцев символом не меньшим, чем германский дуб. Воспетая в романе Альфреда Дёблина и полностью уничтоженная во время бомбардировок, Александерплац вслед за дубом превратилась в абстракцию и фантом. Спустя четверть века после войны этот разрушенный центр разъединенной Германии породил фантомную боль — сорок фильмов Райнера Вернера Фасбиндера.

Кино после «конца кино»

В 1971 году двадцатипятилетний Фасбиндер снял «Американского солдата» — один из самых блистательных своих фильмов, финал которого оказался совершенно самодостаточным. Взятый в отдельности, он представлял законченную сценку, в которой двое респектабельных гангстеров в пиджаках сошлись для последней схватки в вокзальной камере хранения. Под тягучую музыку они катались по полу в сладострастных смертельных объятиях, а за всем этим флегматично наблюдала дама в огромной широкополой шляпе, как у Ингрид Тулин в «Гибели богов». Полновесность этого фрагмента была настолько ощутимой, что его начали выдавать за целое, показывая отдельно, как новый неведомый жанр. Это и был новый жанр — первый в кинематографе клип.

Со временем стало понятно, что «Американский солдат» обозначил не только рождение нового, но и конец старого — большого фильма с историей или, попросту говоря, кино. Разрыв между литературным и кинематографическим содержанием с каждым годом делается все менее преодолимым. Все большие фильмы с историями, похоже, уже сняты: и сюжетно захватывающие, и сюжетно ослабленные, и полностью бессюжетные.

Сегодня кино, как правило, хватает ровно на клип — на одну мысль и одну метафору. Недаром в «Бульварном чтиве» Квентина Тарантино — главной культовой картине последнего времени — фабула излагается в обратной последовательности: сначала развязка, а потом кульминация. Это пример не живучести большого кино, а его разрушенности, которую Фасбиндер походя констатировал двадцать пять лет назад. Признав смерть кино состоявшимся фактом, он принялся снимать большие фильмы с ярко выраженной историей, сделав подряд несколько десятков шедевров.

Трагедия после «конца трагедии»

Еще лет семь назад редкая статья о немецком режиссере обходилась без перечня творцов «молодого» немецкого кино, на рубеже шестидесятых и семидесятых восставшего против засилья Голливуда — Шлендорф, Херцог, фон Тротта, Вендерс, — без того дежурного, но вроде бы исторического контекста, в который Фасбиндера аккуратно помещали. Теперь пришел черед контекста, наиболее милого прогрессивной общественности: Фасбиндера все время представляют геем, наркоманом и «кожаным» крушителем буржуазных основ. Все это справедливо, как справедлива принадлежность режиссера к «молодому» немецкому кино, но ничего решительно не объясняет.

Райнера Вернера Фасбиндера надо рассматривать не в контексте лубочного жития бунтаря — художника и не в контексте «молодого» немецкого кино, никому уже не интересного, и не в контексте кино вообще — значение его выходит далеко за эти пределы. Связанный с современным ему авангардом, Фасбиндер нарушил самую главную и незыблемую его заповедь, согласно которой искусство новейшего времени, плод разорванного сознания, стыдится пафоса трагедии и избегает ее цельности. Сложный человек, живущий обыденной жизнью в сложном XX веке, — герой не трагедии, а драмы. Фасбиндер стал первым, кто пересмотрел эту догму.

И дело не только в том, что он объединил плюгавую обыденность с красотой Бранденбургских ворот, картофельный салат с музыкой Верди, немецкий натурализм с римской пластичностью — за всем этим вполне традиционная тоска германских гениев по недостижимой и несуществующей Италии; и уж совсем не в том, что он перемешал «низкое» и «высокое», сплавив классику и кич в единое целое, — это удел многих постмодернистов, тосковавших всего лишь по форме. Дело в том, что он обыденность возвел в статус красоты, к тому же самой «бранденбургской», картофельный салат — в ранг Верди, низкое превратил в патетически высокое, реабилитировав для современного искусства монументализм как стиль и трагедию как жанр. Рядом с этим все самые принципиальные его кинематографические открытия типа изощренной звукописи наложенных друг на друга фонограмм или естественного интерьера, превращенного в нарочито искусственное, павильонное пространство, выглядят сущими мелочами.

Почти во всех фильмах Фасбиндера действуют персонажи, которые никак не могут быть героями трагедии, но непременно ими становятся. При этом многие его последние картины — «Больвизер», «Замужество Марии Браун», «Лили Марлен», «Тоска Вероники Фосс» — так или иначе трактуют тему фашизма. Монументальный облик, в котором у Фасбиндера предстает фашизм, не мог не вызвать подозрений у тех, кто всегда склонен к излишней подозрительности. Особенно досталось фильму «Лили Марлен», где Вторая мировая война была изображена через призму одноименной песни. Фасбиндера обвинили в героизации фашизма, хотя героизировался всего лишь мотивчик из трех нот — великое мифологическое ничто.

История после «конца истории»

Из всех великих кинематографистов шестидесятых годов один Феллини был радостным гением, один он искал гармонии — между Римом магистральным и маргинальным, между Капитолием и окраинами. Все остальные так или иначе говорили о гибели. Висконти — о гибели богов, крахе культуры и конце истории; Бергман, Бунюэль и Пазолини — о гибели героев. Пастор у Бергмана, идальго у Бунюэля или любовник у Пазолини — это всегда последний пастор, последний идальго и последний любовник, которые титаничны в своем противостоянии миру, даже если они смешны, а мир ничтожен.

Фасбиндер пришел после исчезновения богов и поражения героев. Их конец — это данность, из которой он исходит. Первый эпизод «Замужества Марии Браун» весьма символичен: завершается Вторая мировая война, уже бомбят Берлин, уже за углом стреляют, и под свист пуль герои пишут свой брачный контракт. Они начинают тогда, когда все рухнуло: и «Германия», и «история», и «культура», и «нация». Великое мифологическое ничто у Фасбиндера всегда содержит ничто человеческое — простейшую животную особь. Его герои, явившиеся на свет после конца, рождены с неизбывным чувством краха. Они — недоноски, бастарды, полулюди. Не зная ни любви, ни понимания, они не в силах осмысленно жить и с толком, с чувством умереть. У них нет не только истории, у них нет биографии. Они — фантомы. Но причастность к другому, большему фантому делает их великими.

Опустив немцев донельзя низко, Фасбиндер их донельзя возвысил. Когда немцы увидели в многосерийной экранизации романа Дёблина убийц, проституток и сутенеров, собравшихся на Александерплац, к ним вернулось чувство великой державы. Воспев все существующие на свете меньшинства, столь презираемые полицейским государством, Фасбиндер вернул большинству чувство собственного достоинства. Александерплац оказалась реабилитированной, связь времен восстановленной. Фантом стал желаннее любой реальности, такие понятия, как «Германия», «культура» и «нация» вновь вошли в обиход. Ожила даже умершая «история», более того, был предопределен ее ход: можно сказать, что Германия объединилась в 1980 году, когда Фасбиндер снял фильм «Берлин Александерплац» — десять лет спустя были исполнены лишь необходимые формальности.

Май 1996

Тициан. «Нимфа и пастух»

4. Два Висконти

Июль 1994

В классическом советском киноведении существовало два Висконти. Один был марксистом, заступником социальных низов и гневным обличителем капиталистических язв. Этому Висконти, создателю итальянского неореализма и творцу революционного эпоса, принадлежали такие фильмы, как «Земля дрожит», «Самая красивая» и «Рокко и его братья». Другой Висконти был герцогом и декадентом, певцом аристократического упадка и оппортунистом, предавшим неореализм ради элитарной поэзии распада. Этот Висконти был автором фильмов «Гибель богов», «Смерть в Венеции» и «Людвиг», но начался еще в «Леопарде», картине, которая считалась рубежом, отделяющим Висконти — марксиста от Висконти — декадента. Эту границу, проведенную официозными критиками, приняли и оппозиционные режиму интеллектуалы, с той лишь поправкой, что восхваляли второго Висконти в противовес первому, а не наоборот. Впрочем, далеко не все интеллектуалы замечали тогда Висконти. В негласной табели о рангах он занимал третье — пятое место между Феллини, Антониони, Бергманом и Годаром. В Ленинграде фильм «Гибель богов» был впервые официально показан девять лет назад после одного из московских фестивалей и оставил публику настолько равнодушной, что академик Лихачев разразился с телеэкрана проповедью. Сегодня агитация академика уже излишня — «Гибель богов» идет с постоянным аншлагом, и уникальное место Висконти в культуре XX века никто, конечно, не оспаривает.

Уникальность Лукино Висконти заключается в том, что он — как в ранних, так и в поздних своих картинах — решительно выпадает из современного ему искусства: отцом народного неореализма его признали явно по ошибке. И разница между творчеством Висконти — марксиста и Висконти — декадента чисто сюжетная. В одних фильмах героями становятся простолюдины, в других — патриции, вот и вся разница. Способ изображения и тех и других на самом деле одинаковый: мать Рокко и его братьев, глава бедного сицилийского семейства, неспособная привыкнуть к тому, что ее стали называть синьорой, в сущности, очень похожа на матерей — аристократок из «Леопарда» и «Невинного». И почти любой герой Висконти, равно раннего или позднего, психологичен, как у Достоевского, монументален, как у Эсхила, и трагедиен, как у Верди.

Сочетание подробного психологизма, не чуждого даже некоторому бытописательству, с почти оперной условностью трагедии отличает Висконти не только от современников, которые считали его чересчур риторичным, но и от последователей. Постмодернисты, учившиеся у итальянского режиссера трагедии, восприняли ее как тотальный стиль конца XX века и были нарочито антипсихологичны, чуждаясь мэтра с его сознанием XIX века и неизбежными «историзмом, позитивизмом и гуманизмом». Но именно эти качества делают итальянского режиссера сегодня особенно интересным.

Романная структура XIX века, в которой всякий раз заложена высокая трагедия, античная или елизаветинская, — это родовое свойство едва ли не всех фильмов Висконти — путала многочисленных исследователей. Впадая в высокопарность, они еще при жизни кинорежиссера сравнивали его с титанами Высокого Возрождения. Это была фигура речи, со временем превратившаяся в штамп. Однако она вовсе не так бессодержательна, как может показаться на первый взгляд: кинематограф Висконти — одно из очень немногих явлений культуры XX века, в связи с которым разговор о Большом стиле действительно возможен.

Словосочетанием «Большой стиль» пользуются у нас с удовольствием и впустую. Есть Большой стиль русского ампира и Большой стиль сталинской архитектуры, Большой стиль Голливуда и Большой стиль европейского кино, Большой стиль модернизма и Большой стиль постмодернизма, есть даже Большой стиль видеоклипа. К Большому стилю прибегают всякий раз, когда нужно красиво сказать о чем — то укоренившемся и классичном, а двух этих определений почему — то оказывается недостаточно. Но ни к укоренившемуся, ни даже к классичному Большой стиль не имеет никакого отношения, во всяком случае, если иметь в виду Вазари, который впервые употребил это словосочетание (Maniera grande), обозначив таким образом искусство римско — флорентийского Высокого Возрождения.

Это искусство крайне трудно назвать укоренившимся, ибо укореняться ему было решительно некогда. Достигнутое в римско — флорентийском Возрождении единство реального и идеального мира было по сути эфемерным и длилось краткие двадцать лет (1500–1520). С последней даты — года смерти Рафаэля — принято отсчитывать эпоху маньеризма, применительно к которой говорить о Большом стиле, то есть о единстве реального и идеального, уже вряд ли приходится. Спустя почти век безвозвратная утрата этого единства признается культурой барокко за совершившийся факт, порождая в числе прочего рефлектирующего героя трагедии. Отныне Большой стиль становится навязчивым фантомом, в принципе недостижимым. Своеобразным исключением за все четыре столетия было лишь утопическое искусство тоталитаризма, в котором единство реального и идеального, принятое на веру, праздновало свое торжество.

В кинематографе Висконти, художника подчеркнутого историзма, Большой стиль присутствует лишь как смутное воспоминание, но оно неотвязно и существенно. Это воспоминание диктует многое, если не все: и объективизм — режиссер всегда находится за пределами показываемых событий, и трагедийность — самое плавное и спокойное действие в любой момент готово взорваться изнутри, и знаменитую череду бесконечных долгих планов и томительных панорам, призванную запечатлеть рушащийся мир в его обманчивой и преходящей цельности. Это воспоминание о Большом стиле, генетическое для художника старой Европы, называют безупречным висконтиевским вкусом, хотя как раз вкус ему часто изменял — он именно что безвкусен в своей прямоте, даже плакатности, в своем простодушии и мировой скорби.

Печален удел искусствоведов: ни Висконти с его Большим стилем, ни Пруст, Стравинский, Томас Манн и Пикассо, тоже выпадающие из времени, не вписываются в «настоящий XX век», вынуждая либо признать их за маргиналов, либо накануне XXI столетия устроить очередную ревизию XX.

Июль 1994

5. Людвиг придет в каждый русский дом

Декабрь 1994

В понедельник в московском Киноцентре состоится презентация фильма Лукино Висконти «Людвиг», приобретенного РТР для телевизионного показа. Впервые многомиллионная российская аудитория получит возможность на протяжении двух вечеров смотреть фильм, имеющий статус одного из величайших произведений культуры XX века.

Фильм Висконти, ныне фигурирующий в культурологических трудах в одном ряду с романами Томаса Манна, среди кинематографистов никогда не пользовался особым почтением. Он не присутствует ни в одном из бесчисленных рейтингов, ни в «десятках лучших фильмов всех времен и народов», а его появление было встречено сдержанно. Последний в так называемой «немецкой трилогии» Висконти — «Гибель богов» (1969), «Смерть в Венеции» (1970), «Людвиг» (1972), — этот фильм выглядел чуждым любым веяниям времени. Упреки в асоциальности, в эстетизме и, главное, в глухой закрытости для любого зрителя сопровождали все премьерные показы.

И действительно, история Людвига II Баварского, этого любимого народом безумца, который в конце XIX века жил словно в веке XVII, хотел быть разумнее Фридриха Великого и прекраснее Короля — Солнца, боготворил Вагнера и все изящное, строил замки — один причудливей другого — и в результате сошел с ума, потеряв поочередно власть, свободу и жизнь; история эта и впрямь не имела никаких точек соприкосновения ни с общественной, ни с эстетической реальностью 1972 года, что не помешало ей вобрать в себя главные мотивы культуры XX века. Парадоксальным образом картина Висконти, почти демонстративно устремленная в прошлое, оказалась опрокинутой в будущее, заранее представив коллизию, основную для восьмидесятых — девяностых годов нашего века — трагедию эклектики. Эпоха бесстилья повторилась ровно через сто лет.

Трагедия эклектики, по Висконти, есть удел выбора и вкуса, подчиненных не требованиям общества, а одной индивидуальной воле. Пренебрегая господствующей моралью во имя разума и красоты, Людвиг в конечном счете пренебрегает именно разумом и красотой: крушение социальных норм, какими бы они ни казались призрачными, влечет за собой конец гармонии, а значит — стиля. Стремясь к высокому, но отделяя себя от косной традиции, Людвиг оказывается в положении изгоя, для которого высокое и низкое неизбежно спутаны, ибо и то и другое познаваемо лишь в сравнении и существует только в контексте.

Воздвигнутые им замки скорее ужасны, чем прекрасны. В любом случае, они лишь имитируют стиль: готика, но без духа средневековья, барокко, но раздутое, как атомный гриб. Вкус и безвкусица здесь неразличимы. Красота пошлого и пошлость красоты образуют единое целое — если это понятие вообще применимо к эпохе смешения всего. Общая трагедия бесстилья нарочито усугублена Висконти: Людвиг — монарх, а, следовательно, менее всего имеет право на причуды вкуса и индивидуальной воли.

С присущим ему историзмом Висконти последовательно разворачивает эволюцию Людвига — от первых порывов до неизбежной гибели.

Сперва свободы обольщенье,

Гремушки славы, наконец.

За славой роскоши потоки,

Богатства с золотым ярмом,

Потом изящные пороки,

Глухое варварство потом,

— эти любимые Пушкиным стихи Теплякова буквально описывают путь, который проходит Людвиг, включая и «глухое варварство». Фантасмагоричной сцене старинной баварской пляски — с германским дубом прямо посреди сарая и висящими на нем обнаженными конюхами — мог бы позавидовать любой постмодернист. Начинаясь как размеренный и скучный бытовой роман XIX века, с подробно прописанными обстоятельствами и характерами, фильм перерастает в трагедию, уже слабо обусловленную причинно — следственными связями. Но само это перерастание имеет неумолимую логику — логику все того же висконтиевского историзма.

Художнику — постмодернисту, как сознательному эклектику, история Людвига заведомо близка, но он ни за что не станет представлять ее в развитии. К сцене с тотемным германским дубом и сведется все его повествование. Тут принципиальная разница между Гринуэем и Висконти, Джарменом и Висконти, хотя Гринуэй, наверное, не менее культурен, а Джармен точно не менее трагедиен. Но пресловутый историзм сообщает любой картине Висконти привкус эпичности, к которой никогда не стремился Джармен и которой никогда не достигнет Гринуэй, несмотря на всю свою остраненность.

Постмодернисты, даже не такие талантливые, как Гринуэй и Джармен, сегодня выглядят собраннее, чем был Висконти в своем тяжелом, неповоротливом и рыхлом «Людвиге».

Впрочем, ограничиваясь одним дубом, мудрено быть несобранным. Отказываясь от дидактики, мудрено прослыть резонером и, избегая любых утверждений, мудрено сказать глупость. Подобно всем эклектикам, постмодернисты со своей свободной волей и культом прихоти существуют за пределами любого контекста, но менее всего готовы признать именно это. В таком положении можно прослыть милыми, но очень трудно стать великими. И, если ставить перед собой подобную цель, остается, в сущности, одно: дать исчерпывающее и беспощадное самоописание, хотя бы отчасти напоминающее то, на которое решился Лукино Висконти в фильме «Людвиг».

Декабрь 1994

Про «Гибель богов»

Декабрь 1994

Для телезрителей выходные пройдут под знаком Лукино Висконти — завтра по НТВ будет показан фильм «Гибель богов» (1969), один из самых знаменитых в истории мирового кино. Известный французский критик Марсель Мартен назвал его «шекспировской трагедией, поставленной как опера Вагнера». Сделанный как развернутая реминисценция на «Макбет», фильм «Гибель богов» рассказывает о семье крупных немецких сталелитейных промышленников баронов Эссенбеков (их прототипами были Круппы), принявших национал — социализм. С этой картины начинается так называемая «немецкая трилогия» Висконти — «Гибель богов», «Смерть в Венеции», «Людвиг» — последний фильм тоже демонстрируется по телевизору в нынешний week — end.

О «Людвиге» Ъ уже писал две недели назад в связи с презентацией фильма в московском Киноцентре. Сегодня речь пойдет о «Гибели богов», которую широкий российский зритель сможет увидеть впервые.

В бесчисленных статьях и книгах о «Гибели богов» принято отмечать, что три ключевых момента в композиции фильма — три ночи: ночь поджога Рейхстага, Ночь длинных ножей и ночь свадьбы Софии фон Эссенбек. Две первые — история, последняя — плод воображения Висконти.

Но все три существуют в его фильме на равных правах и поставлены в один ряд, все три показывают судьбу одной семьи как судьбу народа, все три в конечном счете свидетельствуют о гибели культуры, все три подчинены одной задаче: представить крах любого ценного малого как крах всеобщего. Старый Иоахим фон Эссенбек, который после поджога Рейхстага, превозмогая брезгливость, согласился сотрудничать «с режимом», этим определил и собственную гибель в ту же ночь, и гибель сына в Ночь длинных ножей, и гибель невестки в ночь ее свадьбы. Полная обусловленность всех связей: семейных, клановых, национальных, культурных, родовых, — самое замечательное, что есть в «Гибели богов». Фильм Висконти в свое время произвел переворот в кино и вызвал огромное количество подражаний. Переворот был связан с новым, во всяком случае для кинематографа, отношением к нацистской теме. «Обыкновенному фашизму» Михаила Ромма или такому же обыкновенному фашизму Стенли Креймера был противопоставлен фашизм необыкновенный и более убедительный. У советского режиссера Ромма, как и у американского режиссера Креймера, фашизм был злом, принципиально умопостигаемым и объяснимым в категориях здравого смысла. Висконти первым отказался от этой иллюзии. Вместо психологической драмы, где все подчинено правде характеров и логике поступков, он предложил трагедию, в которой, как и полагается, властвует рок. Вместо социальных объяснений он сослался на миф. «Нечеловеческое» зло фашизма получало адекватную, нечеловеческую мотивацию. И все вроде бы встало на свои места. Гениальная висконтиевская картина была воспринята как простое руководство к действию. Самоочевидность предложенного подхода соблазнила десятки небесталанных режиссеров, которые вслед за Висконти принялись увязывать фашизм с чем — нибудь тотемным и родовым или, по крайней мере, с нетривиальной сексуальностью. Лучшим примером такой «гибели богов» стала столь же яркая, сколь и наивная картина Лилианы Кавани «Ночной портье», в которой висконтиевские актеры и душный висконтиевский эротизм обслуживают историю садомазохистской любви бывшего надзирателя и узницы немецкого концлагеря. Висконтиевская система обусловленностей благополучно сгинула, клубок связей был заменен двумя нитками.

Среди фильмов, прямо либо завуалированно отсылающих к картине Висконти, были более или менее удачные, были и великие, как у Фасбиндера, но все они скорее скомпрометировали «Гибель богов». Они закрепили в сознании зрителя то, что без конца муссировали критики, рассуждавшие о фильме Висконти: миф, Ницше, тотем, Фрейд, миф. Эти слова, уместные по отдельности и, быть может, даже вместе, не многое объясняют в фильме Висконти, а сегодня в России — только путают.

Российское кино в своем освоении тоталитарного прошлого довольно быстро прошло через публицистическую стадию и сейчас уже миновало мифологическую. Со снятой всего лишь три года назад «Прорвой» Ивана Дыховичного нынче все согласны, она стала повсеместно уважаемым общим местом. И все мгновенно переменилось. Правда характеров и логика поступков вкупе со здравым смыслом теперь вызывают тоску, ничем не оборимую. Слово «миф» опять ничего не значит и навевает лишь сон. «Гибель богов», попав в такую передрягу, может вызвать снисходительную улыбку. Впервые широко демонстрируемый фильм Висконти то ли опоздал, то ли слишком рано появился. Осознавать крушение связей как «миф» русский зритель уже устал, а как «гибель культуры» еще не научился. Для этого нужно погрузиться в стабильную, прочную, неотменяемую скуку, в которой веками жили Эссенбеки, чего «Ъ» от души желает своим читателям.

Декабрь 1994

Пьеро ди Козимо. «Вакх обнаруживает мед»

Про Феллини

Сентябрь 1994

Вчера в Киноцентре состоялась пресс — конференция, посвященная ретроспективе Федерико Феллини. В нее включены все художественные картины великого итальянского режиссера, в том числе и короткометражные, документальный фильм «Дневник режиссера», рекламные ролики, а также ленты Росселлини, снятые по феллиниевским сценариям. Такая максимально полная программа до Москвы была уже показана в Нью — Йорке, Париже и Амстердаме. Нынешняя ретроспектива, подготовленная Cinecitta International и Итальянским институтом культуры в Москве при участии Киноцентра.

Музея кино и Госфильмофонда России, дает исчерпывающее представление о творчестве Федерико Феллини.

Мало какой, даже очень крупный, художник задает тон эпохе. Федерико Феллини это сделал трижды.

В пятидесятые годы, поставив «Дорогу» и «Ночи Кабирии», он неожиданно для всех поставил крест на итальянском неореализме. Вместо общепринятой социальной драмы Феллини предложил драму экзистенциальную, вместо привычной тогда коллизии «человек и общество» — извечную коллизию «человек перед судом Божьим». Знаменитая улыбка Джульетты Мазины, улыбка радости — страдания, обозначила эстетический переворот, последствия которого все еще значимы. Безраздельно господствуя на мировом экране последние сорок лет, экзистенциальная драма пережила множество взлетов и падений, пока благополучно не омертвела, превратившись в канон, до сих пор самый передовой и уже вполне буржуазный. В этом смысле Вендерс с Кесьлевским — любимцы европейского истеблишмента — следуют тону, некогда заданному Феллини.

Сам Феллини еще в семидесятые годы повернул в прямо противоположную сторону, сняв «Казанову». От подлинности переживаний экзистенциальной драмы здесь не осталось и следа, от радости — страдания тоже. Психологичность и глубину чувств заменил театр марионеток. Павильон и обычно скрываемая бутафория были выставлены напоказ, море обозначалось тряпкой. Путешествие Казановы по городам — Венеция, Париж, Парма, Лондон, Рим, Женева… — было путешествием по культурам, каждая из которых представала в виде нарочито наглядной метафоры. Венцом этих метафор становился роман Казановы с куклой — безукоризненная в своей простоте метафора всего кукольного XVIII века. Между этими двумя переворотами — экзистенциальным и постмодернистским — был еще один, в свое время неточно названный «авангардным». На рубеже пятидесятых- шестидесятых годов Феллини одну за другой снял две картины — «Сладкую жизнь» и «Восемь с половиной», которые было принято отчасти противопоставлять как «монументальную фреску» и «лирическую исповедь» и беспрестанно сопоставлять как образцы авангардного потока сознания. Вторая картина вызвала несметное количество подражаний, в том числе и совсем не бездарных: свою версию того, как снимается фильм, который невозможно снять, предложили десятки режиссеров. Наиболее знаменитой стала версия Анджея Вайды — «Все на продажу».

Формально Вайда был весьма близок Феллини, по сути же весьма от него далек. Как и все остальные поклонники «Восьми с половиной», Вайда делал упор на заикающийся лиризм, который, конечно, не чужд Феллини, но никогда у него не отменял глобальности. Между «Восемью с половиной» и «Сладкой жизнью» было значительно больше общего, чем казалось в начале шестидесятых. В обеих картинах поток сознания — отнюдь не самоцельный, не авангардный и менее всего формальный прием. И в «Сладкой жизни», и в «Восьми с половиной» он выражает лишь абсолютную авторскую тождественность предмету, о котором речь. Любая самая частная история у Феллини всегда — история Рима, то есть европейской культуры, и «лирическая исповедь» призвана до поры до времени маскировать это: в каждом фильме Феллини описывает «большого себя» — подобно тому, как «большого себя» описывали в своих романах Толстой и Достоевский.

В последние пятнадцать лет Феллини раскладывал одни и те же пасьянсы из любимых персонажей, иногда приправляя стариковские воспоминания брюзжанием на масс — медиа, по — прежнему остроумным, но уже бессильным. И с каждым годом росла его слава, достигнув каких — то карикатурных размеров: он стал именем нарицательным кинематографа, одинаково родным и для директора банка, и для директора базы, и для амбициозного интеллектуала, и для врача — учителя. Лишь новое поколение с уважительной снисходительностью кривило свои постмодернистские губы, неблагодарно забыв, что именно он сделал «Казанову». О нем написаны целые библиотеки, варьирующие одни и те же слова о «неистовстве барочной фантазии», о «карнавале», о «природе кино», которую он вскрыл и запечатлел.

В России Феллини давно уже стал самым любимым кинорежиссером, «нашим всем», намного опережая по популярности и Висконти, и Бунюэля, и Фасбиндера, и Бергмана, которые, очевидно, не уступают ему по значению. Россия сердечно отозвалась на его простодушие, на его провинциализм, на его сентиментальность, на то, что чуть ли не все его фильмы заканчиваются либо детьми, либо слезами. И здесь Россия, быть может, проницательнее других поняла, какое именно место займет он в истории искусств. В самоописании «большого себя» у Феллини замечательнее всего та органичность, с которой он объединяет Римини, где родился, и Рим, где жил, провинцию и Капитолий, вписывая свой карнавал из бродяг, аристократов, проституток, журналистов, американских туристок, сутенеров и клоунов в вечную жизнь Вечного города. По сути, единственное, что он сделал, — это объединил Рим метропольный и Рим маргинальный. Совсем немало, памятуя о том, что Рим не Лос — Анджелес и даже не Третий Рим, и в истории культуры занимает другое, более существенное место. В последний раз в образ Вечного города с такой решительностью вмешивались триста лет назад Борромини и Бернини. Исходя из общих соображений и правил арифметики, в ближайшие триста лет рассчитывать на это уже не приходится.

Сентябрь 1994

Про «Репетицию оркестра»

Октябрь 1994

Завтрашний телевизионный вечер отдан Федерико Феллини. В восемь часов по Российской программе будет демонстрироваться «Репетиция оркестра» (1978), а в десять по НТВ — «Рим» (1972). Последняя картина — одна из главных в творчестве Феллини — касается больших культурных тем, в связи с которыми «Ъ» уже неоднократно писал о великом итальянском режиссере. В отличие от грандиозного «Рима», «Репетиция оркестра» задумывалась как проходная картина, афористичная шутка — притча. Но именно этот фильм в сегодняшнем российском контексте приобретает неожиданную актуальность.

Действие «Репетиции оркестра» происходит в течение одного дня в замкнутом пространстве зала, где собрался симфонический оркестр. Игра не складывается. Но музыкантов это не волнует: каждый занят своим инструментом, как самым важным на свете. Равнодушие и даже ненависть к целому, этому порождению авторитарной воли, перерастает в бунт: вместо выгнанного дирижера на сцене устанавливается метроном. Но упоительной свободе приходит неожиданный конец: ломая стену, в зал врывается устрашающая железная гиря, неся разрушение и смерть. Эта апокалиптическая развязка впоследствии получает бытовое объяснение: оркестранты, во всех смыслах глухие к происходящему снаружи, не знали, что здание предназначено к сносу: дьявольская гиря была обыкновенной строительной бабой. Случившееся воспринимается ими как Божья кара, заставляя всех объединиться под властью дирижера. На руинах звучит музыка: та же самая, уже много раз игранная пьеса. Но теперь она стала законченным и стройным целым. Вдохновенный дирижер командует присмиревшими музыкантами, властно на них покрикивая и переходя в последних кадрах фильма на лающую немецкую речь.

Очень емкая и блистательно поставленная притча Феллини может рассматриваться, по крайней мере, в двух преломлениях: в социально — политическом и творческом, говоря на киноведческом жаргоне, — в плане жизни ив плане искусства. Для советских киноведов оба эти плана не разделялись никогда, что, при доведенной до логического конца расшифровке, должно было дать результат вполне фантастический. И, действительно, если политическое рассматривать вкупе с творческим, чем как раз занимались отечественные критики, то притча Феллини предстанет однозначной апологией фашизма. Крах, постигший наивных музыкантов, в безумии своем мнивших, что они значимы сами по себе, становится крахом отдельной личности — как известно, основы любой демократии. Власть дирижера — диктатора тогда окажется панацеей, чем — то абсолютно благословенным, ибо стройность музыки достигается благодаря одному ему.

Но подобную трактовку при всей ее соблазнительности надо отбросить. Она возможна только в России, где традиция всепронизывающего синкретизма прочна и могуча. Европейцу Феллини мир дан в раздельности вещей и явлений. Для него — то, что хорошо в искусстве, плохо в политике, и наоборот. Социум и искусство в его притче существуют по различным, даже прямо противоположным законам, и автор ничуть не страдает по этому поводу. В его фильме есть такой аспект, есть другой аспект, есть еще множество разных неупомянутых аспектов — культурологических, эсхатологических и прочих. И в том, что один противоречит другому, нет решительно никакой беды. Умный человек не бежит противоречий и не стремится объединить все в нерушимой цельности. Вожделенная в музыке и неизбежная на небесах, эта цельность не нужна на земле: она здесь избыточна. Она порождает путаницу, в том числе и политическую, — в последнее время Родина видела дирижеров, ставших государственными деятелями, видела и государственных деятелей, вообразивших себя дирижерами. И все они стремились к нерушимой цельности.

Октябрь 1994

Караваджо. «Призвание апостола Матфея»

Про Пазолини

Июль 1995

На каждого великого итальянского кинорежиссера навесили свой ярлык. Висконти — это «историзм», Антониони — «экзистенциализм», Феллини — «неистовая барочная фантазия». У Пазолини такого ярлыка нет — надо полагать, неслучайно. Эстетику Пазолини проще всего описать с помощью трех слов: плебейство, мессианство и гомосексуализм. Для большинства критиков наличие этих составляющих и образует «мир Пазолини». В таком случае его можно найти где угодно — томительное южное солнце, простые крепкие парни со смутными сильными чувствами, застенчивая агрессивность люмпенов, немного ущербности и много духовности — весь этот пазолиниевский набор водится до сих пор и встречается повсюду.

Рефлексия и интеллектуализм — отличительные черты итальянца — делают бессмысленными всякие критические определения, по природе своей однозначные. Пазолини нельзя назвать ни марксистом, ни мистиком, ни моралистом, хотя и первое, и второе, и даже третье будет отчасти верно. Как образцовый модернист он был страстен и радикален, но как образцовый интеллектуал с сомнением взирал на любой предмет своего восхищения. Это причудливое сочетание жара и скепсиса определяет драматизм всех его фильмов, особенно тех, что наиболее умозрительны. Самый умозрительный — «Сало, или 120 дней Содома» — и есть самый трагичный. Трагичность «Сало» парадоксальна, там нет никакой трагической коллизии. Трагичность «Сало» безысходна, там нет вообще никакой коллизии: неистовый накал в вакууме, своего рода формула модернизма.

Но главное противоречие Пазолини, пожалуй, не в этом. Пазолини — авангардист и итальянец. Итальянец по определению традиционен, по определению пластичен. Пластическое у Пазолини возникает исподволь и загоняется в угол. Он словно стыдится своей невольной пластичности. Но она берет верх в его знаменитой трилогии — в «Кентерберийских рассказах», «Декамероне» и особенно в «Цветке тысячи и одной ночи», который в СССР называли порнографией и который был самым целомудренным фильмом всех времен и народов.

В «Декамероне» режиссер сам сыграл роль Джотто, художника, ставшего на века знаком радикализма. В жизни Пазолини тоже хотел играть роль Джотто: ни на какую другую модернисты обычно не соглашаются. Но «Декамерон», не говоря уж о «Цветке…», снял другой художник, восходящий вовсе не к Джотто, а к другу Боккаччо — Симоне Мартини, чье искусство, нежное и благоухающее, было знаком чего — то совсем другого. Эту нежность и это благоухание Пазолини за собой, несомненно, знал, всегда вел с ними отчаянную борьбу — ив «Сало», наконец, победил. Расправился безоглядно и торжественно — чтобы быть хуже, чем на самом деле. Потому что хуже — честнее.

Июль 1995

Про Бергмана

Недавно в Петербурге состоялась ретроспектива фильмов Ингмара Бергмана и был выпущен специальный номер журнала «Сеанс», целиком посвященный великому шведскому режиссеру. Неожиданный интерес к последнему театральному и кинематографическому классику сегодня не случаен.

Бергман в Европе

Ингмар Бергман несомненно относится к числу самых великих кинорежиссеров послевоенного времени, но с Феллини, Висконти, Бунюэлем и Пазолини его объединяет лишь то, что все они — художники больших культурных тем, как, собственно, и полагалось тогда в Европе. Проще говорить об отличиях, которые на поверхности: фильмы Бергмана — очень сухие и аскетичные, безмясые и одновременно жесткие. У него нет ни замысловатых феллиниевских гэгов, в расхожем киноведении именуемых «барочной фантазией», ни магии неизъяснимых средне — крупных планов, которые искупают любую, самую пошлую метафору Антониони. Бергмановская режиссура отличается отсутствием вычленяемого приема; даже в редких случаях, когда ее можно упрекнуть в манерности, она не грешит эстетизмом. Ровные, будто лишенные интонации, фильмы Бергмана однообразны по жанру, среднему между новеллой и трактатом; кажется, единственное исключение — картина «Фанни и Александр» с ее подчеркнуто романной структурой. Благодаря «трактатности» религиозная проблематика возникает у Бергмана именно как «проблематика», за что его недолюбливали столпы оголтелой образности — не сам Феллини, но все его подражатели. С их точки зрения, рациональный Бергман — художник неполноценный: поэзия должна быть глуповата. Каждое обстоятельство в его фильмах, обнаруживая свой экзистенциальный смысл, тут же теряет простое бытовое значение и даже временную принадлежность: это становится несущественным. У шведского режиссера стилизации вообще редки. Но даже «Волшебная флейта», или «Шепоты и крики», или «Фанни и Александр», при всем блеске и тщательности воссозданного антуража, весьма условно соотносятся с изображаемой эпохой, которая важна Бергману лишь настолько, насколько помогает раскрыть бытийное и вневременное.

Здесь шведский режиссер полностью противоположен и Феллини, и Бунюэлю, и особенно Висконти с его подчеркнутым историзмом. Это отличие католицизма, построенного на «истории», и протестантизма, признающего одно «откровение». Висконти всегда излагает сюжет, в котором непременно есть прошлое, настоящее и будущее, причем со всей обусловленностью многообразных связей. Разрыв этой незыблемой цепи — трагическая завязка всех висконтиевских конфликтов. У Бергмана нет ни прошлого, ни будущего, ни — в полном смысле слова — настоящего. У него есть время, когда снимается фильм, и то, о котором он рассказывает: бытийное, экзистенциальное «сверхвремя» притчи. Голый человек на голой земле, один на один с Богом. В этом и завязка, и развязка конфликта, почти статичного и не имеющего никакого разрешения. Бергмановские фильмы печальнее висконтиевских, как драма безысходнее трагедии. Эту умную северную печаль, не знающую катарсиса, Россия приняла за большое религиозное чувство и от души полюбила Ингмара Бергмана.

Бергман в России

Общепринятое понятие «экзистенциальной истории» противоречиво, чтоб не сказать абсурдно. Бытийность не предполагает истории: Новый Завет — не собрание сюжетов, а Благая Весть. Сюжет, как известно, состоит из подробностей, художественный сюжет — из художественных подробностей, но бытийность стремится избавиться от любых: они мешают главному. Самая высокая, самая религиозная «экзистенциальная история» будет полна лукавства просто потому, что история изъясняется одним способом, а экзистенция — совершенно другим. Но упрекать в этом Бергмана бессмысленно, ибо он никому не нес Благую Весть, а лишь обсуждал проблему ноши, ничуть не выдавая свои религиозные трактаты об Откровении за само Откровение. Однако русские интеллигенты рассудили иначе и, затаив дыхание, принялись следить за всеми кульбитами веры и безверия далекого буржуазного шведа. Разговор о религиозности новейшего искусства всегда немного странен. Если получается художественное «да», то возникает ощущение «да» религиозного, которые, конечно, не тождественны. Скажем, фильм «Причастие» со своей прозрачностью давал «да», но это было чисто художественное «да». В «Молчании» скорее возникало «нет», но тоже как художественный результат: Бог молчит, и его молчание единственно уместно в нарочито недосказанной картине. Разница между «Причастием» и «Молчанием» не в «верю» и «не верю», а в одной лишь эстетической системе, это разница между прямой и витиеватой речью, между принципиально законченным и столь же принципиально незаконченным произведением.

При этом религиозные «да» и «нет» присутствовали в Бергмане обеих картин, но гармония «Причастия» сообщала большую весомость «да», а дисгармония «Молчания» — «нет». В России же решили, что Ингмар Бергман за два года, разделяющие эти две картины, трагически потерял веру, потом спустя десятилетие чудесным образом ее обрел в «Волшебной флейте», вновь утратил в «Осенней сонате» и опять к ней вернулся в фильме «Фанни и Александр». И так будет продолжаться до бесконечности, до разрыва аорты. Именно это делало сказочного скандинавского Бергмана близким и человечным, почти таким же родным, как Андрей Тарковский.

Бергман и Тарковский

Самая существенная разница между Бергманом и Тарковским даже не качественная, а количественная. Тарковский за свою жизнь создал семь фильмов, Бергман — несколько десятков, не считая бесчисленных спектаклей. Тарковский делал одну постановку в пять лет, Бергман иногда — пять за год. Все остальное — буквальное следствие этой арифметики. Бергман — труженик, цеховик, ремесленник. Поразительная сыгранность его актеров, умеющих существовать отдельно, всегда при этом составляя лучший в мире ансамбль, — не случайное дуновение вдохновения, а просчитанный результат их круглосуточной работы вместе. Тарковский менее всего ремесленник и, строго говоря, не профессионал. Он — мистик, теург, Художник с большой буквы и с большими озарениями, с дуновением вдохновения, конечно, и мучительно — неловкими провалами: при всем национальном тщеславии надо все — таки признать, что у Тарковского нет ни одной картины, равной бергмановским.

Для шведского режиссера не существует триады прошлое- настоящее — будущее, а есть экзистенциальное «сверхвремя». Раз так, то новый фильм всякий раз делается как последний. Что можно сказать после «Причастия»? Там все сказано. Или после «Молчания»? И там сказано все. Такова задача и личная воля Бергмана. Для Тарковского прошлое — настоящее — будущее безусловно есть, но каждый его фильм тоже сделан как последний. Таков удел русского художника, для всех общий. «Андрей Рублев», надо полагать, задумывался как историческая картина о конкретном иконописце, жившем во времена татаро — монгольского нашествия, — фильм от начала до конца построен на датах, — но изъясняется правда о Художнике вообще, о Родине вообще, об Истории вообще. В России это зовется обобщением, в Европе — противоречием.

Бергман также полон противоречий, и не то что бы самых элементарных. Воля к жизни и воля к смерти одинаково в нем сильны, что в «Молчании» представлено совсем наглядно: две сестры, младшая истерически хочет жить, старшая столь же истерически жить не хочет. По сути, одна тема, здесь показанная с двух сторон и из фильма в фильм — все глубже, все крупнее, все отчаяннее и бесстрашнее. А в итоге выходит формула, стройная и красивая: упорядоченное протестантское противоречие, классическая антиномия духа и тела, как и положено, исполненная гармонии. Противоречия Тарковского отнюдь не гармоничны. Они — апокалиптичны, недаром картина о Рублеве в авторской версии называлась «Страсти по Андрею». Жаль так думать, но, возможно, это и впрямь был последний русский фильм, а в Швеции еще долго будут снимать «бергмановские картины без Бергмана».

«Бергмановские картины без Бергмана»

В интервью журналу «Сеанс» шведский кинокритик Ульрика Кнутсон так расшифровала это понятие: «Речь не только о фильмах, которые снимаются его учениками и последователями, сотрудниками съемочной группы и членами его семьи, но также и тех, что используют его семейную хронику, которая стала для Швеции частью национальной мифологии. Этот жанр берет начало от фильма «Фанни и Александр».

Там впервые возникли герои, которые затем будут воплощаться во многих произведениях. Сильная, грозная бабушка, сумасшедший дядюшка Карл, строгий религиозный папа.

Затем появились бергмановские романы и их экранизации, сделанные другими режиссерами: «Благие намерения», «Воскресный ребенок». Из своей семьи Бергман сотворил семью мифологическую. Мы узнаем этих людей, как узнаем персонажей из телесериалов. Их жизнь в сознании зрителей и читателей — это немножко странная смесь мифологического и реалистического. В последние пятнадцать — двадцать лет многие начинают использовать Бергмана, как он сам использовал Стриндберга. Однако в этих фильмах всегда чего — то не хватает. Они, конечно, очень похожи на Бергмана и иногда даже точно воспроизводят его стиль, почерк, его основные мотивы. Но это скорее документальное кино».

Все так, но одно из двух: либо в картинах, о которых речь, хватает решительно всего, либо там ровным счетом ничего нет. Впрочем, и то и другое будет верно. Во всяком случае, все «бергмановские фильмы без Бергмана» совершенно одинаковые. И непонятно, почему жюри Каннского фестиваля выделило именно «Благие намерения» Биле Аугуста, присудив им аж «Золотую пальмовую ветвь», которую, к слову сказать, никогда не получал сам Бергман. Эвфемистический термин «документальное кино», употребленный деликатной шведской критикессой, вполне справедлив в том смысле, что это фильмы, из которых выхолощено все художественное, все индивидуальное, прихотливое, монструозное и авангардное, что составляет мировую славу великого шведа. Осталось лишь то, из чего Ингмар Бергман произрос: рождественская елка со свечами, аккуратный шведский дом с палисадником, скудная северная природа, лысая земля под медленно тающим снегом да храм неподалеку, где лютеран богослуженье, обряд их важный, строгий и простой. Проделав полный круг, искусство Бергмана вернулось к своим истокам, став частью ненавистной буржуазной традиции, с которой всю жизнь воевало. Когда — то первый авангардист превратился теперь в последнего классика, и это, пожалуй, самый замечательный кульбит из тех, что демонстрировал Ингмар Бергман.

Хендрик Аверкамп. «Зимний пейзаж»

3. В самом нежном саване

Июль 1988

Выступая по радио, Сергей Соловьев назвал свою картину «рыночным ковриком со вставками из Баха». Переводя это поэтическое выражение на скучный язык искусствоведческих понятий, скажем так: Соловьев в «Ассе» самым решительным образом повернул к эстетике постмодернизма. Нарочитая эклектика, сочетание нестыкуемых структур, обращение к детективу, к мелодраме — к «низким» жанрам с высокими целями, игра с кичем и масскультурой, обилие цитат как подлинных, так и мнимых и даже откровенно бессмысленных, заведомая пародийность любых утверждений вплоть до самых излюбленных — эти общие для постмодернизма черты в большей или в меньшей степени сказались в «Ассе».

Сам по себе термин этот у нас все еще не в ходу. Не приживаются и его синонимы — «новая эклектика», «плюралистический стиль» и другие, за исключением одного, наоборот, быстро укоренившегося. Так называемый «слоеный пирог» сразу пришелся по вкусу нашим теоретикам. Не самый великий термин, но дело не в терминах.

В «Ассе» действительно можно выделить по крайней мере пять слоев. Первый — детективный, с гангстером по фамилии Крымов, с мафией, милицией и «кагэбэшниками». Второй — мелодраматический: стареющий гангстер, его молодая любовница и юный рокер, мальчик Бананан. Третий слой — «роковый» — включает в себя песни Бориса Гребенщикова, контркультурный дизайн жилища Бананана, его «авангардные» сны и т. д. Четвертый слой, казалось бы, совершенно неожиданный — исторический анекдот, обстоятельства убийства Павла I, своего рода пародия на Историю, снятая подчеркнуто театрально, даже бутафорски. Наконец, пятый слой — верхний или нижний, как посмотреть, но в любом случае самый тонкий, самый важный и даже, может быть, единственно важный — образуется из причудливой комбинации всех четырех предшествующих: уже не исторический анекдот, а наша анекдотическая История, трагифарсовый образ эпохи застоя, зимняя Ялта 1980 года. Не успела «Асса» выйти на экраны, как ее стали судить тем судом, которому она совершенно неподсудна, но каким у нас судят решительно все пироги — и слоеные, и песочные, и дрожжевые — с одной — единственной точки зрения: похоже на жизнь или не похоже. В статье «Легко ли быть?..» («Известия», 1988, 8 февраля) Ст. Рассадин писал: «В ней («Ассе». — А. Т.) изображен мир, где, допустим, юная женщина может быть любовницей чудовищного преступника, убийцы, сохраняя при этом ненарушимую трепетную чистоту, ну, скажем, Татьяны Лариной. Любовь слепа? Очень может быть, но ведь все — таки не настолько, чтобы не разглядеть огромных, до очевидности неправедных денег, пугающе, я бы сказал, неправедных. Одно из двух. Либо меня хотят уверить, будто вполне возможно мирно сосуществовать и даже влюбленно сожительствовать с броско воплощенными Злом и Преступностью, ничегошеньки не теряя от этого душевно, либо (что все же приятнее предположить) просто не слишком считаются с элементарной зрительской сообразительностью, допуская, что я, как и героиня, с самых первых минут не раскушу знакомо — американизированного гангстера с его неотразимым отрицательным шармом и эффектной широтой обладателя сверхбешеных денег».

Обладая зрительской сообразительностью многоопытного Ст. Рассадина, можно было бы раскусить не только знакомо — американизированного гангстера. Так, например, очевидно, что и гангстер — «любовник старый и красивый», и его содержанка с неземным обликом и неземным именем Алика, и юный рокер — юный рыцарь, бедный, но гордый романтический воздыхатель, — персонажи — знаки, модифицированные маски бульварного романа, от которых по определению нельзя требовать ни психологически достоверной биографии, ни психологически узнаваемых характеров. Любопытно, что роковый прикид не скрывает, а, наоборот, выявляет знак. Бананан, вставивший в ухо оправленную в виде серьги фотографию Алики, — это ли не романтический воздыхатель, который носит при себе платок прекрасной дамы?

Точно так же очевидно, что сама расстановка сил в треугольнике заведомо предполагает кровавый исход, что он фатально предопределен логикой избранного жанра, и от нас этого не собираются скрывать, напротив: пистолет в руках Алики — ружье, выстрелившее в пятом акте, — наверное, не зря появилось в первом. И уж совсем не зря окровавленный Крымов падает на розы (алая кровь на алых цветах), словно специально для этого случая расстеленные. Ведя мелодраматическую линию, Соловьев последовательно обыгрывает и пародирует каноны бульварного романа, как эстетические, так и этические. Согласно этим последним, содержанка гангстера и должна сохранять «чистоту Татьяны Лариной». А что, позвольте спросить, ей делать? Запить, что ли, с горя? Или написать на любовника донос в КГБ? Но тогда это был бы уже не бульварный роман, а нравоучительный.

Ст. Рассадин, видимо, подозревает неуместность своих претензий по части психологии, иначе бы не возникло в его статье слово «игротека», употребляемое, впрочем, с явным неодобрением: «По четкому замыслу режиссера — умельца жизнь в «Ассе» не жизнь, а игротека. Что здесь? Театр, да еще лилипутский, всем театрам театр, всем условностям условность. Тир, похожий на театр, и интерьеры, мало похожие на то, что нас окружает». Добавим от себя, что еще есть пароход, отель, ипподром и ресторан, который тоже вызвал нарекания ревнителей правды жизни. В данном случае речь шла о «роковом» слое, где достоверность вроде бы существенней. На страницах журнала «Искусство кино», в июньском номере, на эту тему высказался руководитель группы «Арсенал» А. Козлов: «…главным просчетом режиссера в изображении социальных типов является то, что он сделал «носителями» неофициальной молодежной музыки мальчиков из ресторана. Понимаю, что удобнее всего собрать всех действующих лиц в одном месте — в гостинице с рестораном. Но вот в чем беда — среда «подпольной» музыки, к которой относились несколько лет назад «Аквариум», «Браво», Ю. Чернавский с В. Матецким и другие, практически не сообщается со средой ресторанной культуры, где для людей, в основном немолодых и небедных, играют популярные шлягеры».

Что ж, признав правоту А. Козлова, попробуем все — таки с его упреком не согласиться. Ресторан был нужен Соловьеву, но не потому, конечно, что «удобнее всего собрать всех действующих лиц в одном месте», — кино не театр. Ресторан был необходим потому же, почему понадобились детектив, бульварный роман, лилипуты, отель, тир, ипподром, наконец, зимняя Ялта. И чтобы в этом убедиться, надо в первую очередь уточнить, о чем, собственно говоря, сделан фильм «Асса». В картине Свердловской киностудии «Зеркало для героя» два наших современника попадают в 1949 год, причем в один и тот же все время повторяющийся день. Этот прием дает возможность изобразить сталинскую Россию в орвелловском духе, как затянувшийся абсурд, как дурную бесконечность. Нельзя сказать, чтобы путь, избранный сценаристкой Н. Кожушаной и режиссером В. Хотиненко, был совсем бесплодным. Но отправная точка — сама метафора — вызывает сомнения. Один и тот же повторяющийся день — скорее образ глобального застоя, которого в сталинскую эпоху не было. Чего не было, того не было. Если посмотреть на семь послевоенных лет — три года до сорок девятого и три года после, — то поразишься плотности времени, обилию событий. Постановления об Ахматовой и Зощенко, об опере Мурадели, борьба с космополитами, с вейсманистами — морганистами, с врачами — убийцами — все это на крошечном отрезке истории: на застой не похоже, не соскучишься.

Читая сейчас огоньковское интервью с Сергеем Михалковым, среди многого другого поражаешься и тому, в каком юном возрасте, не достигнув еще тридцати лет, он стал Лауреатом и Кавалером. «Молодым везде у нас дорога» — эти слова знаменитой песни были ужасающей реальностью: дорогу ежедневно чистили. Отец всех детей бдительнейшим образом за этим следил.

Дряхлый брежневский застой — воплощение унылой статики. Кроваво — романтическая сталинская юность, напротив, полна динамики. Недаром символом времени стала скульптура Веры Мухиной «Рабочий и Колхозница», по иронии судьбы оказавшаяся тогда на задворках столицы. Весьма изящная контаминация двух античных образцов — «Гармодия и Аристогитона» и «Ники Самофракийской», — эта скульптура завораживает не столько культурой исполнения, сколько варварской целеустремленностью, неистовым движением вперед и только вперед — в кошмарное «светлое будущее».

Из естественной триады «Прошлое — Настоящее — Будущее», вне которой любой социум не может нормально существовать и развиваться, сталинская эпоха знала только одно Будущее, брежневская — только одно Настоящее. «Асса» — первая историческая картина об эпохе застоя — посвящена брежневскому, все собой заполнившему, вне начала и конца Настоящему, обезумевшему выморочному Настоящему, одному и тому же дню, длившемуся два десятилетия подряд, его ужасу, его скуке, его фантасмагории и его поэзии. Один и тот же повторяющийся день прокручивал одно и то же, обесценивая в конечном счете любые, самые ясные слова, стирая любые, самые яркие лица. Человек — оборотень, на вид один, в душе другой, а по сути третий, — череда несовместимых масок, зыбкий мир тотального Настоящего. Выхолощенные знаки бульварного романа — «старый любовник», «трепетная содержанка», «романтический воздыхатель» — единственное, за что можно уцепиться в этом ирреальном мире. Характеры — фантомы, человеческая сущность — мираж. Поэтому, исходя из обычной логики, мы ничего не поймем и ничего не объясним. Можно еще смириться с тем, что крупный гангстер когда — то закончил иняз и печатался в «Юности». Труднее, но все — таки можно смириться и с тем, что он, отдыхая от бандитских дел, читает Эйдельмана и сентиментально цитирует Пушкина. Но невозможно поверить, что среди мафиози его кличут Сваном — по имени одного из героев романа Пруста, который — как ни верти — не самый подходящий источник для кличек. И вместе с тем это и есть реальность — не плоское жизнеподобие, а именно реальность, фантасмагорическая, абсурдная, выморочная — какая была.

Медсестра из Орла с манерами московской кинозвезды, «звезда» местного отеля с милицейскими погонами, капитан ВВС, который оказывается бандитом, бандит, который оказывается оперативником КГБ, русский негр в зимней Ялте, южные пальмы под русским снегом — весь этот противоестественный мир не только естествен, а даже на редкость гармоничен. Виртуозная камера Павла Лебешева словно упивается его цельностью, его законченностью, его — страшно выговорить — красотой.

В нехитрой эстетике нашего соцарта, который сейчас завоевывает экран со всей атрибутикой — с парадами, лозунгами, портретами, речами и стукачами, — образ брежневского застоя был бы решен иначе. На той же ялтинской, но летней, разумеется, эстраде стояла бы пергидрольная блондинка с тремя подбородками и фиксами, в кримпленовом платье и под лозунгом «Коммунизм — неизбежен!» пела бы песню Пахмутовой «Надежда». Получилось бы немножко смешно, немножко грустно, но, в сущности, значительно хуже, чем было в «оригинале». Беда соцарта в том, что в его основе лежит тот же анекдот, который был в сталинском или брежневском подлиннике, только вторичный и умозрительный. Как у Шекспира не получится — смешнее и страшнее, чем у Пырьева, все равно не сделаешь. Соцарт сплошь и рядом оказывается беднее пародируемых им образцов.

Используя элементы соцарта, Соловьев эстетизирует свою зимнюю Ялту и таким образом уходит от анекдота. Он множит условности и вводит в действие лилипутов. Крашеные, ряженые, игрушечные лилипуты, поющие зимой на летней ялтинской эстраде для двух с половиной человек «Сильву» («Помнишь ли ты, как улыбалось нам счастье?»), включают в себя и ту певицу с «Надеждой», но есть в них и нечто большее.

В лилипутах с их крашеным, ряженым, игрушечным улыбающимся счастьем — вся тоска зимней Ялты, где постоянно длится один и тот же без конца повторяющийся день. Дешевые, по два рубля, койки в облупившихся бутафорских домах и шикарные апартаменты в дорогих гостиницах. Тир. Ресторан. Ипподром. Ботанический сад. Обшарпанная императорская красота. Шторм. И на берегу тошнит, как на палубе, — то ли от тоски, то ли от скуки, то ли от ненависти:

И матрос, на борт не принятый,

Идет, шатаясь, сквозь буран.

Все потеряно, все выпито!

Довольно — больше не могу.

А берег опустелой гавани

Уж первый легкий снег занес.

В самом чистом, в самом нежном саване

Сладко ли спать тебе, матрос?

В фильме Сергея Соловьева эти стихи Блока, разумеется, не звучат. Его рыночный коврик соткан из других текстов. Например, таких:

Недавно гостила в чудесной стране.

Там плещутся рифы в янтарной волне,

В тенистых садах там застыли века,

И цвета фламинго плывут облака.

Или таких:

Под небом голубым есть город золотой

С прозрачными воротами и яркою звездой.

А в городе том сад, все травы да цветы,

Гуляют там животные невиданной красы.

Примечательна словесная перекличка этих двух текстов. Первый — А. Понизовского и Ж. Агузаровой — положен если не на роковую, то в любом случае на современную музыку; второй — А. Волохонского — на лютневую, XVI века. Первая песня была популярна несколько лет назад среди неформалов, вторая — на полтора десятилетия раньше среди «неформалов» начала семидесятых годов, которые в ту пору назывались иначе: «московско — питерской левой богемой». Но в обеих песнях поется об одном и том же: о «чудесной стране», находящейся далеко за пределами зимней Ялты, о той, которую зимняя Ялта никогда не сможет оккупировать.

Во второй песне эта тема выражена более талантливо, но менее демократично.

«Под небом голубым есть город золотой» — лубочный образ рая. «Животные невиданной красы», которые гуляют в том городе, вовсе не экзотичны и уж совсем не случайны:

Одно, как желтый огнегривый лев,

Другое — вол, исполненный очей.

С ними золотой орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый.

В средневековой традиции лев — символ св. Марка, вол — св. Луки, орел — св. Иоанна.

А в небе голубом горит одна звезда,

Она твоя, о ангел мой. Она твоя всегда.

Кто любит, тот любим. Кто светел, тот и свят.

Пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад.

Ангел — символ св. Матфея. Таким образом, песня — о той встрече, что ждет Матфея — ангела, Матфея — мытаря на небесах, о награде за мытарство, которая не может быть дарована на Земле.

Наверное, не нужно объяснять, что и в первой, и во второй песне тоска по нездешнему миру — от полного неприятия мира здешнего. Эта тоска у Волохонского и Агузаровой одна, потому что оба они жили в одну эпоху, хотя и в разные ее периоды. Путаница в «роковом» слое «Ассы», за которую так корили Соловьева, представляется мне принципиальной. Это не путаница, а обобщение, попытка свести в одном образе то, что наиболее существенно: абсолютное, даже трансцендентное неприятие брежневского истеблишмента. Лабухи — не лабухи, рокеры — не рокеры, семидесятники — восьмидесятники, — не суть важно. Важно, что единственной альтернативой зимней Ялте с ее на века сложившимся бытием, кастрированным бытием без Будущего, могло быть только инобытие, только Будущее, пусть ирреальное. Мечта о рае — это мечта о Будущем, которое должно все — таки наступить. Песня о чудесной стране и песня о городе золотом, как и сны Бананана, — не бегство от реальности, а, наоборот, — бегство за реальностью, хоть какой — то реальностью, хоть недостижимой:

В самом чистом, в самом нежном саване

Сладко ли спать тебе, матрос?

В постмодернистской эстетике, густо замешанной на киче, в «игротеке» (вспомним счастливое выражение Ст. Рассадина), где любое утверждение грозит обернуться своей противоположностью, может быть все что угодно — любая грубость, любая безвкусица, все, кроме романтизации без иронии и психологизма без берегов. Недостаток «Ассы» в том, что ей не удалось избежать ни того ни другого. Критики, не принявшие «Ассу» за отсутствие в ней психологизма, дружно хвалили сцены в милиции и в тюрьме — лучший довод в пользу того, что они лишние. Так, например, Ст. Рассадин писал: «В фильме, конечно, есть и взаправдашность — горькая, жесткая, даже жестокая. Сцена в милиции, где кулаками подсаженного и подначенного уголовника юношу наказывают за неположенное мужскому полу ношение серьги. Или лица зрителей на спектакле театра лилипутов, жадное, потешное любопытство, с каким пялятся на маленьких людей, эксплуатирующих ради заработка свою телесную аномалию.

И т. д. В такие минуты сердце сжимается — больно, однако и благодарно. Но странное дело: эту жалость, момент сострадания, едва подарив, тут же и отнимают».

Лица зрителей на спектакле лилипутов и вправду хороши, и вправду нужны. Этот мгновенный проброс в «нашу жизнь» — всего лишь смена условностей, та же игра, только с включением чужеродного материала, — распространенный художественный прием: им любил пользоваться, например, Бунин. «…А он глядел живыми сплошь темными глазами в зеркала богатой спальни деревенской на свой камзол, на красоту чела, изысканно, с заботливостью женской напудрен рисом, надушен, меж тем как пахло жаркою крапивой из — под окна открытого.» — здесь «жаркая крапива», нарочито прозаическая, занижая, заземляя откровенно стилизованный «мирискуснический» образ, на самом деле для него, для этого образа, создана, только ему подчинена и на него работает. Зрители на спектакле — удар «жаркой крапивой». Такой же удар — приезд сына к овдовевшей лилипутке, короткая и великолепная сцена. Огромный рядом с матерью, взаправдашний, «с обратным билетом в кармане», рябой солдат возвращает нас в реальность, в обыденность смерти.

Вся сила этих сцен как раз в том, что их, «едва подарив, тут же отнимают». Ни о сцене в тюрьме, ни о сцене в милиции так не скажешь. Они подробные, обстоятельные, очень убедительные психологически, в высшей степени правдоподобные и потому вряд ли нужные. Они бы украсили любую психологическую драму, но в легкой, эфемерной, насквозь игровой, причудливой и фантасмагорической «Ассе» выглядят чужеродными и самостоятельными вставными новеллами.

Рискнув вызвать всеобщее недоумение, скажу, что и С. Говорухин, так выразительно, «жирно» сыгравший Крымова — на приз за лучшую мужскую роль, в условном пространстве «Ассы» выглядит менее убедительно, чем Т. Друбич (Алика) и С. Бугаев (Бананан), которые по всем понятиям играют «плохо». Приходится выбирать: или «жирная» игра — или «Асса». Недаром А. Козлов, буквально ничего не принявший в фильме, с удовлетворением отмечал: «Преступник — делец с высшим образованием — это понятно. Образ очень точный и яркий».

Второй недостаток «Ассы», пожалуй, существенней. Уходя от незыблемых нравственных постулатов «Наследницы по прямой», от ее духовного ригоризма, от ее комсомольско — романтической самоуверенности, Сергей Соловьев проделал огромный путь. Он пришел к своей замечательной игротеке, но пришел к ней через рок, то есть через что — то себе изначально далекое. Сказалось ли это обстоятельство или дело в самом характере Соловьева, не знаю. Но, не побрезговав каламбуром самого дурного свойства, надо признать, что рок стал для «Ассы» не только плодотворным, но и роковым. Со всею силою влюбленности Соловьев увлекся роком и попал к нему в зависимость. Минутами кажется, что не режиссер завладел материалом, а материал завладел режиссером. Это всегда плохо, а в киче, будь он романтическим или трагическим, должно быть напрочь исключено. Полет Бананана с Аликой над Ялтой сам по себе хорош, и песня про «город золотой» тоже очень хороша, но в сочетании они — из рук вон — сентиментальны. Соловьеву — увы! — не хватило жесткости, акценты сместились, и финальная сцена — толпа, собравшаяся на Цоя, — замечательная в своей объемности, стала читаться однозначно. Восторжествовала апологетика, а с нею и «роковый» слой, который занял в фильме неподобающее ему место. Историческая тема поблекла, недаром на нее не обратили почти никакого внимания.

Не для того, чтобы подсластить пилюлю, а правды ради скажу напоследок, что время, по всей видимости, работает на «Ассу». Улягутся страсти вокруг картины, улягутся страсти и вокруг рока. Он займет свою культурную нишу, из которой не выгонишь, как можно было выгнать «Ассу» из кинотеатра «Ударник». Тогда в фильме с очевидностью проступит главное — дивный образ, созданный Соловьевым: шторм и скука, пальмы под снегом, словно пеленой подернутый город — зимняя Ялта «в самом нежном саване».

Июль 1988

Антуан Ватто. «Отправление на остров Цитеру»

Последние романтики

Июль 1989

Антисталинская направленность — главная черта шестидесятничества. Сами они называют себя детьми XX съезда. Вряд ли это верно. Если и искать детей хрущевского съезда, то скорее среди нас, родившихся после него. Шестидесятники разных поколений, и те, кто постарше, и те, кто помоложе, — все дети тридцатилетнего сталинского царствования, и это так же важно, как и антисталинский пафос. Поэтому попробуем легко очертить стилевые, так сказать, особенности сталинской эпохи.

Мне уже приходилось писать, что из естественной триады «Прошлое — Настоящее — Будущее», вне которой не может существовать и нормально развиваться любой социум, сталинская эпоха знала одно только Будущее. В качестве примера я приводил скульптуру Веры Мухиной, недаром ставшую символом времени, — ее неистовую и безоглядную устремленность вперед и только вперед, в кошмарное светлое будущее. Сакральность — главная черта всей сталинской эпохи.

Мысль эта представлялась мне очевидной и бесспорной.

Но вот в десятом (за 1988 год) — молодежном — номере журнала «Искусство» я столкнулся с другой точкой зрения.

В очень любопытной статье Е. Андреевой, слегка испорченной скучным названием «Советское искусство 1930‑х — начала 1950‑х годов: образы, темы, традиции», довоенный и послевоенный сталинский стиль противопоставляются друг другу. На примере живописи Е. Андреева утверждает, что в сталинском искусстве послевоенной поры начался процесс десакрализации. Свидетельством этой десакрализации, на ее взгляд, было обращение ко второму ряду передвижников, к быту и жанру, которые обретают свои права. Поначалу эта мысль показалась мне неприемлемой. Искусство сталинского времени было монолитным и стадиально единым. Процесс, прослеживаемый в живописи, должен отражаться в литературе, в архитектуре, в кинематографе и т. п. Здесь разнобой исключен. Не говоря о том, что и в послевоенной живописи можно с легкостью найти вполне сакральные образцы, в архитектуре как раз на рубеже сороковых — пятидесятых годов появились высотки с их готической устремленностью в небеса. И как раз после войны были сняты «Клятва» и «Падение Берлина» — фильмы, где вторичная социальная мифология граничила с первичной.

В этом смысле в «Клятве» есть поразительный эпизод: два бригадира, два труженика ведут спор о том, кто из них выиграл очередную битву за урожай. Победителя в награду полагается купать. Недолго споря, они дружно сходятся на том, что битву выиграл Он, и купать надо Его. Монтажный стык, и мы видим дно канала, сплошь устланное портретами Сталина: Его купают. Такую прямую зависимость личного успеха от воли всевышнего, такое буквальное отождествление бога с его изображением, не говоря уж о самом теургическом акте купания, знало только простодушное язычество. Это подлинная, могучая и первобытная сакральность — какой уж тут быт, какой жанр. Но чем больше я обдумывал мысль, высказанную Е. Андреевой, тем вернее убеждался, что она абсолютизировала и полемически заострила проницательно подмеченную черту. Нет слов, в послевоенном искусстве можно найти сакральные образцы, но можно найти и другие. Это принципиально отличает сталинский стиль тридцатых — и сороковых — пятидесятых годов, так сказать, строгую классику от поздней, маньеристической. Нет, конечно, о десакрализации говорить невозможно. Но что — то надломилось в сталинской утопии. Порыв Ники Самофракийской, победно рвущейся вперед и только вперед, по — прежнему оставался главным стилевым движением эпохи, но сама Ника обмякла и расплылась.

Строгая классика тридцатых годов знала только высокие жанры, только героические будни; пейзаж и натюрморт преследовались как враги народа, даже басня походила на оду, даже комедия заканчивалась апофеозом. Гениально чуткий к стилю эпохи Г. Александров выразил это, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было, в грандиозных финальных апофеозах «Цирка», «Волги — Волги» и «Светлого пути».

Но тот же чуткий Г. Александров после войны уловил новую тенденцию. Никакого сакрального апофеоза нет в его «Весне».

Это даже не красный вариант, а слегка подкрашенная голливудская комедия положений, явственно отличающаяся от его же собственных довоенных образцов. После почтальонши Стрелки, ставшей всенародным композитором, после ткачихи Тани Морозовой, прилетающей в Кремль на автомобиле, иными словами, после Золушки, которая причащается божественному, а принца получает в придачу, не как награду за подвиг (награда — орден), а как довесок к награде, — после всего этого две респектабельные дамы, ученая и актриса, довольствующиеся нормальным супружеским счастьем. Между героинями «Светлого пути» и «Весны», сыгранными одной и той же Любовью Орловой, разница меньше, чем в десять лет, но расстояние непреодолимое: это два разных космоса.

Дело не только в том, что народ, прошедший войну, устал от утопий и возжаждал обычной человеческой жизни. Дело в том, что сама утопия в силу своей чудовищности имела — слава богу! — короткое дыхание. Скульптуры на ВДНХ — Приапы — быки с огромными детородными органами, символизирующими плодородие, — и там же фаллосы и вагины в виде фонтанов «Золотой колос» и «Каменный цветок», купание персонифицированного в своем изображении бога, — все эти стихийные черты первобытной мифологии, свойственные сталинской утопии, делали ее нежизнеспособной. Первобытная мифология в XX веке была слишком противоестественна даже для противоестественного сознания. Как говаривал Чехов, всякое безобразие должно иметь свое приличие. Метания позднего сталинского стиля от готики к барокко — истерика климакса, последняя попытка с помощью любой аффектации, будь то гипертрофированная монументальность или выспренняя риторика, скрыть образовавшуюся трещину. Робкий, но поворот к быту и жанру более всего свидетельствует об этой трещине. Быт по природе своей человечен и несовместим с летающими в Кремль ткачихами. Быта в полном смысле слова в «Весне», конечно же, нет, но мечта о быте есть, несомненно. «Светлый путь» и «Весну» отличает лишь разница мечтаний, но это «лишь» воистину фундаментально. Шикарные апартаменты, изображенные в «Весне», ничем не походили на коммунальные клетки, в которых ютились первые зрители картины. Но они походили на то, о чем хотелось мечтать. Это было тоже Будущее, но спроецированное в современность, очеловеченное и симпатичное, в котором можно навести мещанский уют, расстелить плюшевые скатерти, повесить тюлевые занавески, поставить на окно герань и жить, жить, жить, а не только строить коммунизм.

В полном соответствии с новой мечтой изменился и музыкальный дизайн, всегда игравший огромную роль у Александрова. Вместо не знающих удержу энтузиастов, которым нет преград ни в море, ни на суше, — невинная песенка про то, что даже пень в апрельский день березкой снова стать мечтает: хоть и недостижимая, но вполне понятная и извинительная мечта. Каков текст, такова и мелодия. Вместо устрашающих вариаций на оду «К радости» Бетховена — советский Шуберт, по — своему даже изысканный и салонный.

Слово «салон» лучше всего подходит к той мечте о быте, которая пронизывает фильм Александрова. Повторю еще раз: салонные элементы в позднем сталинском искусстве не следует преувеличивать. Сакральность оставалась определяющей чертой времени. Но сам факт появления салона, даже намека на салон, свидетельствовал о кризисе утопии. Чтобы ее сохранить, требовалась реформа. Большой сталинский стиль был обречен. И смерть вождя только зафиксировала процесс, развитие которого стало отныне неизбежно. Поэтому при всем уважении к мужеству Хрущева, прочитавшего свой знаменитый секретный доклад на XX съезде, надо признать, что он не сделал больше того, что сделал бы любой другой реформатор на его месте. Видоизменить утопию было необходимо, а отменять ее Хрущев не собирался. Он хотел лишь влить молодое вино в старые мехи. Сделать это должны были интеллигенты, то есть те самые шестидесятники. И они в конце концов выполнили социальный заказ времени.

Здесь, по крайней мере, три парадокса.

Хрущев, как известно, не любил интеллигенцию и боялся ее. Разумеется, совершенно напрасно. Тому самый яркий пример — трагикомическая история с «Заставой Ильича». Трудно себе представить более советский, более коммунистический, более хрущевский фильм, чем картина Марлена Хуциева. Он влил — таки молодое вино в старые мехи, причем сделал это несомненно талантливо и столь же несомненно искренне. Как отблагодарил его за это Хрущев — слишком известно. Второй парадокс определяется первым. Интеллигенция, куда более радикально настроенная в отношении к Сталину, чем власть, не только не покусилась на утопию, но, наоборот, возродила ее, вольно или невольно перепутав причины со следствием. Культ революционного искусства двадцатых годов, столь же страшного в своей утопичности, что и большой сталинский стиль, культ этот, продолжающийся до сих пор, установился именно благодаря шестидесятникам. И многие бы из них могли вслед за Булатом Окуджавой торжественно поклясться:

Я все равно паду на той,

На той единственной гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах

Склонятся молча надо мной.

Наконец, третий парадокс, самый драматичный. Стремясь всей душой к демократии, шестидесятники на корню уничтожили ее единственную чахлую надежду — советский салон, который, как любой другой салон, несовместим с утопией. Потому что обращается к отдельному человеку, а не к некоей общности. Романтическая мечта об общности — основа всякой утопии, всякого фашизма и самая страшная угроза демократии. Вдохновляемые поисками новой общности, шестидесятники стали насаждать суровый стиль, поведя отчаянную борьбу с обывателем, с его так называемым мещанским уютом, с плюшевыми скатертями, с тюлевыми занавесками, с ни в чем не повинной геранью, борьбу не на жизнь, а на смерть, святую борьбу за святые идеалы.

* * *

В самом начале шестидесятых годов, когда вышла или, точнее, не вышла «Застава Ильича», отношение к революции у подавляющего большинства шестидесятников было таким же молитвенным, как у М. Хуциева. Впоследствии у некоторых оно изменилось. Эго, конечно же, важно, хотя на самом деле определяет значительно меньше, чем кажется на первый взгляд. Существенна не оценка утопии, а утопизм сознания. Двадцатые годы недаром воскресли в шестидесятые. Здесь большое внутреннее сродство.

И там, и там все начинается как бы с нуля. И там, и там Прошлое отсутствует как историко — культурная, духовная и даже физическая субстанция. И там, и там, несмотря ни на что, окрыленная устремленность в Будущее. И там, и там мечта о всеобщности, о царстве Божием на земле, понимаемом, впрочем, по — разному. Но и там, и там утопия. И там, и там вера в неизбежные счастливые преобразования покоится на идее тотального просвещения. «Если все поголовно будут грамотные, то…» Или — «если все поголовно прочтут Солженицына, то…» И там, и там борьба с мещанством, с материальным человеком во имя духовного человечества. И там, и там пользу ставят выше красоты, эстетика всегда приносится в жертву этике, даром что двадцатые годы ее понимают весьма своеобразно. И там, и там аскеза. И там, и там безбытность. И там, и там нравственный максимализм. Все так, все близко, все похоже, все даже родственно, но в то же время принципиально другое.

Нуль двадцатых и шестидесятых годов — это разный нуль.

И нравственный максимализм тоже разный. Идеологи двадцатых очень постарались над тем, чтобы нуль округлить. Они взялись разрушить старый мир до основанья.

И разрушили. Нравственный максимализм двадцатых направлен прежде всего против элементарной нравственности:

Павлик Морозов — родной сын Любови Яровой. Ужас сталинского времени не только в том, что были уничтожены миллионы людей. Ужас сталинского времени, может быть, больше всего в том, что и те, кто уничтожал, и даже те, кто был уничтожен, воспринимали происходящее как порядок вещей, как естественный и благословенный ход событий. Десять заповедей оказались забыты и поруганы. Восстановление десяти заповедей, то есть норм элементарной нравственности — главная заслуга шестидесятников. И не их вина, а их беда, что — дети своего времени — они сотворили утопию нравственную.

Любая утопия — плод синкретического мышления. Основа ее — некая всепронизывающая идея. Идея может быть разной: классовой, расовой, национальной, религиозной, какой угодно. Основой шестидесятнической утопии была идея нравственная. Что говорить, нравственная утопия — самая симпатичная из всех возможных. И что значительно важнее — самая безобидная. И что еще важнее — абсолютно неосуществимая. Но — утопия.

Десять заповедей обязательны для всех. Но из этого вовсе не следует, что есть некий разветвленный нравственный закон, которому должны быть подчинены и религия, и государство, и общество, и культура, и частная жизнь обывателя. Есть религиозный закон, есть государственный закон, есть отличные друг от друга общественные законы, принятые в разных сообществах, есть, наконец, личный закон, свой для каждого, и все это множество законов существует отдельно и вовсе не нуждается в общем знаменателе.

Общий знаменатель подразумевал наличие числителя. Таким числителем была Правда, опять — таки синкретичная, все пронизывающая и всех охватывающая. Миссия правды возлагалась на искусство. По понятиям шестидесятников, искусство собственно для того и существовало, чтобы говорить Правду. Убежденность в том, что «если все прочтут Солженицына, то…», зиждилась на единстве числителя и чаемого знаменателя. Но место Солженицына мог занимать и Ремарк, и Хемингуэй, и фильм Ромма «9 дней одного года» — все, что почему — либо возводилось в нравственный абсолют. И тыкали несчастную Марью Ивановну в Ремарка, и мучили милиционера Хемингуэем, искренне полагая, что они от этого станут нравственнее. То, что у милиционера может быть свой нравственный закон и свой внутренний мир, не пересекающийся ни с Ремарком, ни с Хемингуэем, ни с Толстым, ни с «Сикстинской мадонной» и при этом вполне самодостаточный, — казалось немыслимым. То, что Марья Ивановна станет нравственней не от фильма Ромма, а перестав толкаться в очередях, — исключалось напрочь.

Демократия, основанная на единстве нравственного идеала, эта причудливая фантазия авторитарного мышления — суть утопии шестидесятников. Мир, существующий в раздельности вещей и явлений, был непонятен и чужд этой утопии, как и любой другой утопии. Нормальное демократическое общество не стремится ни к всеобщности, ни к тотальному единству нравственных понятий. В нормальном демократическом обществе милиционер ловит хулиганов, водопроводчик чинит трубы, а ученый пишет ученые труды. И все довольны друг другом. Милиционер, читающий умные книжки, обязательно влечет за собой водопроводчика, который сам выясняет отношения с хулиганом, и ученого, который чинит трубы. Такова неизбежная расплата за фантазии. За фантазию о том, что искусство должно говорить правду, мы расплачиваемся и еще долго будем расплачиваться публицистическими коллажами типа «ЧП районного масштаба». Искусство должно правдиво следовать своим собственным внутренним законам. В искусстве должно быть искусство, а правда должна быть в газете «Правда». Политикой должны заниматься политики, а не доярки и шаманы. А в церкви должны быть священники, а не служители Комитета по делам религий. Церковь, искусство и политика существуют по различным, не пересекающимся законам и могут нормально функционировать лишь в обществе, которое не обеспокоено поисками общего знаменателя. Его нам не дано и не надо знать. Это не наша земная забота. Это — «премудрость Вышнего Творца». Поиски общего знаменателя — удел утопии, и мы слишком помним, к чему они приводят. Поэтому послушаемся совета Баратынского:

Премудрость Вышнего Творца

Не нам исследовать и мерить;

В смиреньи сердца надо верить

И терпеливо ждать конца.

Там, после конца, будет все, что мило сердцу утопистов: и полный синкретизм, и абсолютная истина, и общий знаменатель. Так что пусть наберутся терпения.

Пьеро Ди Козимо. «Кефал и Прокрида»

Уродливая роза

Так прорастает вглубь уродливая роза.

Кари Унксова

Кладбище, метро, очередь, мещанский дизайн. Как очень большой художник, Кира Муратова, беря тему или фактуру, исчерпывает ее до конца так, что после нее сказать вроде бы и нечего. И таинственная огромная тема метро, доселе даже не затронутая советским кинематографом, теперь практически закрыта. Любопытно, что в самое последнее время некоторые наши кинематографисты почти подходили к этой теме, правда, совсем с другой стороны. Метро представало как храм тоталитарной государственности, как апофеоз сталинского «большого стиля».

Этого метро в «Астеническом синдроме» нет. Муратовой выбрана стоящая особняком причудливая и кичевая, но лишенная монументальности и даже по — своему веселенькая, как мещанский лубок, станция «Новослободская». Метро Муратовой — это скопище застывших спящих людей, и именно здесь на фоне веселенькой декорации разыгрывается мистерия сна как смерти. Она завершится на какой — то безликой современной станции, на конечной остановке. Завершится в перевернутом виде. Уже не сон как смерть, а смерть как сон, метро как гроб, как склеп или как крематорий, и поезд как катафалк, увозящий героя в черную поглощающую дыру небытия.

Финальная сцена возвращает нас к первым эпизодам, связывая две части картины. Первую — черно — белую — историю женщины, потерявшей мужа. И вторую — цветную — историю человека, теряющего самого себя и всякую связь с миром. Начальный и заключительный эпизоды картины — скрытая, но почти полная рифма. И там, и там — смерть, и свадебная роза героя превращается в похоронную, и мат случайной попутчицы в метро, вызвавший такое негодование наших целомудреннейших начальников, звучит как плач, как заклинание над покойником. Частная вроде бы история женщины, потерявшей мужа, перерастает в символическую историю общества, впавшего в сон, в летаргию, в умирание. В этом обществе обезображено все, даже то, что традиционно свято, даже кладбище, показанное Муратовой как ярмарка тщеславия, как дикий симбиоз трагического, «черного» и фарсового. Бесконечные, одна за другой, надгробные стелы, эта прихотливая смесь фаюмского портрета и фотокарточки с фестончатым обрезом, кому — то когда — то дорогой, но увиденной как бы брошенной в заплеванном подъезде, где ближе к ночи в ведре пищевых отходов шевелится и шуршит домовитая крыса.

Если б не кладбище, то первая часть картины, снятая изысканно и почти жеманно, как «Долгие проводы», выглядела бы развернутой самоцитатой. Но жесткость, с которой сделана великолепная кладбищенская сцена, переакцентирует по сути всю черно — белую новеллу, предопределяя стилистику цветной части.

Изощренный орвелловский поп — арт — Доска почета, яркая, с раскрашенными фотопортретами, похожими на то, что предлагает в электричке, трогая вас за плечо, глухонемой коробейник.

Очередь за рыбой, увиденная с надмирной, научно — популярной отстраненностью, как бы жизнь подводного царства, эти перетекания и кипения, эти замирания и всасывания, эти плавно — неотвратимые алые щупальца продавщицы, захватывающие и отбрасывающие, единовластно повелевающие актом общественного пищеварения. Взгляд из глубины — к золотым звездам решетки высокого железнодорожного моста, к защитным его сеткам, к скрещенным в мучительном поцелуе парам. И взгляд в сторону — к цепляющейся о выступы кирпичной стены лестнице и к жалкой фигуре на ней.

И все вместе — мост, лестница, целующиеся пары, очередь, монтажно стыкуемый с ней коридор — закручено одним пластическим движением и озвучено одним истошным воплем: «Колю убили». И несется этот вопль над безумными, о чем — то спорящими, зачем — то ругающимися людьми, над сладострастными ртами целующихся пар, над сладострастными лбами дерущихся за рыбу, над двумя тетками в огромном пустынном коридоре: одной — неподдельно — простонародной и другой — поддельно — мхатовской, с головы до ног увешанной, как елка, блестящей рождественской канителью.

Вопль «Колю убили» — еще одна смерть, на сей раз остающаяся за кадром. Невнятная никому, потому что и смерть обесценилась в этом обесцененном мире. Не говоря уж о писательских упражнениях главного героя, школьного учителя, типичного среднего интеллигента, который, как уже было сказано, постепенно и даже естественно теряет связь с жизнью. Этот естественный переход из жизни в сон, из сна в смерть, в котором утрачивается все человеческое, — самое трагичное в фильме Муратовой.

Единственная абсолютная ценность здесь — животные: ни в чем не повинные кошки и собаки. И люди здесь человечны, поскольку похожи на животных. И чем больше похожи, тем человечнее. Замечательна в этом смысле толстуха — зав — уч, вроде бы совсем пещерное создание, куда менее просвещенное, чем главный герой. Все в ней тотемно — первобытно: и посадка, и повадка, и манера говорить какими — то нечленораздельными горловыми звуками, и манера есть — как собака из миски. И мир ее души, и мир ее жилища — все вроде бы должно вызывать отталкивание. Нежный олеографический пейзаж в затейливой, покрытой «бронзовкой» раме, и нежные розы под ним. Плотно забитые курчавым рисунком обои, тесно сомкнувшиеся пузатые чашки и хрусталь, хрусталь, хрустальные туловища и ножки рюмок. Одиноко притулившийся возле хрустального ствола грязноватый пупсик. Стиль, который пучит от недостатка «квадратного метра». «Советский людовик», возросший на борще и сибирских пельменях, мечта о чем — то прекрасном:

Хас — Булат удалой!

Бедна сакля твоя;

Золотою казной

Я осыплю тебя.

Саклю пышно твою

Разукрашу кругом,

Стены в ней обобью

Я персидским ковром.

И надо всем этим Кира Муратова вовсе не хихикает: толстуха — завуч вдруг оказывается едва ли не самым симпатичным персонажем ее картины. И она, пожалуй, духовнее учителя со всеми его писательскими экзерсисами. Крах самодовольной интеллигентской утопии, на мой взгляд, — одна из важных тем «Астенического синдрома».

Фильм Киры Муратовой наверняка упрекнут в несоразмерности, в несоответствии двух частей, цветной и черно — белой, в несбалансированности, в провалах, в том, что он топчется на месте. Некоторые сцены затянуты, некоторые повествовательны и даже (как эпизод педсовета) отдают нехитрой комедийностью. Наверное, большое высказывание сегодня и не могло быть иным. Уйдя от изысканности своих ранних картин, Кира Муратова пришла к высокому косноязычию. Но, очевидно, сейчас художник может изъясняться преимущественно так.

Так прорастает вглубь уродливая роза.

Февраль 1990

Борис Кустодиев. Эскиз декорации к пьесе Евгения Замятина «Блоха»

Гетто

1991

Брайтон — Бич — один из дальних районов нью — йоркского Бруклина — стал сегодня именем нарицательным.

Лет двадцать тому назад это было тихое место на берегу Атлантического океана, в меру заплеванное, в меру живописное, но расположенное уж слишком далеко от Манхэттена. Тогда — то, в начале семидесятых годов, его облюбовали советские евреи из третьей, «израильской», эмиграции.

Приехав сюда в основном с юга России, они вломились шумною толпою, превратив ничем не примечательную бруклинскую окраину в мини-Одессу со своими магазинами — ресторанами, со своими врачами — адвокатами, со своей модой, со своим брайтонским языком и со своей брайтонской философией.

Брайтонские магазины — это воплощенная мечта обезумевшего изголодавшегося советского сознания, наш гастрономический сон наяву, разительно отличающийся от абстрактного, в сущности, изобилия американского супермаркета. Там — море непонятных коробок и пакетов, сто сортов колбасы, а здесь все родное: полтавская, московская, краковская и т. п., зеленый горошек, лосось в собственном соку и салат «Оливье». То, что душа желает. И здесь — слава богу! — говорят по — русски, я бы сказал, только по — русски. Появление американца, весьма, впрочем, редкое, воспринимается как катастрофа. На случай катастрофы есть на весь магазин одна продавщица, знаток английского языка, которая может дать отпор «иностранцу» и с мучительным выражением на лице спросить его: «Вот ю вонт?»

Точно так же брайтонские рестораны — это вам не какие — то американские, где и выпить — то толком нельзя, где сначала подадут нечто невнятное со льдом, а потом весь обед тяни их изысканное сухое вино типа нашего «мочегонного». На Брайтоне все по — людски: тут и водочка, и икорочка, и рыбка, и солянка, и Вилли Токарев или даже какая — нибудь советская суперзвезда, приехавшая сюда немножко подзаработать и, как потом будут в Москве говорить, имевшая оглушительный успех в лучших залах Нью — Йорка.

Отдельная тема — это брайтонская мода. По вечерам, когда стемнеет, на эспланаду, что тянется вдоль океана, выходят прошвырнуться брайтонские девочки. Рыхлые уже в семнадцать лет, они упаковывают себя, как сосиску, в нечто непременно обтягивающее и непременно черное с золотыми блестками. На ногах такие же черные лакированные с золотыми пряжками туфли, на руках, на шее, в ушах, во рту — золото. В Америке, где принято одеваться подчеркнуто никак, это производит такое же впечатление, как полтавская колбаса и водка к супу.

Остаться в брайтонском раю, если вы, конечно, загодя не обеспокоились этим в Союзе и приехали сюда как гость, очень непросто. Для этого необходим адвокат, называемый здесь лоером. Лоеру надо платить. Так что сначала придется поработать на очень черной работе за «кэш», то есть за наличные деньги, поскольку трудиться вы будете нелегально.

Проработав полгода или год, вы отложите денежку и заплатите лоеру. За это он составит бумажку, согласно которой вы станете жертвой тоталитарного режима.

Теперь, если очень повезет, вам дадут статус беженца и льготы, с ним связанные. Но это легче надыбать в Союзе.

Здесь же, скорее всего, вам обломится лишь временное разрешение на работу с перспективой получить гринкарту. Так в вашу жизнь войдет много новых слов: сошиал сикьюрити намбер, медикэйт, медикар, иншуренс, рента и т. п. Наличие этих магических слов в вашем русском языке и составляет специальное брайтонское наречие, которое американцы презрительно называют ruglish.

Классическим образчиком ruglish является слово «однобедренная» (двубедренная, трехбедренная), обозначающее вовсе не то, что вы думаете. Все очень прозаично: американская квартира считается по количеству спален (bedroom). «Однобедренная» — это двухкомнатная квартира (гостиная плюс одна спальня).

Став обладателем «однобедренной» (не собственником, разумеется, но получив возможность оплачивать «ренту»), имея хорошую чистую работу — продавца в магазине, например, — медицинскую иншуренс и все, что выше перечислено, вы превратитесь в полноценного брайтонца со всеми вытекающими отсюда радостями жизни: магазинами с поименованной колбасой, ресторанами с Кобзоном, девочками с фиксами, газетными киосками с журналом «Столица» по цене три доллара за номер. Так можно прожить всю жизнь, ни разу даже не съездив в Манхэттен. И зачем он нужен, этот Манхэттен?

* * *

В Манхэттене, куда нечасто ездят жители Брайтона, есть Чайнатаун — маленький китайский город в самом центре Нью — Йорка с китайскими магазинами, ресторанами, вывесками, сувенирами и т. п. — экзотика для туристов. Станет ли Брайтон такой туристической экзотикой, пока неясно, но психологической экзотикой, психологическим гетто он, несомненно, уже стал. Несомненно также и другое: русский чайнатаун не ограничивается одним Брайтоном, благополучно распространяясь на всю нашу эмиграцию, в том числе и на манхэттенскую.

Манхэттенские мои друзья и приятели принадлежат к совершенно другому кругу, чем большинство обитателей Брайтона. Или, точнее, принадлежали к другому кругу, когда жили в Союзе. В Союзе это была московско — ленинградская художественная интеллигенция, или московско — ленинградская богема.

Состояние, в котором почти все они пребывают, когда встречают людей из Союза, есть состояние перманентного доказательства. Они доказывают разные, порой взаимоисключающие вещи, но с одинаковым темпераментом.

Прежде всего они доказывают, что практически не общаются с русскими, а только и исключительно с американцами. И вы поначалу никак не можете взять в толк, чем плохи русские и почему вообще это важно. Важно, оказывается, потому, что они не имеют никакого отношения к Брайтону и презирают его от всей души. Ну и прекрасно — зачем это доказывать?

С нежеланием общаться с русскими как — то не вяжется другая, тоже весьма существенная идея. Подобно тому, как Томас Манн, оказавшись в Америке, сказал: «Там, где я, там немецкая культура», — все они уверяют, что Россия понятие не географическое и они сохраняют ее лучше, чем мы в Союзе. И опять — таки, чем старательнее они разыгрывают роль Томаса Манна, тем менее убедительно она смотрится. Третий излюбленный мотив утверждений сводится к тому, что они замечательно живут, даже когда живут плохо. Потому что их трудности — нормальные трудности нормального общества. Нормально в данном случае, если художник работает маляром, писатель — программистом (это еще шикарный вариант), а рок — певец перебирает сушеные грибы.

Зато они свободны. Вы думаете, что свобода не в последнюю очередь есть возможность быть равным самому себе. Упаси вас бог им брякнуть что — нибудь подобное.

Выбирая между правдой и вежливостью, воспитанный человек вынужден быть вежливым. Первые дни я пытался говорить, что писать сейчас можно что угодно и о ком угодно, включая Ленина и Горбачева, и ничего за это не будет, кроме гонорара. Но видя, какой неподдельный ужас возникал в их глазах, я сжалился и переиграл все в точности наоборот: цензура совсем заела, вымарывает каждое слово, сидим все зубами стучим в ожидании ареста. «Бедные вы, несчастные», — отвечали они с чувством глубокого удовлетворения.

Общаясь с манхэттенскими русскими, нужно быть готовым ко всякой неожиданности и заведомо со всем согласиться — и с тем, что Нью — Йорк в тысячу раз лучше Москвы, и что он более русский, и более православный, и в конце концов очень на нее похож.

Последнее утверждение абсолютно меня застало врасплох еще и потому, что принадлежало очень острой и здравомыслящей девушке, то есть удар был нанесен в спину. Это происходило в одной квартире в Вест Вилладже, мы стояли у окна, из которого открывался дивный вид на Манхэттен с его многослойной ложной готикой. Обводя по воздуху пальцем какой — то из слоев, она сказала: «Посмотрите, как похоже на «Прагу“». Я отвечал, что никогда не был в Праге и. Но она меня перебила: «Да нет. Я имею в виду Арбат. Вы что, не видите? Вот это «Прага“. А вон там наискосок идет Калининский проспект. Я всегда прихожу сюда, когда хочется посмотреть на Москву. Ну почему, почему вы ничего не видите?..»

* * *

Мне кажется, что обычный до сих пор вопрос: «Здрасьте. А почему вы еще не уехали?» — вообще довольно идиотский. И спрашивать все — таки надо, почему вы уезжаете. И если вы художник, или композитор, или русский литератор, или специалист по живописи римского барокко, то, прежде чем ехать, заключите контракт. Там это будет сделать стократ сложнее. Там вы будете один из очереди имеющих столь же бессмысленные профессии, и перспектива перебирать сушеные грибы покажется весьма заманчивой.

А если вы девушка в двадцать лет, обремененная «американской мечтой», то советы давать, конечно, бесполезно. И все — таки перед тем, как выйти замуж за вашего американца, в предвкушении немыслимого блеска, поинтересуйтесь, между прочим, куда именно он собирается вас везти. Памятуя о том, что Америка — огромная фермерская страна, а вовсе не только Нью — Йорк или Сан — Франциско. И если дом у него в Канзасе или Огайо, то блистать вам — перед тремя козлами, в буквальном смысле слова.

А если вы юноша, ищущий приключений, то, право слово, оставайтесь дома. Столько приключений, сколько здесь, вы ни за что в Америке не найдете. Зато найдете там множество проблем, которые с собой никогда не связывали. Например, сексуальную. Потому что думаете попасть в Мекку разврата, а окажетесь в пуританской стране, где случайные связи приняты только среди черной богемы, да и то на словах. И будете страдать, как один мой юный знакомец — голубоглазый красавец Лель, который все жаловался на то, что не выходит ничего у него с американскими девушками, познакомиться даже не может.

Лель этот — совсем, совсем глупенький — тоже, конечно, политический беженец простодушно признался, что есть у него одна мечта. Получить, наконец, гринкарту — без нее ведь в Москву не приедешь, — а потом пройтись по улице Горького, и чтобы, как раньше, все, все, все девушки на него смотрели. Простенькая, скажете вы, мечта, но, в сущности, очень похожая на то, что грезится моим манхэттенским приятелям, с той лишь разницей, что они и под пыткой в этом не признаются.

А Лель вслух считает дни, аккуратно ходит за вэлфером — пособием по безработице, подделывает единый билет на сан — францисский муниципальный транспорт, чтобы отложить шесть долларов и послать маме на день рождения необыкновенную открытку. У нее ведь никого, кроме Леля, нету. Откроет мама в Москве чудесную эту открытку, а там две кошечки с большими ушами и желтыми бантами споют ей песенку: «Happy birthday to you. Happy birthday to you».

1991

Рембрандт. «Писающая женщина»

Пи — си и ка — ка

1991

Чудное выражение politically correct, повсеместно принятое сегодня среди американских интеллектуалов, плохо поддается переводу. Буквально это — «политически правильный», что по — русски не значит ровным счетом ничего. Лучше, точнее и уж, конечно, образнее politically correct перевел на русский язык, сам, разумеется, того не подозревая, граф Лев Николаевич Толстой.

«…Степан Аркадьевич был не только человек честный (без ударения), но он был честный человек (с ударением), с тем особенным значением, которое в Москве имеет это слово, когда говорят: честный деятель, честный писатель, честный журнал, честное учреждение, честное направление, и которое означает не только то, что человек и учреждение не бесчестны, но и то, что они способны при случае подпустить шпильку правительству».

Politically correct, или, как они сами себя называют по первым буквам слов, пи — си, — это и есть честные (с ударением) люди. Впрочем, хотя они все левые или даже радикально левые, их честность отнюдь не сводится только к шпилькам правительству. Как и у Степана Аркадьевича, она определяется целым сводом жизненных правил, разветвленных и неукоснительно соблюдаемых. И как Стива Облонский имел взгляды и вкусы, которые жестко диктовала ему его либеральная газета, американские пи — си связаны друг с другом круговой порукой, которую бы «наши современники» квалифицировали не иначе как масонскую. Сложнейшая эта система восходит к очень простой идее. В жизни имеется большинство (средний класс) и множество различных меньшинств. Задача пи — си сводится к тому, чтобы последовательно утвердить все меньшинства в равных правах с большинством. По не очень понятным причинам к меньшинствам относятся женщины, а также негры и пуэрториканцы, палестинский народ в Израиле, безработные и бездомные, гомосексуалисты и лесбиянки, природа в урбанизированной цивилизации, животные в загубленной природе, бедный мусульманский Ирак в тисках западного нефтяного бизнеса, бедный цивилизованный Горбачев в тисках азиатского партаппарата.

Идеология и мораль, на которых основаны интересы среднего класса, определяются пи — си как бессознательно (в лучшем случае) шовинистические. Шовинизм, соответственно, расовый (по отношению к неграм, арабам и пуэрториканцам), социальный (к бездомным и безработным), великодержавный (в Персидском заливе), мужской, гетеросексуальный, экологический, американо— и евроцентристский. Нет ничего хуже, чем проявить любого рода шовинизм, а проявляете вы его, на взгляд пи — си, постоянно и сами того не замечая.

Конечно, вы не станете, находясь среди пи — си, говорить: волос долог — ум короток. Но если вы скажете, что обожаете дамскую прозу Франсуазы Саган, это будет не лучше. Это будет тот же самый мужской шовинизм.

Или — всем известно, что нельзя называть негра негром. Но и называть его черным, как это принято в среднем классе, тоже ни в коем случае нельзя. Это — подчеркивание цвета, а значит, дискриминация. Негра можно называть одним — единственным образом — африканский американец.

Длинно, казенно, замысловато, но зато politically correct.

То же и с гомосексуалистами. Если вы увидите двух мальчиков, целующихся в церкви, то не надо по нашей советской привычке охать и приседать: у… голубые! Понятно, что не надо. Но и скромно полюбопытствовать, зачем, мол, они это делают в церкви, ведь есть столько уютных, созданных для поцелуев мест, также не следует. Вопрос ваш успеха иметь не будет.

Спрашивать, впрочем, иногда необходимо. Например, какую покупать еду. Ответ ясен: желательно вегетарианскую и непременно без пестицидов и нитратов. О том, какую покупать одежду, лучше и не спрашивать. Потому что ответ тоже ясен: из кожзаменителя и искусственного меха, дабы не носить на себе убиенного животного. Но это только начало.

Не менее существенно, во что вы заворачиваете покупку — если в бумажный пакет, это одно, если в пластиковый, то совсем другое. Потому что одна из главных экологических идей пи — си — вторичное использование и переработка.

Грубо говоря — вы пишете статью на той бумаге, в которую была завернута ваша колбаса (простите, морковка).

С пластиковым пакетом подобной операции не проделаешь, хуже того — он не подлежит переработке и захламляет несчастную природу. Брать в магазине пластиковые пакеты без опасения прослыть шовинистом дозволяется только русским, которые их не выкидывают, а, наоборот, копят, складывают в чемодан и увозят в далекую снежную Россию — скажем им за это спасибо.

Спрашивать — не спрашивать иногда бывает делом довольно деликатным. К примеру, когда, наконец, можно спускать воду, если вы не экологический шовинист? Пи — си спускают только после второго, а то и третьего писанья: берегут обескровленную (обезвоженную) природу. Помимо проблем с вопросами бывают проблемы с ответами. Ну, скажем, пи — си захочет узнать, кого из писателей вы любите. А вы возьмете и брякнете: Гомера, Данте, Шекспира, О. Генри и Фолкнера. Нехорошо выйдет, очень даже нехорошо. Потому что, во — первых, все перечисленные писатели — мужчины, во — вторых — мужчины западные. Получается шовинизм, причем в квадрате — фалло—, лого—, евро—, американоцентричный. Так что, если вы студент, а профессор собрался читать вам курс по Ренессансу, смело шлите его… Пи — си вас не осудят. Изучайте культуру Африки, а еще лучше творчество женщин Африки и Азии, и уж совсем хорошо — лесбийское искусство стран Азии, Африки и Латинской Америки. Это будет совершенно politically correct.

В то время как средняя Америка обвязывала желтыми ленточками деревца — в знак ожидания солдат, ушедших на войну в Заливе, — пи — си с этой войной ожесточенно воевали. Вместо желтых ленточек они вывешивали плакаты «Нефть не стоит крови». Аргументы были столь же плакатными и как будто позаимствованными даже не из «Правды», а из «Советской России»: это война за нефть, за доллары, за облегчение геополитической судьбы Израиля, за право Америки быть жандармом всего мира — доводы, по нашим понятиям, вполне идиотские. Как вполне идиотские планы пи — си по переустройству своей страны: вечное требование ввести прогрессивный налог на прибыль и расширить таким образом социальные программы для бедных.

Боже, думаешь с тоской, — они сытые — мытые, играют со своими пакетами, они никогда не жили при Саддаме Хусейне, они не знали голода — холода — социализма. И им ввек не понять, что обложить прибыль можно, но не нужно, потому что производство сократится, а то и остановится вовсе, и нечем будет платить за социальные программы для их любимых бедных.

То, о чем мы только думаем, эмигрантская пресса выкрикивает, переходя на хрип. В современной политической жизни Америки русские газеты, если бы их хоть кто — нибудь читал, занимали бы самые правые, самые консервативные позиции, куда правее Буша. Сегодня у среднего класса нет более верных, более преданных рыцарей, чем «наши» в Америке, готовые в любой момент поднять священное знамя погрома против всех этих гнусных меньшинств, против преступных нигеров, против ленивых, наглых пуэрториканцев, против обезумевших феминисток, против вонючих пидарасов, против всего этого национального позора Америки, который прославляют пи — си и покрывает демократическая партия.

Когда 17 марта этого года, в День святого Патрика, первый черный мэр Нью — Йорка Динкинс вышел на демонстрацию вместе с колонной гомосексуалистов, поддерживая своим присутствием их борьбу за права, «наши» задохнулись от возмущения. В своих чувствах они были не одиноки, им вторили «люберы» из Нью — Джерси, один из которых кинул в мэра банкой из — под пива. «Любера» схватили и судили за «хулиганство, вызванное предрассудками». В свою очередь, формулировка эта вызвала в «наших» новый приступ сарказма. Интересно, какие такие предрассудки инкриминирует суд, вопрошали они, — расизм или гомофобию?

Одна невозможность солидаризироваться с заокеанским «Пульсом Тушина», с этим эмигрантским ку — клукс — кланом, с нашей российской ка — кой (назовем для краткости так, по первым буквам слова), — одна эта невозможность заставляет еще раз задуматься над тем, кто такие честные (с ударением) люди и для чего они нужны Америке.

Конечно, не все американские интеллектуалы — пи — си, но, безусловно, все пи — си — американские интеллектуалы, получившие то самое фалло—, логоцентричное или обыкновенное (а не африканское) образование. Если к этому добавить, что пи — си преимущественно белые (более того — wasp, то есть белые, англосаксы и протестанты, которые до сих пор — господствующее население Америки), как правило, не бедные и вовсе не обязательно лесбиянки, то выяснится, что они как раз по всем параметрам могут быть причислены к благополучному большинству, к самому что ни на есть среднему классу.

Права меньшинств, защищаемые пи — си, — одна из фундаментальных ценностей демократии, существование которой гарантирует средний класс. Оппозиция пи — си ненавистному своему классу — это, по сути, оппозиция среднего американца самому себе. Пи — си и средний класс необходимы друг другу, как необходимы правительству шпильки, которые ему всегда готовы при случае подпустить честные (с ударением) люди. Наша боязнь западных левых — комплекс тоталитарного сознания, связанный прежде всего с глубинным внутренним недоверием к среднему классу. И эмигрантская ка — ка порочна не только потому, что расистская. Точнее, она расистская потому, что по старой тоталитарной привычке преувеличивает значение и опасность идей. И готова ввязаться в свой последний — решительный бой с ветряными мельницами. Очевидно, что никакой социализм в Америке не пройдет, сколько бы этого ни хотели пи — си. Не пройдет потому, что сама стабильность среднего класса обеспечивает пределы допустимой глупости. Но в этих пределах, как в стакане воды, должна зреть своя буря. И чем грознее она будет зреть, тем всем спокойнее.

Перенося все это на советскую почву, я бы сказал так. Тень Саддама Хусейна исчезнет с нашего горизонта не тогда, когда установятся реальная многопартийность, рынок, частная собственность и т. п.

И даже не тогда, когда возникнет средний класс, стабильный и процветающий.

Тень Саддама Хусейна, он же Пол — Пот — Сталин — Ленин, исчезнет только тогда, когда мы начнем всерьез, со сладострастием, самозабвенно обсуждать проблему пластиковых пакетов.

1991

Генрих Фюссли. «Титания и Боттом»

Сон в летнюю ночь. Эстетика переворота

Август 1991

Далеко не только Шеварднадзе и Яковлев предупреждали о диктатуре. Об этом без устали писали все пикейные жилеты.

Тема правого путча была всегда в ассортименте наших вещих Кассандр — публицистов — шестидесятников. Новое поколение, которое, как известно, выбирает «Пепси», ни одной минуты не верило в возможность переворота, относясь к такого рода прогнозам крайне юмористически. Думается, события 19–21 августа доказали именно их правоту.

Утром 19 августа произошло то, чего в истории вообще — то не бывает: жизнь как бы вернулась на десять лет назад. Во всяком случае, в телевизоре. И траурная классическая музыка, и казенная спина дикторов, и их левитановский тон, и, главное, то особое, сухое, отрывистое «Горбачев», которое сразу превращает вчерашнего президента в государственного преступника, — все погружало в незабвенное былое.

Не только и даже не столько тексты, а именно этот ритуальный тон, этот набор позывных извещал, что с понедельника началась новая жизнь.

Для новой жизнь слишком походила на старую. Спустя годы снова возникла вытащенная из архива и сменившая TCH омерзительная бегущая строка «свиридовских» новостей, выдаваемых редкими порциями. Между ними «Лебединое озеро», разлившееся по всем программам, вперемежку с экскурсами в Рембрандта — безудержная экспансия культуры, этот вечный атрибут сценария «Похороны генсека».

Новое состояло в том, что генсека хоронили живьем. Он как бы заболел в Крыму на даче. Черное море явно нарушало жанр, соединяя несоединимое, один сценарий с принципиально другим — снятием Хрущева на октябрьском пленуме ЦК в 1964 году. Этот противоестественный гибрид был сгоряча назван путчем, что, строго говоря, неточно.

Путч — это свержение средним эшелоном власти, пребывающим в тени, ее эшелона высшего, находящегося на поверхности, когда никому не ведомые «полковники» становятся «генералами». Путч, в котором участвуют знакомые все лица, те же самые генералы в полном составе, во все времена назывался дворцовым переворотом. И здесь спор не о терминах, а о сути.

Люди, устроившие заговор, книжек не уважают, и знания у них сугубо эмпирические. В своей жизни они видели две модели смены власти — дворцовый переворот 1964 года и смерти генсеков 1982–1985 годов. Согласно первой модели генсек отдыхает на море, в Москве плетется заговор и, когда все готово, едут за именинником, свергают его на пленуме и устремляются в светлое будущее. Согласно второй модели народ три дня мучают Чайковским, генсека не осуждают, а, наоборот, с почетом хоронят и устремляются опять — таки вперед.

На этот раз обе модели бездарно соединились в одну, видимо, для взаимной подстраховки. Заговор в Москве сплели, за генсеком на море отправились, но почему — то там его и забыли. Брошенного генсека объявили больным, но устроили ему похороны с Чайковским. Доброго слова не сказали, в верности не клялись, но и худое говорили с опаской. Утром выяснилось, что политика перестройки завела нас в тупик, а уже вечером Горбачев стал лучшим другом Янаева, обещавшего на своей пресс — конференции твердо идти курсом, начатым в 1985 году. С такой диалектикой в светлое будущее не двинешься даже на танках. Но было еще одно противочувствие, подкосившее заговорщиков.

Пытаясь объяснить, почему провалился переворот, «так называемые демократы» вместе с так называвшим их Горба — чевым выдвигают версию, которая слишком хороша, чтобы быть правдой. Версия гласит о чудесной метаморфозе, случившейся с нашим народом, вдруг приобретшим за шесть лет то, что он не мог приобрести более чем за шесть веков, — демократическое сознание. В этой мифологеме есть доля правды. Но относится она к заговорщикам по — своему, так же, как и к победителям.

Странный этот путч был более всего озабочен своей легитимностью, которая нормальный человеческий путч волнует в последнюю очередь. Обеспечить легитимность призвали главного законника страны Анатолия Ивановича Лукьянова. Его решительное «Заявление» о Союзном договоре, никак вроде бы не связанное с документами ГКЧП, недаром повторялось все утро 19 августа. Это «Заявление» стало несомненным вступительным словом к перевороту. Но за ночь с посланием Анатолия Ивановича произошла любопытная перемена. Поменялась дата под опубликованным двадцатого утром текстом. Оказывается, «Заявление» было написано аж шестнадцатого августа: надо думать, Анатолий Иванович поспешил на всякий случай обезопасить себя хотя бы цифирками.

Лукьянов был не одинок в своих метаниях. Метался Павлов, фактически ушедший двадцатого в отставку. Метались Язов с Крючковым, слинявшие вместе с премьером с пресс — конференции, хотя заговорщикам по всем правилам путча ли, дворцового переворота полагается демонстрировать свое единство. Дружно метался весь ГКЧП, все усиливая и усиливая грозный тон своих антиельцинских посланий, исполненных мольбы о признании. Метался верный ГКЧП Кравченко, как бы случайно пропустивший в первый же день переворота репортаж о «Белом доме». Метался Янаев, двадцатого вечером поклявшийся, что на «Белый дом» не будет ни при каких обстоятельствах совершено атаки. И вослед Янаеву метались по Москве танки, то посылаемые на «Белый дом», то отзываемые назад. Метались еще и потому, что за отсутствием карт не знали дороги, которую спрашивали у прохожих.

Вместо заблудившегося трамвая, некогда пригрезившегося Гумилеву, заблудившийся танк, обезумевший в поисках маршрута, — образ, по — моему, ключевой для понимания эстетики переворота. Трудно сказать, что здесь важнее, что символичнее — само метание или отсутствие карт. Но ни то ни другое никак не укладывается в еще одну мифологему, созданную победителями, согласно которой члены ГКЧП предстают сказочными бармалеями времен «большого террора». Если бы это было так, нам бы не пришлось гадать о них на страницах журнала. Но так — слава богу — не было. В ГКЧП собрались не железные, а плачущие большевики апрельского 1985 года призыва, вялые, половинчатые и сильно подпорченные игрой в общечеловеческие ценности. Шесть лет «перестройки и демократизации» повисли на них тяжким бременем.

В истории России не было военных переворотов в том смысле, что военные никогда не устраивали переворот ради самих себя. Они привыкли получать карты и ими руководствоваться. ГКЧП таких карт не сдал. Сразу после победы в сдавании карт обвинили коммунистическую партию. Это так и не так. Так потому, что члены ГКЧП были членами ЦК, потому, что структуры, на которые они опирались, были государственно — партийными, потому, что партия лелеяла этот заговор и душой на него отозвалась. И вместе с тем не так. Хотя бы потому, что в программном документе ГКЧП — «Обращении к советскому народу» — нет ни одного слова о партии, ее коммунистической перспективе и даже о простом социалистическом выборе. КПСС было впору обидеться. Дело не только в том, что ГКЧП в поисках популярности решил отмежеваться от скомпрометированной партии. Дело еще и в том, что сам ГКЧП играл несколько другую партию.

Если внимательно вчитаться в «Обращение», то станет ясным, что стоящая за ним идеология значительно ближе к газете «День», чем к газете «Правда». Это не коммунистическая государственность, объединяющая народы в империю ради каких — то идеалов, а государственность как таковая, империя как таковая, самодостаточная как культ и самоценная как храм. Такого в истории России тожсе никогда не было.

Был Третий Рим, православная государственность («Смело мы в бой пойдем за Русь святую» — монархический вариант известной песни), была надежда на конституционную государственность, гарантирующую Свободу («Смело мы в бой пойдем за Русь свободную» — кадетский вариант), была, наконец, коммунистическая советская государственность («Смело мы в бой пойдем за власть Советов» — большевистский вариант). Но идти в бой за интеграцию страны и восстановление разрушенных хозяйственных связей никто никогда никого не звал. Это авторская песня ГКЧП.

И даже если в ней есть свои резоны, на штурм Белого дома они не вдохновляют.

То, что ГКЧП не только отпочковался, но и как бы отмежевался от КПСС, — момент принципиальный. Не отмежеваться от мертвой партии хотя бы понарошку заговорщики не могли. Но, отмежевавшись от нее, они повисли в воздухе.

Они превратились в мираж, очень воинственный, с грудой танков и бронетранспортеров, изрыгающий за указом указ, но мираж. Антигосударственный переворот, совершаемый во имя одной голой государственности, — это уж что — то очень парадоксальное.

В 1964 году снятие Хрущева было по — советски легитимизировано пленумом ЦК. Великий, могущественный бог сам снял своего наместника на земле. В 1991 году разжалованное божество, не зная, на какой стул сесть, пребывало в растерянности и не у дел. Отказавшись от советского варианта легитимности и толком не приобретя даже лукьяновского, заговорщики могли уповать только на слово. Самое удивительное, что именно на него они и уповали. Танки, так и не пущенные в ход, видимо, были введены больше для острастки.

Собственно, вся история заговора сводится к двум «Словам». Одно — «Слово к народу», подписанное, в частности, литератором Прохановым, главным редактором газеты «День», и генералом Варенниковым, одним из главных участников переворота. Другое — «Обращение к советскому народу» ГКЧП, в сущности, то же самое «Слово», только переведенное на приличествующий случаю канцелярский язык. Возведя прохановско — варенниковское «Слово» в ранг государственного, поместив его в официальную телевизионную рамку и аранжировав Чайковским, заговорщики почили на лаврах, убежденные в том, что переворот и совершен, и освящен.

По сути дела это был не государственный, не военный и даже не дворцовый, а телевизионный переворот. И, очевидно, прав Кравченко, рассказывающий, какое значение имело для ГКЧП чтение бумажек по телевизору с ранне — го утра вместо «здравствуйте». Воистину, они отнеслись к этому, как к магии. Иначе не объяснишь, почему не был разработан хоть какой — то план дальнейших действий. Не объяснишь и того, почему не арестовали Ельцина, Попова, Собчака и еще двести — триста человек в ночь перед объявлением своего торжества. Почему, позакрывав газеты, не отобрали множительной техники и т. п. Как будто они на самом деле думали, что под воздействием их телевизионных указов оппозиция превратится в соляной столп и рассыплется. Судя по всему, они так и думали. Их представление о легитимности в конце концов сводилось к тому, чтобы закрепить свой статус с помощью телевизионной магии, которая должна покрыть противоречия дворцового переворота, обставленного под похороны генсека да к тому же еще исполненного с перестроечной рефлексией. Здесь ритуал с Чайковским и «свиридовскими» новостями призван восполнить очевидные пробелы смысла и помимо смысла, поверх смысла сообщить, что произошло необратимое. Так, как это было в 1982‑м, в 1984‑м и 1985‑м годах.

За шесть лет мы не приобрели демократического сознания — утверждать так было бы слишком оптимистично. Но за шесть лет мы отвыкли от государственной магии. И за шесть лет появилось поколение, которое выбирает «Пепси», не подозревая о существовании этих позывных и этого кода. Они просто не поняли, что им диктовали необратимость. Публицисты — шестидесятники, ежедневно предрекавшие диктатуру, восприняли 19 августа как осуществившуюся трагедию. За восемью членами ГКЧП они увидели могучий партийно — государственный спрут, неискоренимый в своем бесконечном воспроизводстве. Для поколения, выбравшего «Пепси», это была не трагедия, а пожатие плеч. За ГКЧП они увидели только смешную аббревиатуру и смешных дядек, притворяющихся Кашпировскими, которые, страдая простатитом, ополчились на секс во имя хозяйственных связей. И этот взгляд, наверное, поверхностный, адекватнее тому, что произошло. Гигантская машина подавления, так тщательно копившая силы, тужилась, пыжилась, наконец, взревела и в одночасье заглохла. Тигр оказался бумажным. И, прорвав бумажную завесу, с головокружительностью сна в летнюю ночь жизнь, еще в понедельник откинутая как бы на десять лет назад, уже в пятницу продвинулась как бы на десять лет вперед. Так что, перебирая событие за событием и доходя до случив — шегося всего лишь пятью днями раньше, приходилось от всей души усомниться: «Да полно, а был ли он, в самом деле, этот страшный переворот?»

Август 1991

Генрих Фюссли. «Три ведьмы»

Пузыри земли

Земля, как и вода, содержит газы, и это были пузыри Земли.

Шекспир. «Макбет».

Для всякого, кто хоть немного знаком с газетой «Коммерсантъ», очевидно, что три источника, три составные части «Ъ» — это макет, заголовки и политические комментарии Максима Соколова. На всех, в том числе на советскую прессу, большое впечатление производят заголовки. Поэтому о них скажем в первую очередь.

Влияние коммерсантских заголовков на «Московский комсомолец» или на «Независимую газету», трогательно зависимую от стилистических оборотов «Ъ», столь же неоспоримо, сколь неплодотворно, потому что воспроизводятся одни обороты, а не мышление, их породившее. Воспроизводится введенный «Коммерсантом» тип повествовательного ироничного заголовка, например, «Попов велел мясу дешеветь.

Мясо не хочет». Освоив это поприще, можно достигнуть немалых успехов, и та же «Независимая», и тот же «Комсомолец» их несомненно достигли — одна по части повествовательности, другой по части иронии. Но и только.

Мышление какое было, такое и осталось. Согласно этому мышлению, свойственному не одной «Независимой» или «Комсомольцу», а всей нашей советской прессе, и автору этих строк, разумеется, тоже, заголовок есть нечто непременно обобщающее, место, где сводится воедино все в статье сказанное и даже несказанное, оставшееся за скобками. Факт, или сумма обстоятельств, или даже соображение, не существуют для нас, взятые в отдельности. Они обязательно имеют следствия и обязательно — глобальные. Отсюда вечный апокалиптический тон нашей печати, как бы все время плачущей, причитающей даже в иронии, даже в простом изложении.

Главным и обескураживающим отличием «Коммерсанта» от всей остальной прессы с первых же его номеров было отсутствие надрывной апокалиптики. Заголовок типа «Попов велел мясу дешеветь. Мясо не хочет» примечателен прежде всего точкой посередине фразы. Точка эта в коммерсантских заголовках разделяет не два предложения, как это бывает везде и всюду. Она разделяет одно предложение надвое. Последнее — принципиально. Если вся советская пресса стремится к апокалиптическому обобщению, то «Коммерсантъ» старается избежать даже грамматического. И это относится равно к мясу и к путчу. Есть факт мяса, а есть факт путча. И множество других отдельно взятых фактов, одинаково достойных нашего внимания. Они могут складываться в цельную картину, а могут и не складываться. Из них проистекают самые разные следствия. Но чаще — не бывает никаких; мир, как видите, стоит и до сих пор не рухнул. Отношение к факту в «Коммерсанте» заведомо двойственное. С одной стороны, он освобождается от всякой случайной эмоциональной окраски, становясь самодостаточным и самодовлеющим. С другой — самодостаточность эта довлеет весьма умеренно, зная отведенное себе место, очень, в сущности, скромное. Словно ничто не в состоянии изменить мира, благословенного в своем спокойствии. Словно мы живем не в мутном 1991‑м, а в безмятежном 1911 году. Так что, случись и впрямь конец света, «Ъ» по привычке бу — дет столь же сдержан в своих суждениях, все взвесит, все разделит и вынесет в заголовок: «Конец света. Воду и газ, кажется, тоже выключат».

Как в старой толстой британской газете, обстоятельность тона здесь подразумевает вековую стабильность жизни, размеренной и отлаженной, расчерченной на столетия.

И эта стабильность утверждается «Коммерсантом», хоть и исподволь, и без всякого пафоса, и вроде ненароком, но неуклонно и последовательно. Стабильность мало утверждать. Ее нужно еще и чем — то обеспечить. Для этого как будто специально призван главный политический обозреватель «Ъ» Максим Соколов.

«Коммерсантъ» начал выходить с января 1990 года, когда московских интеллектуалов «левые» уже раздражали почти так же, как и «правые». «Мне нравятся очень обои», — говорил всеми своими комментариями Максим Соколов, и это было и внове, и кстати. В прогрессивных наших изданиях тогда не принято было писать без вытаращенных глаз и высунутого языка, без всей той велеречивой патетики, которая неизбежно сопутствует Говорению Правды. Максим Соколов стал первым политическим обозревателем, манкировавшим этой обязанностью. Из номера в номер он безучастно излагал и комментировал события. Впоследствии некоторые журналисты переняли флегматичность Соколова, хотя время от времени на них накатывают приступы пафоса, как то случилось сразу после путча, когда по страницам наших газет замелькало торжественно повторяемое бонмо Адамовича, сгоряча назвавшего события 19–21 августа «революцией с лицом Ростроповича».

Впрочем, утраченная флегматичность быстро вернулась к нашим обозревателям из числа спокойных — отметим это не одной справедливости ради, а больше ради того, чтобы представить нынешнее положение Максима Соколова: сегодня не только ему «нравятся обои», и сегодня он вроде бы не должен выделяться, как в 1990 году. Однако выделяется.

И не тем лишь, что пишет чаще, лучше и значительно умнее других, хотя сама способность выдавать по два — три текста в неделю — или очень хороших, или просто совершенно блистательных, — сама механистичность, компьютерность этого вдохновения, поставленного на поток, — не может не изумлять. Но куда больше изумляет другое. Политическому обозревателю Максиму Соколову удается то, чего не могут добиться наши литературные, кино— и арт — критики, называющие себя «новыми» и всерьез озабоченные писанием как бы на чужих черновиках, мол, своей «бумаги не хватило». Свободное использование цитат, отсылок, скрытых или пародийных реминисценций в политических обзорах Максима Соколова и особенно в колонке «Что было на неделе», всегда анонимной, но почти всегда написанной очевидно им, оказывается здесь куда уместнее, чем в культурологических статьях «новых». При этом набор используемых цитат — А. К. Толстой, опера Глинки, латинские, французские, немецкие афоризмы, Пушкин, расхожие места из Шекспира — все один к одному из старорежимной интеллигентской детской. А. К. Толстой, совсем не случайно чаще других поминаемый, тут фигура во всех отношениях ключевая, так что и Глинка, и Пушкин, и даже Шекспир звучат совершенно на манер А. К.

Для понимающего читателя А. К. сегодня фигура почти назывная и нарицательная. За мифологемой А. К. стоит здравый смысл, он же хороший вкус, если угодно, заговор интеллигентской детской против безумного и безвкусного настоящего. Заговор тем более убежденный, что в России, где гражданское общество традиционно отсутствовало, здравый смысл всегда искал опору в хорошем вкусе и, соединяясь с ним, сказывался преимущественно в стихах, а не в политических программах. Шуточная «История государства Российского» А. К. совсем не такая шуточная и к тому же не очень история. Это дневник современника, стилизованный под летопись, вылазка, набег, атака здравого смысла на отечественную традицию.

Беря черновик А. К., Максим Соколов, в сущности, делает то же самое — ив виде колонки, и в виде обзора: дневник, стилизованный под летопись. И, как у А. К., здесь нет ни выверенной идеологии, ни тем более политической программы. В отличие от других парламентских обозревателей, Соколов, кажется, менее всего озабочен тем, чтобы влиять на парламент и общественное умонастроение, решать какие бы то ни было политические задачи и делать верные прогнозы. Его прогнозы, как правило, и не сбываются, к вящему злорадству завистливых коллег. Праздному, я бы сказал, злорадству, потому что они и не рассчитаны на то, чтобы сбыться, — их «спереди и сзади, читая во все дни, исправи правды ради, писанья ж не кляни».

Как у того же А. К., это атака здравого смысла на современную политику, и не вина Максима Соколова, что она никакой атаки не выдерживает, сплошь и рядом оказываясь еще глупее и непредсказуемее. Смысл соколовских прогнозов не в том, чтобы угадать, а в том, чтобы совершить атаку. Это не одна из политических позиций сегодняшнего дня, а стилистическая оппозиция времени как таковому — то, что в конечном счете определяет весь облик «Ъ».

Безукоризненный автоматизм письма Максима Соколова сродни дневниково — эпистолярному старорежимному автоматизму. То, что некогда было общим местом, сегодня выглядит товаром подчеркнуто штучным. «Коммерсантъ» снимает эту штучность и нивелирует ее, распространив невозмутимую манеру Соколова на всю газету в целом.

Это, собственно, самая грандиозная идея «Ъ». Возникает иллюзия, что все в «Коммерсанте» максимы соколовы.

Возникает иллюзия, что только тема — лизинги — клиринги — не позволяет им быть столь же литературными, столь же мило старорежимно образованными. Возникает иллюзия не просто общего тона, а чего — то бесконечно большего — другой жизни, которую двести лет поливали и стригли, жизни, где есть настоящие биржи и банки, солидные презентации и всамделишные ликвидации, где, углубившись в кресло, хочется углубиться в газету и отыскать привычное известие в привычном месте, где вообще есть место привычке и время ей потакать.

Все это десятикратно усиливается благодаря оформлению, на редкость удавшемуся. Речь не о новом макете, возникшем в октябре 1991 года, со множеством разнообразных шрифтов, но разочаровывающе бессмысленном, чуть лучше «советской газеты» и вполне сопоставимом с ней. Речь о старом чудесном макете, из трех шрифтов составленном, появившемся сразу во всей красе, как Паллада из головы Зевса. Со временем он незаметно менялся, неуклонно в сторону упрощения, но всякий раз сохраняя свой уникальный вид. Уникальность эта не сводилась к дурацкой игре в модерн, которой заняты многие издания, от «Курантов» до «Московских ведомостей», старательно и тупо эксплуатирующие модерновые шрифты, полагая, что это и есть стилизация. В таком случае стилизацией занимается и газета «Правда» со своим модерновым заголовком. Уникальность прежнего коммерсантского макета заключалась в том, что, не прибегая к прямым заимствованиям, он создавал ощущение сегодняшнего модерна, некоего ирреального, существующего только на страницах газеты стиля, которого, разумеется, нет и не может быть. Стиль этот прямо соотносился с модерном историческим, как его единственный правопреемник, наглядно заявляя преемственность самого «Ъ» по отношению к полумифическому «Коммерсанту», издаваемому с 1909 года.

О важности для «новых богатых» не игры в модерн, а именно и буквально современного модерна проницательно писал в нашем журнале художник Никола Самонов: «Последний стиль ушедшей России, он будоражит чувства проснувшейся буржуазии, воспрянувшей не то чтоб из хрустального гроба, королевичем не целованной, тщетно и страстно желающей «спокойствия и света“, — чтобы плотный короткоостый бобер надежно согревал горло, снег неслышно летел из — под полозьев неслышно бегущих санок, пар стоял бы в трактире, встречающим свежезаваренным чаем, и там, на втором этаже, в «чистом“ отделении, — тихий разноязыкий говор, тихий серебряный звон ложки о стакан, крахмальное ребро скатерти, стылое озеро витрины, все в жарких искрах ликерных бутылок, и выше — белый рельеф бордюра: упругие стебли, цветы и пониклые листья».

Надо полагать, «Коммерсантъ» и создавался для проснувшейся буржуазии, тщетно и страстно желающей «спокойствия и света». Отныне она могла этого желать столь же страстно, но уже совсем не тщетно. «Спокойствием и светом» были залиты все страницы «Коммерсанта», газеты, исполненной самого бодрящего оптимизма. От материала к материалу здесь разворачивалась «другая жизнь», пленительная и вожделенная. Исходя из этого, не имеет никакого значения распространенный упрек «Коммерсанту», что он, мол, много врет. Неважно, если и так — важно, что врет уверенно и красиво. Неважно, сколько неточностей сказано про лизинги — клиринги, важно, что все читается, как стихи, как захватывающая и сладкая культурная мистификация.

Но «это были пузыри земли». «Коммерсантъ» — газета, имеющая конкретного читателя с конкретными запросами. И чтобы их удовлетворять, точные сведения о лизингах — клирингах нужнее, чем соколовский здравый смысл, в сущности, глубоко элитарный. Это противоречие обнаружилось в новом макете, в котором возникла путаница шриф-

тов и рубрик, а с «другой жизнью» стало худо. Пруст как — то заметил, что светский человек судит о салоне не по тому, кто там бывает, а по тому, кто там не бывает. «Коммерсантъ» был единственной у нас газетой, которая жестко следовала этому закону. В отличие от других изданий, стремящихся к ложно понятой универсальности, «Ъ» железной рукой отсекал все, что шло не по его ведомству. Заполнив сейчас свои страницы классическим советским набором — греча, шпроты, карамель, «Коммерсантъ» испортил так чисто спетую песню. Резон очевиден: королевич уже поцеловал проснувшуюся буржуазию, и пора исходить из ее простых нужд и интересов — наборы нужны всем. По — моему, «Ъ» ошибся в главном: поцелуй еще не состоялся.

Простым земным следствием культурной мистификации, которой «Коммерсантъ» занимался два года, было то, что она навязывалась реальности. Подобно старым мастерам, благоразумно льстившим своей модели, «Ъ», рисуя идеал, вынуждал ему соответствовать. Это зеркало можно, конечно, назвать кривым, но точнее — выпрямляющим. Поспешив признать не до конца состоявшийся факт, «Коммерсантъ» оставил свою модель уже с руками и ногами, но без носа и твердого плана, как его заполучить. И «другая жизнь», которая со временем могла стать здешней, кисло улыбнувшись на прощание, похоже, пока ушла за горизонт.

1991

Жан Кокто. «Бокал вина»

Душа Эдички при переходе в сумерки

1991

Когда в самом конце семидесятых годов в Союзе появился роман Лимонова «Это я — Эдичка», среди читающей «тамиздат» московско — ленинградской интеллигенции разразился скандал. Автор мог торжествовать: это несомненно входило в его планы. Во все времена и во всех сообществах скандал возникает по одной причине: из — за нарушения господствующей типовой морали или нормативной эстетики (что, в общем, одно и то же). Типовая мораль той относительно продвинутой и очень узкой части интеллигенции, которая имела доступ к «Эдичке», была оскорблена по крайней мере трижды.

Прежде всего, в романе была оскорблена «американская мечта», волей — неволей владевшая умами людей времени развитого социализма. Миф о том, что только у нас нам плохо, а там, за морем, замечательно, что только у нас все чахнут, а там расцветают розами, миф этот при всей своей восхитительной наивности был довольно стойким, в первую очередь потому, что стойкой была система. Ни о каких переменах (разве что к худшему) тогда, разумеется, никто из читателей Лимонова не помышлял. Все были свято убеждены, что советская власть срослась с нами навеки, как трусы с телом амазонки. На этом свете «американская мечта» была последним прибежищем, иллюзией драгоценной и бережно хранимой. Лимонов разрушал ее демонстративно и беспощадно. Удар оказался настолько болезненным, что об этом предпочитали впрямую не говорить. Охотнее обсуждалось другое — то, что задело меньше, но чем можно было возмущаться более комфортабельно.

Вкупе с «американской мечтой» в романе «Это я — Эдичка» были поруганы те, кто, на взгляд Лимонова, эту мечту насаждал в Союзе, — диссиденты — правозащитники во главе с Сахаровым — Солженицыным. И диссидентов — правозащитников, и Сахарова — Солженицына Лимонов писал через мысленный дефис, не видя между ними никакой разницы. По большей части не видела этой разницы и публика, читавшая в те годы «Эдичку». Ее возмутило не содержание претензий, вполне идиотских (кто, где, когда и каким образом насаждал у нас «американскую мечту»?), а само их наличие, не говоря уж о форме — матерной, преимущественно, — в которой они были высказаны.

Но не одним только диссидентам сопутствовали в романе матерные выражения. Они плотно окружали любовь «Эдички», ставшую третьей и главной темой разразившегося скандала. Собственно, это относится всего лишь к одной главе романа, с негодованием отвергавшейся и, как всегда в таких случаях бывает, зачитанной до дыр. В злосчастной главе во всех физиологических подробностях живописались объятия героя с негром — уголовником на заброшенном нью — йоркском пустыре. Главу обсуждали и осуждали, багровея от возмущения, хотя сами по себе гомосексуальные объятия вряд ли могли кого — то поразить. В кругах первых читателей «Эдички», тесно связанных с богемой, такого рода объятия были столь же распространены, сколь сейчас, и не то что бы очень скрываемы.

На самом деле возмутили не объятия, а кому и как они оказались распахнуты. Оскорблена была не нравственность, а нечто другое, за нравственность выдаваемое, нарушена не типовая мораль, а нормативная эстетика (что только доказало их принципиальную близость). Всех, наверное бы, устроило, случись любовь не с бандитским негром, а с балетным амуром, не на заброшенном пустыре, а в заброшенном замке со следами упадка, не настоль — ко, впрочем, сильными, чтоб там не нашлось немножко «буля» или хотя бы георгианской мебели.

Относительная для русского романа эстетическая новизна «Эдички» глухо игнорировалась его оппонентами, потрясенными моральным обликом Лимонова. Но эта же эстетическая новизна приобрела абсолютное значение в глазах его поклонников, более или менее равнодушных к любым моральным обликам и политическим инвективам. Так на интеллигентских кухнях конца семидесятых — начала восьмидесятых годов вокруг романа «Это я — Эдичка» вызревал конфликт, которому суждено было выйти далеко за пределы простых вкусовых предпочтений. Не имея тогда никаких шансов даже эхом откликнуться на страницах печати, он отразился там лишь спустя много лет в виде явно запоздалой и уже почти параноидальной дискуссии между «шестидесятниками» и «восьмидерастами». Интересно, что роман «Это я — Эдичка» оказался в ней практически не задействован, в одночасье мифологизированный и впоследствии благополучно забытый. Лимонов как будто и сам напрашивался на мифологизацию. В русской литературной традиции нет такого произведения, где бы личность героя столь декларативно соответствовала личности автора. Кажется, что Эдичка абсолютно равен «Эдичке», и недаром в литературных кругах его иначе не именуют.

В этом соответствии Лимонов так умело непосредствен и вызывающе подробен, что невольно начинаешь во всем сомневаться, подозревая литературную игру там, где она простодушно отсутствует. Против литературной игры говорит вроде бы все. Ну хотя бы то, что большинство произведений, написанных после «Эдички», — и «Дневник Неудачника», и «Подросток Савенко», и «Молодой негодяй», и многие рассказы — варьируют одни и те же автобиографические мотивы, одну и ту же исповедальную интонацию,

только с куда меньшим успехом, чем это было в первый раз. Но при всей видимой безыскусности лимоновского позирования перед зеркалом в нем отражается образ, созданный исключительным мастером деланья имиджей, как бы случайно выстраивается судьба, до тошноты литературная. Лимонов родился в Харькове в конце войны. Начав простым рабочим, он… К такой сухой биографической справке никак не сводится то, что под пером Лимонова, сохраняя всю ощутимую обыденность, приобретает масштаб и поступь легенды. Герой восстал из самой черноты, из самой глубины — со дна моря народного — и прошел через ряд черных испытаний: черное блатное детство, черную грязную работу, черную московскую богему, шитье черных бархатных штанов, черную зависть литературной клики, черного негра из черной нью — йоркской ночи и т. д. Но в черной агрессии обступившего черного мира есть нечто стабильно белое: белый бледный Эдичка в дивном белом костюме, в сверкающих брюках, до Страшного Суда облепивших его нежную белую попку. Ее оттопыренности, как известно, завидовала сама Эдичкина жена — белая прекрасная Елена.

В этом мире Елена — то белая, то черная — единственная точка пересечения, где заданные световые полярности на мгновение сходятся, чтобы навеки разойтись. Черно — белую Эдичкину судьбу определяет сюжет сказки о Золушке, развивающийся по спирали: новый круг сообщает новое качество. В первом круге уже упомянутая Елена выступает не столько в роли принцессы, сколько в роли принца. Бедной харьковской Золушкой приезжает Лимонов в Москву — шьет для заказчиков штаны и заодно себе — на бал; ан глядь, он уже знаменитый поэт, женат на профессорской дочке Елене и танцует с ней на вечном празднике жизни, устроенном в семидесятые годы венесуэльским послом Бурелли.

Кончен пир, умолкли хоры, опорожнены амфоры — супруги в Америке — разлучнице, надругавшейся над всеми

сказочными законами. И прагматичный принц уходит от своей Золушки к красношеим аборигенам потому только, что они могут платить. Оставленная Золушка — поэт моет в Нью — Йорке посуду, пребывая в воспоминаниях о Бурелли и невозможности поделиться ими с аборигенами — по незнанию языка. Время от времени она отправляется за принцем, ища его среди крепких черных парней манхэттенского дна. Зассанный подъезд — невольный приют своей любви — Эдичка — Золушка честно принимает за дворец — это не моя фантазия, это фантазия героев, описанная в романе. Но за обольщением следует разочарование, и всякий раз Эдичка сухо констатирует: не тот. Тем оказывается, как и положено, все — таки не нищий, а миллионер: к нему Золушка пристраивается пусть не принцессой, но мажордомом. Так закончился круг второй.

Но тикают часы, весна сменяет одна другую, розовеет небо, меняются названья городов — и новый круг уже в Париже. А годы не те, и не те желанья, и не так манит головокружительная партия, как тихая спокойная жизнь под сенью Закона. Новый принц уже не женщина и даже не мужчина, а коллективный соборный орган. В роли головокружительной партии выступает коммунистическая партия: с помощью ФКП Лимонов получает вожделенное французское гражданство.

Педантично докладывая о новом круге в своей прозе или статьях, скажем лучше, в свидетельском тексте, Лимонов описывает события, развивающиеся по одной и той же неумолимой логике: изначальная честность — страдания — мытарства — вожделенная награда. И уже неважно, то ли он сам мифологизирует пространство, то ли жизнь у него такая. Важно, что всякий, попадающий в поле его зрения, начинает функционировать по законам персонажа, становясь литературным героем с литературной судьбой. И вполне житейская история его бывшей супруги выглядит сочинен-

ным эпилогом к «Эдичке»: отстрадав свое за неверность, так и не сделавшись знаменитой нью — йоркской фотомоделью, она нашла успокоение в Вечном городе, став графиней Щаповой де Карли и автором романа «Это я — Елена». Особенности лимоновского мифотворчества живо обсуждаются сейчас, когда он, видимо, пошел по четвертому кругу, решившись хотя бы духовно вернуться на родину своими статьями в «Советской России». Поменяв ФКП на РКП, он заделался любимым автором газеты, выступая на протяжении последнего года с регулярностью постоянного обозревателя. Но если б под статьями не было подписи Лимонова, то об авторстве мудрено было б догадаться. Прав Бродский — зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Но не до такой же степени. Легкий на подъем Эдичка пишет в «Советскую Россию» с одышкой, как кирпичами ворочает. Продраться сквозь его необъятные газетные простыни под силу немногим ценителям. Тяжелый и вместе с тем истеричный прохановско — бушинский стиль выдержан здесь с блеском литературной версификации. Чего стоят одни названия: «Две капли в море прозрения», «Ждут живые и павшие». Воля ваша, мысль о том, что нас разыгрывают, возникает сама собой.

Сидя в далеком Париже, Лимонов с точностью снайпера выбирает как раз те темы, которые и без него замусолены до блеска штатными сотрудниками газеты. Две капли в море его прозрения относятся целиком на счет Шеварднадзе. Понятно, почему местные авторы «Советской России» так трепетно воспринимают бывшего министра иностранных дел: это ненависть партийцев к собственным ренегатам, куда более острая и живая, чем к любой демократической Новодворской. Но что Эдичке Гекуба? Зачем он выдавил из себя две капли и бережно пронес их через государственные границы? Ему что, Шеварднадзе в суп написал?

Нынешняя лимоновская публицистика вызывает даже не протест, не досаду и — упаси боже! — не желание с ним спорить, а одно чувство недоумения: зачем ему все это? И, думая над самому себе заданным вопросом, отчетливо понимаешь, что у него нет другого выхода. Всегда ставя на скандал, будучи сам олицетворением скандала, он не умеет иначе самовыражаться. Так было пятнадцать лет назад, в пору «Эдички», так осталось и сегодня. Но если тогда было достаточно одного негра, то сегодня не спасет и целый полк.

Никто и бровью не поведет. Единственным способом привлечь к себе внимание, безотказным до сих пор способом, является бушинско — прохановская интонация, на которую наша интеллигенция по — прежнему реагирует, как лошадь на звук боевой трубы.

Поэтому чем грубее, чем топорнее, тем лучше. Поэтому над лимоновской статьей «Ждут живые и павшие» гордо реет девиз: СССР не последняя империя, а многонациональное государство. Этот набор бессмысленных слов и есть звук трубы, который сам по себе, может быть, и имеет для него значение, но, думается, второстепенное. Точно так же, как эстетическая новизна сцены с негром волновала его в последнюю очередь. И сейчас, и пятнадцать лет назад для него было важно любой ценой взойти на помост и оказаться перед нами в ослепительно белом костюме с ослепительно белой душой, несущей добро и красоту. И чтобы все признали:

Это он — Эдичка.

В сущности, споры, которые велись вокруг Лимонова на московско — ленинградских кухнях конца семидесятых годов, были во многом пустыми. И роман совсем не случайно выпал из дальнейшей полемики «шестидесятников» и «восьмидерастов». По отношению к «Эдичке» они были одинаково не правы — и те, кто обвинял роман в отсутствии морального пафоса, и те, кто ему за это аплодировал. С моральным пафосом в «Эдичке» все в полном порядке. В этом

смысле роман, в свое время зачитанный до дыр, оказался попросту непрочитанным.

В современной русской литературе трудно найти другой роман, отличающийся таким прямым открытым морализаторством. Но и внутри самой книги глава «Крис» — сцена с негром на пустыре — высочайшая патетическая нота в Эдичкином моральном регистре. Два люмпена, два одиноких, не нужных никому человека, негр и вэлферщик, сошлись на пустыре Великого города, космически равнодушного к их отринутости. Сошлись для кровавой драки и кончили любовными объятиями, по — детски беззащитно уснув друг на дружке. Если отбросить некоторые физиологические подробности, то выйдет гимн маленькому человеку, униженному и оскорбленному, способный вдохновить самого Короленко.

В эстетическом плане именно это было самой большой новацией: помещение пафоса Короленко в глубоко чуждые ему обстоятельства Жана Жене. Вряд ли кто — нибудь из «профессиональных» писателей сегодня осмелился бы на подобное. «Профессиональный» писатель эпохи постмодернизма насквозь пронизан иронией, от которой Эдичка божественно свободен. Из — под его пера вышло повествование, по — своему совершенно уникальное: роман без автора, без того неизбежного сегодня остранения, которое столь же неизбежно занижает любой драматизм. Освобожденный драматизм вырвался на волю, представ во всей своей ошарашивающей непосредственности.

Много лет спустя в статье для «Советской России» «Душа Иванова при переходе от социализма» он в иносказательной форме, изображая некого собирательного, живущего в стране Советов маленького человека, попробует достичь того же драматизма, того же накала, но надутый пустотой шарик лопнет, повиснув тряпочкой. Публицистика Лимонова куда хуже его романа не потому вовсе, что идеи у него

плохие — никаких идей там вообще нет, а потому только, что, выражая себя иносказательно, он бесповоротно проигрывает. Подлинное страдание становится фальшивым. И, испытывая чувство мучительной неловкости, хочется спросить: зачем ходить кругами? За взвинченными общими местами лимоновской публицистики смутно угадывается личное и важное — то, что толкнуло Эдичку в его «четвертый круг», в Россию. Этой Россией недаром стала «Советская Россия». Лимонов хочет вернуться не куда — нибудь, а туда, где был молод, счастлив и любим Еленой. А это была именно советская Россия, и никакой другой она не могла быть, и никакой другой не должна быть вовеки. Для Эдички, не склонного к остранению и праздным поискам утраченного времени, прошлое существует в реальности, как бы где — то застывшее, и ценно только тем, что в любой момент его можно физически ощутить и заново пережить. За политической риторикой типа «СССР не последняя империя, а многонациональное государство» стоит менее всего политический смысл. За этой риторикой — мольба о пощаде да глухая ненависть к злым дядям и тетям, к Шеварнадзе с Т. Толстой, задумавшим погубить Эдичкино прошлое, сделавшим так, что возвращаться ему некуда и незачем. Играя в бушинско — прохановскую риторику как в лучшую игру, способную привлечь к нему внимание, Лимонов выбирает самый действенный, но чужой скандал. Выходит «остранение», выходит «литература», профессиональное писательство вялой публицистики, нечто прямо противоположное тому, что породило успех «Эдички».

Тогда получился замечательный роман, написанный его персонажем, нечто подобное тому, как если б коллизии Достоевского начал изображать Смердяков. Получилась картина пленительная и отвратная, но от которой русский Нью — Йорк уже неотделим навеки. Получилась история любви и утраты, горькой любви Эдички и Елены, самой чистой

любви, рассказанной самыми грязными словами. Получился истошный вопль, исполненный последнего отчаяния. Вопль, созывавший сирых и убогих на войну со всемирным заговором билдингов, на борьбу одновременно с Кремлем и Белым домом, на баррикады, где Эдичка — весь в белом, а перед ним мир — весь в черном.

Так и застыл он в этой позе на баррикадах, застыл на десятилетия, а бархатные штаны, сшитые еще в Москве, тем временем вытерлись и вышли из моды, а белый костюм обвис и не обтягивает уже самой оттопыренной в мире попки. И строчит Эдичка статьи в газету «Советская Россия», описывая то увиденный по телевизору «помпезный военный парад» в Вашингтоне, где «много тысяч мясистых молодцов в маскировочных пятнистых хаки», то «появившихся в советской жизни спортивного вида молодчиков — рэкетиров». Описывает плюралистически и грустно, жалуясь одновременно и на американскую, и на советскую угрозу. Жалуясь единственно на то, что угрозы больше нет, — и суждено ему отныне щупать «много тысяч мясистых», лишь водя рукой по экрану телевизора. Жалуясь, как некогда в романе, крича криком и переходя на шепот, только еще отчаяннее, еще беспомощнее, потому что в неотвратимо наступающей старости, в ночи, сменяющей сумерки, даже он, белый, станет черным. Жалуясь уже вполне бескорыстно, как Золушка, давно не ждущая принца, истоптавшая все свои хрустальные башмачки.

Лукас Кранах. «Лукреция»

Лукреция без Тарквиния

1992

Выход Лукреции

Сама по себе Сажи Умалатова портретированию поддается слабо. На чьем — то фоне она проступает куда рельефнее. Как и Будду, Сажи следует определять исходя не из того, чем она является, а исходя из того, чем не является.

Так, Сажи не является «Старовойтовой». Последняя в данном случае — имя нарицательное, тип политика — женщины, мало чем отличающийся от политика — мужчины. Это — Индира Ганди, Голда Меир, Маргарет Тэтчер и т. п. Разница между Старовойтовой и Умалатовой, конечно, не в том, что одна — левая, а другая — правая, если пользоваться терминологией, сегодня уже совершенно условной. Разница в том, что одна имеет некие политические взгляды, а другая не имеет никаких. Точнее, взгляды Умалатовой не артикулируются политически. Это разница между женщиной — политиком и женщиной в политике — качество, обнаруживаемое в Сажи на фоне Старовойтовой.

Такой же последовательной женщиной в политике является и Чиччолина. Сажи, разумеется, не «Чиччолина».

Обе они очень красивые женщины. Но красота Чиччолины проста и общедоступна. За ней открытость и открыточность бесстилья, глянцевая поэтика демократизма. Красота Сажи, напротив, изысканна и тяжеловата. За ней замкнутость и горделивость стиля, музейная поэтика эллинизма. Разная красота диктует и разное поведение: там, где одна раздевается, другая одевается. Лидер партии любви Чиччолина действует прямо, используя самое сильное свое оружие. Обнажая грудь, она справедливо полагает, что это лучший способ борьбы за окружающую среду. Лидер духовной оппозиции Сажи Умалатова, наоборот, движется в обход. Главным оружием она ошибочно считает красноречие, драпируясь в тогу утомительной риторики, хотя златоуст из нее никудышный. Красноречие, впрочем, далеко не единственная драпировка Сажи. На фоне Чиччолины заметна общая костюмированность Умалатовой.

По — своему костюмированной женщиной в политике была и Светлана Петровна Горячева. Правда, костюм она носила всегда один — английский, на славу склеенный из фанеры в советском ателье — люкс. Костюм этот, словно специально предназначенный для президиума, предполагает каменную неподвижность позы, такую, что порой казалось, что у Светланы Петровны и впрямь нет низа и ее двигают с места на место, как избирательную урну. Связь с президиумом здесь была магической. Неслучайно, уйдя из вице — председателей, Горячева сразу покинула большую политику. Ибо вне президиума нет Светланы Петровны. На фоне ее статуарности особенно видна динамичность Сажи.

Динамичная и костюмированная женщина в политике — это ли не имидж Бэллы Курковой? Но Сажи Умалатова не «Бэлла Куркова». Журналист — депутат Куркова все время примеряет костюм, который ей широковат, надо бы сузить. Молитвенно внимая Собчаку или дергая за штанину уходящего Горбачева, она выпадает и из образа интервьюера, и из образа депутата, входя в роль героини. В этой чужой неуютной роли она подобна классной руководительнице на школьном субботнике, которая уже раздала лопаты и грабли и, взобравшись на крыльцо, вдохновенно декламирует оду «Вольность». На фоне суетливой Курковой величавая Сажи смотрится настоящей героиней, даром что бригадир комплексной бригады.

Но тут у нее возникает неожиданный соперник, причем из числа соратников. Такой же женщиной в политике, причудливой, импульсивной, динамичной и тоже одетой в костюм героини, является Лимонов. Умалатова, конечно, не «Лимонов». Хотя бы потому, что не писатель. Лимонов все — таки не так прост, как хочет казаться. Он лукавит вдвойне, и как поэт, в самом деле одаренный, и как гражданин, уважающий СКВ. На Западе же демократические общие места конвертируются в твердую валюту едва ли не сложнее, чем правый эпатаж: в первом случае предложение заметно превышает спрос. В преданности неумолимым законам рынка Лимонов не одинок, тому пример еще и Зиновьев. В отличие от них, Сажи восходит на свои подмостки простодушно и бескорыстно. Эти два свойства сценического имиджа Сажи венчает третье и фундаментальное — ее девственность, идеологическая, скажем так.

Отнюдь не девственный Лимонов старательно имитирует самое тайное и пленительное в умалатовском имидже — чувство своей роковой роли в истории. Последнее, наперед всех перечисленных черт, и делает Сажи Лукрецией — недотрогой, на которую покусился Тарквиний, героиней, что закололась, не в силах терпеть позор, а заодно дабы поменять судьбы мира, дабы Публикола взбесился, дабы Брут изгнал царей, дабы на смену им пришла республика. Лимонов тоже всего этого хочет и свою роковую роль в истории готов оплачивать валютой, дважды слетав из Парижа в Москву на митинг — и 23 февраля, и 17 марта. Но ни в первый, ни во второй раз он почему — то не закололся, а получил только дубинкой по лбу. Даже тут сказалась его половинчатость, и, сдается, попадись ему Тарквиний, он бы не упустил такой оказии, самоотверженно претерпев нечаянную муку, а там и заколоться легче. Но это все мечты, и, отложив их осуществление, писатель отбыл на берег Сены, оставив Сажи на берегу Мочи, а нас перед загадкой: кто же он, их Тарквиний?

Лукреция в Афинах

Бригадир комплексной бригады Грозненского машиностроительного завода «Красный молот» Умалатова Сажи Зайндиновна 15 марта 1989 года на выборах народных депутатов СССР от КПСС получила 641 голос «за» и ни одного «против». Как все помнят, свои «против» имели и Яковлев, и Лигачев, и Горбачев. Избранная с повальным единодушием Сажи — бригадир и красавица — по всем законам старой советской сцены была обречена на повальный успех. Но он не состоялся. Для объяснения этого провала надобно сделать небольшое отступление.

С недавних пор по телевизору идет чудная передачка «Любовь с первого взгляда». Участники, незнакомые между собой молодые люди, рассаживаются и отвечают на вопросы ведущих. По ответам они должны составить впечатление друг о друге и впоследствии найти себе пару. Если пара совпадает и девушка выбирает юношу, который выбрал ее, налицо любовь с первого взгляда, дарующая пропуск во второй тур, а там и шанс выиграть приз. Увлекательнейшие коллизии второго тура нас сейчас не интересуют, а интересует то, что происходит в середине первого. В какой — то момент молодые люди исчезают со сцены, и ведущие просят болельщиков составить из них идеальную пару. Поучительно, что составленная залом пара всегда находит друг друга. Кажется, всего лишь раз идеальный молодой человек «обдернулся» и выбрал чужую девушку. Такая же печальная история произошла с Сажи Умалатовой на съезде. Ее идеальные юноши «обдернулись», причем оба.

Сразу после того, как участники съезда расселись, картина стала более чем ясной. Если исключить Горбачева с Лукьяновым, которых и полагается исключить как ведущих, очевидно, что идеальными юношами на новом политическом театре были Ельцин и Собчак. Но ни тот ни другой не выбрал Сажи Умалатову. Впору было всерьез обидеться.

Не вина Сажи, что старая советская сцена вдруг вздумала поменять наклон и перестроиться на манер афинской.

И ее драгоценные качества, все, что она старательно растила и щедро хотела подарить, оказались враз никому не нужными. Победило новое мышление. И внушительный партийно — хозяйственный афинянин Ельцин выбрал рассудительную Диотиму — Старовойтову, а задорный комсомольско — правовой афинянин Собчак пал под напором разговорчивой Аспазии — Курковой. Сажи осталась без пары.

В сущности, это был не только сценический, но и политический просчет. Если б афиняне — демократы хоть раз взглянули в сторону Сажи, она бы всю свою страсть поставила им на службу. И те же самые гневные слова, брошенные в лицо Горбачеву, бросила бы Лигачеву. И опять — таки Горбачеву, но по другому поводу и в другой момент, не «справа», а «слева». А так Афины своею волей толкнули Сажи к патриотам — в Спарту.

Лукреция в Спарте

Между патриотическим и державным принято ставить знак равенства. Это справедливо лишь отчасти. Патриоты пользуются имперской демагогией, а империя пользуется услугами патриотов. Но только до поры до времени. В гипотетической империи будущего наши патриоты, если им — не дай бог — удастся ее воссоздать, займут место штурмовиков в Третьем Рейхе. Как и штурмовики, они протопчут дорогу тем, кто впоследствии их уничтожит. Ночь длинных ножей, во время которой были расстреляны штурмовики Рема, эти германские патриоты, — на самом деле закономерный венец всей их предшествующей деятельности. В случае победы наших патриотов ожидает такой же финал. И расстреляны они будут аккурат за то же самое.

Известно, что поводом для уничтожения штурмовиков стала распространенная в их рядах содомия. При этом штурмовики славились крайней нетерпимостью к сексуальным меньшинствам, ну точь — в–точь как орган духовной оппозиции «День», который в каждом номере обличает педерастию, видя ее буквально везде, буквально во всем. Не правда ли, подозрительная активность? Нормальному мужчине, не имеющему половых проблем, нет никакого дела до того, с кем живет его сосед: с женщиной, с мужчиной или с кошкой. И вкусы нормального мужчины — политические или литературные — не обусловлены его сексуальными наклонностями, как получается у патриотов. Это — зависимость мании.

Главный их идеолог — граф Уваров. Главный их философ — Константин Леонтьев. Главный их поэт — Клюев. Все трое — педерасты. Из обширной русской традиции, далекой от эллинских соблазнов, с какой — то необъяснимой последовательностью именно эти имена выбраны патриотами. Отныне содомия неотступно витает над самим движением, превращая деятельность духовной оппозиции в несколько мрачноватую мистерию, рядом с которой газета «Тема» с ее «сосу с утра до вечера» кажется вполне невинной буффонадой.

Я не утверждаю, что полковник Алкснис вожделеет полковника Петрушенко, а беллетрист Проханов — критика Бондаренко. Речь о том, как они строят свой имидж. Мир полковников — это мир настоящих брутальных мужчин, «мущщщин» через три «щ», мир Жана Жене в экранизации Фасбиндера, мир крепких чувств и крепких мускулов, мир почвы и крови, мир кожи, металла и бодибилдинга, мир Спарты, если говорить образно, мир гей — клуба, если называть вещи своими именами. И там, между коричневыми Рема, чернорубашечниками Васильева и кожаным Невзоровым, никто бы не заметил никакой разницы.

В потной мужской Спарте, с ее культом армии, где в военных потехах соревнуются любящий с возлюбленным, женственной Сажи Умалатовой нет места. Прельщенная имперским декором патриотов, она готова посещать их мальчишники и блистать сахарной головой среди ядерных боеголовок. Но со своей органичной женской державностью она тут инородна. В основе державы не воинство, а дом, очаг, атриум. В основе державы быт, а не безбытность мужского братства. В основе державы — халат и домашние тапочки, а не кожанка и бодибилдинг. В основе державы — менее всего ценности Спарты. Неприкаянная Сажи не нашла и не могла найти здесь своей идеальной пары. Из насквозь педерастической Спарты она бесповоротно выпадает. Но самое парадоксальное, что из нее выпадает и Лимонов.

Лукреция в Риме

Лимонов похож на Сажи, как ложный белый на гриб боровик.

Это сказано не в обиду писателю, а, скорее, в усладу, потому что влечет за собой комплимент лимоновскому творчеству. Любой писатель и любое писание проигрывает своему прообразу по части цельности, но зато выигрывает по части осознанности. Лимонов — это не вполне Лукреция, но зато осознанная Сажи Умалатова. То, что у него не выходит в жизни, он достраивает в литературе. И, закрыв глаза на разницу между реальностью и мифотворчеством, попробуем определить черты сходства.

Оба они верили, что империя, великая и могучая, будет существовать вечно. Для обоих крушение коммунизма стало личной трагедией. В случае с Лимоновым это отчасти удивительно, потому что коммунистом он никогда не был, а, напротив, был эмигрантом. Удивляться, однако, долго не стоит. Идеология для Лимонова — момент глубоко второстепенный, как, впрочем, и для Сажи. И хотя одна в прошлой жизни была королевой, а другой — парией, конец ее они переживают одинаково. Для обоих рухнула совсем не идеология, рухнул мир, рухнул Рим, в котором был дом, быт и атриум. Слова Умалатовой, брошенные на съезде Горбачеву: «Вы несете разруху, развал, голод, холод, кровь, слезы, гибель невинных людей», — подсказаны Спартой, но лишь наполовину. Наполовину они выстраданы. Ибо только страдая, можно запутаться в трех словах, обвинив президента еще и в холоде, в котором он явно не повинен. В этой проговорке — подлинное ощущение утраты того вещного, осязаемого, живого и теплого мира, что был обустроен на века и вдруг весь вышел.

Лимонов тоже переживает утрату незыблемого мира, исчезнувшего в одночасье. Переживает гибель вещного и осязаемого с чувством, на которое способен. Это, собственно, и выделяет его из цэдээловской Спарты, делая трагическим фальцетом эпохи, скажем так, перефразируя Ахматову. Но Лимонова не сильно жаль. Он может сидеть в Париже, оплакивая свое живое и теплое, может податься к демократам — его там простят и облобызают. Лимонова никто не обязывал маячить на съездах и митингах, закалываться, как поступила Лукреция из истории, или раздавать пощечины, как Лукреция из «Графа Нулина». Это удел Сажи. Ее демократы лобызать не станут.

Сажи Умалатова не случайно не нашла своей идеальной пары, и не случайно Афины ее отвергли. Она — маркирована. Она — мечена. Она — часть мира, канувшего навсегда, без всяких злых козней и даже без насилия со стороны отсутствующего Тарквиния. Мира, в котором бригадир и красавица — ясная, звонкая, статная — могла быть избрана на съезд от КПСС, и — что не менее важно — сесть в поезд в родном городе и с шутками, с курицей, с солью, крутыми яйцами и крутым же запахом давно не стиранных носков случайных попутчиков по купе сладко — уютно добраться до Москвы. А там кормить привезенными из дома мандаринами и товарок по депутатскому корпусу, и подружек по заочному факультету, и соседку в Большом театре, где им спляшут «Лебединое озеро» всего за 3.50 с каждой.

И никогда больше не будет этой бросовой роскоши последней империи: ни этого поезда, ни этих мандаринов, ни чая в мельхиоровом подстаканнике, ни балета, что впереди планеты всей, ни груды золота на Олимпиадах, ни Аллы Пугачевой к Пасхальной заутрене, ни пирожка с мясом за девять копеек.

1992

Василий Перов. «Монастырская трапеза»

Господи, помилуй

Июнь 1992

12 июня, в первый День независимости России и в первый день пикетирования «Останкино», программа «Взгляд» давала свой «Talk — show», вроде бы рядовой и ничем не выдающийся. Как и заведено, в программе приглашенные зрители встретились с тремя участниками, которым положено выражать разные точки зрения. Не три — что было бы слишком шикарно — трех нам и по миру не собрать, но хоть две на троих. Сталкиваемые ведущими в лоб, они порождают драматургию, тоже лобовую, но на другую не уповаем. В последней передаче вослед за разногласиями пропала и эта нехитрая конфликтность. Обычных двух точек зрения наскрести не удалось. Царила одна — национально — государственная. Одна на троих. Думаю, лишь известные предрассудки и наличие зала помешали Кожинову, Травкину и Станкевичу застыть в последнем поцелуе. Но они к этому были явно близки. Намек на конфликтность возник только в соревновании: кто лучше изъяснится в любви к государственности. Выступали прямо по Пушкину: «Кабы я была царица». И, как у Пушкина, общность стратегии ораторов оттенялась некоторой разницей в тактике. Все шли к одной цели, но каждый своим путем.

Кожинов продемонстрировал свойственную ему изобретательность. Наклепавши для начала на Старовойтову и представив ее то ли боярыней Морозовой в борьбе с троеперстием, то ли отечественным Юлианом — Отступником, вздумавшим злодейски извести православие на Руси, он затем излил свои чувства по поводу мундира, такие несказанные, что им стало тесно в границах нормативной грамматики: «Человек, идущий в строю, он окультурен, каждое движение его осмысленно». В финале передачи Кожинов обратился к залу последовательно с тремя вопросами, якобы пытаясь выяснить, кто из присутствующих сочувствует пикетчикам, ну хотя бы понимает их или на худой конец просто не осуждает. Вопросы сильно смахивали на уговоры. Так изобретательность поклепа и языковую изобретательность венчала изобретательность мольбы.

На противоположном тактическом полюсе почивал простодушнейший Николай Ильич Травкин. Единственной тактикой здесь было отсутствие тактики. Природный человек, Николай Ильич защищал твердую власть по — мужицки прямо, лишних слов не тратил, в чувствах оказался скуп. На провокацию из зала какого — то защитника лесов не поддался, заметив, что государство и так занимается одними зелеными да голубыми. Слово веское, слово народное, упав, отлилось в золоте каламбура. Аккурат между ними расположился взвешенный, осмотрительный Сергей Станкевич. Не пускаясь в рискованные кожиновские эскапады, но и не безмолвствуя важно, как Николай Ильич, он во всем указывал пример божественной тактической середины. С одной стороны, с другой стороны. С одной стороны, Петр Великий не такой великий. С другой стороны, монархия и сейчас возможна и даже желанна, как драгоценный символ. С одной стороны, народ оторвался от правительства, с другой правительство оторвалось от народа. Рассуждая об этом, Сергей Борисович возжелал «по — мужски поговорить» с Молдовой, опередив хотя бы в телевизоре Р. И. Хасбулатова, который с недавних пор «по — мужски говорит» с Грузией. Бог в помощь. Если и воевать они будут без нас.

Как и ожидалось, в телевизионном соревновании трех национал — государственников победила дружба. Все вкупе с залом сошлись на том, что пора прекратить жить по указке МВФ, и, успокоившись на достигнутом, разошлись по домам. Остались только неугомонные пикетчики у телевидения. Интересно, зачем? Зачем требовать эфира для оппозиции в день, когда она целиком его занимает? Ведь ведущие «Взгляда» — не те мальчики, что назло маме отморозили уши и специально пошли на очевидный драматургический провал, пригласив клуб единомышленников. Они позвали тех, кого могли. Ибо больше звать некого.

И жизнь, качнувшись влево, качнулась вправо. Для понимания характера происшедшего ни Кожинов, ни Травкин не интересны. Один — потому что изделие слишком штучное, другой — потому что чересчур массовое. В динамике общественных умонастроений не участвуют оба. Оба к тому же на обочине большой политики. Зато серединный Станкевич, советник президента, репрезентативен за троих. Типичный «мнс» эпохи перестройки, ранее никому не ведомый, он был избран на съезд народных депутатов СССР за то, что исповедовал демократические общие места, за то, что при случае проголосует, как Сахаров. Сводя все до формулы, можно сказать, что он был избран за то, что ставил личность выше государства, то есть за классический либеральный имидж. Теперь он поменял его на имидж прямо противоположный, став государственником, желающим «по — мужски говорить» с городом и миром. Что ж, казался либералом, а оказался консерватором, или был одним, а превратился в другого, — оба варианта — дело житейское. Люди всякие нужны, люди всякие важны. Хуже то, что он не стал настоящим государственником и никогда не был настоящим либералом. И относится это не к одному Станкевичу, а ко многим из первого перестроечного призыва. Избранные как группа поддержки, а не как профессиональные политики — на что тогда никто не мог рассчитывать, — они и не сделались профессионалами, вполне по — житейски разделяя распространенные заблуждения эпохи и склоняясь сегодня к консерваторам вместе со всем общественным мнением.

Сама по себе идеология национал — патриотическая, в духе Каткова, К. Леонтьева или даже Победоносцева, ничем особенно не ужасна. Идеология как идеология. Мне не нравится, а кого — то воодушевляет. И на здоровье. Но ведь нет никакой такой идеологии, нет никаких государственников и тем паче нет консерваторов. Есть один и тот же оксюморон. Люди, собравшиеся в пикет, именуют себя духовной оппозицией. Как прикажете понимать? Если это оппозиция власти, то она политическая. Политика — дело низкое, земное. Из политики корысть извлекают, не гнушаясь самым мелким профитом. И чем мельче, но последовательней добываемый профит, тем выше и опять — таки последовательнее политика. Ради политики можно прийти и к «Останкино». Но ради духовности ходят в другое место, особливо когда Троица и полагается в церкви с березою стоять да на кладбище с водкою ездить.

Люди, собравшиеся в пикет, именуют себя консерваторами. Но консерваторы в пикет не ходят не то что по праздникам, — даже в будни. Они дома сидят и чай с вареньем пьют. Консерватизм — не одни лишь политические убеждения, консерватизм — в большей степени психофизика. Консерваторы от природы спокойные, здоровые и румяные. Они прежде всего ценят стабильность и никогда ею не жертвуют. Они крепко думают, прежде чем «по — мужски поговорить», и не расположены объявлять об этом по телевизору. Телевизионные угрозы — жест не политический, а театральный, плод не силы, а слабости, отчаянье истерики, как в газете «День»: «Нас остановит только пуля!» Так кричит пожилая балерина, прежде чем навсегда покинуть сцену. Пребывая, между прочим, в уверенности, что тоже «поговорила по — мужски».

Люди, собравшиеся в пикет, именуют себя коммунистами и антикоммунистами. И это единственное, что верно. Причем верно не только по отношению к различным группам, но и по отношению к одним и тем же людям сразу. Они одновременно и коммунисты, и антикоммунисты. И, к сожалению, такой навязчивый плюрализм распространяется далеко не только на тех, кто собирается в пикеты. Кинокритик Саша Киселев, на которого всегда радостно сослаться, недавно напомнил старую поговорку: нет зрелища более тягостного, чем пьяная баба, тощая свинья и нищий буржуй. Опыт последнего времени показал, что зрелище более тягостное все — таки имеется: это люмпен — либералы, люмпен — консерваторы и люмпен — истеблишмент. В эпоху перестройки господствовали либералы, наживая капитал на глупейшей, но безобидной антикоммунистической истерии, на многообразной войне с памятниками. Ленина снесли, и казалось, что путь в светлое будущее расчищен. Более того, казалось, что люди, сносившие Ленина, и есть либералы, хотя последние никогда не действуют сообща с толпой, даже если она вершит правый суд.

В стране с демократическими навыками либералы отстаивают личность перед государством, частное перед общим, прихоть вопреки правилу. И они необходимы.

В стране с демократическими навыками консерваторы отстаивают ценности государства, общего перед частным, правила над прихотью. И они тоже необходимы.

Наконец, в стране с демократическими навыками власть отстаивает только закон, но зато делает это рефлекторно, то есть без колебаний и, разумеется, без дебатов, которые отданы в удел общественности, тем же либералам и консерваторам. В отсутствие зараз и первого, и второго, и третьего или — что еще хуже — в смешении их стала возможной совершенно немыслимая коллизия, происшедшая в «Останкино». На бездействие власти многие обратили внимание. Но плохо не столько само бездействие, сколько неизбежная его закономерность.

Тяготы реформы качнули общественный маятник вправо, превратив вчерашних люмпен — либералов в люмпен — консерваторов. Та же коммунистическая, она же антикоммунистическая истерия двинулась по другому, как бы государственному руслу, снося вместо памятников границы, что для реальной безопасности страны горше любых пикетов. Посягательства на Крым, Приднестровье и Осетию уравняли легитимную власть с шутовским съездом народных депутатов СССР, требующим того же самого, но более последовательно. Бывшие западники и почвенники, либералы и государственники делятся теперь только по принципу личных амбиций: власть, и без того шаткая, постоянно компрометирует себя склоками между законодательными и исполнительными структурами.

В такой ситуации разница между людьми, оказавшимися по обе стороны баррикад, между пикетчиками и значительной частью истеблишмента, выглядит весьма проблематичной. Люмпенское подсознательное недоверие к закону, помноженное на слишком заметное сомнение в своей правоте, привело власть за стол переговоров с пикетчиками. Увидев, как сладко беседует с ними сам главный полицмейстер города Мурашев, московские депутаты исключительно ради того, чтобы нагадить мэрии, состряпали указ, в котором, по сути, благословили бандитов, то есть прямо надругались над Уголовным кодексом. Параллель с летом семнадцатого года стала какой — то неотступной. Но не Мурашев, нежно — застенчивый, и не Моссовет, прыщаво — заносчивый, а именно общая неуверенность истеблишмента в самом себе сделала такое возможным. Как летом семнадцатого года. Значит, все опять повторяется. Значит, любая урла может три дня мочиться вокруг «Останкино» и в награду получить лучшее время в эфире. Значит, сбудется мечта повелителя мух из «600 секунд», и он превратит их в 6 оо минут по первому каналу. К чему это приведет в многострадальном СНГ с его расшатанной психикой и таким же расшатанным ядерным арсеналом — лучше не думать. И не диво, что благочестивые христиане на Троицу прятались по церквам, шепча: «Господи, помилуй!»

Июнь 1992

Уютное убийство

Все романы Агаты Кристи похожи друг на друга — писательница хороша не своей оригинальностью, а своей повторяемостью: открывая новую книгу, читатель знает, что в ней найдет. И никогда не обманывается: в однотипных ситуациях по однотипной интриге действуют однотипные герои.

Действие всегда происходит в замкнутом или ограниченном пространстве, число действующих лиц всегда также ограничено, каждый из них всегда имеет свой мотив для убийства, а все вместе всегда составляют милейшее и респектабельнейшее общество. Все сюжеты Агаты подчинены логике: любое преступление всегда ни в коем случае не случайно, убийца всегда преследует некую цель и не может быть просто маньяком, причинно — следственная связь всегда строго продумана и выставлена на обозрение — читатель всегда получает возможность догадаться о том, что на самом деле произошло. Такая жесткая структурированность не оставляет места для вдохновенного писательства — им Агата и не страдала. Ее герои вполне ходульны, язык их беден и, как известно, доступен начинающим, а психологические коллизии не назовешь излишне изобретательными.

Все это ставили Агате в минус, но все это нужно поставить ей в плюс.

Психологизм Агаты не то что бы плоский, он линейный.

Ее героям не свойственны головокружительные душевные кульбиты и мучительная двойственность. Праведник здесь может оказаться злодеем и наоборот, но никто у Агаты не бывает праведником и злодеем одновременно. Дуалистичность, ставшая общим местом литературы XX века, инстинктивно отвергается Агатой, как и все вообще многозначное, а значит — двусмысленное. Самодостаточный и самоцельный психологизм — последний пережиток реалистического романа, от которого декларативно антипсихологичные постмодернисты избавились, быть может, чересчур решительно. Агата Кристи, напротив, тем же наследием распорядилась по — женски бережливо, не отринула психологизм вовсе, но ограничила его в правах, сделав чисто функциональным. Она с помощью психологизма не правду ищет, а убийцу. То, что в реалистическом или модернистском романе есть основа миропорядка, для нее — лучший способ внести порядок в мир, и только. В романах Агаты прежде всего торжествует стройность: жизнь лишь кажется фатально запутанной, на самом деле все можно объяснить, исходя из здравого смысла и во славу его. Во всяком случае, Эркюль Пуаро привык так поступать.

Ходульность героев и бедность их языка у Агаты опять — таки от стремления к порядку. Все давно сложилось и устоялось, все пребывает в нерушимой многовековой стабильности — и облик английского дома, и облик его обитателей. Пять — шесть масок, пять — шесть характеров, пять — шесть пороков — вот, в сущности, к чему сводится эта жизнь со всем ее видимым и обманчивым многообразием. Как Эркюль Пуаро одерживает свои победы благодаря здравому смыслу и простому линейному психологизму, так мисс Марпл одерживает свои благодаря тому же здравому смыслу и житейским аналогиям. Люди неизменны, и через двести лет они останутся такими же, как были двести лет назад, — из романа в роман глубокомысленно повторяет мисс Марпл, а вместе с нею и Агата Кристи. Но именно это нехитрое соображение делает писательницу одной из самых замечательных в XX веке, а ее расчерченный незыблемый мир — особенно привлекательным для современного сознания.

Мир Агаты Кристи, по — житейски достоверный, наполненный множеством бытовых подробностей, выглядит пленительно искусственным, подобно пресловутому английскому газону, который много столетий поливали и стригли. Он слишком хорош, чтобы быть правдой, он до такой степени разумен, что, конечно, невероятен. История, рассказываемая во всех романах Агаты, недаром получила название cozy murder (уютное убийство). Убийство у нее и впрямь какое — то уютное, настолько продуманное, что уже выдуманное, оно по сути — fiction, оно почти благословенно, а в России, где нынче принято сначала убивать, а только потом иногда думать, благословенно без всякого «почти». Для сегодняшней России апофеоз здравого смысла в романах Агаты Кристи есть нечто, пожалуй, самое художественное и уж точно самое фантастическое, волшебная сказка, которая хороша в любом исполнении, даже в посредственной экранизации, прошедшей по российскому телевидению.

Именно преданность здравому смыслу, а вовсе не ханжество, как почему — то полагают многие, отличает викторианскую этику, чьей верной хранительницей была Агата Кристи. С первых же дней двадцатого столетия эту этику считали безнадежно старомодной и обреченной на быстрое забвение. Однако, несмотря на все политические и эстетические сумасшествия, она выжила и, очевидно, будет жить дальше. Более того, сейчас ее перспективы выглядят значительно лучше, чем сто лет назад. И это, быть может, один из тех фактов, которыми XX век впоследствии окажется интересен.

Август 1994

Гюстав Курбе. «Похороны в Орнане»

Шукшин был ближе к Фасбиндеру, чем к Белову и Распутину

Июль 1994

В 1974 году, незадолго перед смертью, Шукшин снял свой последний фильм — «Калина красная», который, мне кажется, наряду с «Иваном Грозным» Эйзенштейна и «Летят журавли» Калатозова, стал одним из самых великих в послевоенном советском кинематографе.

«Калина красная» вышла одновременно с «Зеркалом» Тарковского, и их тут же начали сравнивать между собой.

Власть, поначалу прохладно воспринявшая фильм Шукшина, вскоре зачислила его в разряд национального достояния — что, разумеется, не могло не отразиться на мнении либералов, всегда формировавшемся от противного. Опальное и даже полузапрещенное «Зеркало» вызывало у них куда более дружный восторг. Но и те либералы, что взахлеб хвалили «Калину красную», и те, что снисходительно морщились, были на редкость солидарны в понимании исходной диспозиции, расстановки сил в паре Шукшин — Тарковский.

Забавно, что и власть эту расстановку сил понимала точно так же, и для нее Шукшин был почвенником, Тарковский — западником, Шукшин воплощал русскую традицию, Тарковский — заграничные веяния, Шукшин снимал свои фильмы для народа, Тарковский — для элиты. Приходя само собой к прямо противоположным выводам, с такой диспозицией в семидесятые годы соглашались решительно все. Сейчас, спустя двадцать лет, с ней можно согласиться только в том случае, если поменять двух художников местами.

Тарковский не только следовал отечественной традиции, порой почти лубочно, заставляя Андрея Рублева и Феофана Грека изъясняться языком Достоевского, — он эту традицию вполне успешно развил. Школа Тарковского — неоспоримая реальность отечественного кинематографа: Сокуров, Лопушанский и многие другие, менее известные режиссеры легко усвоили интонацию взыскующей духовности еще и потому, что она не только «тарковская», но и вообще «русская». Шукшин — не имеет ни продолжателей, ни подражателей, ни одного имени за собой, не говоря уж о целой школе. Элитарность Тарковского еще более сомнительна, чем его иностранность. Кинематограф Тарковского, подобно роману Булгакова «Мастер и Маргарита», отнюдь не случайно стал одним из слагаемых интеллигентской мифологии, которая, как любая мифология, погранична с масскультурой. Рублев с Брейгелем в сочетании с органным Бахом и богоискательским пафосом — весь набор ценностей, образующий мир Тарковского, — был изначально обречен на популярность, не очень широкую, но зато очень стойкую и, главное, адекватную. Огромная любовь к фильму «Калина красная», вызванная смертью Шукшина, схлынула так же быстро, как и возникла, оставив после себя нестроевую роту фанатов, в которой все, конечно, чтут наследие мэтра, но понимают его совсем по — разному. Главная черта Шукшина — писателя, кинематографиста, персонажа, мифа — тотальное одиночество, которое определяет и его жизнь, и его посмертную судьбу. Подобно герою фильма «Калина красная», он выпадает из всех российских раскладов, из любой реальности, инстинктивно отталкивая ее от себя и неумолимо стремясь к гибели. Это сближает Шукшина с западным авангардом шестидесятых — семидесятых годов, прежде всего с Фасбиндером, а вовсе не с деревенщиками, в круг которых его все время втискивали. Как и героям Фасбиндера, Егору Прокудину в «Калине красной» враждебна не просто окружающая действительность, официальная или подпольная, а вся триада «прошлое — настоящее — будущее». Патриархальная жизнь с ее безжалостным простодушием в фильме не лучше урбанистической — с ее сентиментальным цинизмом: герою нигде нет места. Белов и Распутин аккуратно делят мир на город, являющийся средоточием всего ужасного, и деревню, оставшуюся хранительницей всего прекрасного. Заветное место у них строго определено и абсолютно незыблемо.

И Белов, и Распутин, понося сейчас «временное оккупационное правительство», ратуют за общинное сознание и против индивидуалистического. Вопрос, где бы оказался нынче Шукшин, на каком политическом полюсе, вполне риторичен. Он вряд ли бы стал оплакивать крушение общинности хотя бы потому, что менее всего был ей причастен. Он не «землепашец, сын колхоза» и не «барин, отец крестьян», он — кулак, хуторянин, одиночка, которому личностные буржуазные ценности заведомо понятнее коллективистских. В отличие от Тарковского, в Шукшине не было никакого традиционализма — ни культурного, ни духовного, ни социального. И, в отличие от того же Тарковского, Шукшин значительно понятнее в современном ему западном, а не российском, контексте. Недаром Фасбиндер называет «Калину красную» в числе десяти своих самых любимых фильмов. Егор Прокудин гибнет не потому, что кто — то был плох или плох был он сам, не потому, что его сгубило равнодушное общество и извела лихая година. Он гибнет только потому, что не может не погибнуть: над ним, как над героем трагедии, тяготеет рок. Та безыскусность, с которой Шукшин творит высокую трагедию из, казалось бы, совершенно для этого дела неподходящего, низкого, уголовно — мелодраматического материала, была, конечно же, очень близка Фасбиндеру. Она до сих пор близка западному кинематографу, последние двадцать лет ищущему язык новой трагедийности. И лишь в российском кино «Калина красная» остается одинокой вершиной, на которую принято смотреть с уважением, но без желания двинуться в ее сторону.

Виктор Васнецов. «Аленушка»

Илья Глазунов как зеркало русского концептуализма

Июль 1994

И поклонники, и хулители Глазунова сходятся на том, что он художник во всех отношениях отдельный. В глазах поклонников живописец, с четырех сторон окруженный авангардистской чернью, высоко держит хоругвь русского реалистического искусства. Хулители, понося заодно и саму хоругвь, тоже видят в Глазунове одинокого знаменосца, обвиняя его искусство в несовременности. Эти обвинения Глазунову слаще меда, и он охотно принимает позу наследника великих традиций, классициста, академиста и хранителя древностей во враждебном море попсы. Вместе с тем, всякому, кто хоть немного знаком с историей искусств, очевидно, что к академии — равно болонской, французской или русской — Илья Глазунов отношения не имеет, и даже по меркам провинциального художественного училища у мэтра большие проблемы и с рисунком, и с живописью, и с композицией. Глазунов в высшей степени современная фигура, типичная для всего российского художественного контекста, в котором поза академиста и хранителя древностей, Энди Уорхола наоборот, стала одной из самых характерных и самых попсовых.

Энди Уорхол Советского Союза

В российских масс — медиа последняя манежная выставка, как и все экспозиции Глазунова, проходила по общественной части. Начиная от места действия (главный экспозиционный зал страны) и кончая его участниками (знатными ньюсмейкерами во главе с президентом Ельциным, посетившими в эти дни Манеж) — все указывало на государственный статус мероприятия, на его общественный смысл и неизбежную в таких случаях идеологическую направленность. Идеологичность Глазунова считается общепризнанным фактом. В зависимости от отношения к считываемой идеологии, разные газеты, писавшие о выставке, по — разному представляли Глазунова, либо как «русского патриота», либо как «русского фашиста». Все это было не раз; интересно то, что произошло впервые. Газета «Московский комсомолец», которая по всем правилам игры должна была заклеймить «великодержавного шовиниста», на протяжении выставки неоднократно разражалась простодушнейшими панегириками. Давно ожидаемый и, наконец, случившийся сбой весьма показателен. Радикальных демократов из «Комсомольца» в данном случае не смутил радикальный патриот. Действительно, есть в искусстве Глазунова нечто, располагающее к самому комфортному сосуществованию. Такое с виду непримиримое, оно все соединяет, оно — живучее, потому что уживчивое и, в сущности, внеидеологическое. Вера Шитова, почти тридцать лет назад блистательно написавшая о Глазунове, заметила, что его искусство из пригородной электрички, где вас научат лучшим способом заваривать чай и лечить рак. Сознание Глазунова и впрямь этой природы, оно принципиально резиновое, не знающее ни здравого смысла, никаких границ, космическое и коммунальное одновременно. Последнее очень важно: и прошлое, и настоящее, и земное, и горнее у него одинакового домашнего происхождения. Сталин и Ельцин, Николай Второй и Индира Ганди, Иисус Христос и Лужков, левые, правые, красные, белые и коричневые, — все они для Глазунова из одной квартиры, досконально им обжитой. Как оратор из электрички, который, громя «правительство воров», переживает за Ельцина, он вне формальной логики, а значит, и любой политической программы.

В западной культуре лучше всего представлены два типа сознания — иерархическое и личностное, которым соот — ветствуют два типа общественного устройства — монархия и буржуазная демократия. Глазунов выпадает из обоих, идея иерархии ему так жсе чужда, как и свобода выбора. Его мышление по — восточному синкретично, что в России (справедливо или нет) принято связывать с византийским наследием. Как Энди Уорхол сделал томатный суп эстетической формулой Америки, так Илья Глазунов превратил византийскую духовность — большие иконописные глаза — в своего рода метку, которая ставится всюду и, как великая универсальность, значит сразу все и ничего в частности. Русско — византийскую духовность он низвел до Арбата, до рынка, до лубка, до попсы, до по — своему безупречной формулы. Благодаря ему кажется, что и вся русская традиция была риторичной и плаксивой, и даже Византия не чуждалась пафоса пригородной электрички и по — домашнему коммунального космоса. Достичь подобного эффекта мог только гениальный концептуалист, каковым Глазунова не считают по недоразумению. Точнее потому, что он не только скверно рисует, но еще хуже изъясняет нарисованное, беспрестанно твердя о каком — то академизме, который всех окончательно путает.

Три Ильи

Еще одна, в добавление к глазуновской, российская академия, созданная в Петербурге Тимуром Новиковым, тоже хочет возрождать классическое наследие. Попсовая поза хранителей древностей здесь, как и у Глазунова, носит чисто концептуальный характер: под хорошим рисованием опять понимается одна антропоморфность — похоже на человечков или не похоже. Человечки тут исключительно мужского пола, что сразу обнаруживает незамысловатый концепт: академические традиции в школе Новикова являются эвфемизмом однополой любви. Относясь к этому вполне дружелюбно, как и полагается просвещенному европейцу, вы все — таки вправе недоумевать — есть много вещей, помимо сексуальности, традиционно занимающих художника: страдание, смерть, страх Божий, наконец.

Но это все личностное, прихотливое, может быть, а может не быть. Это не столбовая дорога нашего искусства. На столбовой — Илья Репин, Илья Глазунов и Илья Кабаков, три богатыря русской изобразительности, у всех троих вовлеченность в мир идей при видимом равнодушии к пластике. У всех троих некое соборно — коммунальное переживание, которое заведомо важнее индивидуального — недаром ведь бурлаки на Волге страдают коллективом. В отличие от Глазунова, Кабаков, конечно, озабочен личностной реакцией на соборно — коммунальное, но на одно только соборно — коммунальное. И хотя Репин — что и говорить — художественнее двух других, все три Ильи находятся в одном круге, в том, где правят бал идея и соборное служение ей.

Для Новикова такой идеей стал гомосексуализм, он возведен в ранг веры и в статус партийности, при этом его академия ищет романа с академией Глазунова. Ничего удивительного. У петербуржцев та же любовь к соборности, только глазуновской электричке и кабаковской коммуналке здесь предпочитают дортуар. От пластики это весьма далеко, от искусства, которое индивидуально, — тоже, но на столбовую русскую дорогу, пожалуй, встает. Три великих Ильи должны благословить Тимура.

Июль 1994

Школа Фонтенбло. «Дама за туалетом» (Диана де Пуатье)

Ты на свете всех милее, всех румяней и белее

Либеральная интеллигенция, до сих пор монопольно формирующая общественное мнение в России, долгие годы была снисходительна к Михалкову, хотя он, наверное, думает иначе.

После «Неоконченной пьесы для механического пианино» самые бескомпромиссные либералы простили молодому режиссеру все, даже папу. Переоценка случилась значительно позже, и Михалков очень для этого постарался — и собственно на кинематографической ниве, сняв подряд «Без свидетелей», «Очи черные» и «Ургу», три фильма — один хуже другого, и на ниве общественной, восславив сначала некстати Бондарчука, а потом еще более некстати Руцкого.

Но параллельно с падением внутренних котировок Михалкова росли его котировки внешние, и даже дружба с Руцким не помешала заграничной карьере: все то, на что морщились здесь, там встречало бурные овации. Предыдущая его игровая картина, «Урга», здесь выглядела рекламой компании по производству презервативов и унылым кичем про загадочную монгольскую душу, но там была признана самой политической корректностью и удостоена важных европейских призов: Золотого льва Венецианского фестиваля и Феликса за лучший фильм года. До сегодняшнего дня пропасть между внутренним и заграничным имиджем Михалкова казалась непреодолимой.

Фильм «Утомленные солнцем» — попытка ее преодолеть, и, чтобы это произошло, режиссеру потребовалось совсем немногое: вернуться к тому, что у него раз получилось: к чеховской даче, к мягкой, любовно — иронической интонации «Неоконченной пьесы». Перенести некую условную чеховскую усадьбу, перефразированный «Вишневый сад», в тридцатые годы нашего столетия и столкнуть самое бесспорное и милое в русской традиции с самым в ней ужасным: дворянско — интеллигентский уклад с нравами эпохи Большого террора — задача, достойная романа, сопоставимого, по крайней мере, с «Белой гвардией». Берясь за подобное, Михалков, надо полагать, понимал всю литературность и амбициозность замысла, не путая сценариста «Утомленных солнцем» Рустама Ибрагимбекова с Михаилом Булгаковым. Но Большой террор за последние десять лет и в литературе, и в кинематографе истаскан пуще, чем ВОВ за предшествующие сорок, и лишь эпохальное высказывание могло привлечь внимание публики. Чуткий к аудитории Михалков свою эпохальность выдает прямо в названии, отсылающем не только к песне: «Утомленные солнцем» — это, конечно и «Унесенные ветром».

Действие фильма происходит в течение одного дня. Молодой и элегантный энкавэдэшник Митя приезжает в усадьбу, где вырос, чтобы обставить арест знатного большевистского комдива Котова, за которым вечером приедет черный воронок. Этот Котов, герой Гражданской войны из простых, попал в интеллигентский дом, женившись на девице, некогда — возлюбленной Мити. Сам Митя не был на даче с ранней юности, считается там без вести пропавшим и теперь прибывает с полулюбовной, полуслужебной миссией, то ли для того, чтобы отомстить элегическому прошлому, то ли для того, чтобы смягчить удар, который нанесет кровавое настоящее. Невнятность мотивировок и самой коллизии — зачем театрально обставлять арест, дело, в общем, сугубо протокольное? — вполне извиняется нарочитой искусственностью конструкции. Неважно — зачем. Важно, что в чеховской усадьбе летом 1936 года собралась вся Россия. Бабушки, дедушки, тетушки, старые девы, гнутая мебель Тоннета, фотографии по стенам, непременный черный рояль, непременное же бельканто, и посреди всего этого — легендарный большевик, ныне обреченный на заклание, и энкавэдэшник из бывших, который это заклание осуществляет.

В «Неоконченной пьесе для механического пианино», очень вольной, но все — таки экранизации Чехова, каждый из героев был знаком чего — то, для русской традиции существенного и даже магистрального. В новой картине таких знаков нет, хотя критики наверняка примутся их выискивать. И то сказать, Ибрагимбеков оставляет для рецензионного сочинительства больший простор, нежели Чехов. «Утомленные солнцем» можно изложить всего в одной фразе: Никита Михалков распался на две платоновские половинки, и одна пришла арестовывать другую. С виду брутальный, а душой женственный большевик, жесткий, но истеричный дворянин — энкавэдэшник, оба — сентиментальны и мечтательны, оба время от времени впадают в буффонаду. Один характер на двоих, знак непонятно чего. Михалков играет в фильме комдива, а был бы пятнадцатью годами моложе — наверняка сыграл бы Митю.

Эта взаимозаменяемость путает любое внятное высказывание, не то что эпохальное. На все тридцатые годы, на весь «Вишневый сад», на всю Россию нашелся один герой, и тот слеплен Михалковым с Никиты Михалкова. «Глупые» русские вопросы, неизбежные в данном случае, остаются без ответа. Где палач, где жертва? Кто виноват — комдив, всю жизнь положивший на уничтожение того миропорядка, на котором покоилась дворянская дача, или ее обитатели со своими вялыми человеческими компромиссами, или, наконец, Митя с компромиссами вполне нечеловеческими? Любой ответ возможен, невозможны — все вместе, как получается в фильме Михалкова, который взялся за образцово глобальную тему, дабы сказать, что его лирический герой неотразим во всех видах и ипостасях.

Все остальное в фильме хорошо, даже отлично. Отлично играет Михалков, отлично играет Меньшиков. Отлично подобраны все без исключения типажи, отлично разыграно действие. Отличны мизансцены, особенно самые сложные, многофигурные. С настоящим полифоническим мастер — ством режиссер ведет партии дюжины персонажей, ни разу не сбиваясь. Такого умения в современном российском кинематографе нет ни у кого. Михалков знает это и беспрестанно демонстрирует все, на что способен, и каждый раз как бы спрашивает: «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» Ты.

Октябрь 1994

Милость к падшим и суд Линча

Ноябрь 1995

«Человек — слон» — быть может, самая тонкая и мастерски сделанная картина, действие которой разворачивается в викторианской Англии — казалось бы, весьма далека от злобы дня. Однако она стала воплощением «политической корректности» — правил поведения, сейчас повсеместно принятых в Америке.

Несмотря на то, что политическая корректность распространена в Европе меньше, чем в Америке, и совсем уж не встречается в России, отечественные mass — media последнее время почему — то вступили с ней в решительный бой. Причем самой воинственной оказалась эстетствующая общественность — многочисленные фанаты «Твин Пикс», пишущие в газетах, — хотя именно для них суд Линча должен быть особенно значим.

Все российские борцы с политкорректностью описывают ее с помощью одной и той же, видимо, очень смешной шутки: «Политическая корректность — это две лесбиянки, одна черная, другая без ноги, которые, опекая глухонемого ребенка и дюжину кошек, днем ходят в вегетарианскую столовую, а вечерами читают поэзию женщин Востока». Сострив таким образом, матерые остроумцы тут же делаются величавыми и патетически восклицают, что культ меньшинств, воцарившийся на Западе, привел к унижению большинства, что попрано само понятие нормы, что изгоем сделался здоровый белый гетеросексуальный мужчина с университетским дипломом и что все это — фашизм.

Те, кто поумнее, признают в политической корректности, так сказать, содержание, но сетуют на форму: все, конечно, правильно, говорят они, но уж очень лицемерно и к тому же громко, навязчиво, истерично, в общем — безвкусно. Наконец, редкие и самые умные замечают, что политическая корректность игнорирует промысел Божий, подменяя откровение механическими правилами добра, заведомо безблагодатными. Фильм Дэвида Линча «Человек — слон» сегодня интересен хотя бы тем, что отвечает сразу и первым, и вторым, и третьим.

Человек — слон — абсолютное меньшинство

Абсолютное меньшинство — человек со слоноподобной головой на болезненно — хрупком туловище — в начале картины обитает на одном из диккенсовских рынков викторианской Англии. В балаган, где за небольшую мзду его показывают желающим, приходит молодой ученый — тот самый здоровый белый гетеросексуальный мужчина с университетским дипломом. Заинтересовавшись невиданным феноменом и веря в безграничные возможности науки, он забирает человека — слона в свою клинику. Там нового пациента окружают заботой: его отмывают, одевают, учат говорить — сначала просто по — английски, потом как джентльмена — и, наконец, вводят в общество. Сюжет начинает сбиваться на «Пигмалиона» Шоу.

Возникает типично линчевская пародия, одновременно язвительная и сентиментальная: человек — слон — не гадкий утенок, родившийся прекрасной лебедью, и даже не Элиза Дулиттл, которую лебедью сделали с помощью последних достижений науки. Ни прогресс, ни светлая вера в добро и справедливость, ни весь диккенсовско — дарвиновский позитивизм не в силах преобразить героя: он как был, так и остается абсолютным меньшинством.

Но, подобно Элизе Дулиттл, человек — слон имеет светский успех. Сама королева Виктория присылает справиться о его здоровье. И он не подводит свою королеву. Он делает то, чего от него ждут: вежливо улыбается, приятно изгибается, нежно душится. Он дружит с примадонной и сам становится вполне театральным. Он соответствует своим новым зрителям, как соответствовал старым, в балагане. В каком — то смысле он в том же балагане, да и публика почти та же: светская толпа, в сущности, мало отличается от ярмарочной. Если бы Дэвид Линч ограничился этим нехитрым софизмом, не о чем было бы и говорить.

Но плавно — тягучая, горько — сладкая ирония Линча неожиданно дает сбой. Хозяин балагана, не светского, а рыночного, пробирается в клинику, чтобы выкрасть человека — слона — товар, приносивший доход. Сюжет идет вспять, тема жизни как каторги раскручивается по второму кругу. Героя опять оскорбляют, истязают, сажают в клетку. Поначалу это выглядит бессмысленным повтором, и лишь в финале проясняется, зачем было нужно очередное унижение перед очередным взлетом: счастливым возвращением в клинику, последним оглушительным триумфом в театральной ложе и тихой смертью в собственной постели.

Человек — слон — абсолютное большинство

Дэвид Линч не столько ищет сходства между театрально — светским и ярмарочно — театральным, сколько настаивает на их различии, противопоставляя любопытству искреннему, агрессивному — скрытое, щадящее. Его фильм сделан во славу лицемерия как основы цивилизации. То, что всегда ставилось в вину свету, Линч справедливо объявляет его главным достоинством. Как и завсегдатаи ярмарки, люди высокого театра эгоистичны и, конечно же, равнодушны к страданиям человека — слона. Но они никогда не показывают этого. Подчеркнуто не замечая его уродства, в прямом и переносном смысле убрав все зеркала, светские люди заботятся не о человеке — слоне, а о себе. Они гуманны вынужденно. Они — то понимают, что здоровый белый гетеросексуальный мужчина с университетским дипломом, может быть, и абсолютное большинство, но вообще — то — абсолютная фикция: всегда найдется кто — то еще здоровее, еще белее, еще гетеросексуальнее, с более знатным университетским дипломом, для которого вы непременно окажетесь человеком — слоном.

Светские люди недаром так не любят вида страдания. И недаром боятся чужих мук пуще собственных. Они хорошо знают, что их комфорт прямо зависит от комфорта окружающих. В непонимании этого основного закона — коренное новаторство старого советского и нынешнего новорусского света, искренне убежденного в том, что собеседника надо элегантно сажать в лужу. Светский человек более всего боится застать ближнего в таком несчастном положении. Он с черными хочет выглядеть черным, среди инвалидов — безруким, а с папуасами есть руками. И это не высокая нравственность, не человеколюбие, не система взглядов и даже не воспитание, а инстинктивный способ выжить. Американская политическая корректность есть всего лишь попытка приспособить старый светский рецепт к широким демократическим нуждам, переведя его на язык общедоступной морали — то есть упростив насколько возможно. Тщательно регламентированная, занудно прописанная забота о меньшинствах гарантирует от неловкости всякого. Это только правила поведения, как и положено, насквозь фальшивые и лицемерные. Но других не бывает. Общество по определению — лицемерно, и правила его по определению — фальшивы. «Хорошее общество» на протяжении веков справедливо бичевалось всеми как душное и бездушное. Но оно и впрямь было хорошим — плохим, конечно, но лучшим из всех возможных. Приверженцы американской политической корректности гораздо хуже — хотя бы потому, что многочисленнее. Их мораль еще более душная и бездушная. Но смеяться над ней есть занятие странное. Это всеравно, как язвить по поводу господина, который за столом почему — то держит нож в правой руке, а вилку в левой, что, согласитесь, противоестественно — унижена природа здорового белого гетеросексуального мужчины, попрано само понятие нормы.

Однако эстетствующая общественность с этим, надо полагать, смиряется, что и в других случаях было бы уместно сделать. Ведь требуется совсем немногое: можно все что угодно думать про черных, на то есть ваша добрая воля, но называть их негативами, шоколадками или угольками не надо. Шутить по этому поводу не надо, неловкая получится шутка. Вот и вся политическая корректность, нехитрая, в сущности. Вам говорят: дамы, не сморкайтесь в занавески.

И возмущаться в ответ — либеральный террор! фашизм! — было бы, наверное, не вполне адекватно.

Любовь человека — слона

Человек — слон у Линча не может спать лежа, как «все», и впервые вытягивается на постели, когда твердо решает умереть.

Он хочет единожды уподобиться большинству — желание, которое во всех смыслах самоубийственно. У Фасбиндера в фильме «Страх съедает душу» любовь немки — пенсионерки и молодого брутального алжирца теплится лишь до тех пор, пока их союз ненавистен обществу. Естественное привыкание окружающих к неординарной паре разрушает ее изнутри. Широко распространенное мнение, согласно которому меньшинства ищут унижения, неотделимого для них от блаженства, возникло недаром. Страстная мечта меньшинств быть как «все» или, по крайней мере, слыть как «все» и, с другой стороны, невозможность осуществления этого — сплошь и рядом оборачивается искренней убежденностью, что они лучше «всех». Простой пример — евреи или гомосексуалисты: и те и другие простодушно записывают в свои ряды всех гениев человечества.

Но настаивание на собственной отверженности — избранности есть сугубая проблема меньшинств. Она очень существенна для человека — слона вообще, и когда он пребывает в любовном томлении — особенно. Но она не существенна для общества, которое с таким человеком имеет дело. Причуды томлений не должны волновать никого, кроме томящегося. Это понимали даже в Советском Союзе, и когда Юлий Райзман в пылу борьбы умеренного ханжества с тотальным мракобесием создал свой прогрессивный, то есть относительно вегетарианский фильм «А если это любовь?» и в ответ появилась открыто людоедская рецензия «А если это не любовь?», нашелся все — таки человек, задавший в печати напрашивающийся вопрос: «А даже если это не любовь?»

Все многообразные мании, самые тягостные и самые безвкусные, весь комплекс отверженности — избранности общества никак не касается, даже если это не любовь. Интимное не относится к числу социальных феноменов, а значит, не подлежит суду общественной морали, что бы по этому поводу ни думало само общество. В фильме «Человек — слон» — образцовом трактате о социальных связях — любовных связей нет: им там не может быть места.

Смерть человека — слона

Повторное унижение героя необходимо в картине Линча. Возвращая человека — слона к ужасающему прошлому и двигаясь вроде бы по одному и тому же кругу, режиссер проясняет главное в его отношениях с миром. Лицемерный светский восторг был существенен для него не потому даже, что помогал жить. И издевательства ярмарки страшны не потому, что жить мешают. Они страшны потому, что мешают умереть. Смерть для него возможна только в клинике, где люди света поспособствуют этому, невольно, разумеется, — оставив его в покое. По привычке отдав кесарю — кесарево, они даруют ему возможность воздать Богу — Богово. Равнодуш — ный восторг окажется на редкость деликатным. Как известно, величайшая христианская святая Мария Египетская незримой силой была вытолкнута вон из храма и потом, по словам поэта, «в покаянье сорок лет жила в тоске и в пустыне завещанье написала на песке». Это — предельный образ черного монашества, великой веры, путь отречения от всего мирского, особенно ценимый церковной традицией, но не единственно возможный и даже не единственно благословенный. К тому же он мало подходит человеку урбанистической цивилизации: ему бежать некуда — диктат общества стал тотальным. Правила политической корректности появились вместе с необходимостью этот диктат смягчить — задача, вполне чуждая отечественным либералам, которые вожделеют гражданского общества как царства небесного, а не земного со всем его земным несовершенством.

В отличие от них человек — слон живет в гражданском обществе — в узком пространстве между ярмаркой и театром. Из одного, дурного, социума он хочет вырваться в другой, хороший. Это, если угодно, предельный образ мирского, суетного пути, скромной, маленькой веры: наедине с собой герой Линча любит рассматривать нежный акварельный портрет матери или строить из картона готические соборы. Ему тепло, хорошо, уютно в клинике, он потому и стремится туда перед смертью. Он хочет уйти из мира с миром. И это получится, если никто не спугнет.

В начале фильма молодой ученый, пытаясь заставить своего пациента произносить звуки, по — детски складывая их в слова, вдруг слышит от него внятную, чистую, стройную речь — псалом Давида, который они еще не проходили. Откуда его знал человек — слон, как смог повторить такой сложный текст, не умея сказать простого? Наука, в которую безгранично верит ученый, на сей счет не дает ответа. Безблагодатная политическая корректность тоже. Но она, по крайней мере, не мешает его искать — потому что совершенно к нему равнодушна.

P. S. Россия — родина человека — слона

Эстетствующая общественность, склонная публично преувеличивать собственные достоинства, в глубине души оценивает себя чрезмерно низко. Так она убеждена в том, что нечто, ей отчасти известное, на Западе уже всем приелось — иначе как же можно было об этом узнать? Если здесь все говорят о Питере Гринуэе, значит, там он никому не нужен. Прослышав что — то про политическую корректность, прогрессивные газетчики решили, что она, разумеется, вышла из моды. К тому же, как известно, глупость хулы менее заметна, чем глупость похвалы, и всегда на всякий случай лучше дать простор собственному высокомерию. Очевидность этих построений, вдохновивших общественность на борьбу с политической корректностью, просто обескураживает. Те или иные правила поведения со временем, конечно, меняются: когда — то говорили «нигер», потом — «негр», потом «черный», сейчас политически корректен «афроамериканец». Наверное, и это продержится недолго, но очевидно, что «нигер» вместо него не возникнет. Тенденция понятна. И длится эта мода два века — ровно столько, сколько существует гражданское общество.

Западная любовь к меньшинствам, наверное, истерична, но она, по крайней мере, последовательна. Гражданское общество начинается с признания того факта, что мир дан человеку в раздельности вещей и явлений. Множественность, принципиально не сводимая к чему — то общему, есть такое же неотъемлемое свойство несовершенной земной юдоли, как смена времен года. Чаяние тотального гражданского общества — вообще — то главная российская беда. Это и есть общинное сознание, для которого нет ни большинства, ни меньшинства: все заведомо примиряется в сокрушительном соборном порыве, в дружном колхозном строительстве.

Борцы с политической корректностью из числа граждански озабоченных предъявляют еще два довода. Один взывает к современности, другой — к истории. Защита прав меньшинств — чушь собачья перед лицом Зюганова, — полагают они. Зря полагают. Зюганов плох только тем, что не признает прав меньшинств, все остальное, включая национализацию, коллективизацию и культурную революцию, — простой результат этого главного свойства. Коммунист, не коммунист Зюганов — это мелкие подробности. Он — общинник. Будь иначе, Зюганов звался бы Квасневским и был бы нежным и румяным. Второй довод, так сказать, культурологический. Россия с ее глобальностью и всемирностью, с ее безоглядностью и бескрайними просторами не умеет все методично разделять и тем паче разумно лицемерить. Русскому человеку мир дан в совокупности вещей иявлений, ичаяние заветного всепронизывающего единства проходит через всю оте — чественную историю. Русский человек может призвать милость к падшим, но это от широты души, а не из цивилизованного расчета. Но Пушкин, призвавший милость к падшим, написал «Медного всадника». И Евгений бедный, бормочущий «ужо тебе» всепронизывающему единству, — первый русский человек — слон, а сама поэма — декларативный образчик европейского лицемерия, как ее ни трактуй: в любом случае трагедия Евгения не отменяет гимна Петербургу, как сам гимн не умаляет ужаса наводнения. «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия» и «Там безумца моего похоронили ради Бога» разделены самым методичным образом: словно речь идет не об одном и том же месте. В конце концов, отечественная традиция богаче, чем думают ее ревнители, и каждый в ней может обрести свое: кто — маршала Жукова, кто — генерала Власова, кто — Игоря Талькова с Иоанном Кронштадтским, а кто — Пушкина А. С.

Франс Хальс. «Малле Баббе»

«Я только пискнула в искусстве»

«Сострадание — самое близкое мне чувство в жизни». Эти слова незадолго перед смертью твердо и осмысленно произнесла не схимница — подвижница, не великая отшельница, не бабушка из гончаровского «Обрыва» и, тем более, не благородная мать семейства из рядовой мелодрамы, а актерка, фиглярка, кривляка — женщина, смеявшаяся, что познала все виды любви, кроме скотоложества, для которой паясничанье стало не только профессией, а смыслом, образом и, главное, оправданием всего ее существования. Сегодня бы ей исполнилось 100 лет.

Анна Ахматова была, может быть, не последним поэтом вообще, как она сама считала, но последним, кто не стеснялся открытого пафоса.

И если когда — нибудь в этой стране

Поставить задумают памятник мне,

— так после нее уже никто не осмеливался писать. Даже куда более скромные, прекрасные стихи о смерти:

И кажется такой нетрудной,

Белея в чаще изумрудной,

Дорога, не скажу куда…

— казались многим ее друзьям — современникам чуть — чуть избыточно величавыми. Ахматова сама это отлично понимала. Анекдот, согласно которому она, ища в незнакомой квартире сортир, спросила: «Где тут у вас дорога, не скажу куда?», — если и выдуман, то весьма правдоподобно. Ерничанье и постоянная самоирония — вовсе не изобретение новейшей журналистики, как сейчас почему — то думают. Это родовое свойство культуры модерна (поколение Ахматовой) и особенно культуры, выросшей на модерне (поколение Раневской). И тем и другим шестидесятнические «искренность» и «правда» были вполне и абсолютно чужды. И те и другие знали, что XX век скомпрометировал любой пафос. И отныне высокая эмоция, чтобы быть убедительной, должна выглядеть нарочито заниженной, добродетель, чтобы быть действенной, — прикинуться пороком (смешным, конечно, а не демоническим, иначе получится опять высокопарно и фальшиво).

Между порядочными, интеллигентными людьми самым большим грехом признавалось ханжество. «Живите — ка смеясь» — стало не лучшим, а оптимальным советом, единственным выходом из всех тягостных обстоятельств времени. Среди многочисленных и сплошь даровитых «ровесников века» ташкентская приятельница Ахматовой Фаина Раневская усвоила это буквальнее и гениальнее других. Главным ее оружием стала интонация, этот всегдашний спутник иронии: недаром многие знаменитые шутки актрисы, записанные на бумаге, теряют половину своего обаяния.

Но стоит Раневской появиться на экране — как слово расцветает, приобретая лаконичную емкость и чеканную точность: так, наверное, шутили античные остроумцы. Сюжет забыт, и помнишь только эти две — три фразы — неважно, аффектированно произнесенные или небрежно оброненные актрисой. Само интонирование «лепит образ», и роль получает звуковое объяснение, порой идущее вразрез с драматургическим. Ведь практически все равно — меладекламирует ли интеллигентная романтическая балда или, наоборот, урчит не голосом, а, кажется, толстым кишечником одушевленный антрекот; хабалит ли хипесница, маслит ли льстица или плачет без слез заброшенная старуха — все героини Раневской, «положительные» или «отрицательные», почти одинаково человечны, и все «остранены» ею — старорежимной интеллигенткой, не только выжившей, но и подчинившей себе новую общность — советского человека. Спустя много лет после выхода фильма «Подкидыш» дети, завидев Раневскую, бросались к ней с криком: «Муля, не нервируй меня», — и слышали величественный ответ: «Пионэры! Идите в жопу!» В этом подчеркнуто комическом величии, походя снимающем всю проблему «элитарного — массового», неразрешимую для современного искусства, непонятно, чего больше — усталости, насмешки или любви: идеальная на все времена модель отношений народной артистки со своим народом. Ахматова всегда благодарила Советскую власть за то, что та сделала ей биографию, Раневская должна быть благодарна вдвойне: ей была оставлена одна лазейка, та, что оказалась единственно верной. Нелепой, долговязой, рыдающей басом еврейке бог весть какой сексуальной ориентации — говоря современным языком, абсолютному меньшинству, человеку — слону, — было разрешено то, что возбранялось другим: кривляясь и паясничая, она могла сострадать и сама взывала к состраданию.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

— сказал Пушкин. «Я только пискнула в искусстве», — сказала Раневская. Но смысл вообще — то тот же самый. Иначе в XX веке пушкинские слова не сказываются.

Антонелло да Мессина. «Се человек»

В краю безлюдном, безымянном, на незамеченной земле

На этой неделе Евгению Леонову исполнилось бы 70 лет. Вслед за Фаиной Раневской только двум актерам — ему и Чуриковой — удалось заставить зал сострадать смешному человеку. Но, в отличие от Раневской, которая была нелепа по — образцовому, par excellence, Леонов казался заурядным даже в нелепости. Заурядность вообще главное отличие Леонова — самого значительного русского актера второй половины XX века.

Гоголева как — то сказала, что актеру нужны три качества: внешность, голос и дикция. Справедливое это замечание одинаково верно и для театра, и для Голливуда. Типовой американский артист в молодости выступает в амплуа героя — любовника, потом делается благородным отцом и лишь годам к семидесяти играет что — нибудь драматическое. Чудесные превращения неразличимых голливудских звездочек, Бэт Дэвис или Кетрин Хэпберн, в большие старушечьи дарования совсем не чудесны, а, напротив, просчитаны: внешность, голос и дикция нужны с самого начала, талант приобретается с годами.

Артист в России больше, чем артист, и все равно никто не был так противопоказан классической голливудской биографии, как Леонов. У него не было не только внешности, голоса или дикции, у него не было амплуа — ни даже возраста, ни, строго говоря, пола. С самого начала на экране возник человек средних лет, с бабьей оплывшей физиономией и невнятным, то ли смеющимся, то ли причитающим голосом. Эта невнятность от роли к роли приобретала новые оттенки: можно сказать, Леоновым была задействована вся палитра невнятности в ее мельчайших нюансах. Незаметное, исподволь происходящее изменение качества, этот высший пилотаж русской психологической актерской школы, был освоен Леоновым от комического до трагического. Среднее, стертое существо при этом оставалось средним и стертым. Но выяснялось, что у него есть душа, что она может страдать и сострадать, и ей знакомы высокие порывы. Беспредельная обыденность делала их достоверными и узнаваемыми для миллионов зрителей, которые отныне были уверены, что всегда чувствовали точно так же. Леонов шестидесятых — семидесятых (как, собственно, и Рязанов, в фильмах которого он снимался) в буквальном смысле слова возвращал своим зрителям утраченное человеческое достоинство. Толпы людей, со всех концов страны стекшиеся к гробу самого обыкновенного человека на свете, стоят многого.

Для русской культурной традиции значение Леонова огромно. Спустя сто лет после смерти Гоголя и, главное, после того, как обыденное сознание было бесповоротно скомпрометировано «настоящим двадцатым веком», в России появился новый Акакий Акакиевич, раскрывший перед всеми свою прекрасную душу. Его существованье, когда — то наперед расписанное Тютчевым, было также бесцветно, но и также насыщенно:

И жизнь твоя пройдет незримо

В краю безлюдном, безымянном,

На незамеченной земле, —

Так исчезает облак дыма

На небе тусклом и туманном,

В осенней предвечерней мгле.

Леонов не просто вернул людям утраченное достоинство, он реабилитировал огромный пласт русской жизни: все теплое, сердечное и мещанское, до него подвергавшееся более — менее злобному остракизму. По сути — все русское, ибо Россия, если не целиком к Леонову сводится, то на огромную часть из него состоит. У него не было ни амплуа, ни возраста, ни пола, но национальность у него несомненно была. Интересно, что патриоты не только не сумели, но даже и не пытались записать его в свои, никогда не предпринимая этих попыток и словно предчувствуя, что он когда — нибудь оскоромится и сыграет Тевье — молочника. «Я тучка, тучка, тучка, а больше не медведь», — пел Леонов в роли Винни Пуха за кадром мультфильма.

Перед смертью он говорил, что всегда хотел сыграть короля Лира, и удивлялся, почему никто не предлагал ему этой роли. Действительно, странно. Для режиссера это была бы готовая концепция. А он стал бы замечательным Лиром. Но еще замечательнее, что он им не стал. Акакий Акакиевич в роли короля Лира — это сумасшедший Поприщин: «с одной стороны море, с другой Италия, вон и русские избы виднеют…» Самая большая русская трагедия — невозможность сыграть трагедию. И вместо этого он пел: «Я тучка, тучка, тучка, а больше не медведь». И исчез со своей песней, как облак дыма.

Сентябрь 1996

Хендрик Гольциус. «Даная»

Модная трагедия

Декабрь 1996

Под конец года на кинематографической улице случился праздник: в Доме кино показали последнюю картину Питера Гринуэя — режиссера, который, хоть и с переменным успехом, но уже пятнадцать лет носит титул «самого изысканного». Представленный на Каннском фестивале минувшей весною, фильм «The Pillow Book» потом переделывался все лето, так что окончательную версию московские зрители увидели почти одновременно с лондонскими.

Идею Британского совета, решившего поддержать выступление английского посла перед российскими кинематографистами уже нашумевшей, но еще никем не виденной картиной, можно признать гениальной: ни один дипломат из побывавших в Доме кино не пользовался таким успехом — обычно полупустой зал был забит, публика стояла в проходах. Господин посол мог это принять на свой счет с тем большим основанием, что уже через пятнадцать минут после начала просмотра зрители стали уверенно расходиться: небывалый ажиотаж кончился небывалым провалом. Раздавив в себе остатки патриотизма, надо признать, что Гринуэй не только «самый изысканный», но и самый ин — теллектуальный современный кинорежиссер, к восприятию которого публика Дома кино не слишком готова. Из многообразных аллюзий, задействованных в картине, даже вынесенная в заглавие — и та не была считана переводчиками, предложившими разные названия для фильма «The Pillow Book»: и затейливый «Роман на ночь», и не вполне русскую «Книжку — подушку», и пошлейший «Интимный дневник», — творчество столь же изобретательное, сколь напрасное. Обильно цитируемая на протяжении всей картины и возникающая на экране в виде текста таинственная «The Pillow Book» — это хрестоматийная японская книга X века «Записки у изголовья» фрейлины Сей — Сенагон.

Как всегда у Гринуэя, сюжет картины подчеркнуто экстравагантен. Вдохновляясь Сей — Сенагон, героиня фильма — вполне современная японка, живущая в Гонконге, — предается невинному сочинительству. Поняв, что издатель, с которым она вынуждена работать, пленился ее другом, юная писательница каллиграфически выводит свои тексты на спине, животе и бедрах любовника. И достигает таким образом сразу двух целей. Как истинный менеджер, она преподносит товар в наиболее выгодной упаковке, как истинная японка — следует традиции отцов, почитавших человеческое тело за лучшую бумагу. Оттолкнувшись от восточной гривуазности, Питер Гринуэй сделал свое гринуэевское кино: давно облюбованные им темы барокко обрели некоторый привкус японщины. Как в фильме «Книги Просперо» — экранизации шекспировской «Бури», — в «Записках у изголовья» по — барочному насыщенное изображение, продуманно избыточное и полиэкранное. И, как в фильме «Книги Просперо», здесь барочная тема — тело и текст, — декоративно обставленная мотивом каллиграфии. Каллиграфия, как любая изобразительность, блистательно разработана у Гринуэя и проходит через всю картину. Иероглифы соединяются с антиквой, эстетская китайская тушь — не просто с акриловым, а с кичевым красно — золотым, старинная рукопись — с диапроекцией. Вершиной всех этих соединений становится пена для бритья, понятая как грунт, по которому, нарушая его, скользит палец; герой проводит бритвой по щекам, по груди и животу, и текст исчезает: чистое тело снова оказывается чистым листом бумаги.

При этом каждый интерьер фильма выстроен как экспозиционная инсталляция. Патентованная японская лысость пространства, этот давно узаконенный и единственно хороший авангардный тон, способствует стопроцентной отыгранности любого предмета, сюда включенного: эффект витрины заставляет «говорить» всякую вещь. И тут, пожалуй, самый кардинальный гибрид. Красота японского бутика, впервые воспетая Гринуэем, сливается с чем — то для него вполне привычным, с эстетикой северного барокко, с Голландией, глядящейся в Италию: нидерландец конца XVI века Генрих Голциус был многообразно задействован в «Книгах Просперо». И все вместе — бесконечно повторенная рука на вагине, то ли из Джорджоне, то ли из того же Голциуса, этот жест стыдливости, идущий от античности, но ставший уже чистой формой, дизайном, иероглифом; квадрат полиэкрана, неизменно строгий; и ориентальный шкаф, неизменно текучий, освещенный, словно отовсюду, и сбоку и изнутри, — образует нечто до крайности пряное сегодня, но уже завтра повсеместно проглатываемое. Грандиозный haute couture, предложенный в фильме «Записки у изголовья», неизбежно откликнется в каталогах и на подиуме.

Единичность, ставшая всеобщей, собственно, и есть мода.

Какой бы ни был режиссер Питер Гринуэй, но он в любом случае величайший кутюрье современности, и в каждую минуту фильма «Записки у изголовья» превращает свою монструозность в доступную для будущего универсальность. Дизайнеры, смотрящие фильм, могут либо пищать от восторга, либо покрыться крапивницей от завистливой досады — они знают ему цену. Кинематографисты, на удивление равнодушные к пластике, презрительно пожимают плечами. И у них есть два резона — формальный и социальный.

Формальный сводится к тому, что фильмы Гринуэя, конечно, очень красивы, но это «не кино». Что такое «кино», любители подобных доводов разъяснить затрудняются, полагая это, видимо, несказанным. Надо думать, речь идет всего лишь о монтаже. И впрямь — картины Гринуэя даже не статичны, а статуарны: каждый кадр очень богат и изощрен, но качество в кино образуется между кадрами. Этого монтажного качества у Гринуэя, действительно, нет, поэтому в его картинах нет и развития. Сюжет движется за счет нагнетания экстравагантностей: в «Записках у изголовья» в битве между писательницей и издателем, конечно, гибнет юноша, и издатель, который не в силах расстаться — то ли с любовником, то ли с книгой, — снимает с мертвого кожу: тело и текст становятся неразличимы. Это происходит где — то в середине картины, после затянутой экспозиции и в предвкушении множества новых экстравагантностей, которые ничего, в сущности, не добавляют. Сказанного достаточно, но это верно и в том смысле, что любимые просвещенной публикой кинематографисты — владеющие, конечно же, монтажом, — говорят куда невыразительнее.

Социальный резон смыкается с формальным. Гринуэя обвиняют в равнодушии к общественным и вообще простейшим нравственным коллизиям, составляющим смысл человеческого кино. Это обвинение можно даже усугубить: Гринуэй в принципе бессодержателен. Подобно Просперо, уничтожившему все книги, с помощью которых он когда — то одержал победу, а теперь отвергнул великое умозрительное ради плоского, но живого, писательница из «Записок у изголовья» в финале хоронит аккуратно переплетенные труды своего вдохновения. Но в отличие от шекспировского героя плоское и живое ей тоже уже безразлично. Каллиграфическое, декоративное сочинение она зарывает в землю под вполне декоративным бансаем. В принципе, Гринуэю все равно, как развернуть излюбленную тему. Текст меньше тела, больше, равен ему: можно так, можно иначе, ворох упоительных подробностей никуда не исчезнет. И с каждым новым фильмом он складывает узоры все более хитрые, все более ученые, и их все радостнее, все быстрее повторяют модные журналы.

Декабрь 1996

Мари Бенуа. «Портрет негритянки»

Социалистический реализм Майка Ли

Март 1997

«Тайны и ложь» Майка Ли получила не только множество призов на последнем Каннском фестивале, включая «Золотую пальмовую ветвь», но и множество же насмешек от отечественных журналистов, заклеймивших ее как произведение давно изжитого в России социалистического реализма. Одержимые чувством прекрасного, они обвинили фестиваль на Лазурном берегу в заскорузлости и пренебрежении эстетической стороной вопроса. И, строго говоря, были правы. Каннский фестиваль, и впрямь косный, давно не жалует формальных новаций. Социальное кино там и впрямь сердечно приветствуется. Фильм «Тайны и ложь» и впрямь соответствует искусству социалистического реализма — своим конфликтом хорошего с еще лучшим, хотя именно это роднит картину Майка Ли со многим и разным: с античной идиллией, с пасторалью XVIII века, с викторианским романом — каждый вправе выбрать наиболее доступную для себя ассоциацию. Но все они будут одинаково бессодержательны: построение конфликта — как раз самое неординарное, что есть в фильме «Тайны и ложь».

Три сюжетные линии картины довольно долго развиваются параллельно, не пересекаясь друг с другом, что создает ощущение затянутой экспозиции, ложное, как потом выясняется. В первой истории пролетарская мамаша, блистательно сыгранная Брендой Блетин, получившей в Каннах свою отдельную Золотую пальму, переругивается с повзрослевшей дочерью, которая завела любовника: убогий быт, перманентная истерика. Во второй — истерика скрытая, загнанная внутрь, быт налаженный и припомаженный: старательно наведенный уют уже не в радость фотографу и его жене, страдающей бесплодием. В третьей истории быта нет вовсе, но нет и истерики: книжки, белые стенки, евростандарт — квартира, стерильная и спокойная, как кабинет женщины — врача. Все три мира виртуозно сделаны Майком Ли. С книжками живет женщина — врач, молодая афро — англичанка, educated immigrant, скажем так — тип новый и столь же распространенный, сколь трудно определимый. Недавно похоронив приемных родителей, девушка озабочена поисками некогда бросившей ее матери. Ею оказывается пролетарка из первой истории, которая никогда не видела своей первой дочери и даже не подозревала, что та — черная. В конце картины все герои сходятся на семейном ужине в среднестатистическом английском доме фотографа. Брат пролетарки и, соответственно, дядя врачихи, он, не имея возможности родить собственного ребенка, счастливо обретает новую взрослую племянницу.

В фильме неслучайно затянута экспозиция: «Тайны и ложь» построены на подробно разворачиваемых конфликтах, ни один из которых в конце концов не происходит. Черная девушка должна была шокировать своих белых неразвитых родственников. Не шокировала. Читательница книжек должна была побрезговать простецким семейством. Не побрезговала. Безалаберная, пугливая, зависимая от любимого чада мамаша должна была избегать новоявленной дочери. Не стала. Разумная ответственная суховатая врачиха не могла простить матери ее давнишнего легкомыслия. Простила. Даже различный быт, столь старательно разведенный, не сопротивляется друг другу: и пролетарское, и мещанское, и типовое educated жилища предстают в картине как равноправные данности, ни одна из которых не подвергается ни остракизму, ни восхвалению. И расовое, и социальное, и бытовое, и даже образование, и тем паче вкус — все меркнет перед тем сложным, таинственным, иррациональным, что составляет мир семейных связей. Этот нравоучительный и сентиментальный вывод, вполне в духе Джейн Остин, в фильме Майка Ли оказывается преодолением радикального 1968 года и одновременно примирением с ним. Неслучайно героиня родилась именно тогда от короткой любви непутевой англичанки с заезжим американцем. Хороши или плохи были родители, но у них появились дети, и мир таким образом изменился. Замечательна сцена, в которой educated immigrant приглашает обретенную родственницу, коренную англичанку, в ресторан: черная и молодая приобщает белую и старую к священному таинству трапезы, говоря иначе, к западной цивилизации. Отныне простое черное платье девушки с книжкой и вполне чудовищная пестрая кофточка ее матери одинаково уместны и несущественны, хуже плохого вкуса бывает только хороший — потому, что считает себя единственно верным. Нынешний социум тем и ценен, что он принципиально гибок и готов поступиться любой частностью. Все герои Майка Ли — каждый в свой черед — созревают для того, чтобы отчего — то отказаться, чем — то пожертвовать или пренебречь. Если пшеничное зерно, в землю падши, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плоду. Вряд ли это можно назвать давно изжитым в России социалистическим реализмом.

Март 1997

Конец иронии

Лет десять, даже пять тому назад ирония была универсальным языком для описания любых политических и культурных коллизий. Сейчас безотказное это средство все чаще дает сбой.

Конец иронии с началом реформ

Десять лет назад засилие истероидных коммунистов и демшизы из одной номенклатурной детской — Е. К. Лигачева и, скажем, проф. Афанасьева — гарантировало безукоризненность третьей, сторонней позиции. Понятно было, что Афанасьев, который в журнале «Коммунист» выстрадал перестройку, полезнее и приемлемее Лигачева. Но столь же понятно было и другое: шел «спор славян между собою, домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, вопрос, которого не разрешите вы». Собственно, к этому разрешению никого не приглашали, неучастие было позицией не только выигрышной, но и вынужденной. В ситуации, когда все вокруг заведомо оккупировано, кроме осиротевшего здравого смысла, взывать можно было только к нему да к его главным адептам в отечественной традиции — Пушкину и гр. А. К. Толстому, всег- S да летящим на помощь русским иронистам. Здравый смысл изменилась мгновенно. Участие либо неучастие вдруг стало проблемой личного выбора. Передел денег и собственности, даже если он и не сильно вас коснулся, ввел моду на жизнь, гайдаровскими реформами ситуация, определенная на века, и ирония, казалось, обручены самим ходом отечественной истории, навсегда неизменным. Ирония становилась маской — во всех отношениях единственно возможной. С гайранее неприличную, и поза насмешника с горы смотрелась уже не так неотразимо. Из тотально единственной ирония стала всего лишь одной из интонаций среди множества прочих — чем дальше, тем менее убедительной.

Октябрьские события 1993 года оказались роковыми и в этом смысле. Со знаменем «чума на оба ваших дома» пошли тогда взглядовцы, показательно разведшие иронию и здравый смысл, ранее в принципе нерасторжимые. Дело даже не в том, что их пафос безразличия в ночь с третьего на четвертое октября был по сути человеконенавистническим, работая на белодомовских бандитов, в те минуты крушивших мир сонных московских обывателей. В данном случае интереснее, что он работал против самих взглядовцев: победа коммуно — патриотической оппозиции в конце концов перекрывала эфир именно им. Бодрые комсомольцы, в одночасье элегантно увядшие от трескучей идеологии, эти неожиданные денди были комичны сами по себе, но хуже всего, что, исполнившись одного прагматизма, они сделались на редкость непрагматичными.

Ирония вышла не устало равнодушной, а настырно жертвенной, т. е. совсем не иронией, а чем — то невиданным и бесповоротно глупым. Ирония вообще не самое выдающееся человеческое свойство. Гений, как известно, простодушен. И единственное оправдание иронии — стоящий за ней ум. Но именно нехватку этого свойства постоянно обнаруживают новейшие иронисты.

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир,

— возглашал Тютчев по поводу едва ли не самой идиллической французской революции 1830 года, сидя к тому же в еще более идиллическом Мюнхене. Но над его пафосом, кажется, никто не хихикал. Почему драматическая Москва девяностых годов, менее чем за десятилетие пережившая смену нескольких исторических формаций, располагает к язвительной усмешке, — не вполне ясно. Тезис «все кал, кроме мочи» считается безукоризненным прежде всего потому, что существует множество недоступных общественности обстоятельств, властно определяющих истинную расстановку фигурантов: «на самом деле Ельцин…», «на самом деле Чубайс.», «на самом деле Черномырдин.» и проч.

Этот многомудрый довод, родственный идее о мировой закулисе, самый глупый из всех возможных.

В событиях такого масштаба, как российские реформы последних лет, очевидный результат заведомо важнее не видной глазу подоплеки, сколь бы она ни казалась убойной. Совершенно несущественно, что «на самом деле Александр II.», существенны реформы Царя — освободителя. Совершенно безразлично, что «на самом деле» Ленин или Корнилов. Если выяснится, что хитроумный Ильич, делая большевистскую революцию, «на самом деле» хотел сохранить самодержавие на Руси, а недальновидный генерал, наоборот, с ним злоумышленно боролся, на оценку революции 1917 года это не повлияет, потому что в любом случае у нее есть неотменяемые следствия. И над ними тоже никто не хихикает. Глобальность обязывает к прямодушию. Даже Оскар Уайльд знал, как важно быть серьезным. «Будущее России — в реформах Гайдара и Чубайса, а не в олигархическом капитализме Березовского и Гусинского», — верна или неверна эта лапидарность по существу, она, по крайней мере, грамотна по форме.

Ирония, неотразимая в борьбе с частностями или, наоборот, с чем — то великим, навеки застывшим, пасует перед живым, меняющимся масштабом. Сегодня она только путает. Она не просто лишилась опоры в здравом смысле, она стала антиисторичной. И к тому же антикультурной.

Конец иронии с концом грамотности

Те же десять лет назад оппозиция советского официального искусства, рутинного де — юре, и когда — то гонимого, «неофициального», но уже рутинного де — факто авангарда породила нечто третье: русский постмодернизм, все ту же иронию, равно беспощадную к обеим реальностям. Беспощадность эта настолько восторжествовала, что исподволь сменилась бескрайней терпимостью: старые песни о главном ознаменовали поворотный в общественном сознании этап. Если теперь подсчитать приобретения и потери, то выяснится, что первые — ничтожны, вторые же — невосполнимы. Во всяком случае, обе культурные реальности, хоть и давно ущербные, рассеялись бесследно, а никакой иной взамен не возникло. Главный урон постиг иерархию. Любимый тезис — «все кал, кроме мочи», — породивший безысходную политическую ипохондрию, в культуре, напротив, привел к безудержному разливу благодушия. Стеб надо всем обернулся приятием всего. Перейдя со сталинского искусства на авангард, ирония уравняла не только гонимых с гонителями — что было б еще полбеды, — но и имение с наводнением. Сначала ампир во время чумы в шутку называли классицизмом, потом почти без шутки и наконец совершенно всерьез: в результате разницу между Кваренги и сортиром с фронтоном изъяснить весьма затруднительно. Прямым следствием этого стал лужковский стиль, справедливо и повсеместно поносимый, но вообще — то образцово постмодернистский: обязательные парижские мансарды, немыслимые в Москве просто климатически, венчаются обязательными башенками, как бы идеально русскими, что на практике оборачивается чем — то карикатурно азиатским, на зависть любому Самарканду. То, что постмодернизм опосредован и ироничен, а столичное градостроительное хамство непосредственно и патетично, дела не меняет. Разница эта опять же неизъяснима, как в грымовских заставках РТВ, где пародийные софизмы Козьмы Пруткова — «Если хочешь быть счастливым, будь им», «Зри в корень» и проч. — поданы кладезем расхожей мудрости и священной русской традиции одновременно. Человек ко всему привыкает — и к Церетели тоже. Но ведь не так обескураживающе быстро. Смеется тот, кто смеется у кассы, — блаженная вера в этот последний оставшийся, но зато незыблемый идеал всего лишь за какой — то год реабилитировала великого Зураба, поклониться которому спешит весь российский истеблишмент. Некогда заскорузлые авангардисты теперь соревнуются в цинизме — кто быстрее выцыганит у сатрапа денег. И в самом деле, он ничем не плох, коли нет разницы между печным горшком и бельведерским истуканом, что можно вычитать в любой постмодернистской шпаргалке. Ирония, как и все заведомо вторичное, была хороша и плодотворна, покуда существовало нечто первичное — пресловутые базовые ценности, пусть и уродливые. Конец их — ко злу или ко благу, сейчас неважно — обозначил конец иронии. Мудрено шататься из стороны в сторону, когда почва выбита из — под ног. Время не лихо разбрасывать, а смиренно собирать камни: учиться элементарной грамотности и изрекать корявые трюизмы. Иерархия есть и всегда будет. Письменность началась не с Д. А. Пригова и, следовательно, на нем не кончится. Аполлон дороже печного горшка. Один Кваренги стократно превосходит весь сталинский большой стиль. Трагедия значимее комедии, не говоря уж о фарсе. Утверждение ценнее отрицания потому, что содержательнее. Чувствительность лучше бесчувствия потому, что уязвимее. Пафос выше иронии потому, что содержателен и уязвим сразу. Не нужно бояться быть смешным и писать ретроградные, реакционные сочинения.

Провинция как центр мира

«Живая плоть» Педро Альмодовара — лучшая картина сезона поучительна для русских кинематографистов.

Новейший психологический триллер Альмодовара сделан по всем его фирменным правилам. Первейшее из них — путаница. Комедия или, в данном случае, мелодрама положений с калейдоскопом судьбоносной информации на крошечном отрезке метража — так сказать, путаница по жизни. Виртуозной драматургии здесь под стать виртуозная камера и мизансценирование, вдохновенное и даже настырное: в результате каждый поворот, а их сотни, имеет не только сценарное, но и пластическое разрешение. Перепады от высокого к низкому, от иронии к пафосу, от эпоса ^ к кичу, от музейной культуры к попсе, от тициановой «Данаи» как знака к ней же в виде обоев и проч. — путаница интонаций, жанров и стилей, в очередной раз прочувствоед ванная с завидной свежестью, о чем спустя три десятилетия явно уставшего постмодернизма и говорить неловко. Наконец, главная путаница, тоже не раз опробованная Альмодоваром, — провинция, горделивая как столица: причудливейшая, гротескная испанскость, поданная как величавая и несомненная haute couture.

Относительной новостью является другое. Один из самых условных современных режиссеров все более озабочен сюжетным правдоподобием. Безоглядный антипсихологизм, кажется, выходит из употребления. Чем фантасмагоричней наворот событий, тем рациональнее делаются мотивировки. Совершеннейшая абстракция, каковой является любая haute couture, составлена в «Живой плоти» из самых конкретных прозаических деталей. Плоть здесь и впрямь живая, с адресом, с пропиской. Герой имеет историю, тщательно обдуманную, то исключительную, то, наоборот, заземленную, и она столь же тщательно сопряжена с зигзагообразной историей родины.

Сын проститутки, «простой паренек» по имени Виктор, появился на свет в 1970 году, в самые мрачные для новейшей Испании времена гонений на все свободы. Рожденные в года глухие пути не помнят своего: собственно вся эволюция победоносного Виктора через любовь — кровь — морковь, через страсти в клочки, невольное преступление и незаслуженное наказание и есть мытарство культурного героя, обретение пути гулящей, незнамо кому отдававшейся Родиной и ее блудным незадачливым сыном. После двух третей пройденных испытаний, как и положено, наступает кульминация. Это, разумеется, Библия и приют для больных СПИДом детей, в котором Виктор работает волонтером. В конце — развязка: награда, собственное счастье, в муках обретенные жена и ребенок. Все это святочное, выспреннее, безнадежно сентиментальное зрелище совершенно не выглядит ни выспренним, ни сентиментальным.

И дело не только в эстетике. Не только в том, что матерый постмодернист весь океан своих слез выжимает через смех: этот старый фокус был бы достоин уважения, но не разбора.

Дело в том, что среди собираемого Альмодоваром родимого мусора есть множество сомнительных и несомненных чудес: и затверженное, почти обессмысленное слово Божие, и показное — непоказное милосердие, и простецкая буржуазная мораль — все в конце концов стало национальным достоянием, как рекламный щит на улице, как тицианова «Даная» из Прадо — в качестве нетленной картины или обойной, неважно. Все объединено Испанией. Вовсе не подиумный блеск, не парадоксы, не эпатаж, не экстравагантность, а ощущение провинции как пупа земли и своей истории как мистерии — основная черта сегодняшнего Альмодовара.

Ее можно назвать традиционно испанской или, скажем, каталонской. Мадрид XVI–XVII веков, как и Барселона начала XX, — такие странные конгломераты провинции и столицы. Ее можно, напротив, счесть остро современной, панъевропейской и кинематографической. Все крупнейшие режиссеры последних десятилетий не стесняются, а настаивают на своей провинциальности: и Фасбиндер, и Джармен, и Кеслевский, и даже Гринуэй, у которого, впрочем, своя столица — Рим. Но и Гринуэй, не говоря об остальных, находится в естественной оппозиции к общепринятой метрополии — к Голливуду. Россия, которая, подобно Испании, на свою провинциальную столичность была всегда счастливо обречена, опять избегает наследства, дарованного судьбой. Русские режиссеры, малобюджетные, многобюджетные, всякие, дружно раздавленные Тарантино, грезят об одном далеком Лос — Анджелесе. И это в отечественной традиции: тоска по чужому, по заморскому принцу, по неохватному и небывалому, Москва — Третий Рим как страх перед собственным великим предназначением. Пожалуй, один Никита Михалков со своей водкой — шубой — балалайкой — худо, бедно, пронзительно фальшиво, как умеет, — вписывается в общеевропейскую историю.

Жан Огюст Доминик Энгр. «Смерть Леонардо да Винни»

Незамерзающий ручей

Здесь происходит очищение души от скверны, как поездка за город, в природу.

После гаденького, злобненького репортажа по ТВ о выставке С. Андрияки живые картины художника поразили. Свет, солнечные лучи, туман, запахи родного Подмосковья, цветы и все — все рождают в душе почти восторг.

Вы гениальны!!!

Все круто!

Очень! Очень! Очень! Красиво, живо, ярко, как наяву. Просто смотрела бы и смотрела. Черемуха просто благоухает — стояла и чувствовала.

Хочу с Вами познакомиться.

Из книги отзывов на выставку «Волшебство акварели» заслуженного художника России С. Н. Андрияки

Классно! Так освежает (особенно после Сурикова)!

Народное искусство

Андрияке в этом году исполняется сорок, и выставка его — во всех отношениях юбилейная, пятидесятая по счету. Экспозицию, развернутую в Инженерном корпусе Третьяковки, прямо под Суриковым, открывал сам мэр Москвы Ю. М. Лужков. Мало кто из ныне живущих удостоился высочайшего присутствия и, кажется, никто — Лаврушинской обители. Видимо, потрясенная таким оборотом событий, программа «Сегодня» не вытерпела и выдала отчет, иронический, разумеется, но в сущности благодушный, — тот самый «гаденький, злобненький репортаж по ТВ». Остальные критики — ни левые, ни правые, ни серединные, ни концептуалистские, ни традиционалистские — не снизойдут даже до этого. И потому, что над Андриякой смеяться грех, и потому, что зрительские суждения вполне исчерпывают сюжет. В книге отзывов уместилась вся правда о живописце: к «запахам родного Подмосковья» добавить нечего. Честные акварели по мокрому и по сухому. «Ненастная осень», «Осень в Голутвино», «Церковь Пимена Великого зимой» («Малого Вознесения на Никитской», «Покрова Богородицы в Медведково», «Вознесения в Брюсовом переулке» и проч., и проч., и проч.), и снова «Рожь», и «Гонят стадо», и «На даче», и «Букет полевых цветов», и «Махровая сирень», и та самая «Черемуха», что благоухает, и столь же благоухающие «Домашние пироги».

Достойную монотонность нарушают как раз натюрморты — свежайшие «Раки и пиво» (1998) — в неожиданно голландском вкусе, но с преображающей русской деталью: дары рек и моря, величественные, как у Снайдерса, а на заднем плане лирическое отступление — «два кусочека колбаски», любительской, с трогательным жиром.

Нельзя сказать, чтобы Андрияка халтурил, — напротив, он очевидно старается, что и сообщает его выставке вполне космическую бессмысленность: непонятно, зачем весь этот тягостный, денно — нощный труд. Художественная воля — единственное, что всегда приковывает к картине, — здесь отсутствует напрочь. Остальное в меру сил наличествует. Какое — то рисование, даже чувство цвета: и то и другое лучше, чем у Глазунова с Шиловым. Безвестные мастера — умельцы из века в век пашут с той же аккуратностью и вдохновением. Вспоминается Палех: за сто последних лет русский пейзаж — на холсте ли, на бумаге — в него и превратился, с той лишь разницей, что вместо золота и киновари тут другой канон. Все сквозит и тайно светит наготой своей смиренной — тоскливо — серое, неизбывно сиротское и в то же время дамское: «Серебро дождя», «Незамерзающий ручей».

Забавно, что разросшимся Палехом захвачен и чужой, голландский, натюрморт: отныне он тоже стал родным.

Сам Андрияка, может быть и бессознательно, знает свое место: недаром он подписывается не «Сергеем», не полным именем как творец, а инициалами «С. Н.» как частное лицо.

И событие создал, конечно, не он, а Третьяковка, отдавшая бог весть кому лучшие в Москве стены, да Ю. М. Лужков, благословивший вернисаж. По сути, перед нами кураторский проект столичного мэра — только в этом качестве выставка «Волшебство акварели» и в самом деле интересна.

Народная власть

Роман градоначальника с живописцем имеет весьма почтенную историю. Здесь есть множество примеров, и всякий раз прошедшая через столетья пара покрыта общим флером. Где прихотливый художник, а где крепкий хозяйственник — не разберешь. Одно почти неотделимо от другого. Начальник Флоренции, поэтический Медичи неслучайно связан именно с утонченным Боттичелли, начальник Феррары, коварный герцог д’ Эсте — с затейником Козимо Турой, начальник Мантуи, просвещенный Гонзага — с ученым Мантеньей, начальник Дижона, Филипп Добрый — с благочестивым Ван Эйком. Это относится даже к начальникам Рима, хотя их отличает полагающееся сану однообразие: титанический Юлий II сроднился с титаническим же Микеланджело, божественный Лев X — с божественным Рафаэлем.

У Лужкова с Андриякой пара не складывается: кряжистый мэр и вялое волшебство акварели не созданы друг для друга.

Так, во всяком случае, кажется. К тому же, несмотря на различия, ставшие явственными со временем, при жизни все живописцы стремились отразить одно: могущество и роскошь властителя. Роль Андрияки прямо противоположная — он призван утвердить поэзию шести соток.

В этом диалектика Ю. М. Лужкова. Очевидно, что описанные исторические пары восходят к главному мэру всех времен и народов Периклу и к главному же творцу — Фидию. Столь же очевидно, кто именно работает Фидием в сегодняшнем московском полисе. И это не Андрияка. Но излишняя очевидность все время вуалируется: Перикл Михалыч то и дело крякает на алчного своего Зураба, впрочем, деликатно тушуясь перед волшебной силой искусства, — тому, кого карает явно, он втайне милости творит. Вслед за очередной проработкой следует очередной же заказ, власть при этом спасительно дистанцируется от плодовитого ваятеля. Дистанция необходима. Дело не в том, что поставляемая З. К. Фидием роскошь есть ужасающее непотребство, — так Лужков очевидно не считает. Дело в том, что сама роскошь должна быть чужда народной мэрии. Не месяц под косой блестит, а кепка на лысине. И это неизбывно при любом строе. Заветный толчок, к которому посторонним доступ воспрещен, можно сложить хоть из изумрудов, это святое, но память о дачном сортире — скворешнике всегда окрыляет властное чело. Так настает черед Андрияки.

Простая и доступная, кепка на выходные выезжает «за город, в природу» и окучивает свой скромный участок: газон перед окнами, три куста за домом. А в поле рожь, и вдалеке гонят стадо. Там серебро дождя, там незамерзающий ручей. Там уголок старой Москвы и церковь Малого Вознесения. Жена собрала букет полевых цветов; пахнет черемухой и домашними пирогами. Кто приезжает, кто отбудет, а мэр выходит на крыльцо, об ужине он позабудет, а теплый ветер долго будет ласкать открытое лицо.

Жан Франсуа де Труа. «Завтрак с устрицами»

Дух мелочей прелестных и воздушных смешался с рыбным

На этой неделе «Московский Дом фотографии» Ольги Свибловой при поддержке концерна «Нефтяной» презентовал «начало фотографической весны в Москве» экспозицией Барона де Мейера, развернутой в «Театро». И предыдущие «фотографические весны», и другие многочисленные проекты Свибловой отличались редкой по нынешним временам осмысленностью — чем хороша и новая экспозиция, начиная прямо с ее идеи: выставить одного из самых изысканных фотохудожников начала века не в музее, а в дорогом столичном ресторане.

Барон де Мейер, получивший свой титул после тридцати лет и писавший его как имя собственное, с большой буквы, был самым высокооплачиваемым фотографом «Vogue» десятых годов и «Harper’s Bazaar» — двадцатых. Родившись в 1868 году, он умер после Второй мировой войны в глубокой старости и малой известности, хотя на протяжении нескольких десятков лет слыл бесспорным законодателем мод и как фотограф, и как эссеист. В некрологе, опубликованном «Лос — Анджелес Таймс», его фотографическая деятельность не была упомянута вовсе, что даже и удивительно: с Бароном де Мейером связан эффект заднего освещения, благодаря которому герои окружаются распыленным сиянием — из — за кулис, как из алтаря.

Эта перепутанность мистического и эротического — водоворотом мы схвачены последних ласк, вот он, от века назначенный, наш путь в Дамаск, — остро волновавшая в десятые годы и все глуше в тридцатые, миру, пережившему самую страшную в истории человечества войну, казалась одной только ветошью, пропахшей нафталином.

С 1960‑х годов начинается новое триумфальное шествие сецессии. Первая колом, вторая соколом, остальные мелкими пташечками. Гении возвращались с видимым усилием, все подряд — с нераздумывающей легкостью. Тоска по роковому и гривуазному модерну, бывшая уделом одних избранных, очень быстро стала достоянием кинематографа и подиума, а значит, ширнармасс. Старика Хэма сменил Есенин с трубкой, а потом и Бердслей — избранные почувствовали себя обманутыми. На этом, собственно, строится вся эволюция моды в XX веке. Так называемый «хороший вкус» весьма снисходителен к «низкому», но абсолютно нетерпим к «среднему». Не ровен час, вас поймут неправильно. Аллой Пугачевой или фильмом Астрахана можно восхищаться без всякой опаски, это легкий хлеб; объявить о своем пристрастии к Никитиным или к Эльдару Рязанову это подвиг, на который осмеливаются лишь самые отчаянные. Ужас перед «средним» распространяется и на классику.

Корреджо, которого в XVI–XVIII веках ставили вровень или выше Рафаэля, безнадежно сдал свои позиции как раз к началу XX, когда утвердился среди буржуазии. В ту пору Александр Бенуа, едва скрывая презрение, называл его «великим мастером в искусстве нравиться зрителям». Но за прошедшие годы сладостный итальянец явно утратил это свое мастерство и снова стал мил немногим ценителям прекрасного, которые еще недавно боготворили Боттичелли или Босха с Брейгелем, или импрессионистов, о чем нынче не вспоминают без мучительного стыда. Под неистовым напором коммуникативности башня из слоновой кости, незыблемая столько столетий подряд, если не рухнула, то навсегда накренилась. Закрытая по определению, она вдруг стала беззащитно прозрачной. «Хороший вкус» по — прежнему остается «хорошим», но теперь он рабски зависим от «среднего». Это — обратное общее место, как бы глубоко и тонко оно ни было прочувствовано. Пройдет двадцать лет, и все поменяется заново. Ничто не в силах устоять перед адаптацией «средним», и самое элитарное в первую очередь. Даже Пруст со своим Вермером Делфтским профанируется со свистом: гигантские очереди на прошлогодние выставки в Вашингтоне и Гааге, конечно, оскорбительны, но что с этим поделаешь. Все превращается в масскульт или ничто в него не превращается — с обеими этими максимами можсно согласиться с одинаковым удовольствием. Коли так, то и «хороший вкус», и «средний», и «низкий» есть категории не вполне отчетливые и, главное, вполне неважные.

Чтобы традиция цвела и пела, нужно лишь одно: определить явление. Что такое Барон де Мейер? Для русского человека он сродни раннему Михаилу Кузмину — дух мелочей прелестных и воздушных. Вкусный это дух, безвкусный? — бог весть. В любом случае он конкретен: «Где слог найду, чтоб описать прогулку, шабли во льду, поджаренную булку и вишен спелых сладостный агат…» Можно сказать, что это упоительно, или малость пошловато, а можно — что заведение стоит у моря. Ольга Свиблова придерживается последней методологии. Есть ресторан «Театро» с залом «Лобстер», где шабли во льду и для желающих наверняка поджарят булку. Там, окруженные сиянием, томятся по стенам герои Барона де Мейера. Моря не будет. Но вишен спелых сладостный агат поднесут со временем.

Март 1998

Рафаэль Санти. «Парнас»

Автобус в Дельфы

Апрель 1998

На беглый взгляд, который, однако, пронзителен и свеж, как все поверхностное и первое, в Греции есть либо вечность, либо кич — и ничего посредине. Определить, что — великая вечность, а что — убогий кич, куда сложнее, чем кажется. Просто — душный ответ — чистые остатки Парфенона на девственном румянце небосклона, конечно же, вечность, а лавки со слепками, понятное дело, кич, — уж слишком простодушен. Хотя бы потому, что на Акрополе, пуще, чем на Манежной площади, идет перманентный новострой, и кариатиды Эрехтейона заменены копиями, то есть в сущности теми же слепками, только на рубль дороже, и дарованная Афиной священная олива посажена, кажется, лет сто тому назад. Но это не имеет никакого значения: все в конце концов лишь знак. Такая концептуалистская мудрость будет той же глупостью, разве чуть более просвещенной. От знаков голова кругом не идет и слезы из глаз не льются. Но, оставив в покое неопределяемое главное, займемся тем, что попроще, — отсутствующей серединой.

Наглядное отсутствие взывает к описанию. Фикция легко познаваема. Греческая фикция — это туристы со своими средствами передвижения. Удобный автобус из Афин в Дельфы был абонирован выходцами из Массачусетса: меня подсадили, определив в соседки по трипу двухметровую фермершу с лицом приплюснутым и красным, как у водителя — дальнобойщика. Пожилая уже много лет, но по — прежнему бодрая, она для поездки к Аполлону надела кофту цвета детской неожиданности и чисто выбрила морщинистый затылок. Три часа туда и три часа обратно она не иссякала: все взывало к ее удивлению, и все было nice. И я поначалу тоже: «Вы очень милый. Это так неожиданно. Я очень люблю животных. У меня есть кошка. Она такая милая. А вы любите кошек?» Наша коротконогая гидша — голова — грудь через каскад в три подбородка, с карикатурно длинными клипсами, как колоннами по фасаду, — колыхалась, повторяя каждое простейшее слово по нескольку раз, словно не она, а ее слушатели были слабы в английском: «Мы посетим Дельфы с горой, гора Парнас (столько — то метров), гора Геликон (столько — то метров), потом сходим в музей, и будет ланч, ланч. После дивного ланча нас ожидает, ожидает нас остановка в деревне Арахова. Это сюрприз. Это вам от меня подарок. В Арахова три тысячелетия живут ткачихи. Они ткут специально для вас, именно вам греческие вещи. Их можно будет купить». «Nice», — воскликнула фермерша, громко одобряя сюрприз и подарок. «Аполлон победил Пифона и выбрал, выбрал Дельфы. Там он основал храм, храм», — умилялась гидша. «Nice», — одобрила услышанное фермерша. За окном подымались горы. «О, — сказала моя соседка. — У вас есть такие в России?» — «Да, в Крыму», — механически ответил я, не предполагая за ней геополитической ушлости. «Но ведь Крым на Украине», — удивилась старуха и посмотрела на меня с подозрением неожиданно осмысленными глазами. «Nice» мгновенно улетучилось. А она не такая темная, как привыкла казаться, подумал я.

Два подростка, внук фермерши и его товарищ, сидели через проход в одинаковых майках с Леонардо Ди Каприо, купленных, видимо, только что на туристических развалах меж бесконечных куросов и Адонисов: Ди Каприо — единственный голливудский бог, сегодня допущенный в сонм олимпийцев. Двое его фанов сейчас в автобусе хихикали, как я думал, над гидшей, над Арахнами из Арахова, ткущими тридцать веков свое тряпье, но, как выяснилось, над картинками: с виду обычными туристическими открытками, продающимися на тех же развалах. Это была краснофигурная греческая вазопись, но не простая, а золотая. Какой — то современный умелец взялся изображать все то же самое, но в момент соития и со вздыбленными фаллосами — в древней вазописи это тоже было, но сухо и абстрактно, еще, поди, возбудись, а здесь сочно и полнозвучно, порнография, стилизованная под традицию. Получился товар необычайно ходкий: туристы легко отдают деньги, чувствуя себя застрахованными спасительной двусмысленностью — так до конца и не ясно, чем именно они наслаждаются, — поучительный пример кича, смыкающегося с музеем. Фермерша, заставшая внука за неприличным занятием и поднявшая скандал, обманулась чистосердечно. Прослышав от кого — то, что античность не чуралась похабства, она обрушилась на Древнюю Грецию, и кто скажет, что была не права.

Время, отведенное на Дельфы, оказалось втрое меньше самого путешествия. Вверх на гору — Афинская сокровищница, Скала пифии, Храм, Театр, Стадион. Кажется, где — то есть камень Омфал, считавшийся центром мира, но надо вниз — Стадион, Театр, Храм, Скала пифии, и быстро в музей, и через все залы к «Возничему», и тогда останется час на ланч, центр мира обретается в ресторане.

А потом вожделенная Арахова, венец всего трипа, автобус подан прямо к магазину: голова — грудь, колыхаясь клипсами — колоннами, и здесь ведет свою экскурсию. Это миг ее торжества: кульминация совпадает с развязкой. Но и ассортимент тоже совпадает со всем на свете. Арахны из Арахова, оказывается, тридцать сотен лет подряд ткут то, что продается в Афинах, да ив других городах мира, с китайскими, таиландскими и индийскими ярлыками. На родине, впрочем, это стоит раза в полтора дороже: в араховские цены само собой входят комиссионные гидши.

На обратном пути моя спутница успокоилась. Поездка удалась, Дельфы ей понравились, «так красиво, так красиво», ланч вышел на славу, и она смирилась с античностью: в деревне Арахова купила коврик для кошки. Автобус вновь погрузился в дорожный мрак, по обочинам опять лежал грязный снег, в Дельфах его не было.

Вдруг просветлеют огнецветно

Их непорочные снега:

По ним проходит незаметно

Небесных ангелов нога,

— это точно про Дельфы сказано, где погода меняется наглядно и словно всегда светит солнце. Там, стоя над Театром (нужно скорее бежать на Стадион) среди американских старух, неизбывных итальянских школьников и невесть откуда взявшихся русских, можно понять «глубокое и голубое» и, прости господи, «космос», и что такое «эхо». Пушкин, никогда не выезжавший из России, знал (откуда?), что именно здесь возникла Рифма:

Помня первые свиданья,

Усладить его страданья

Мнемозина притекла.

И подруга Аполлона

В тихой роще Геликона

Плод восторгов родила.

Гидша, другая, не наша, то есть, наоборот, наша, привезшая в Дельфы русских туристов, тоже смутно что — то знала и продемонстрировала фокус. Это был трюк, заученный и трудный, потому что кругом щелкали фотоаппараты: «Кать, подвинься влево, вид не лезет». Но гидша отважно ступила на пустынный Театр и, обходя его — встаньте, дети, встаньте в круг, — стала хлопать в ладоши. Гул поднялся до небес, но утонул в криках. Гидша растерянно помолчала и вдруг запела:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит, —

То мое сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит.

У Висконти в «Смерти в Венеции» есть сцена, до отвращения на это похожая. Когда Ашенбах в последний раз идет на пляж, бесконечное Адажиетто из Пятой симфонии Малера, которое все про высокое, все про культуру, вдруг умолкает и сменяется «Колыбельной» Мусоргского («Спи, усни, крестьянский сын»), как бы простонародной, исполняемой а-капелла. Холерная Венеция опустела, пляж будто вымело, осталось одно море и одна русская семья, и на весь берег, как на весь мир, звучит отходная умирающей Европе. И так же в Дельфах, стоя на божественной древней сцене и тихим голосом перекрывая несмолкаемый шум, гидша — плагиаторша выводила свое, еще более простодушное и заунывное:

Извела меня кручина,

Подколодная змея!..

И, многократно усиленное эхом, неслось над Театром, к Стадиону и вверх к Парнасу:

Догорай, гори, моя лучина,

Догорю с тобой и я…

Что она думала и думала ли вообще, или привычно показывала фокус, или ощутила вдруг, или поняла, — Бог весть. И что здесь кич, а что вечность? И что думали и понимали старуха с бритой шеей, хитрая гидша голова — грудь и два мальчика с похабными открытками и Леонардо Ди Каприо на груди — один курос, другой Адонис? Что ощущали они, оказавшиеся в этот день и час в Дельфах перед горой Парнас, сияющей, равнодушной — поочередно всех своих детей, свершающих свой подвиг бесполезный, она равно приветствует своей всепоглощающей и миротворной бездной.

Тюрьма как воля и представление

Воля

Выслушав нескольких человек, знавших понаслышке о закрытом докладе Хрущева, Ахматова поняла, что именно случилось, и 4 марта 1956 года сказала Лидии Чуковской: «Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза — та, что сажала, и та, которую посадили». Такое глядение, мало — мальски вдумчивое, неизбежно заканчивается Нюрнбергским процессом, в возможность и даже неотвратимость которого оптимистическая Ахматова, надо думать, верила.

Нюрнбергский процесс, то есть восстановление поруганной человечности, необходимое homo sapiens как виду, может происходить двояко: под эгидой государства (или государств), либо в порядке самосуда, но в этом случае, естественно, в ущерб авторитету власти. В первом, общеполезном варианте никакого Нюрнберга не наблюдалось — ни в 1956‑м, о чем никто и не смел помыслить, ни в 1986‑м, когда было уже поздно и словно в насмешку возникло перспективное слово «перестройка», ни в 1991–1992‑м, во время унылых препирательств с КПСС, ни в 1993‑м, когда после октября можно было запретить коммунистические и фашистские партии в кулуарно со здававшейся ельцинской конституции.

Верные сталинисты, возненавидевшие неосторожного Никиту, видимо, поняли, что случилось, одновременно с Ахматовой в начале марта 1956 года. Обвиняя Хрущева в том, что он открыл все шлюзы — заслоны и сейчас начнется уголовная эпоха, они были абсолютно правы. «Отдельных перегибов времен культа личности» не бывает. Бывают будни великих строек или открытый Нюрнбергский процесс. Система какое — то время еще может просуществовать в новой межеумочности (и то, как выяснилось, недолго), но человек рефлекторно ищет человеческого, и если не в правовом поле, то в любом другом. Нюрнберг был необходим Германии, а не союзникам. Любое событие, состоявшееся или нет, имеет последствия. Эхо прошедшей войны — пошлое словосочетание, но эхо от этого никуда не девается.

Крушение всех непререкаемых атрибутов государства — армии, полиции, суда и проч. — результат не последних пяти — десяти лет, как полагает наивная патриотическая оппозиция, — так быстро ничего не рушится, — а сорокалетнего Нюрнберга, вяло текущего помимо и вопреки воле государства.

Правовое возмездие виновным нужно не для того, чтобы старенький и никому уже не вредный Иван Иванович, мирно растящий редиску на грядке, простудился бы в сырой камере, а для того, чтобы столь же старенький и преданный своей редиске Иван Никифорович чувствовал необходимую защищенность. Он может полагаться либо на закон отцов, либо на сыновний автомат Калашникова. Больше не на что. Американская страсть к юриспруденции превратилась в сплошное общенациональное сутяжничество, в тяжбу всех со всеми: привычка бегать в суд, как по нужде, не вдохновляет — из священного места он делается отхожим. Закон, исповедуемый слишком рьяно, профанируется по сути: это — как с причастием, к которому ходят в Страстной Четверг по предписанию (без чего в прошлом веке гимназистов не допускали до экзаменов) или каждое воскресенье, коли душа просит, но не дважды в день, как выходит у неофитов. Впрочем, вообще не ходить — больший грех. Пародийный суд все же лучше, чем его отсутствие.

Иначе страна становится зоной: блатной психологией пронизано все снизу доверху. Например, уход Черномырдина можно, наверное, трактовать многообразно. Это не отставка в западном понимании слова и не устранение — в советском. Западная отставка не гром среди ясного неба, ей сопутствуют или скандал, имеющий некоторую временную длительность, или просто крючкотворство и формальности, советскому устранению — ритуал, разъясняющий чудесную перемену: вчерашний товарищ по партии оказался скрытым вредителем. В случае с Черномырдиным ни того ни другого не было: произошло опущение, как в лагере, процедура, которой дородного хозяйственника подвергли исключительно за то, что чересчур стал дороден. Такое мгновенное превращение «верха» в «низ», помимо блатного, имеет еще и культурологическое определение: постмодернизм.

Представление

Западный постмодернизм возник как реакция на выдохшееся мессианство авангарда. Жажда последней истины апокалиптична, а конец света все не наступает, истина все не обретается или (в противном случае) приедается, как, впрочем, и новизна. После сплошного и неистового стремления вперед захотелось немножко двинуться вспять — западный постмодернизм был в первую очередь ретроспективен.

Главной стала неожиданная ценность традиции, пробил час классики — европейский постмодернизм был во многом ностальгией по Большому стилю.

Большой стиль, иначе единство реального и идеального мира, в последний раз обретенное Высоким Ренессансом, потом, в маньеризме, утраченное и вновь как будто обретенное, искаженное, неуловимое или, наоборот, вечное, идущее еще с перикловой античности, нерушимое, непререкаемое, — есть перманентная тема европейского искусства нового времени от Караваджо и Веласкеса до Эдуарда Мане, Пикассо и Висконти. Для ностальгии по классике во всех ее причудах и поворотах имеется в Европе немереное пространство. В России оно — с гулькин нос, несколько гектаров ВДНХ, сгоряча обозванных Большим стилем и сладострастно по этому поводу обсосанных. И русский Палладио, и советский Кваренги, и коммунистический Микеланджело — это одни и те же колонны с фронтонами в конце проспекта Мира, один и тот же заплаканный до дыр платочек Шульженко. Одна и та же тюрьма.

Болезненная нестыковка или, наоборот, стыковка между искомой ордерной нормативностью и воспеваемой тюрьмой всегда ощущалась лучшими русскими умами. Про единство реального и идеального мира в тридцатые — сороковые годы можно говорить только усмехаясь. «Верх» здесь — заведомо самый ужасный «низ». Если что — то нельзя изжить, то лучше этим гордиться. «Низ»? — так пусть торжествует «низ». Горечь мгновенно улетучилась, и под это подвели знатную базу. Акценты сместились, упор был сделан на побочный и даже демагогический постмодернистский постулат о том, что все стили равно хороши и приемлемы. Так сама собой вышла индульгенция на любой произвол, все уравнялись со всеми, остался высунутый язык, и понеслось одно место по кочкам. «За меня не будете в ответе. Можете пока спокойно спать. Сила — право. Только ваши дети за меня вас будут проклинать», — писала Ахматова вскоре после всенародного бичевания «Доктора Живаго». И опять ошиблась. «Внучка Пастернака» и «внук Семичастного» сегодня звучат одинаково гордо.

Хендрик Тербрюгген. «Концерт»

Между

Июнь 1998

Приезд английского композитора Майкла Наймана стал суперсобытием московской культурной жизни — не только сам по себе, но и по своим последствиям. Два дня, собравшие в консерватории весь столичный свет, полусвет и свет на одну восьмую, воротничков с телефонами и рейверов, тщательно, перед зеркалом, выпачкавшихся ради знатного концерта, объединили всю московскую публику, претендующую быть или слыть модной. Но раскололи профессионалов. Пожалуй, впервые в здание на Большой Никитской, к которому было ни пройти ни проехать от запрудивших улицу машин, пришли люди, отроду там не бывавшие, и галерка, забитая демократическими безбилетниками, раскачивалась в такт музыке, как на рок — концерте. И вслед за ними качала головой музыкальная общественность, неприятно озадаченная этим казусом.

В изобразительных искусствах критерии мастерства смутны. Настоящего союза художников нет на Гоголевском бульваре, но нет его и выше. Концептуализм монопольно объявил себя всем вообще «актуальным искусством», и на здоровье; живописцам, по старинке пачкающим холст маслом, это безразлично, потому что неизвестно. Это не век нынешний и век минувший, как утверждают адепты «актуального искусства» (к их ужасу, на последней Венецианской биеннале Америка, a priori самая продвинутая, вдруг выступила жалкой оппортунисткой, представив себя не объектами, не акциями, не инсталляциями, а, страшно выговорить, живописью — мусорной, как водится), не два сталкивающихся, жарко полемизирующих направления, а эвклидовы параллели, беззаконные друг для друга и не озабоченные пересечением. Геометрии Лобачевского не предвидится: общей среды нет, нет и единства в критериях, нет даже мало — мальски согласованных профессиональных понятий. Ничего нет. В музыке и кино, кажется, наоборот. Тем заметнее выпадения и срывы. Майкл Найман и есть такое выпадение — срыв, но куда — то наверх, на необъяснимую высоту.

Английский композитор мировому музыкальному сообществу навязан кинематографом. В сущности, одним Питером Гринуэем, к фильмам которого он до недавнего времени писал все саундтреки. Слава его несомненно больше профессиональной оснащенности: на слух завсегдатаев консерватории оркестр Наймана играет почти болезненно, а сам он — болезненно без «почти». О сольной партии на фортепиано, во время которой композитор исполняет свою, к слову сказать, вполне стертую музыку к столь же стертому фильму Джейн Кемпион, и говорить неловко. Но публике это безразлично, как живописцам презрение концептуалистов; зал, до отказа набитый «смежниками» — художниками, архитекторами, дизайнерами, кинематографистами, — слышит что — то свое и ликует навстречу услышанному.

Пропасть между профессиональным и наивным искусством — вещь обычная. Но искусство Наймана наивным не назовешь. Музыковед, автор трактата о Кейдже, он изощрен, хотя и однообразен. Это ученая музыка, но без профессорской вялости, словно накачанная стадионом, все захлестнувшей эмоцией, которая не может ни пройти, ни разрешиться: скрипка истерично елозит по одному и тому же месту, упоенная собственной инерцией, — так истошно кричит болельщик или кот перед случкой, но ни гол, ни самка не могут прервать монотонной высоты раз взятой ноты. Она вырвалась на свободу и парит в поднебесье, нескончаемая и мучительная, вздувшийся живот напрягся, сейчас лопнет, и облегчающее пердение духовых становится живительной развязкой. Ученость в том, что почти всякий раз берется какая — то известная тема, Моцарта или Рамо, или Куперена, распавшаяся, разъятая и собираемая по кусочкам, и вновь исчезающая: животный вопль был звуком неопознанной феерии. Она развеялась, оставив по себе ноту — одну, и этого много. Минимализм как следствие былой избыточности; призрак целого, неотступно встающий над руинами. Само собой всплывает слово «барокко».

Все это у Наймана равно доступно и ярко, сложнейшая коллизия подана примитивнейшим способом, любое сердце заходится от сладкого восторга — понятного, непонятного, не суть важно. Где дворец, а где пепелище, какая разница. Феерия должна впечатлять. Найман и впечатляет. Разумеется, Гринуэю, всю жизнь занятому барокко, приглянулось это: композитор вроде бы из его маленького миленького садика, но хорошо справляется с пиаровскими функциями, налаживая контакты с широкой демократической общественностью из заполонивших все вокруг лесопарковых кущ. Найман стал переводчиком гринуэевской исключительности, поработав на этом поприще корысти ради: он двинул оторванного от жизни режиссера в широкие элитарные массы и заодно сам приобрел груз его изрядного интеллектуализма. В глазах «смежников» между Питером Гринуэем и Майклом Найманом возник знак равенства, и музыканты — профессионалы вынуждены с этим считаться, до конца не понимая, с чем именно, и кто, и, главное, почему обвел их вокруг пальца: остроумный, конечно, но двадцать пятый по счету минималист стал продаваться наравне с Филипом Гласом и вообще занял неподобающее ему место в академической табели о рангах.

Интересно, что ровно то же думают кинематографисты о самом Гринуэе. Им он кажется импортированным из художественной среды. Но художники видят в Гринуэе гениального дизайнера, который зачем — то прикидывается ученым ритором. И все дружно бранят манерного англичанина за равнодушие к жизни и уход в культуру, столь на самом деле радикальный, что его фильмы напоминают трактаты на мертвом языке. И к подиуму, и к кинематографической профессии это в самом деле имеет весьма опосредованное отношение, зато к искусству — прямое. Разрыв между профессиональным и полуэлитарным у Наймана или профессиональным и сверхэлитарным у Гринуэя сближает музыку и кино с изобразительным искусством — там это давно в порядке вещей. Дух дышит, если удается — ив архаике, и в новаторстве, и в станковизме, и в концепте, и в профессии и поверх нее, но скорее всего где — то между, а где именно — Бог весть.

Июнь 1998

Федор Толстой. Автопортет

Евгений. Утешение Петербургом

Ноябрь 1998

«Плачет девочка в банкомате», — острили осенью 1998 года, когда разразился кризис, и снять наличные стало почти невозможно. Радушные московские стены, безотказно плевавшиеся раньше купюрами, вдруг заглохли и снова стали просто стенами. Это было наглядно. Отказали не только русские банки. Отказал прогресс, подвела цивилизация, Запад обернулся своею азиатской рожей. Впору было сойти с ума, но Евгений, упертый в землю четырьмя ногами, решил для начала вынуть деньги.

* * *

Еще в девяносто втором году, когда начались гайдаровские реформы, он ушел из Петербурга в Москву — в жизнь, в люди, в буржуазную прессу, стал писать для одной газеты, потом для другой; разные издания принадлежали разным владельцам, и к злополучному августу у него скопилось по две пары пластиковых кусочков. Первая пара, выданная могучим сельскохозяйственным банком, из числа «системообразующих», оказалась уж совсем бессмысленной, декоративной; вторую — еще можно было отоварить. И даже окэшить. Но на нее перестала падать зарплата. Та пара, что не работала, была с деньгами, та, что работала, — без. Он долго думал, как быть, и, наконец, додумался до простейшего: перевести свои деньги с одних карточек на другие. Для этого он пересек поле и двинулся в банк, тот самый могучий, сельскохозяйственный. Банк стоял против дома в Митино, где он купил квартирку, маленькую, миленькую, беленькую и совершенно квадратную, в одинокой громоздкой коробке посреди пустыря, на котором все лето не замирала работа — экскаваторы, краны: новый театр должен был открыться к зиме. «Я хочу отправить свои деньги из вашего банка в N-банк; такие — то номера. Можно ли это сделать?» — спросил он. — «Конечно, можно», — устало процедил клерк, отлично зная, что, конечно, нельзя.

Шли дни, недели, стройка под домом печально затаилась, готовая зажить новым гудением; все бодрились, скрывая, что им урезали зарплату в полтора — два раза; счета в «системообразующих» банках заморозили, перевод в еще дышащий N-банк так и не поступил. Он решил полюбопытствовать, что стало с деньгами, и с изумлением обнаружил их на своем сельскохозяйственном счете. «Боже, какую вы совершили ошибку, — разахался тот же клерк, теперь сочувственный и словоохотливый. — Вы ведь все сделали правильно. Надо было только закрыть счет. Такая малость. Ах, ах, почему вы об этом забыли? И тогда бы ваши деньги застряли в проводах. И мы бы были вынуждены — через суд, конечно, — их вам вернуть. Или, например, открыть новый счет, который уже не подпадает под заморозку. И вы спа — кой — нень — ко, — клерк весь расплылся, смакуя мерзкое слово и представляя себе эту идиллию, — снимали бы денежки здесь и за границей». И в самом деле, как спасают деньги на просторах Родины? Как — как, вестимо, как. Уворовывая у себя и превращая в фикцию. Посылая в провод — в никуда и в никогда, как поезда с откоса. Юный певец Шура с вялым беззубым ртом любит журнал «Ом» — явствовало из постеров, торчащих по Садовому кольцу; знакомые, соревнуясь друг с другом в несчастье, рассказывали, как им снизили жалованье в три — четыре — пять — шесть раз, и все это с каким — то истерическим смехом; кругом начались увольнения; стройка под домом очевидно издохла, экскаваторы и краны свезли куда — то неведомо куда, и открылась земля, развороченная, обессиленная; премьером стал политический тяжеловес Примаков, и пошли говорить, что валюту вот — вот «запретят к хождению». N-банк, аккуратно выдававший владельцам аж доллары, прекратил это делать, когда на N-карточку упала зарплата. Такое совпадение. Каждый день он осаждал оставшийся банк одним вопросом: «Денег не завозили?», и ответ был одинаковый. Чтобы не отходить от телефона, он взял на дом халтуру, как при советской власти, — стал читать сценарии для внутренних рецензий. Один был про рейвера, укравшего миллион, другой про стриптизершу, которая вышла замуж. И тогда он понял, что все случилось, что долгая густая осень кончилась, и ничего больше не будет. Созидательница добродетельной стриптизерши позвонила извиниться, — не сможет зайти за рукописью, уезжает на фестиваль в Таллин. «Таллин… Таллин… — заграница — банкомат!» — осенило его.

Через неделю он уже стоял на Ленинградском вокзале, чтобы ехать в непривычном направлении с шумной русской делегацией; в вагоне выпил водки и успокоился, потом снова выпил водки и совсем успокоился. Ночью ему приснился банкомат с очередью: там шел митинг и сверкал театр, там высилась церковь, там были экскаваторы, краны, новостройка, тюрьма. И все пришли: клерк из сельскохозяйственного банка, трансвестит Шура, рейвер с миллионом, стриптизерша с супругом. Но банкомат не работал. Грустный Примаков объяснил собравшимся, что хождения денег больше не будет. Они звенели высоко в проводах, и на них с земли лаяла собака. Его трясли за плечо — пришла русская таможня, поезд стоял у границы. Где — то в глубине вагона в самом деле лаяла собака, брошенная на поиски наркотиков. Она их то ли нашла, то ли не нашла, но лай был жалобный и надсадный.

* * *

Сойдя с поезда, он сразу же устремился к банкомату и вытащил все свои деньги. Вожделенный ящик неустанно и сердечно выплевывал одну порцию за другой, и немыслимое, невероятное волшебство стало обыденностью и сделалось докукой. «То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною ужасною и тем более обворожительною мечтою счастья, — это желание было удовлетворено». Сделав свое дело, он приступил к изучению быта и нравов. И все ему не понравилось — ни современности тебе, ни истории.

Все эти длинные Томасы и толстые Маргариты его не впечатлили. Унылая тощая, страшно провинциальная готика вовсе не захватывала дух, как, скажем, в Брюгге. Ее потихоньку подкрашивали и помаленьку надстраивали: вечная штопка не прекращалась ни на век, ни на день, но делу это не помогало. Художественнее прочего выглядела чужеродная имперская архитектура — усадьба конца восемнадцатого века с фронтоном, с колоннами, щемящая, как в Петербурге, и с дикой черепичной крышей, надставленной под углом в сорок пять градусов. Все бы ничего, но дом осыпался: эстонская реставрация, видимо, этнически избирательна — своя усадьба да чужая.

Не понравились и фестивальные радости — поездки на ледяное море, шашлык — машлык, выпьем за эстонское кино, выпьем за русское. «Глядите, лебеди», — пищали уже взявшие на грудь русские артистки, тыча пальцем в воду, где, сжавшись от холода, стыли два комочка. «Они на зиму не улетают, у нас круглый год живут», — врали эстонцы. Не понравилась и звезда полувековой давности Джина Лолобриджида в роли фестивального фейерверка: каждый год перекраивая рожу, чтобы сохранить ее в неизменности, она уже лет тридцать нигде не снимается, а только пу — тешествует и теперь, наконец, добралась до Таллина. Но больше всего не понравился французский фильм, показанный как главный в последний день фестиваля. Фильм назывался «Воображаемая жизнь ангелов» и рассказывал о двух подружках — люмпенках, одна из которых все мечтала стать принцессой и презирала свое рабочее прошлое, а другая достойно карабкалась по камушкам. В финале первая выкидывается из окна, а вторая получает работу на фабрике. Картина была знаменитой и уж совсем плоской. Но именно это выбило его из колеи.

Запад для него всегда был главным авторитетом, он и квартиры выбирал с видом на Запад, и постель стелил головой к окну, и в минуту жизни трудную, еще с детства, привык поворачиваться туда, где Италия, строго на юго — запад, чтобы обрести спокойствие и ясность. Запад прост и прям, как мораль фильма про двух люмпенок или как таллинская ратуша. И, как они, примитивен. Он не спонсирует мечты стать принцессой — ни виды рейвера на миллион, ни замужество стриптизерши. Запад — это как в Эстонии: тяжкое медленное восхождение, а не московская фантасмогория, не воображаемая жизнь ангелов, не деньги, спасенные в проводах; это труд и дисциплина — то, чем вечно фальшивая Лолобриджида отличается от фальшивого в двадцать лет Шуры: два типа искусственности, но одна себе зубы вставляет, а у другого они вываливаются. Русская доавгустовская феерия, с виду более европейская, чем эстонское прозябание, недаром закончилась черт — те чем. Мираж рассеивается без остатка. Додумавшись до этого, он совсем приуныл. Он вдруг понял, что недаром жил в лужковском городе, и все его мытарства с деньгами — это московская история, что он часть своего миража, и ничего другого не достоин и ни на что уже не способен. И его потянуло домой. Но не в Москву, а в Питер.

И теперь, гуляя по Таллину мимо петербургского фасада с неожиданной черепицей, он воображал себя в любимом городе, где запад и убожество вовсе не синонимы, где своя феерия и свой мираж, но двести лет европейской культуры. И чувство законного превосходства переполняло его. У Мраморного, где крайнее пусто окно, он сворачивал направо, выходил на Дворцовую с лучшим в мире видом и шел по Неве до Медного Всадника, до арки на Галерной, где наши тени навсегда, и оттуда в Новую Голландию, и потом в Коломну, и обратно по Мойке до Строгановского дворца. Главной в этой прогулке — из Нижнего Таллина в верхний — по прямому равнинному Петербургу была, конечно, Коломна. Не московский едва освоенный и тут же заглохший пустырь с громокипящим по любому случаю мэром — то академик, то герой, то мореплаватель, то плотник — образность, уродливая и скоротечная, и не таллинская мелкая реставрация — здесь починим, тут надставим, — вдохновенная, как бухгалтерская книга, а Коломна — забор некрашеный, да ива и ветхий домик: вот выход. Как же раньше он этого не понял, и как все просто — сдать убогую квартиру — квадрат в Митино хоть за двести долларов и жить на них скромной, старинной осмысленной жизнью без строек, без проводов, без карточек. Так, разговаривая сам с собою и махая руками, он шел по Мойке, радуясь обретенной ясности, но в глубине души понимал, что ничего этого не будет, что он не сумасшедший, и незачем ловить завистливые взгляды прохожих — никто ему не завидует — и мечтать, чтоб злые дети бросали камни вслед ему, — никто не бросит. Внутри Строгановского дворца, как всегда, было тихо; там в самом миражном на свете дворике, со скульптурами по периметру сада, он приходил в себя и видел Томаса и Маргариту.

Когда же наконец вышел срок и он сел в поезд, то сразу уснул: в Строгановском дворике уже не было постылой готики, но валялись пластиковые стулья и сброшенная вывеска «Обмен валюты»; на одной из стен крупно мелом было написано «Запад не спонсирует мечты жить с Парашей»; по периметру сада, покрыв белеющие сквозь воду статуи, мелко разлилось Балтийское море. «Глядите, лебеди скрылись, — запричитали русские артистки. — Где они, где?» И с привычным чувством превосходства он, как в детстве, повернулся строго на юго — запад, зная, что сейчас их обнаружит, непременно найдет — куда же им деться? — и стал глядеть в плешивое пустое небо, но ничего там не увидел, ничего; и никто ему не помог — эстонские пограничники решили не беспокоить спящего.

Ноябрь 1998

Открытый город

Вон из центра

Уильям Хогарт. «Бездна»

Москва, конечно, велика, и даже очень, но это не метрополия, как Нью — Йорк или Париж. Потому что в Москве есть центр, а в современной метрополии его ни за что не вычислишь. Где центр Парижа — в Лувре, на Елисейских полях, у Оперы, в Латинском квартале, на Правом берегу, на Левом? Бог весть. Что есть центр Нью — Йорка? — уж во всяком случае, не даун — таун, таковым считающийся грамматически, тут жизнь умирает в семь вечера. Все остальное — на ваш вольный выбор. Есть китайский центр, есть итальянский, есть артистический, есть капиталистический, есть черный, есть гейский, есть университетский, есть захватывающе опасный и уныло безмятежный, есть, впрочем, и наоборот: захватывающе безмятежный и уныло опасный — все они красавцы, все центры. И ни одному из них нет дела до другого. Не то в Москве — здесь тесно, кучно, соборно, здесь тетка в пергидроли и с сумкой, и девица с ногами, и пенсионер с газетой, и пионер с конфетой, и бандит с пушкой, — все толкутся на Пушке. Везде в мире центр расширяется, в Москве — сужается. Этому можно найти разные объяснения, но сведутся они к одному. Один французский остроумец заметил, что тоталитарный человек выбирает люстру, а свободный — лампы. Вместо одного центрального света — разные боковые. Множественность центров — главное свойство демократического сознания и гражданского общества, уж простите за такой партикулярный набор слов. В закрытом городе только красная площадь, в открытом — любых цветов. Но сегодня получается, что, преимущественно, черных. Перевод этого с метафорического языка на обыденный поверг бы московскую милицию в ужас, потому что предполагает решительное увеличение сразу всех ее супостатов — и «лиц кавказской национальности», и китайцев, и вьетнамцев, и турок, и арабов, и негров. Тут уж ничего не попишешь, нынче это первый признак европеизма: чем больше «черных», тем цивилизованнее выглядит город. Если Россия захочет в Европу, то центр Москвы расширится, и она, как встарь, начнет развиваться кольцами: на одно пойдешь — там турок товар выложил, на другом — китаец суп разливает. Сладкой этой картине — помимо прочего — мешает то ли русская ксенофобия, то ли злокозненность властей. Поскольку вторым возмущаться осмысленней, поговорим о прописке. Даже замененная кокетливой регистрацией, она давно напрашивается на уничтожение — до каких пор в России будет крепостное право? На этот естественный вопрос есть два ответа, и они, как на грех, тоже про права: один про права коренных москвичей, другой про права незыблемого прошлого. Оба довода — из самых лицемерных.

Вон из музея

Отмена прописки — регистрации в Москве и введение здесь частной собственности на землю — два желанных либералами закона — наталкиваются на либеральный же кошмар: вдруг какие — нибудь толстые шеи задумают возвести прямо перед Кремлем свое Ласточкино гнездо, свой замок Бэтмана? Кошмар вообще — то дурацкий. Во — первых, на то есть соответствующие комитеты — комиссии, которым дарованы полномочия не только брать взятки, но ив исключительных случаях, например, не брать, а запретить Бэтмана. Во — вторых, мы уже договорились, что уходим вон из центра, далеко за Садовое кольцо, строить свое, новое: брежневская Москва так страшна и стерильна, что никакими микробами ее не изуродуешь. В-третьих, и Ласточкино гнездо Церетели, и Бэтман Клыкова уже стоят под самым Кремлем, который, заметьте, сдюжил, не рухнул. Это, собственно, и есть главное. Москва — не Флоренция и не Петербург, а пестрый старушечий город, полный ухабов и уродств, которые всегда имелись в ассортименте, — Советская власть здесь никакой революции не произвела. Но это были уродства живые, уродства времени, уродства, ставшие историей. Церетели — мастер такой радости. До слез, до воя жалко Александровского сада, пропавшего ни за грош, но ведь многое пропало. Хуже пропаж будут приобретения — рвущийся из православия ислам. Странным образом он лезет через окно в Европу. Москва читает журнал «Vogue» своими узкими глазами — стрельчатое, луковичное нечто, почему — то сидящее в ротонде, башенка, узорчатая, глупая, над парижской мансардой и распластавшееся в вышине раскаленное золото кастрюли, — словно крестовый поход закончился в XX веке оккупацией Франции, и русские под началом у турок отстраивают покоренную галльскую столицу.

Любую московскую постройку 19 века легко датировать с точностью до пятилетия: архитектура — как никакое другое искусство — зависит от времени; лужковская архитектура зависит от времени, которого не было. Это относится равно к ужасным образцам и к тем, что принято считать удобоваримыми. Милые аккуратные стилизации, заполнившие кривые милые переулки, то ли реконструкция с вялой фантазией, то ли очень почтительный новодел, смесь несуществующего настоящего с несостоявшимся прошлым. Только от самого простодушного невежества можно преклоняться перед музеем и одновременно уничтожать историю: всего лишь через несколько лет никто не поймет, какого времени дом. Времени больше не будет.

Пока оно есть, можно все восстановить по порядку. Ну, хотя бы уходящее столетие. В нем был буржуазный модерн, был сменивший его революционный конструктивизм, ранний сталинский стиль, поздний сталинский стиль, хрущобы, брежневская новостройка. И точно также были сметенные революцией бывшие, была деревня, хлынувшая на их место, частично уничтоженная в тридцатые, частично погиб — шая на войне, была лимита, пришедшая на смену деревне. И лимита, пришедшая на смену лимите. Кто здесь коренные москвичи? Чей музей сохраняем?

Вон из столицы

Нынешняя Москва возникла при Сталине, при нем же она неистово двигалась, потом застыла, обмякла и даже захирела, но вновь расцвела при Лужкове — на том пятачке, который уже обжили. Ренессанс претерпело хоженое место. Новой Москвы не появилось, новой идеологии — тем паче. Праздник 1997 года честно повторил все слоганы 1947‑го, хотя за полвека можно было бы соскучиться. Отсюда всеобщая убежденность в том, что московская идеология построена на штампах — о, если бы! Штамп не так уж и плох, потому что безмятежен. В чертах у Ольги жизни нет — скучно, наверное, но и слава богу: с лица воды не пить. Со штампом легко, со штампом привычно, как дома в тапочках. Свежесть, наоборот, тревожна, иногда — чересчур.

«Москвичи и гости столицы» — чем не штамп, но он неуютен. Он весь в движении. Возглас казенной городской перетяжки должен проглатываться без усилий, без раздумий, а этот полон трепещущего уличного драматизма. Москвичи от души презирают гостей столицы, желая им скатертью дороги. Гости ненавидят столицу даже как — то болезненно — единственно за то, что они гости. И длится этот сюжет — живее всех живых — ровно с тех пор, как в 1918 году большевистское правительство выбрало новое пристанище. «Если Петербург не столица, то нет Петербурга, это только кажется, что он существует» — знаменитый афоризм Андрея Белого применительно к Москве надо бы переделать в точности до наоборот: если Москва столица, то нет Москвы, это только кажется, что она существует. Это только кажется, что она — город. В самом деле, Москва — не современная метрополия, как Париж и Нью — Йорк, но и не старый город, как Гамбург и Мюнхен. Один полис не бывает лучше другого. Гамбург не сильнее Мюнхена, Мюнхен — Гамбурга. В Гамбурге есть порт, а в Мюнхене — стадион, в Гамбурге — бордели, зато в Мюнхене — Пинакотека. Флоренция дала миру рисунок, а Венеция — жсивопись. Что предпочесть? — вопрос бессмысленный. Город — это система отличий, складывающихся веками, а не патент на первородство, выданный одномоментно.

Никакой системы отличий в Москве нет, она просто обширнее, заселеннее и много богаче прочих, в ней колбаса увесистей. Она горит, сверкает на далекой горе за высокой стеной, неприступная, вожделенная, — на жгучую зависть остальным соотечественникам. Она такая, какой ее придумал Сталин, который, введя социальное единобожие, мечтал, чтобы в стране был один писатель, один летчик, одна балерина, один город. С писателями и балеринами такой фокус показать почти что можно, и он был продемонстрирован не без блеска, но с городом это не получается. Город всегда часть мира, urbi не бывает без orbi.

Если Москва одна, то она не город. Согласившись с этим, надо признать обратное. Если Москва город, то она не одна. Тем, кто проделал эту нехитрую логическую операцию, прямой путь в провинцию. Не в том смысле, чтобы туда ехать, а в том смысле, чтобы ею стать. Это, право, не больно, а даже полезно — перенести столицу назад в Петербург. Там много дворцов, на всех хватит. Там свет и простор — гранитный город славы и беды, широких рек сияющие льды, безмолвные и мрачные сады. В них пафос уместен. Тяжкое бремя быть центром России надо нести поочередно. Пусть совесть имеют. Москва уже побыла столицей и может с чистым сердцем попробовать стать городом.

Сентябрь iggg

Иероним Босх. «Сад земных наслаждений»

Семь

GQ попросил меня назвать новые слова — понятия, появившиеся за последние десять лет. Я насчитал их семь, и все, как на подбор, старые.

Ресторан. Первым я бы назвал ресторан. Не какую — нибудь ипотеку, так толком и не возникшую, не пейджер, уже ушедший в прошлое, не наезды с откатами (это все мелкие подробности), а именно ресторан.

Еще десять лет назад ресторан был совсем другим. Там достойно ужинала малина и в хлам спивалась богема, там тучный юбиляр принимал поздравления от дорогих коллег с женами, а на 8 марта гуляла бухгалтерия. Просто так в ресторан не ходили. Туда могли не пустить, туда надо было попадать. Это было что — то заветное, запретное и прекрасное. Что — то почти неприличное. Туда никогда не ходили с детьми. Там каждый день был праздник. И сам ресторан был как праздник. И, заглушая любой разговор, лилась песня в неизбежном ля — миноре — кавалеры с перхотью и в начищенных стоптанных ботинках наступали на потных пергидрольных дам. Таких ресторанов до сих пор полно в провинции, но в Москве их почти не видно, их убрали вон, спрятали в чулан, как летом — лыжи, оттеснили куда — то на периферию, далеко за Садовое кольцо. Новые люди с новыми словами там отродясь не бывали. Новые люди ходят в иные рестораны и ходят в них иначе. Ресторан перестал быть чем — то исключительным. Он стал обыденным, он сделался рутиной. Исчезли все атрибуты праздника, заглохла музыка. «Где мы сегодня обедаем?» — спрашивают друг друга клерки, собираясь обсудить какое — то дело или вовсе без дела. В ресторане встречаются, разговаривают, скучают, молчат, даже едят, иногда выпивают, но никогда не гуляют.

Рестораны объединяют, рестораны разъединяют, в них все меньше случайных посетителей: в наш садик не лазай — никто и не лезет. Садиков сделалось много, разойтись легко. Раньше был, в сущности, один ресторан, и туда ходили «все». Теперь банкир не столкнется с ларечником и все реже сталкивается с бандитом. Модные люди задыхаются в обществе друг друга. Нынешний ресторан — главный и чуть ли не единственный показатель публичной жизни в России или, скажем мягче, в Петербурге и Москве. Если можно говорить о гражданском обществе хотя бы в столицах, то только благодаря ресторану.

Если можно говорить о частной жизни хотя бы в столицах, то опять же благодаря ресторану. Раньше всех, даже едва знакомых, приглашали домой, а куда ж еще? Теперь «мой дом — моя крепость», мое личное, приватное, мы вас не звали. Осторожно: злая собака. Теперь у нас, как в Европе, дома принимают только самых близких друзей. И не диво: чем шире открытое пространство, тем значимей — огороженное.

Долги. «Золотая осень крепостного права», — вздохнул Георгий Иванов, и все возмутились: опять барин воспел рабство. Не по делу возмутились. Баре рабство не воспевали, они от него страдали, они с ним боролись. Против отмены крепостного права бунтовали не помещики, а крестьяне.

И не диво. Крепостное право сладостно. Это жизнь, организованная за вас, регламентированная и в пространстве, и во времени, счастье, расписанное по часам, — санаторий, только с обязательным тяжким трудом, который, впрочем, иные врачи сочтут новаторской лечебной процедурой. Крепостное право — это право на безответственность.

Десять лет назад русский человек продолжал жить в блаженной безответственности: за него все было решено, и ему заведомо были должны — среднее образование, бесплатную медицину и шесть квадратных метров жилья.

Система обязательств, взятая на себя кем — то там наверху, не оставляла вам внизу места для чувства долга. Его и не было. Чувство долга приходит с долгами. Западный человек всю жизнь живет в долг, аккуратно платя проценты, и это созидательно. В санатории не созидают, там с трудом, с отвращением расслабляются.

Выйдя, наконец, оттуда, русские стали брать кредиты: в долгу, как в шелку. Хорошо это или плохо? — пословица дву — смысленна. В любом случае, кредитная история — это история ответственности. Русский человек — с размахом: начав жить взаймы, он явно переусердствовал, началась эпоха пирамид. Пирамиды рухнули, но появилось чувство долга. Одно это дорогого стоит. У вас нет долгов — ни перед кем, никаких? С вами не о чем разговаривать.

Турция. Самое поливалентное понятие. Самое резиновое слово. Синоним той множественности, которая возникла в России за десять последних лет. «Турция» — это не только лужковская Москва, стрельчатая, узорчатая, как будто перешедшая в ислам и все больше смахивающая на Бухару. «Турция» — это и отдых на море, и вообще заграница, и весь ширпотреб, и все строительство, и вся гамма отношения к ним. «Турция», — говорили гордо. «Турция», — говорят кисло. Между двумя полюсами, как и полагается, цветущая сложность оттенков. Простодушный восторг: «Я еду в Турцию!» Привычное самодовольство: «Все ездят в Турцию». Вздох деланного разочарования: «Опять в эту Турцию…». Свежий социальный снобизм: «Никто не ездит в Турцию». Тот же снобизм, но на рубль дороже: «Ниночкина массажистка съездила в Турцию, ей так понравилось». Крик неподдельного отчаяния: «Теперь мне не видать даже Турции!» — это после августа 98. Снобизм высшей пробы: «Отчего бы, в конце концов, не отправиться в Турцию — там море, солнце, сифуд, я так люблю сифуд и тамошнюю античность». В слове «Турция» история России девяностых — она состоялась, она окончена — и сегодня совершенно все равно, с каким значением произносить слово «Турция».

Товарищ. Новейшее слово. Не только десять, но даже пять лет, еще три года назад оно было невозможно, немыслимо. Пока «господа» окончательно не прижились, пока они не стали чем — то неизбежным, дежурным, пустым, легко проскакивающим, чего не слышишь, как не слышат иностранцы своих артиклей, «товарищи» торчали костью в горле. Их было не выговорить, как Путину — Рабиндраната Тагора. Но те, кто помоложе, не ведают языковых драм. Они выговаривают новое слово без труда, без стеснения, без неизбежных кавычек. «Антон — мой товарищ». И звучит оно особенно, доверительно, с каким — то важным смыслом. Почти что «Товарищ, верь!» Ау, товарищ Зюганов!

Письмо. Тоже из последних слов. И из самых неожиданных. Письмо похоронили сто лет назад с возникновением телефона в глупейшей уверенности, что цивилизация — это неуклонное поступательное движение вперед. Зачем читать «Анну Каренину», когда уже есть Маргарита Алигер? Жизнь ведь не стоит на месте. Все развивается. Веласкес лучше Ра — фаэля, барбизонцы — Веласкеса, импрессионисты — барбизонцев, а Малевич лучше всех, потому что XX век всех умнее.

Вы что, не верите в прогресс? Против времени не попрешь, против ветра не плюнешь. Кто станет плавать на корабле, когда можно летать самолетом? Кто станет пыхтеть, строчить письма, когда стоит снять трубку и набрать номер? Однако Рафаэль по — прежнему сияет, корабли по — прежнему ходят, а народ, как встарь, пыхтит, строчит письма, и даже пуще прежнего, и каждый день бегает на почту. У вас какой адрес?

Нет адреса? Странно. Девушка без адреса нынче без шансов.

От Интернета впору было ждать тотальной катастрофы, полного одичания, но вышло иначе. На разных полюсах земли сидят в одном форуме люди и пишут, и дышат друг другу в затылок, и думают, и страдают, и ищут, как лучше ответить, — доказательно или хлестко, чем поразить обидчика — тирадой или двустишием. Они выбирают слова, они примеривают образы: кем сегодня прикинуться, как выйти в люди — юношей, обдумывающим житье, всезнающим скептиком или дурочкой с переулочка. Они изобретают, они творят — груду мусора, разумеется. Но не только.

Можно с ходу назвать несколько сайтов, где процветает такая сложность, такая изощренность синтаксиса, где пишут вьющимися, ускользающими фразами, которые все тянут — ся на радость филологу, обрастая новыми придаточными, новыми оттенками чувств и смысла, чтобы в самый неожиданный момент вдруг оборваться на вздохе, на шутке, на крике, на умолчании. На явной грубости — как в лучших образцах изящной словесности. Откуда что берется? Возрождение письма, случившееся в Интернете, еще таинственнее, еще радостнее, чем новое слово «товарищ».

Ремонт. Дама из детства, отсидевшая свои десять лет при Сталине, говорила, что для нее три самых страшных слова — обмен, этап и ремонт. Это была, конечно, шутка, возможная только во времена относительно вегетарианские, когда этап остался в прошлом, а невинные обмен и ремонт надвигались со всей неотвратимостью. Шутка — тогда понятная: обмен с ремонтом, иначе, конечно, на свой лад, но тоже были крушением жизни, все приходилось начинать с чистого листа, мучительно заново. Шутка — теперь не понятная вовсе: отношение к ремонту чудесным образом изменилось. Из чего — то крайне тягостного он стал чем — то едва ли не радостным. Во всяком случае, все вокруг пребывают в ремонте: кто квартиру переделывает, кто дачу. И занимаются этим охотно, с видимым удовольствием.

Можно, конечно, все свести к различным лакам — краскам, дверям — ручкам и прочим великим приспособлениям, которые нынче всегда в ассортименте. Но не только в них дело. Ремонт больше не крушение жизни. Обмена вообще нет. Обмен жилья умер. И вместе с ним исчезла витавшая тень этапа. Из перемещаемых лиц мы сделались собственниками. У квартиры появилась история: первичная продажа, вторичная. Чистый лист уже не такой чистый. Он оброс документацией, и она неотменяема. У вашего дома было «вчера», значит, будет и «завтра». Он — часть порядка вещей. Здесь самое время перейти к последнему и главному слову — к родине.

Родина. Ее раньше не было. Была «эта страна», а из «этой земли», казалось, прут только поганки. Но прошли какие — то десять лет — срок для истории ничтожный, комический — и на ней возникли и человек с долгом, и дом с ремонтом, и ресторан с гражданским обществом, и всякая ужасная, прекрасная Турция, и вернулось слово «товарищ», и заблистал русский язык. И чистого листа нет, как не бывало. И кто все исписал — один Бог знает.

Рубенс. «Елена Фурман»

Милок

Широкие народные массы ездят в Италию за Моной Лизой и очень удивляются, что ее там нет. Как так, куда дели? Это не только русские, это все удивляются. Героиня Аниты Экберг из «Сладкой жизни», не совсем ширнармасса, но близко — голливудская звезда, — посмотрев на Рим с колокольни Ватикана, была раздосадована, не обнаружив там Кампанилы Джотто, которая во Флоренции. Почему во Флоренции, в какой такой Флоренции? Прекрасная Анита была права, это, в самом деле, недоразумение: шедевров должно быть до кучи и чтоб все в одной куче. Все бирки пусть рядом лежат.

Так Энди Уорхол завещал, так Лас — Вегас устроен. Так вообще современный мир устроен и популярнейший дешевейший тур Москва — Римини — Рим — Флоренция — Венеция — Сан — Марино — Римини — Москва. «Классическая Италия» называется. За неделю и каких — то у. е. три кита — три хита, готика, каналы, барокко, конечно, и не нужные никому Римини с Сан — Марино впридачу, все охвачено — флорентийская Кампанила нарисовалась аккурат посередине Рима.

В этот тур отправляются так называемые «все»: пытливые клерки разного возраста и достатка, читающие в дороге Акунина; скучающая влюбленная пара, посланная родителями томиться по музеям; тишайшие старички — интеллигенты, из самых бедных, их, наоборот, послали разбогатевшие дети — пусть съездят в свое Римини, они ж всю жизнь мечтали; дизайнер с угреватым в пятьдесят лет лицом и хвостом жидких седеющих волос, весь исполненный великолепного презренья; две дамочки с сумочками, теперь путешествующие вместе, в сорок три они выглядят на тридцать четыре, жизнь не сложилась, но удалась, и уже пятый год они куда — нибудь выезжают: то в Прагу, то на Мальту, то на Кипр, то в Анталию, а теперь вот в Италию. Магия бирки велика есть, и «все», не склонные в обычной жизни посещать по десять памятников культуры за день, послушно бредут из музея в музей, из церкви в палаццо и почти с неподдельным интересом выслушивают поучительную историю башни, которую кто — то когда — то построил, а затем, три века спустя, перестроил.

Такова «классическая Италия», таков север. Модные люди морщатся: их тянет на юг. Более всего озабоченные тем, чтобы не походить на «всех», они едут в Италию за аутентичностью, — не за Колизеем же ехать, в самом деле. Венеция? — вы сошли с ума — ею восхищаются бухгалтеры. Нет, модный человек стремится в глушь и, чем южнее, тем лучше, а если даже отправится на север, то непременно в какой — нибудь армянский монастырь, только простаки ездят в Италии по монастырям итальянским. А там, у армян, тишина и благолепие, и солнцем залитые пинии, и густой, горячий неколебимый воздух, и счастье холода внутри церкви, и нет ни маек, ни бирок, никакой суеты, и все кругом монофизиты, их здесь, как грязи, и тысячу лет ничего, ну ничего не менялось.

Это, конечно, некоторое преувеличение: у армян, как у людей, все меняется, и даже каждый день, монофизитов становится меньше, а любопытствующих больше, монастырь наполовину превратился в отель, который надо всем главенствует, в кельях — и впрямь самых подлинных, с каменной средневековой кладкой — давно выгородили ванную комнату, не то что бы слишком аскетичную: биде, фен, жидкое мыло, розовая пена, четыре звезды, знаете… И на неспешный многочасовой разговор с монахом о трансцендентном рассчитывать не приходится, монах сидит в Интернете, высматривая туриста, от которого кормится. Аутентичность — та же бирка, что твоя «Мона Лиза», такой же товар, как услуги венецианского гондольера, только продается он другому покупателю. На этого другого покупателя и был рассчитан рекламный тур в Сицилию, устроенный итальянским министерством по туризму. Чтоб журналисты приехали, посмотрели, порадовались и написали, а продвинутая публика отправилась бы за ними вслед. Сицилия — это самая южная Италия, южнее не бывает, и самая аутентичная.

Письмо позвало в дорогу разных журналистов. И не только.

Был там важный прямой старик, недавно служивший зам. министра то ли по рыбе, то ли по углю, то ли по кинематографу, а кажется, и по тому, и по другому, и по третьему, везде специалист и во всем эксперт, страшно уважаемый в туристическом бизнесе. Он всю жизнь хотел побывать на Сицилии, и вот мечта сбылась.

Был молодой писатель с хвостом уже седеющих волос — пару лет назад он сочинил бестселлер и даже прославился, но продолжения не последовало, и приходилось зарабатывать на жизнь в туристическом журнале — парень, совсем невежественный и этим настырно бравирующий. В самолете он увидел, что я читаю «Западно — восточный диван». «Я тоже, — сказал он, — читал то ли Гёте, то ли Гейне. Скучный писатель». И широко, приветливо рассмеялся.

Еще была дамочка с вечно оттопыренными пальчиками, белолицая, розовая, с мраморными сиреневыми прожилками на очень гладкой, как у Аниты Экберг, коже, по — русски толстожопая, но с итальянским именем Эмилия. В группе ее тут же прозвали Милок и стали над ней потешаться.

* * *

Вы что — нибудь слышали про «сицилианскую Русь»? Да, да, Сицилия прошла через сильнейшее норманнское влияние, так что мы в каком — то смысле двоюродные. Правда, неизвестно, были ли среди тамошних норманнов русы. Но русской духовки оказалось навалом. Мы уже третий день таскались по самым знаменитым сицилианским церквам и с изумлением обнаруживали, что церкви — то русские, греческие, с мозаиками невиданного качества и такой же невиданной сохранности. Я восхищался и раздражался одновременно: надо было ехать так далеко в Италию, чтобы попасть на идеальную Родину. Отовсюду смотрит любимый, пронзительный, до отвращения родной лик, тьфу, прости Господи. Я даже спросил гидшу, почему она только это показывает — ведь мы от этого сбежали. «Это самое главное, самое лучшее, что у нас есть, — византийский, норманно — арабский период», — сухо ответила гидша.

Старик по рыбе, разумеется, это знал, читал в книге и даже уточнил, в какой именно. Милок записала его слова в блокнот, она все время что — то записывала. Я раз изогнулся и подглядел. Круглым детским почерком она вывела: «Италия очень древняя страна. В ней были разные периоды: античный, византийский, романический, готический, возрождение барокко».

— Судя по отсутствию последней запятой, вы думаете, что возродилось барокко… И вы совершенно правы, — поспешно добавил я. — Рим как некое перманентное барокко — такое можно выдать за искусствоведческую гипотезу. Целую ваши ручки.

«Это широко известный факт.» — начал было старик по рыбе, но осекся и решил не развивать свою мысль. Милок порозовела от удовольствия. Она ничего не поняла, но все почувствовала. Она всегда чувствовала, когда мужчины говорили комплименты. И когда женщины — колкости, тоже чувствовала. Целыми днями нам приходилось бывать в церквах, а одевалась Милок не по — церковному, не как сицилианки и даже не как туристки; ну и что из этого?! Белая женщина, вся в белом, в роскошных гипюровых трусах в по — лоску, сквозь которые зазывно просвечивало белье. Дамы из группы перемигивались, одна не выдержала и похвалила этот наряд. «Да, я признаю только стильные вещи от кутюр», — достойно парировала Милок.

Мы шли по дороге в Монреаль — так называется пригород Палермо — в тамошний, разумеется, с русскими ликами, самый знаменитый на Сицилии собор, но и сама дорога слыла достопримечательностью. Она то широко, по — барски раскидывалась, то застенчиво суживалась до тропы, вьющейся, тонкой, прерывистой, как свист со вздохами. Гидша что — то постоянно рассказывала. «Как будет по — русски «Kennst du das Land?.»» — спросила она. «И Гете, свищущий на вьющейся тропе», — сказал я, улыбаясь. У меня все соединилось, все вдруг сошлось. «А вот и не так, господин всезнайка! — радостно вскричал замминистра. Наступал миг его торжества. — «Kennst du das Land?.» — это «Ты знаешь край?.». Но Гете вы правильно упомянули, молодой человек.

Именно он эти стихи и написал.». Старик завершил свою речь не так, как начал, а с некоторой неуверенностью, хотя и был кругом прав. «Гете как раз здесь их написал, стоя на этой тропе и глядя вниз», — равнодушно заметила гидша.

Она дождалась и досказала положенное.

Автор бестселлера взял с собой фотоаппарат и все время щелкал, и все время ворчал, что снимать нечего. То ли дело Израиль. Там можно поплавать с маской, вкусно покушать и увидеть всякую экзотику. Я автоматически съязвил: «Ну да. Гроб Господень». И пожалел о сказанном, ведь нам еще вместе жить, зачем ссориться. Но тот ничуть не обиделся, а, наоборот, обрадовался подсказке: «Вот это — то я и называю экзотикой!»

Первым сдался старик по рыбе. Его подкосил итальянский ландшафт. И древние греки, и византийцы, и средневековые испанцы, — все строили на горе. Нас возили от церкви к замку, от одного античного храма к другому, но восходить к ним надо было самостоятельно. А храмов античных на Сицилии — тьма, и все они красавцы, все V века до н. э. Замминистра, грезивший когда — то о Сицилии над вверенной ему рыбой, теперь всякий раз норовил остаться внизу: я это уже видел. Автор бестселлера честно подымался, но по сторонам не глядел, на новые впечатления не тратился, он был переполнен старыми. Поход к храму или в замок вдохновлял его на рассказ о фильме «Титаник»: как рыдал он, как рыдала жена. Приходилось останавливаться из вежливости. Всем, но не Милок. Она бежала наверх в огромных белых, или розовых, или сиреневых трусах в полоску, легко, как Анна Каренина, неся свое полное тело и таща за собой писателя с воспоминаниями. Он жаловался, что нечего щелкать. Как нечего? Милок на развалине; Милок с колонной; Милок с карабинером, который прошел мимо; со старухой — она в таком платке, в таком платке; с негром — посмотрите, какой он черный; на фоне свадебного кортежа, приехавшего в замок, — ой, мамочки, как красиво; между женихом и невестой — пустите, я встану.

В одном из замков была удивительная вещь — мужской пояс верности. Это громоздкое и ржавое металлическое сооружение когда — то предназначалось на пытку священнику: отправляясь в крестовый поход, рыцарь хотел быть уверенным, что никто не посягнет на его даму. Смотреть на пояс было болезненно, Милок жадно на него кинулась. Она хотела фотографироваться с поясом во что бы то ни стало. Как нельзя, да почему?!! Не вдаваясь в объяснения, писатель отложил в сторону мыльницу, снял со стенда висящую там шпагу и начал фехтовать сам с собою. В сущности, он был добрый малый. Но меня передернуло: хозяин замка что — то объясняет неведомым ему русским, старается, говорит по — английски, а это хамло… Ну, не скандалить же с ним, в самом деле? А писатель все поражал невидимого врага, шепча: «Жопа!» «Целую ваши ручки», — сказал я, взглянув на Милок. «Как не стыдно! Вы оба — не мужчины», — прошипел старик по рыбе.

Перед тем, как идти на виллу Палагония, писатель высказался. Нет, он не сдвинется с места, не нужна ему эта Палагония, незачем тратить на нее пленку, надоели ему церкви до воя. Это не церковь? Какая разница! Все равно его журнал такого не напечатает, он по туризму, а не по музеям. У одной из дам адски разболелась голова: вы идите, идите, а я здесь посижу. Но никто не захотел об этом слышать. Как?! Мы пойдем наслаждаться искусством, а она останется в мрачном автобусе? Нет, мы — группа, мы всегда вместе, или вместе идем, или вместе сидим, и вообще мало ли что случится. Кто — то со словами «Господи, надо же что — то делать!» ринулся на поиски аптеки, за ним увязался второй, третий. Замминистра — туда же. Он хоть и не знал ни одного слова ни на одном языке и вообще был не ходок на длинные дистанции, но ничего не попишешь, они купят не то лекарство, сами видите, какие это люди. На виллу пошли мы с Милок.

Созданная в XVIII веке каким — то сумасшедшим аристократом вилла Палагония возмутила Гете: он не мог принять такого наглого парада уродов, такого безоговорочного триумфа монстров. От скульптуры к скульптуре, от обманки к обманке вилла строилась как рассказ — про возраст культуры, про ее старение, про ее маразм, про ум, который дается только безумием, про вкус, который ищет одну безвкусицу, про свободу, возникающую от усталости. Это было искусство, настолько изысканное, что уже почти простецкое, настолько изощренное, что прикидывалось не искусством. Оно впадало в варварство, как в детство.

Вилла Палагония — это образ Сицилии, которая состоит из лучшей в мире Греции — высокой античности V века до н. э., из византийского прекраснейшего искусства, норманно — арабской смеси и из барокко. Причем все вместе это — растянутый на тысячелетие маньеризм. И барокко здесь не римское, а с арабо — норманнскими воспоминаниями, с византийским откровением, с испанским изуверством, с тем нагромождением причудливого, что делает маньеристичным любой стиль. Не только Палагония, а всякий раз Сицилия — это соединение дикого и изощренного, народного и аристократического, самого изысканного с самым грубым. Поэтому она так современна — там разные культурные разности представлены в своем почти мультипликационном обличии, они обнажены и открыты, у них беззащитно — детский вид. Барокко — искусство, радующее детей, а сицилианское — с таким количеством уморительных деталей, что выходит анимация. Вилла Палагония, по всему, должна была мне нравиться, и не просто так, а до писка, но я стоял, глядел и ничего не чувствовал — Милок мне мешала. Она сначала ахнула, потом запричитала, потом вдруг умолкла и ходила завороженная, но недолго: она смотрела мультфильм, который разворачивался от зала к залу и быстро кончился. После кино ей захотелось писать. «Вы не знаете, где здесь одно местечко?» — спросила она. Я не сразу понял, о чем меня спрашивают: «Вы имеете в виду сортир?» Милок стала напыщенной, как георгин в августе. «Моя бабушка, — строго заметила она, — меня не так воспитывала. Она учила, что с мужчинами некрасиво употреблять это слово. Девушка должна быть вежливой». Милок не повезло — я вдруг сорвался, со всеми бывает. Я не сказал «целую ваши ручки», я сказал ей все: что бабушка у нее мещанка, но это и так было видно; что сортир внизу и не может ли она там остаться, незачем ей ходить по вилле, все равно не в коня корм; и не нужно всюду лезть и сниматься у каждого куста, у любого креста, что ее там не стояло, понимаете, Эмилия, вас там не стояло, не сто — я–ло, проговорил я по слогам ахматовскую шутку, будто она от этого делалась для Милок более ясной. Она не знала Ахматовой. Она не оценила шутки. Она смотрела на меня затравленными пустыми глазами, из которых лились слезы.

Бунт долго зрел и, наконец, случился. И произошел он за едой и из — за еды. Нас перевозили из города в город, из провинции в провинцию и дважды в день кормили в лучших ресторанах. Разумеется, они не согласовывали друг с другом меню, а просто выставляли самое дорогое и вкусное, что у них было. Этим самым дорогим и вкусным неизменно оказывалось одно и то же: так дважды в день мы были обречены на креветок, кальмаров, лобстеров, крабов, осьминогов, мидий и белое вино. На седьмой день терпение лопнуло. Замминистра по рыбе оказался вовсе не по рыбе, а по мясу.

Ссылаясь на возраст, он потребовал себе антрекот. За ним потянулись другие. Они не хотели дорогого и вкусного, они хотели дешевого и привычного. Они не хотели больше ни византийских, лучших в мире, церквей, ни античных храмов, ни средневековья, ни барокко, никаких замков и вилл, никакой красоты. Они не хотели программы. И проголосовали за то, чтобы ее отменить. Я отошел покурить в сторону.

Против была одна Милок.

* * *

В Агридженто есть долина храмов — это вытянутые в цепочку развалины парфенонов разной степени сохранности.

Они стоят в широкой ложбине горы. И когда вы смотрите на них снизу, где расположены отели, то видите Древнюю Грецию, парящую в поднебесье. Это фантастическое зрелище — километры летящих в небе дорических колонн. Они особенно впечатляют вечером, когда подсвечены, а вы сидите в ресторане, — внизу в долине располагаются самые лучшие рестораны — и там звучит пошлая неаполитанская песня, такая пленительная, и сладко поет тенор. Вы едите осьминогов, мидий, креветок и смотрите на храмы. И понимаете, что такое истинное бытование археологии: она лишается своего археологического чванства и становится частью еды. Она инсталлируется в ресторан. И в этом своем потребительском качестве она перестает быть прошлым, преобразуясь в настоящее и будущее. Она — часть вкусного, хорошо переваренного обеда. Поразительно, как такая скучная вещь, как археология, вроде бы совершенно не нужная обывателю, делается неотъемлемым фактом его бытия. Это, собственно, и есть культура, та самая традиция, которую ищут в России. Где она? Вот она.

Европа тоже рыдала над фильмом «Титаник», тамошний человек бывает пошлее нашего. Но он знает, что культура должна быть. Потому что, помимо него, на Божьем свете был кто — то когда — то, много веков назад. И этот кто — то после себя что — то оставил, и оно всех нас переживет и окажется в далеком будущем. Значит, оно не только часть прошлого, но и часть будущего, и это понятно, и это наглядно, как с мультфильмом Палагонии, или храмами Агридженто, или поясом верности — с нелепо — просторным отсеком для полового органа, таким тесным, если вспомнить, что его надевали на года, на десятилетия. В эту диалектику просторного и тесного умещается вся европейская история, вся борьба за частное — и рыцаря, желавшего сохранить жену, и священника, пытавшегося отстоять себя. Было в том поясе что — то до сих пор волнующее, что — то жуткое и подлинное, чего не сыщешь ни в какой средневековой келье, что — то плотоядно — мистическое, как в поедании морских гадов, что — то постыдно живое, как в развевающихся трусах Милок. Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно: это, а не туристический армянский монастырь, называется аутентичностью.

Ты знаешь край?..

Туда, туда с тобой

Уйдем скорей,

уйдем, родитель мой.

Но я никуда не ушел, а сдал багаж и полетел в Москву, и далеко ушла Сицилия, надолго, навсегда — я пытаюсь ее вспомнить, хочу представить и не могу. Я вижу Милок. Она заслонила мне Италию. Она с ней соединилась. Милок, которая все записывала, не понимая, что именно и зачем, посещала положенные церкви и развалины и всюду фотографировалась, ела то, что давали, и всегда говорила «грация синьоре», честно исполнила ритуал, который от нее требовался. И за это ей вышла благодарность. Когда она шла по улице, колыхаясь в своем гипюре, по — детски беззащитная, как сицилианские достопримечательности, подростки аплодировали ей вслед, и в этом было столько же насмешки, сколько и признания. Она победила. Ее там стояло. Белая, сиреневая, розовая анимационная женщина вписалась в этот мультфильм, в этот круговорот, в этот маньеристический пейзаж и на один ничтожный миг стала его частью, а значит, останется в нем навеки.

Март 2002

Весна Средневековья

Февраль 2004 (в соавторстве с Аркадием Ипполитовым)

В прошлом году на выставку «Осторожно, религия!», открытую в музее Сахарова, пришли возмущенные граждане и устроили там погром. Работы художников были облиты краской и покорежены. Погромщиков задержали и возбудили против них уголовное дело. Общественность возмутилась вандалами — ровно на полтора дня.

Очень скоро выяснилось, что хулиганы вовсе и не хулиганы, а глубоко верующие христиане, оскорбленные в своих чувствах, что они возрождают славные традиции первых мучеников, громивших неугодные им культы, отбивая головы поганым античным идолам, а заодно и их приверженцам, за что бывали съедаемы дикими зверями на аренах римских цирков. Новым идолоборцам страдать не пришлось, их оправдали, а дело, наоборот, было заведено против потерпевших. Устроителей выставки обвинили по ст. 282 УК РФ — возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды.

Для того, чтобы это доказать, надо было найти состав преступления в самих объектах, выставленных в музее. Потребовалась высоконаучная экспертиза, и прокуратура ее обеспечила. Комиссия из ученых дам — кандидатов искусствоведения и психологов — засела за материалы дела и вынесла свой вердикт. Сославшись на имена Вельфлина, Воррингера, Ригля, Панофского, Соссюра и даже Ролана Барта, дамы постановили, что да, состав преступления наличествует. Дамы, напомним, отвечали на вопросы прокураторы, а не докучливого интервьюера или посетителя музея, желающего все знать, то есть, наверное, взвешивали свои слова, понимая, что они будут иметь юридические последствия. Поверить в это, впрочем, невозможсно. Их обстоятельную многостраничную экспертизу можно цитировать, выбирая наугад из любого места, — мало не покажется. «Русская Православная церковь является исторической и социальной реалией, имеющей фундаментальное нациообразуещее, социообразующее и государствообразующее значение на всей огромной территории Российского государства на протяжении всей истории его существования. Поэтому негативные и уничижительные характеристики, высказываемые по отношению к ней, входят в конфликт — ное противодействие со всей совокупностью традиционных и сакральных устоев, на которых созидалась история Российского государства, формировалось национальное самосознание русских и других православных народов России». Такова установка. А вот и выводы.

«А. Дорохов пытается внушить зрителю мысль о равенстве и тождестве христианства, фашизма и коммунизма, христианства и тоталитарных идеологий, утвердить эту идею. Подобное утверждение является клеветой на христианство, в особенности, если вспомнить о жестоких гонениях на православную церковь во время коммунистического режима. Экспонат несет в себе негативную оценку и клевету на христианство, возбуждает враждебное отношение к христианской религии и тем самым призывает к разжиганию религиозной розни».

«Анализ идеологической принадлежности экспонатов выставки «Осторожно, религия!» показывает в разной степени выраженную антихристианскую направленность, характерную для западной контркультуры. Социологические функции этих произведений — десакрализация православных, христианских ценностей, дехристианизация общества, внедрение антихристианских религиоз — ных движений, распространение сексуальных девиаций». Дехристианизация общества — скверное, конечно, дело, и распространение сексуальных девиаций — безусловно, тоже, но на состав преступления они не тянут. Нет такого преступления. Пока, по крайней мере. И дамы с грустью признают это.

«Непосредственной информации, побуждающей к действиям против Русской Православной церкви, в данной работе не содержится, хотя само по себе уничижительное обращение с символом той или иной организации или человеческого сообщества уже есть некое негативное действие по отношению к ним, и может играть роль провокации к другим подобным и худшим действиям».

То есть действий против церкви не было, и информации, к ним побуждающей, тоже не было, но обращение с символом само по себе, утверждают дамы, даже не играет, а может играть роль провокации к другим подобным и худшим действиям. В этом пассаже все изумительно, но лучше всего слово «может» — ключевое в уголовной экспертизе.

«…В отличие от той по — детски чистой и «искрящейся» радости, которую символизирует иллюминация пасхальной аббревиатуры «ХВ“, «почитание и восхваление», воздаваемое елочными гирляндами пенопластовым буквам, обозначающим Русскую Православную церковь, действительно, выглядит нелепо и смешно, потому что призвано иллюстрировать не наше переживание факта Воскресения, а ничтожными средствами «украшать» несоразмеримую смысловую реальность. Тем самым, идеологический противник авангарда — Русская Православная церковь — оказывается в глазах авангардистского зрителя как бы не «увенчан», а «развенчан» этими лампочками; враг оказывается не страшным, а смешным и, тем самым, — как бы побежденным. «А я тебя не боюсь!» — можно было бы подписать под этим экспонатом. Или иначе: «Ты для меня не авторитет!»».

Мило, не правда ли? И, может быть, даже не глупо. Но это не постмодернистская рецензия в газете, это экспертиза для прокуратуры, призванная выявить уголовно наказуемое деяние. Дамы смотрят зорко, дамы видят далеко.

«То, что данная работа имеет именно негативистское содержание, направленное не только против церкви, но и против современного Российского государства, подтверждает тот факт, что автор не решился честно объяснить следствию ее содержание, но сказал, что изобразил здесь самого себя в виде инопланетянина, читающего морализирующую проповедь о необходимости оставления тщеты всего земного перед входом в храм… Непосредственных призывов к каким — либо негативным действиям в данном экспонате не содержится. Но самый, достаточно дерзко выраженный, негативизм по отношению к некоторым аспектам государственной политики, конечно, имеет целью как — то воздействовать на тревожащие автора процессы (сближения церкви и государства) и, возможно, воспрепятствовать им».

Это про Мамышева — Монро. Это он, представ инопланетянином, вредит процессам сближения церкви и государства — совсем хрупким и эфемерным, надо полагать, если одна художественная работа в состоянии воспрепятствовать им. И уже неинтересно, какую статью УК нарушил Мамышев-Монро; интересно, понимают ли дамы, что сами сказали, — иногда в этом возникают большие сомнения. «Резюмируя, кратко изложить смысл данной работы можно так: учение Достоевского внутренне агрессивно, несовместимо с евангельскими нормами терпимости, идеологические победы его мнимы, а слава ложна. Надо ли говорить, что такая оценка является несправедливой и глубоко оскорбительной для миллионов почитателей великого русского писателя во всем мире, в частности, в странах Западной Европы, нашедших в творчестве Достоевского ответы на многие свои вопросы и лекарство от многих общественных язв.

Таким образом, проведеный анализ экспоната Щечкина выявляет наличие негативной установки против русской религиозно — философской идеологии в целом и уничижительную характеристику крупнейшего представителя русской общественной мысли».

Но страшное уголовное преступление, совершенное Щечкиным, меркнет перед тем, что сделала Любаскина.

«Вопреки показаниям Любаскиной, ее работа не имеет никакого отношения к религии. Ее содержание составляет размывание, обессмысливание, уничтожение советских образов и относится к сравнительно недавнему времени разрушения советской символики. Прием: ОБЕССМЫСЛИВАНИЕ РЕАЛЬНОСТИ. Латентное содержание: УНИЧТОЖЕНИЕ СОВЕТСКОЙ СИМВОЛИКИ. Социальная функция: РАЗРУШЕНИЕ ИДЕОЛОГИИ».

От прописных букв голова идет кругом, и теряется связь.

Граждане, куда смотрит милиция? О какой статье УК идет речь? И какого УК — времен СССР, что ли? Что в процитированных пассажах есть возбуждение расовой, национальной или религиозной вражды? Видимо, следствие идет по всем УК сразу — и по советскому, и по антисоветскому, и по светскому, и по антисветскому. По понятиям скопом. И уже с облегчением находишь хоть что — то, имеющее отношение к религии.

«Таким образом, отвращение и ужас, испытанные при виде агонизирующей, захлебывающейся в крови рыбьей головы, могут незаметно для человека впоследствии ассоциироваться с рыбами и их изображениями вообще, а ощущение физиологического ужаса, связанного с окровавленными плавниками на фотографии, — соединиться с названием работы, «Last supper“, поразительно схожим с Тайной вечерей».

Дойдя до этого места, можно перекреститься: земля круглая, и она вертится. То есть, конечно, наоборот: земля плоская, и солнце ходит вокруг нее. Но все, по крайней мере, в порядке, все на своем месте. И по темам, и по фразеологии, и по характерным интонациям экспертиза, заказанная прокуратурой, — это трибунал пятисотлетней давности, инквизиция, живая и бодрая, совсем не состарившаяся со временем. Разве что «фотографии» выпадают. Все остальное, как в субботу 18 июля 1573 года, когда художник Паоло Веронезе был вызван святыми отцами. И разговор у них пошел тоже о «Тайной вечере»:

«Вопрос. В вечере, сделанной вами для монастыря Санти Джованни э Паоло, что обозначает фигура того, у кого кровь идет из носа?

Ответ. Это слуга, у которого случайно пошла носом кровь. Вопрос. Что обозначают эти люди, вооруженные и одетые, как немцы, с алебардою в руке?

Ответ. Об этом нужно сказать несколько слов.

Вопрос. Говорите.

Ответ. Мы, живописцы, пользуемся теми же вольностями, какими пользуются поэты и сумасшедшие, и я изобразил этих людей с алебардами — как один из них пьет, а другой ест у нижних ступеней лестницы, чтобы оправдать их присутствие в качестве слуг, так как мне казалось подобающим и возможным, что хозяин богатого и великолепного, как мне говорили, дома должен был бы иметь подобных слуг. Вопрос. А для чего изобразили вы на этой картине того, кто одет как шут, с попугаем на кулаке?

Ответ. Он там в виде украшения, так принято это делать. Вопрос. Кто сидит за столом Господа нашего?

Ответ. Двенадцать апостолов.

Вопрос. Что делает святой Петр, который сидит первым? Ответ. Он разрезает на части ягненка, чтобы передать на другую сторону стола.

Вопрос. Что делает следующий за ним?

Ответ. Он держит блюдо, чтобы получить то, что дает ему святой Петр.

Вопрос. Скажите, что делает третий?

Ответ. Он чистит себе зубы вилкой.

Вопрос. Разве те украшения, которые вы, жсивописец, имеете обыкновение добавлять на картинах, не должны подходить и иметь прямое отношение к сюжету и главным фигурам, или же они всецело предоставлены вашему воображению на полное его усмотрение, без какого бы то ни было благоразумия и рассудительности?

Ответ. Я пишу картины со всеми теми соображениями, которые свойственны моему уму, и сообразно тому, как он их понимает.

Вопрос. Так вам казалось подходящим изображать в такой вечере Господа нашего шутов, пьяниц, вооруженных немцев, карликов и подобные непристойности?

Ответ. Нет, конечно.

Вопрос. А тогда для чего же вы их сделали?

Ответ. Я их сделал, предполагая, что эти люди находятся за пределами того места, где происходит вечеря.

Вопрос. Известно ли вам, что в Германии и в других местах, наводненных ересью, существует обыкновение при помощи картин, полных непристойности и подобных вымыслов, унижать и осмеивать положения святой католической церкви, чтобы внушать таким образом ложное учение людям невежественным и глупым?

Ответ. Я признаю, что это плохо…».

Но видна и существенная разница — в Венеции XVI века дело было передано в руки суда церковного, и никакие светские институции не брали на себя ответственности за обвинения в кощунстве. И в царской России подобными делами занимался Синод, а не Сенат. При том, что Святейший Синод отлучил гр. Толстого от церкви, под суд книгопродавцев не отдавали. Это происходило в стране, где церковь не была отделена от государства, в отличие от сегодняшней РФ. При всем уважении действующей власти к православию оно все — таки не является ни единственнной религией, ни единственным способом миропонимания. Свободу совести пока никто не отменял, и всякий волен быть и христианином, и атеистом, и мусульманином, и огнепоклонником, исповедовать культ Кришны, Сатаны или Зевса — Громовержца. Как этого могут не знать дамы — эксперты, непонятно. Еще менее понятно, как в принципе искусствоведы согласились на такую работу. Ведь в самом деле не имеет значения — что признается и авторами экспертного заключения — эстетическая ценность обсуждаемых произведений. В любом случае — одно из двух. Либо вещи, выставленные в музее Сахарова, — искусство, неважно, хорошее или дурное, но искусство, состоящее из образов, двусмысленных по самой своей природе: мелодией одной звучит печаль и радость, как тут вычленить состав преступления, образуемый ст. 282 УК РФ? Либо эти вещи — не искусство, но в таком случае совершенно непонятно, почему кандидаты искусствоведения спешат на помощь прокуратуре, вооружась Воррингером с Панофским, которые были бы немало удивлены, узнай, что сгодились для инквизиторского процесса.

После проделанного дамами труда становится подсудной любая аллюзия на христианскую иконографию — ведь всякий рыбный натюрморт можно истолковать как оскорбление образа Спасителя. С легкостью можно заклеймить все что угодно — хоть поэму Корнея Чуковского «Тараканище», утверждая, что в образе Таракана коричневый цвет намекает на плащаницу, вся сцена появления усача — пародия на картину Иванова «Явление Христа народу», а стих «Принесите — ка мне, звери, ваших детушек» и следующие за ним «Да и какая же мать согласится отдать своего дорогого ребенка» — это издевательский парафраз слов Господа нашего: «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне…» (Матф. 19, 14). Очевидно, что поэму следует запретить, изъять и публично сжечь, примерно наказав издателей и книгопродавцев.

И это только самое малое следствие экспертизы. Куда хуже будет обвинение в кощунстве, произнесенное светским судом. Ссылка на суд американский, беспощадный ко всем, кто надругался над флагом США, само собой встречается в дамской экспертизе. А вы как думали? Слияние символики государственной и церковной, ни в каком уголовном кодексе не зафиксированное, давно произошло в экспертном сознании. Там все перемешано — жизнь и искусство, советская мораль, антисоветская, старое разрушенное и новое несложившееся право, американский и российский суд, ненависть к загранице и раболепие перед ней, былое атеистическое воспитание и нынешняя истовая воцерковленность, — все завязалось в тугой варварский узел. До секуляризации, до разделения властей, до независимого суда, до свободы личности и — избави Боже — творчества еще шагать и шагать: на дворе весна Средневековья. А по телевизору по всем каналам идут советские фильмы, где нынче невеселый товарищ поп, и любимая народная артистка борется с опиумом для народа. В отличие от скромного сахаровского музея, в котором десятки человек в базарный день, это смотрят десятки миллионов, и никто почему — то не требует отдать под суд Эрнста с Добродеевым. Не требует этого и ученая дама, она счастлива, она на встрече с искусством и, утирая слезы, говорит сама с собою: «Красоту — то какую снимали раньше». А потом берется за работу и строчит, строчит, строчит для прокуратуры, распрямляясь изредка и молодея, всем существом чувствуя время: весна идет, весне — дорогу!

Февраль 2004

Content

Александр Тимофеевский Весна Средневековья

Предисловие

1. Тексты 1995–1998 годов

«Натюрморт с книжными полками»

2. Классика европейского кино

Тоска по Веронике Фосс

Опять про Фасбиндера

4. Два Висконти

5. Людвиг придет в каждый русский дом

Про «Гибель богов»

Про Феллини

Про «Репетицию оркестра»

Про Пазолини

Про Бергмана

3. В самом нежном саване

Последние романтики

Уродливая роза

Гетто

Пи — си и ка — ка

Сон в летнюю ночь. Эстетика переворота

Пузыри земли

Душа Эдички при переходе в сумерки

Лукреция без Тарквиния

Господи, помилуй

Уютное убийство

Шукшин был ближе к Фасбиндеру, чем к Белову и Распутину

Илья Глазунов как зеркало русского концептуализма

Ты на свете всех милее, всех румяней и белее

Милость к падшим и суд Линча

«Я только пискнула в искусстве»

В краю безлюдном, безымянном, на незамеченной земле

Модная трагедия

Социалистический реализм Майка Ли

Конец иронии

Провинция как центр мира

Незамерзающий ручей

Дух мелочей прелестных и воздушных смешался с рыбным

Автобус в Дельфы

Тюрьма как воля и представление

Между

Евгений. Утешение Петербургом

Открытый город

Семь

Милок

Весна Средневековья