Даниил Сергеевич Калинин

Злая Русь. Пронск

© Даниил Калинин, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог

В тяжелом волнительном ожидании прошла ночь, за время которой воевода Ратибор ухватил урывками лишь пару часов сна. Вроде и подготовил он крепость к защите, а как явился под стены Ижеславца враг, так сразу появились большие и малые дела, требующие его срочного присутствия. То сотенный голова куда-то запропал – оказалось, помутился рассудком: казалось бы, надежный старший дружинник, но при виде тянущейся по льду Прони колонны татар пытался уйти подземным ходом… То вдруг часть лошадей потребовалось срочно переподковать, а пара оставшихся в крепости кузнецов решились присоединиться к ополчению да тайком прибились к сотням. Ведь понятно же, что подобным им мастерам не место на стенах, они нужнее в кузнях! Но нет, не стерпела широкая душа русичей, решили, что и им должно встретить врага лицом к лицу… Но, пожалуй, на самом деле Ратибору стало просто очень страшно из-за многолюдства огромной орды – страшно за семью, ушедшую в Рязань, да за княжью рать, что обязательно погибнет, коли встретит ворога в чистом поле!

Страшно за себя, потому как стойкая вера в неприступность крепости покинула воеводу…

И все же утро Ратибор, внимательно следящий за приближающимся к внешним стенам детинца ворогом, встретил уже без страха, в горячей молитве к Господу найдя успокоение и надежду. Воевода ведь должен вселять в ратников уверенность в победе! Должен уметь зажечь их, вдохновив в ключевой момент сечи, когда колеблется чаша весов боя! А потому Ратибор очень старался явить окружающим его воям спокойствие и уверенность в себе, хотя бы внешне. Впрочем, он не лукавил, чувства его действительно притупились: сказалась усталость от бессонной ночи и изъедающих душу волнений, да и молитва крепко помогла…

Но в тоже время воевода с горечью и разочарованием отметил, что враг атакует вполне грамотно, причем враг многочисленный и очень сильный. Да, большая часть орды прошла мимо Ижеславца, но под стенами града Батый оставил не менее двадцати тысяч воев – хватит не только для того, чтобы намертво запереть защитников в детинце, но и взять его на меч, пусть даже завалив рвы трупами павших!

Да только терять людей попросту вождь поганых как раз и не собирается, построив не менее половины своей рати в три штурмующие колонны – напротив трех ворот града. Лестниц Ратибор у татар не увидел вообще, зато разглядел плотные вязанки хвороста, туго перехваченные веревками и сжимаемые в руках сотнями нехристей, стоящих впереди. Также воевода недовольно скрипнул зубами, заметив широкие штурмовые щиты – их сложно было бы не заметить! Грубо сбитые из досок и тонких стволов молодых деревьев, эти щиты представляли собой что-то вроде переносных заборол шириной в три-четыре шага и высотой в полтора человеческих роста. Нести его перед собой способны человек пять, не меньше, но подобный «щит» служит отличным укрытием для лучников – благодаря небольшому наклону он целиком защищает прячущихся за ним воев от стрельбы со стен!

Покачав головой, воевода уважительно выругался, помянув вражеского начальника: тот еще до штурма сумел определить сильные и слабые стороны детинца, рубленного тарасами. И вместо того чтобы терять ратников, безрезультатно атакуя по всему обводу стен (людей бы хватило!) или хотя бы на одном участке, он сосредоточил свои силы только напротив ворот. И это ведь притом, что русичи никак не могут увеличить число ведущих бой лучников в гроднях, примыкающих к надвратным башням. Не могут из-за узости бойниц и равномерного их распределения по всей стене!

А судя по подготовленным штурмовым щитам и запасенным вязанкам хвороста, враг хорошо понимает, что должен делать, и очевидно рассчитывает взять Ижеславец первым же штурмом…

Но это мы еще посмотрим!

Внутренне приободрив самого себя, Ратибор зычно воскликнул:

– Воев с составными луками всех к воротам! Свободные полусотни, к воротам!

Побежали порученцы к лошадям, поскакали вдоль стен, передавая наказ воеводы. А со стороны врага меж тем вдруг взыграл рев десятков боевых рогов, ударили барабаны – и огромная масса поганых неспешно покатилась к стене, заставив сердца защитников града болезненно сжаться от недоброго предчувствия…

– Быстрее, быстрее! Лучники, становитесь у гродней, что к башне примыкают!!!

Расчет воеводы прост: составные луки ратников достаточно сильны, чтобы стрела, пущенная из них, перелетела стену – благо, что с внутренней стороны вал достаточно широк, и от тарасов до кромки у крутого спуска места хватает сразу для трех воев… Вскоре свободное пространство на узкой полоске земли вдоль стен стало заполняться спешащими к воротам дружинниками, в то время как вои, вставшие у бойниц, уже принялись отправлять в приближающегося врага срезни.

– По одному лучнику с каждой стороны, пускайте стрелы вверх так, чтобы они упали прямо напротив ворот!

Прежде чем враг начал бы засыпать ров, стоило хоть немного пристреляться, что Ратибор и попытался организовать. Мгновение спустя после его приказа вверх взмыло два срезня, и, перелетев двухскатную крышу, они отвесно упали в ров на довольно значительном расстоянии от разобранного ныне мостка.

– По правую руку – на три пальца влево бери! По левую – на четыре!

Сам неплохой лучник (по крайней мере, в прошлом), укрывшийся в шатре воротной башни воевода сумел дать практически точную поправку на стрельбу – в этот раз перелетевшие стену срезни упали в ров гораздо ближе к месту расположения мостка. Довольно кивнув, Ратибор зычно воскликнул:

– Еще на палец сместите – и будет точно. Остальные, равняйтесь на соратников да бейте по моему указу!

Ворог меж тем подошел уже довольно близко к детинцу. Потеряв нескольких человек от меткой и плотной стрельбы из бойниц, поганые, несшие толстые вязанки хвороста, теперь закрылись ими, словно щитами. А несущие штурмовые заборолы вои остановились шагов примерно за семьдесят от стены, и спустя всего несколько ударов сердца уже со стороны нехристей-агарян в воздух взмыла целая туча срез-ней…

Настоящий ливень оперенной смерти ударил по боевой площадке крепости, но лишь несколько половецких и мокшанских стрел влетело в бойницы, ранив пяток дружинников, чьи места тут же заняли новые лучники. Полетели в ответ и русские «гостинцы»! Но мало их, всего сорок лучников могут одновременно бить с башни и примыкающих к ней гродней по относительно узкой вражеской колонне. Да и их срезни ударили в заборола поганых да настоящую стену щитов, коей укрыли вороги своих стрелков…

– Не частите! Уйдите от бойниц и ждите моей команды! – кричит воевода во всю мощь легких, стараясь, чтобы услышали на стенах его голос.

Передают его слова верные мужи соратникам. Отпрянули вои от бойниц, и во второй раз град вражеских срезней не причинил вреда русичам. А воевода уж шумит:

– Приготовились!!!

Не так велика длина гродней, защитники которых сражаются с ворогом, услышали они Ратибора и тут же вернулись к бойницам, натянув тетивы. А воевода напряженно замер, слыша в ушах стук собственного сердца и с нетерпением ожидая, когда разомкнутся, опустятся щиты половцев, мокшан да хорезмийцев, открывая их лучников… И только он это заприметил, как тут же зычно воскликнул:

– Бей!!!

Полетели стрелы русичей со стены, ударили дружно в нехристей, вскинувших луки, – есть павшие! Закричали раненые поганые, но меж тем уже бежит ко рву толпа агарян, сжимая в руках вязанки с хворостом… Ратибор отступил назад, прильнул к бойнице, обращенной внутрь детинца, закричал что есть силы:

– Стреляйте, да берите чуть выше – на два пальца!

Мгновение спустя воспарил вверх смертный рой, перелетев через стену… Не менее половины срезней бесцельно рухнули в ров, но оставшиеся ударили во врага, уже забрасывающего препятствие перед собой тугими вязанками. И хотя только четверть стрел нашли цели, раня поганых в руки, ноги да животы (оставшиеся же ударили в щиты, или хворост, или в землю впились), да взвыли вороги громко, отчаянно! И визг этот стал лучшим лекарством для истерзанной волнением души воеводы – бьется Ижеславец, непросто будет ворогу его взять!

…Не менее получаса длится яростная схватка, множатся потери с обеих сторон. Поганые пристрелялись к бойницам и метко, часто бьют по ним, укрываясь за заборолами да щитами соратников. Но и со стен стрельба не стихает – составные луки павших ратников берут в руки свежие вои, стремящиеся вступить в схватку с ворогом, а стрелков за стеной татарские срез-ни и вовсе не достают. Меж тем десятка три, а то и четыре агарян, кто забрасывал ров вязанками хвороста, уже сами покоятся на его дне! Впрочем, тела своих убитых нехристи и сами бросают на стремительно растущий у ворот перешеек, что с минуты на минуту свяжет оба берега рва – и тогда штурмующие подступят уже к самым створкам… Охрип воевода, выкрикивая команды и бодря воев, уже дважды вражеские стрелы, залетевшие в бойницы, с силой били Ратибора в прочную дощатую броню, но пока что силы небесные берегли воя от ран и смерти…

Наконец хворост заполнил ров вровень – и тут же хлынул вперед отряд крепких воев, облаченных в кольчуги да поднявших щиты над головами.

– С бронебойными и долотовидными наконечниками – бей!!!

В очередной раз по команде воеводы лучники со двора детинца ударили по ворогу – ныне они уже хорошо пристрелялись к насыпному перешейку. Взмыл в воздух град стрел, что с легкостью раскалывают деревянные щиты и могут проломить сталь шелома, что прошивают кольчуги, и не менее полутора десятков ворогов пало под ноги соратников да свалилось в ров…

И вновь вскричал громогласно Ратибор, видя, что расстроились ряды поганых, что второй залп соберет большую дань смерти:

– Бей!!!

Град из не менее чем сотни стрел вновь ударил в следующих по насыпи татар, забрав жизни двух дюжин поганых! Но бегущие впереди татары уже достигли ворот, и в створки полетели горшки – горшки с горючим земляным маслом!

Первый, второй, третий… Четвертый и пятый ударили в пламя горючей смеси, уже наполовину охватившее воротины, с некоторым запозданием, но как же ярко вспыхнул огонь, когда содержимое горшков густо растеклось по дереву!

Воевода в ужасе замер, глядя как огонь ползет вверх по башне: еще немного ведь – и перекинется со створок на шатер! Но всего несколько ударов сердца спустя он принял, на первый взгляд, совершенно неправильное, но по сути своей крайне смелое и дерзкое решение:

– Открыть ворота!!!

Сотенный голова Славен, кому поручено было защищать башню и не пустить ворога в крепость, от удивления выпучил глаза, но Ратибор взревел буквально по-медвежьи:

– Я знаю, что делаю! Открыть ворота!!!

Поганые только успели отступить по перешейку к противоположной стороне рва, когда перед их ошарашенными взглядами раскрылись объятые все выше поднимающимся пламенем створки ворот! На несколько мгновений татар охватило замешательство, ибо все происходящее показалось им хитростью урусов, ловушкой… Только непонятно было, в чем заключается подвох. Но затем десятники из числа монголов, увидев удобную возможность отличиться, яростно закричали и погнали вперед отборных воев мокши и половцев, переданных им в подчинение. И последние, уже приученные к тому, что десятников требуется слушаться беспрекословно, побежали к раскрытым воротам в башне урусов, бодря себя яростными криками и в душе надеясь на двойную долю добычи…

Их не встретил даже привычный град стрел – воевода приказал своим лучникам переждать немного. Но вот когда первые поганые, бегущие в плотной толпе, уже практически добежали до прохода, воевода бешено закричал:

– Лей!!!

Дружинники давно разогрели в чане горючее льняное масло, а после им еще долго пришлось поддерживать огонь под ним, ожидая, когда же, наконец, Ратибор прикажет лить его на головы штурмующим! И вот, дождавшись отмашки воеводы, они подняли чан к бойнице, а после опрокинули его содержимое вниз! На головы бегущим татарам, дико взвывшим от боли… И уже совершенно по-звериному заоравшим, когда горючая жидкость, попавшая на вязанки хвороста, мгновенно вспыхнула под их ногами!

А все дело в том, что с ворот вниз стекло немного земляного масла из разбитых татарами горшков, образовав небольшие очаги пламени. И именно на них теперь густо хлынуло масло льняное, мгновенно и ярко вспыхнув!

Испуганно отпрянули поганые, подались назад, в оцепенении взирая на корчащиеся на дне рва, объятые пламенем фигуры соратников, свалившихся с перешейка вниз. Вроде и немного их погибло, не более десятка, однако же сама смерть их была страшна, вселив суеверный ужас в сердца нехристей… И еще не успели прийти в себя агаряне, как очередной град стрел хлестнул по их рядам, калеча и убивая поганых…

У Набатной башни, где и стоял Ратибор, первый штурм был отбит. Хворост, обильно политый маслом, весело пылал, и будет пылать еще долго! Да, теперь пламя уже не утихнет, покуда не сожрет весь перешеек, отрезав крепость от татар… Правда, отныне нет и воротных створок. Но довольно узкий проем вполне можно закрыть рогатками или даже вкопать в землю надолбы – склоненные в сторону врага заостренные колья. К тому же воевода еще не воспользовался телегами с камнем, не бросил в бой он и тяжелых пешцев, защитников врат!

Да уж, немало крови придется пролить поганым, покуда будут они пробиваться здесь в Ижеславец…

Но как только отвел взгляд воевода от поля, где двинулась понемногу назад тьма поганых, да обратил глаза свои во двор крепости, так заледенело его сердце от ужаса: дальняя, Стрененская воротная башня полыхала по самую маковку шатра, словно огромная свеча…

Глава 1

Сотенный голова Еремей, защищающий Стрененскую башню, отдал приказ вылить масло вниз, на перешеек из хвороста, чуть раньше воеводы. Он хотел защитить ворота от тарана – именно так он понял рывок нехристей к башне: мол, поганые поднимут щиты над головами, образовав по центру этакий защищенный проход. И потому дождался, пока бегущие впереди вороги окажутся у самых створок, в надежде, что масло попадет на их головы. А после можно будет уже и зажечь горючую жидкость вместе с перешейком…

Но по роковой случайности именно в тот миг, когда защитники града начали переворачивать чан, выливая его содержимое на татар, последние разбили горшки с земляным маслом о створки! И тогда уже льняное мгновенно вспыхнуло от пламенного цветка, расцветшего на воротах… Огонь моментально перекинулся на саму башню, заставив дружинников в ужасе отпрянуть от бойниц, а нехристи, хоть несколько их соратников и погибли от «жидкого» огня, восторженно взвыли, одновременно с тем попятившись назад. Теперь им оставалось лишь дождаться, когда огонь истончит дерево ворот и их можно будет разбить с двух-трех ударов… Увы, опорожнить чан до конца ратники не успели, а большая часть вылитой вниз жидкости в итоге попала на саму башню да подпитала и так уже бушующее внизу пламя. На перешеек попала лишь малая часть горючей смеси, и та накрыла татар, от боли и ужаса спрыгнувших с наваленной дамбы в ров! А вот перешеек уцелел – небольшие островки огня просто не успели превратиться в настоящий пожар.

И в тот самый миг, когда воевода Ратибор подлетел на взмыленном коне к Стрененской башне, на штурм ее пошла колонна татар, тянущих на канатах толстый древесный ствол, срубленный этой ночью…

Не слушая никого, Ратибор буквально взлетел по сходням вверх, на боевую площадку гродни, примыкающей к горящей башне. И тут же отрывисто закричал, обращаясь к столпившимся за стеной лучникам:

– Идут поганые! По моей команде…

Выждав всего несколько мгновений, покуда агаряне с тараном не вступят уже на перешеек, он отрывисто воскликнул:

– Бей!!!

Полетел из-за стены град русских стрел, хлестнул по следующим впереди татарам! Но те густо обступили таран, подняв над головами щиты, и редкие стрелы нашли свою цель. А кого и ранили, выбили из плотной цепи, так тех без сожаления спихнули вниз, а место их заняли новые нехристи, и таран продолжил движение к обуглившимся и заметно ослабевшим воротам.

– Бей!

Обрушился на врага очередной град стрел, на который агаряне никак не смогли ответить. Не перелетит стену пущенный поганым срезень так, чтобы упасть отвесно вниз, поразив лучника русичей у самой подошвы гродни! Впрочем, татары во множестве бьют по орусутам, стреляют из тугих составных луков по бойницам, посылают оперенную смерть через стену в расчете, что кого-то достанут… На двадцать шагов от вала земля густо покрыта стрелами нехристей! Но ни одна из них еще не нашла своей жертвы, зато после боя их соберут, починят, если нужно, да раздадут своим лучникам защитники Ижеславца!

Однако же, несмотря на потери, татары уже подступили к воротам и принялись их ломать, за каждый удар расплачиваясь двумя-тремя жизнями своих воев… Но уже хрустят истончившиеся створки, уже готовы они распахнуться под напором нехристей! Впрочем, внимательно ждет этого мига и сам воевода…

Вот наконец с оглушительным треском распахнулись ворота Стрененской башни, и поднялся со стороны поганых восторженный вопль:

– Хурррра-а-а-а!!!

И бросились татары вперед, желая скорее уже ворваться в град орусутов да отомстить им за все подлые нападения последних дней, за собственную беспомощность, за гибель темника Бури, ведь после его убийства монголы казнили несколько сотен мокшан и даже тургаудов!

– Давай!!!

Не успели добежать поганые до выхода из башни, русичи разом пустили в проход две телеги, груженные камнями. Не зря воевода приказал до поры спрятать их да снять часть грунта в проходе, чтобы появился уклон! Покатились телеги вниз, а сзади их дружинники за дышла подтолкнули… Затормозили, замерли поганые, так спешащие вперед, а после дернулись было бежать назад, да уперлись в воев, еще не разглядевших опасности! Создалась в проходе давка, куча-мала из двух встречных людских волн, и в эту самую толчею татар врезались обе телеги… Прикрепленные к ним копья пробили тела сразу нескольких человек, покуда повозки с камнем окончательно не встали. После чего защитники крепости с усилием перевернули их – одну, а после вторую, закупорив проход двойной преградой. Наконец прозвучал крик Еремея – и полусотня защитников врат встала за преградой, воткнув в землю острые окончания ростовых червленых щитов и склонив к врагу тяжелые копья…

Поганые, понесшие потери и обескураженные внезапной атакой орусутов, вскоре, впрочем, пришли в себя. Точнее, их привели в чувство истошные крики монголов-десятников, обещавших скорую расправу тем, кто струсит! Отборные вои мокши, половцев и хорезмийцев тумена павшего Бури неудержимо полезли вперед, перебираясь через перевернутые набок телеги, придавленные камнями, но ни один из них не сумел преодолеть сей преграды… Пронзенные стремительными и точными уколами тяжелых рогатин, вскоре уже два десятка татар устлали своими телами землю, превращаясь в новое препятствие для своих соратников!

Однако же тот, кто вел штурм, не собирался терять своих воев понапрасну, жертвуя ими лишь для того, чтобы создать из тел собственных ратников непреодолимый вал… Напор татар ненадолго ослаб, но это было затишье перед бурей! Ибо вскоре в стену щитов русичей полетели вдруг горшки с земляным маслом…

Вспыхнуло пламя на щитах, шлемах и кольчугах дружинников, шарахнулись они назад, охваченные первобытным страхом перед пожирающим плоть огнем, сломали строй, возопив от боли и ужаса! А мгновение спустя в ряды защитников башни ударил убийственный град стрел, спущенных с тетив композитных луков… И на близком расстоянии даже срезни степняков прошили русские кольчуги – погибло не менее полутора десятков русичей! А прежде чем их соратники прошли бы вперед да встретили ворога, порядка двух дюжин поганых уже миновали телеги и бросились на дружинников, рубя по пути тех, кто еще метался, опаленный жидким огнем, или же корчился на земле, раненный стрелой…

Татары устремились на ратников столь резво, что последние не успели воспользоваться длинными копьями, подпустив ворога вплотную к щитам, и на них обрушились яростные, стремительные удары сабель, палашей, булав! Столь губительные для агарян рогатины вблизи оказались бесполезны, и дружинники поневоле сломали строй. Ибо кто-то попятился, желая отступить назад и уже после уколоть копьем, вновь отогнав им ворога, а иные, наоборот, выпустили из рук древки рогатин и схватились за собственные секиры да мечи… В стене щитов появились бреши, в кои тут же устремились нехристи, а стрелки поганых встали уже на вторую телегу и принялись бить в русичей через головы соратников! А на помощь бешено рубящимся в первых рядах покоренным десятники-монголы уже гонят новых воев, обещая трусам смерть, а иные же татары спешно разбирают преграду у первой телеги…

Ратибор хотел было бросить в бой три сотни ополченцев из числа тех, кто подступил к воротам, но покуда держался на расстоянии от стен, избегая перелетающих гродни срезней татар. Но его крепко смутила горящая башня – казалось, что еще чуть-чуть, и пылающие бревна рухнут на головы тех, кто бьется в проходе! Огонь уже начал перекидываться на стены, но его пока успешно сбивают запасенной в кадках питьевой водой дружинники… Болезненно защемило сердце воеводы, но посылать подкрепление на помощь вставшим насмерть ратникам он не стал.

А два десятка уцелевших воев из полусотенного отряда воротной стражи все еще бешено рубятся с ворогом в проходе, задорого продавая свои жизни! Побросав копья, они уже поголовно схватились за секиры и в каждый удар их вкладывают всю ярость к степнякам, всю боль за разлуку с любимыми и страх за них! И за каждого павшего русичи забирают жизнь как минимум двух татар…

Однако воевода уже увидел, как поганые вытащили из ворот и скинули в ров остатки разбитых телег и целый ворох камня, а также тела тех, кто успел погибнуть в яростной сече. Также увидел Ратибор, как сквозь ряды татар следует вперед многочисленный отряд всадников – сотни три, не меньше. Это были тургауды Бури – телохранители чингизида, закованные в дощатые брони с ног до головы; даже их лошади защищены доспехом! Они следуют вперед безмолвно, обесчещенные и униженные убийством господина, подвергшиеся показательной казни своих соратников, монголы знают, что у них нет иного пути. Только вперед! Только победа! Или же славная смерть в бою…

Ратибор бросил напряженный взгляд на горящую башню, что вот-вот должна обрушиться, но пока держится каким-то чудом, хоть и пылает в полный рост. Затем обратил глаза на все быстрее приближающихся ко рву тургаудов и, прижав ко рту боевой рог, трижды гулко в него протрубил! После чего бросился со стены вниз, спеша вскочить в седло верного жеребца…

По условному сигналу воеводы бодро порысили к Стрененской башне три сотни конных дружинников, дежурящих у врат внутреннего детинца. С каждым ударом сердца они набирают ход, в то время как татары наконец выдавили из прохода в башне последних ее защитников! Но вместо того чтобы броситься вперед, они поспешили как можно скорее расступиться, растечься по сторонам, дав дорогу бронированным монгольским всадникам… Атака последних разметает жалкие сотни ополченцев орусутов, и тургауды одним ударом достигнут внутренней крепости!

Еще не увидели поганые тяжелых витязей Белгорода и Ижеславца, самых лучших воев крепостей, много раз встававших на пути степных разбойников! Поголовно кольчужные, а кто и в чешуйчатой или дощатой броне, с тяжелыми кавалерийскими рогатинами и ростовыми червлеными щитами, в шеломах, нередко защищающих лицо искусно выкованными стальными личинами, русские гриди ничем не уступают телохранителям ханов! На скаку перестраиваясь клином, дружинники перешли уже на тяжелый галоп, спеша к воротам. И, склонив копья, они на полном скаку врезались в плотную колонну монгольских всадников, только-только миновавших башню!

Громкий треск ломающихся копейных древков, истошное ржание раненых жеребцов, отчаянные вопли тех, кого таранные удары русских рогатин вышибли из седла или же пробили насквозь, – и первые ряды тургаудов оказались истреблены в считаные мгновения! Ибо монгольские скакуны оказались ниже русских боевых жеребцов, а копья вороги держали обеими руками, повесив щиты за спины или набок, приторочив их к седлу… В итоге даже такая крепкая броня, как «худесуту хуяг», не смогла защитить ханских телохранителей, и, пятясь под напором русичей, они смогли остановить их лишь в узком проходе воротной башни.

Но схватка всадников так и не успела перерасти в кровавую сшибку с безумной жестокостью убивающих друг друга людей. Страшно затрещали горящие тесаные бревна русской крепости, и, словно мстя за свою гибель в огне, обрушилась Стрененская башня на поганых, в ужасе возопивших, когда на головы их рухнули сотни пудов охваченного пламенем дерева, разом похоронив не менее трех десятков всадников да заставив других испуганно шарахнуться назад по перешейку… Но прежде чем они бы отступили, в последний раз стегнул по спинам агарян град русских стрел, вырвав несколько жизней поганых!

Атака была отбита что у Набатной, что у Стрененской башни… А разумнее всех поступил сотенный голова Добрыня, защищающий Пронскую воротную башню. Ибо он приказал вылить масло на насыпной перешеек и поджечь его еще до того, как тот вырос бы до ворот и позволил бы татарам к ним приблизиться!

Немалыми потерями защитников обернулся первый штурм: в одних только перестрелках с лучниками мокши да половцев русичи потеряли около сотни воев. Целиком погибла полусотня воротной стражи Стрененской башни, да полтора десятка гридей пало от встречных уколов монгольских копий с захватами-крюками… Но число павших поганых было по всем прикидкам раза в четыре, а то и в пять больше! И, пожалуй, это было единственным, что согревало ныне душу воеводы…

Глава 2

Время, что оказалось в распоряжении воеводы, Ратибор постарался потратить с умом. Всех раненых воев доставили в детинец, где монахи и священники оказали последним не только духовную, но и телесную помощь – многие батюшки по совместительству занимаются врачеванием. Были собраны все более-менее пригодные к бою стрелы, а оружие и броню павших воев (так же, как и трофеи с поганых) раздали между дружинниками и ополченцами. Проход в Набатной башне перегородили рогатками, а за сожженной и обвалившейся Стрененской башней в землю спешно принялись вкапывать надолбы. Погибших русичей освободившиеся вои принялись спешно закапывать в одной из заранее вырытых ям, тела же татар просто сбросили в ров… И возиться с ними долго, и для устрашения штурмующих: мол, смотрите, вот она, ваша судьба! Уже заждалась…

Впрочем, длительной передышки агаряне защитникам Ижеславца не дали. Отступив после неудачи тургаудов, нехристи вскоре перегруппировались и уже двумя колоннами двинулись к крепости, в этот раз держа в руках лестницы.

Увидев их, Ратибор успел даже обрадоваться! Ведь если противник решится полезть на стену, то умоется большой кровью без видимого результата – это же очевидно! Но, увы, воевода довольно скоро понял, что ошибся… Приближаясь к крепости, враг даже не попытался перестроиться и охватить полукольцом более широкий участок стены, нет! Вместо этого татары вновь подтащили ко рву напротив ворот несколько заборол. И, укрываясь за ними так же, как и за щитами соратников, многочисленные лучники половцев, мокшан и самих монголов вступили в перестрелку с русичами, пока что бьющими по врагу лишь из гродней, примыкающих к башне.

Очевидно, военачальник агарян по-прежнему не собирается терять своих воев понапрасну – по крайней мере, сейчас татары несут потери немногим большие, чем защитники града!

Впрочем, все изменилось, когда ворог двинулся на штурм. Спуская в ров лестницы с закрепленными на них сверху стальными крючьями, поганые принялись спешно спускаться вниз, что не укрылось от напряженно следящего за атакующими Ратибора. Выждав всего несколько мгновений и дождавшись, пока число нехристей на дне рва увеличится до трех десятков, он подошел к бойнице, смотрящей во двор, и отрывисто выкрикнул:

– Бей!

Лучники, успевшие занять позицию на узкой полоске земли за обоими примыкающими к Стрененской башне гроднями, всего несколько ударов сердца спустя пустили в воздух целый рой стрел! Губительным градом обрушились они сверху на скопившихся во рву поганых, разом забрав десяток жизней покоренных монголами воев! Но остальные продолжили пробираться между вкопанными на дне кольями. Запоздало подняв щиты над головами и сжимая в руках новые лестницы, вскоре они приставили их к примыкающей к башне стенке рва и принялись карабкаться наверх. И теперь, под самими воротами, уже татары стали практически недосягаемы для русских стрел…

Воевода, не ожидавший от противника подобного приема, грубо выругался. Сейчас бы хорошее бревно сбросить на поганых сверху – ведь смело бы всех, кто поднимается! Или хотя бы камни им на головы кинуть… Да только ничего ведь не заготовлено! Он даже воям от прохода в воротах приказал покуда отойти, чтобы татары стрелами не достали!

– Горазд! Скачи к сотенному голове Еремею, передай мой наказ – пусть наши вои бревна, что от башни остались, на агарян сверху кидают, с лестниц сбивают! И ратников не жалеть – когда ворог плотной толпой полезет, на месте врат стоять крепко!

Гонец понятливо кивнул и кинулся к сходням, спеша скорее отправиться выполнять поручение воеводы. А сам Ратибор уже зычно воскликнул, обращаясь к нетерпеливо ожидающим свой черед вступить в схватку дружинникам:

– Полусотня воротной стражи, занять проход в башне! Встречайте ворога у рогаток, не дайте им разобрать их! Лучники, прикрывайте дружинников! Да не менее чем двумя десятками!

Отдав приказ и убедившись, что вои восприняли его (сотенный голова, вон, уже принялся строить полусотню ратников с тяжелыми червлеными щитами и крепкими рогатинами в плотную колонну!), воевода тихо, с легкой досадой произнес:

– Эх, нужно было убрать рогатки из прохода и выкатить телеги из ворот к самой кромке рва! Развернуть их боком к поганым, чтобы от стрел укрыться, да камни, в них нагруженные, кидать сверху на тех, кто по лестницам поднимается… Да поздно. Вон татарове уж наверх-то забрались…

С этими словами (стараясь, впрочем, чтобы его никто не услышал) Ратибор вновь приник к бойнице во внешней стене, став сбоку от нее. Так можно не бояться частенько влетающих в узкие проемы татарских срезней и в то же время следить за всем, что происходит непосредственно под стенами. По крайней мере, участок у ворот видно отлично…

Первый десяток-полтора нехристей, кстати, уже действительно миновали ров и бросились в проем ворот, к рогаткам. Они принялись хватать их руками, пытаясь сдвинуть с места, но крепкий мороз и обильно вылитая на преграду вода сделали свое дело, крепко сцепив дерево и землю! Впрочем, продержались бы рогатки все равно недолго, хватило бы пары резких, дружных рывков, но… Когда лед уже затрещал, в поганых ударили русские стрелы, перелетевшие через головы спешащих к ворогу дружинников!

А дальше началось настоящее истребление покоренных: каждого, кто пытался приблизиться к преграде и хотя бы попытаться отодвинуть ее, стронуть с места, тут же поражал стремительный и точный копейный выпад. И вскоре телами агарян было усеяно все пространство перед рогатками, причем в два ряда! Дружинников поддержали лучники, а самих ратников, укрывшихся за ростовыми щитами каплевидной формы, было ой как непросто поразить…

Схватка складывалась для русичей столь успешно, что в какой-то момент Ратибор, прекрасно знакомый с изменчивостью ратной удачи, всерьез забеспокоился, что монголы вновь пустят в ход горшки с зажигательной смесью. Как ранее в схватке в воротах Стрененской башни! Но на самом деле за горючее земляное масло воевода беспокоился зря: Бурундаю – а осаждать Ижеславец хан Батый назначил одного из лучших своих полководцев – оставили не очень большой запас горшков с огнесмесью на основе нефти. Потому вновь забрасывать ими упорно сражающихся дружинников татары не стали, вместо этого темник вновь ввел в бой тургаудов.

Последние, вдвойне озлобленные новыми потерями и не столь значительным, сколь болезненным поражением в утренней схватке, едва ли не бегом бросились в атаку. Впрочем, затяжной, не слишком быстрый бег закованных в броню воев, привычных к конной сшибке, а не к пешему бою, был вовремя замечен воеводой. И, как только тургауды принялись спускаться по лестницам в ров, Ратибор зычно воскликнул, обращаясь к лучникам:

– Бронебойными готовьсь!

Русичам потребовалось всего несколько ударов сердца, чтобы выхватить из колчанов отдельно хранящиеся стрелы с узкими гранеными да долотовидными наконечниками. А следом со стены уже раздался отрывистый клич:

– Бей!!!

Вновь сорвался в воздух целый рой оперенной смерти, вновь миновал двухскатные крыши, венчающие гродни, и отвесно обрушился на спешившихся телохранителей покойного Бури! Закричали раненые тургауды, полетели с лестниц погибшие, кого достали на спуске в ров русские стрелы! Впрочем, большинство поганых продолжило движение вперед, закрываясь поднятыми над головами щитами, у некоторых воев лопнувшими или расколотыми… А дружинники воротной стражи меж тем перебили уже всех покоренных из первой волны атакующих и ныне замерли на месте, бодря друг друга боевыми кличами и искренне радуясь своей первой победе!

Но вот показались в проеме ворот монголы с копьями-чжидами, оснащенными крюками для стаскивания всадников противника из седла. Закрылись вороги щитами от русских стрел, летящих через головы дружинников, дожидаются, когда накопится уже значительное число их для атаки…

Однако же вместо татар удобного момента дождался воевода:

– Лей масло!

Второй чан с кипятком обрушился на поганых, дико, нечеловечески завизжавших от боли, – долго же ждали дружинники приказа Ратибора, грея в чане льняное масло! А следом за ним уже полетели вниз горящие стрелы, поджигая ошпаренных вояк…

От дикого вопля погибающих в пламени агарян дрогнули их соратники, остановили движение, в страхе смотря на мечущиеся от нестерпимой боли живые факелы, слепо кидающиеся на дно рва… Но дикий крик сотников погнал турга-удов вперед: второго за один день отступления – да еще и без боя! – Бурундай им точно не простит! Так лучше уж честная смерть в бою, чем позорная гибель от рук палача!

Два десятка отборных багатуров погибло, не успев даже вступить в бой, но вскоре их места заняли другие. Прорвавшись сквозь губительный град русских стрел да насмотревшись на обезображенные огнем трупы соратников, большинство их уже заранее приготовились к неизбежному концу! Но перед тем они жаждали забрать как можно больше жизней орусутов…

Выждав немного и вновь собрав наверху небольшой отряд (очередной чан с маслом русичи не то что нагреть – набрать не успели!), поганые густо полезли вперед, переступая через трупы покоренных да подняв копья над головами. При этом в первом ряду их пошли вои с саблями и щитами, прикрывая соратников, держащих чжиды обеими руками… А приблизившись к русичам, монголы разом обрушили их вниз, стремясь захватить крюками червленые щиты! В ответ дружно ударили рогатины дружинников, ранив и убив нескольких щитоносцев, но нехристи по команде десятников уже рванули свои копья назад и в стороны, раскрывая дружинников, держащих щиты лишь одной рукой… И в этот же миг лучники третьего ряда агарян разом спустили тетивы своих мощных составных луков, отправляя в полет стрелы практически в упор!

Пришел черед русичам испить горькую чашу смерти. А покуда пали впереди стоящие дружинники, тургауды бросились к рогаткам, схватились за них и лихо рванули на себя преграду, вырывая дерево из сковавшего его льда! Но не успели они еще полностью освободить проход, как бешено накинулись на них ратники воротной стражи, и завязалась в проходе Набатной башни лютая сеча грудь в грудь, уже без всякого строя! Пошли в ход топоры да сабли, ножи и кинжалы, принялись неистово рубить друг друга вои с обеих сторон – одни защищая свою землю, забыв о страхе смерти, а другие именно им и подгоняемые…

Совсем иначе сложился бой на месте Стрененского надвратного укрепления, обратившегося в груду обугленных бревен. Часть их защитники действительно скинули на головы тех, кто поднимался по лестницам со дна рва, сшибая татар вниз. Однако слишком сильной оказалась стрельба ворога, отправляющего в поднявшихся на завал русичей сотни срезней! Пришлось отступить им к узкой цепочке надолбов, что уже успели вкопать в землю за воротами, да ждать, когда поганые покажутся в проходе…

Вскоре первые лучники из числа покоренных действительно поднялись на завал и все до единого пали под градом русских стрел! И вторая волна поганых была поголовно истреблена «оперенной смертью». Но после татары полезли уже гуще, и с каждым мгновением их число все росло и росло… Ратники же, в большинстве своем ополченцы, не удержавшись, сами бросились на ворога, спускающегося с преграды вниз! И покуда агаряне, с трудом миновавшие завал, вступали в бой небольшими ватагами, их успешно кололи копьями, рубили топорами, оглушали палицами да резали засапожными ножами…

Но, словно прорвавшаяся сквозь плотину вода, что вначале струится вниз лишь тонкими ручейками да стремительно набирает силу, рать поганых разрасталась, и напор их становился все более мощным. Уже и лучники их прочно засели на гребне завала, уже и потеснили агаряне к надолбам три сотни ополченцев, также несущих потери! Спешно принялись покидать примыкающие гродни ратники, с ходу вступая в бой и не давая разорваться полукольцу воев, сдерживающих татар. Но и Бурундай, видя успехи второго штурмующего отряда, бросил на помощь ему оставшуюся сотню тургаудов павшего Бури, добавив также сотню собственных телохранителей, – усилить атаку покоренных!

Впрочем, и Ратибор вовремя заприметил опасность. Вновь изготовились к схватке сотни конных дружинников на случай, если сумеет ворог прорваться! А воевода принялся спешно снимать ратников со стен, направляя к месту схватки новые сотни ополченцев… В это же время уцелевшие русичи отступили после яростной сечи в воротах Набатной башни, получив долгожданную передышку. Ее подарили дружинники, уже в третий раз вылив на головы поганых чан с кипящим маслом да воспламенив его. Слыша жуткие крики соратников за спиной, монголы вынужденно ослабили напор, не получив подкрепления! Понесшие тяжелые потери (за каждого павшего русича тургауды платили жизнями двух своих воев), они не стали преследовать полтора десятка уцелевших защитников врат. И дорого за это поплатились! Потому как, освободив проход, ратники тут же пустили навстречу ворогу телеги с камнем, побив закрепленными на возах копьями нескольких человек, да перевернули их, создав вторую преграду…

Воевода между тем встал перед очень непростым выбором. С одной стороны, прорыв поганых в крепость состоялся, и, несмотря на большие потери нападающих, они продолжали теснить ополченцев. Было понятно и то, что рано или поздно враг прорвется и сквозь Набатную башню, так что по всему выходило лучше отступить в детинец!

Так-то оно так, однако… Слишком мала внутренняя крепость, чтобы вместить в нее не менее двух с половиной тысяч русичей! И если запасы еды изначально перенесли в детинец, то источников воды в нем может просто не хватить. Не говоря уже о крышах над головами, а ведь чай зима! На морозе вдоволь не поспишь, а то и вовсе замерзнешь…

Вскоре Ратибор принял решение – рисковое и явно не то, что ожидал от него противник! Отправив гонца к защитникам Пронских врат с приказом следовать к Набатной башне, воевода повел навстречу прорвавшимся в град татарам имеющихся под рукой ратников. По пути же отряд еще и усилился покидающими гродни воями… Однако вместо того чтобы влить эти сотни в ряды русичей, из последних сил сдерживающих ворога на линии надолбов, он принялся строить пешцев клином, выведя на его острие самых лихих бойцов в лучших бронях! Одновременно с тем воевода передал конным дружинникам наказ строиться клином с противоположной стороны от сражающихся. А самим ополченцам – рубить надолбы, пока это возможно! Наконец, чтобы удержать татар, по его приказу из детинца выступили свободные полусотни воев, не занятые на стенах, и поспешили к месту схватки…

А дальше события понеслись буквально вскачь, и изменить хоть что-то в изначальном плане воевода уже просто не мог…

Переброшенные на острие атаки, разгоряченные схваткой и жаждой мести тургауды Бури и самого Бурундая прорвали истончившуюся цепочку ополченцев, буквально вырубив всех, кто встал у них на пути! Заприметив прорыв, воевода не стал уже ждать, чтобы нанести удар одновременно, и над сражающейся крепостью прогремел его боевой рог! Да только из-за криков сражающихся и барабанов поганых конные дружинники все одно его не услышали…

Однако же Михаил, сотенный голова гридей, сам верно оценил момент и все ж таки успел бросить закованных в броню всадников в бой! Перейдя на тяжелый галоп, русичи буквально протаранили крыло поганых, отрезая их от завала и полуокружив уже прорвавшихся! Но едва ли не в один миг истребив несколько десятков поганых, павших от уколов кавалерийских рогатин, стоптанных тяжелыми жеребцами и порубленных саблями да чеканами, гриди и сами завязли в массе спешенных покоренных…

Пешцам же Ратибора пришлось перейти на затяжной бег, и все одно они поспели к месту схватки гораздо позже атаки дружинников. Но даже уставшие, тяжело дышащие, русские вои нашли в себе силы с яростью наброситься на давних врагов – половцев, вставших под знамена монголов, а также мокшан и хорезмийцев. Засверкала в лучах солнца сталь топоров и копий, быстро обагрившаяся кровью, потеснили ополченцы татар, пробиваясь навстречу всадникам! Да все же окончательно отрезать поганых, замкнув гибельное для них кольцо, русичи уже не смогли… Зато рьяно бьют по нехристям лучники, по приказу воеводы вставшие за спины сражающихся, едва ли не каждая пущенная ими стрела находит цель в дикой скученности прущих вперед агарян! А Ратибору меж тем удалось даже закрыть прорыв за спиной тургаудов последними подошедшими с восточной и южной стен воями…

Но сами ханские телохранители уже ударили навстречу спешащим из детинца ратникам, и закипела схватка на кривых улицах Ижеславца! Причем битва здесь вскоре распалась на десятки отдельных схваток, где, увы, чаще побеждают искушенные в битвах отборные монгольские вои… Несущие, впрочем, немалые потери и оставшиеся без поддержки сражающихся едва ли не в окружении соратников!

Однако же гибельное для татар кольцо воеводе замкнуть так и не удалось. Всадники, поначалу добившиеся значительных успехов, завязли, оказавшись при этом в гуще вражеских воев. Хорошо защищенные кольчугами, чешуйчатой или дощатой броней, умелые в брани гриди побили множество татар! Но лучники поганых, оседлав завал и уже проникнув в оставленные защитниками крепости гродни, принялись метко, точно бить по дружинникам из мощных составных луков. Неся значительные потери именно от вражеских стрелков, сотенный голова Михаил развернул оставшихся всадников и сумел прорваться с ними из гущи покоренных! Но уцелело при этом всего восемь десятков ратников…

Быстро таял и клин ополченцев, поначалу прорвавшийся в толпу нехристей да вставший на пути тех, кто шел на штурм по вновь насыпанной дамбе из сушняка. В этот раз поджечь ее было уже просто некому… Силы русичей быстро таяли в бешеной рубке, и, заприметив это, стоящий позади сражающихся Ратибор отправил во все концы Ижеславца гонцов с призывом к воям спешно отходить во внутренний детинец!

…Намертво встали в проходе Набатной башни ее уцелевшие защитники да полусотня воротной стражи, поспевшая на помощь от Пронской! Прикрывают они ценой собственной жизни отход соратников… Всего пять-шесть шагов оставалось сделать поганым, чтобы вырваться на простор да окружить горстку уцелевших орусутов… Но вместо того чтобы пройти их, татары сами вынуждены отступать под бешеным натиском опытных пешцев-дружинников!

– Бей!!!

Разом русичи колют рогатинами в длинном выпаде по команде сотенного головы Славена! Разом шагают шесть десятков гридей, отталкивая от себя агарян и переставляя вперед тяжелые червленые щиты! Падают от мощного толчка единым целым атакующих орусутов покоренные да еще уцелевшие тургауды, и на земле их тут же добивают… Наученные горьким опытом, высоко поднимают щиты вои, закрываясь от падающих на них чжид с крюками, не дают раскрыть себя да перебить срезнями! А где не успевает кто поднять щит, так его прикрывает следующий позади соратник, цепляя древком рогатины падающее вниз древко монгольского копья или же топором сбивая опасный крюк…

А в тяжелой для обеих сторон сече у сожженной Стрененской башни уже и лучники русичей взяли в руки топоры, последним напряжением сил ополченцы сдерживают поганых! Да только сил этих на один удар да на один вдох… С минуты на минуту разорвется истончившийся уже вдвое строй защитников Ижеславца! А ведь в детинец отступили еще не все вои, спешащие во внутреннюю цитадель с дальних концов града да столпившиеся теперь у ее единственных врат…

Вышли из схватки тургауды, потеснившие да рассеявшие полусотни орусутов, спешащих на помощь к своим… Ведомые выжившими сотниками, монголы спешно сбиваются в кулак, желая ударить в тыл защитникам крепости, живой стеной вставшим на пути покоренных! Едва ли сотня набралась уцелевших телохранителей темников Бури и Бурундая, но и их удара будет достаточно, чтобы обратить врага в бегство! А после уже всей силой обрушиться на отступающих к детинцу воев да на плечах их ворваться во внутреннюю твердыню…

Разглядел новую опасность Ратибор, поскакал навстречу тургаудам – один поскакал! Потому как некого уже ему бросить навстречу нехристям… Только часто и громко затрубил рог смелого мужа, взывающего к конным дружинникам, и сражающиеся на последнем пределе ополченцы, заслышав его да завидев скачущего назад воеводу, стали по одному, по двое да по трое, а где и десятками выходить из схватки да быстрее бежать, потому как ворог уже на плечах висит… Сломался строй русичей едва ли не в единый миг, побежали они, рискуя оказаться зажатыми между молотом преследующих их татар и наковальней вставших на их пути монголов!

Однако же опасность разглядели и конные гриди, до поры переводившие дух. Сотенный голова Михаил принялся действовать решительно: резко, отрывисто командуя, он тут же построил десятки уцелевших ратников клином, на острие его выведя воев с уцелевшими копьями. Не мешкая, буквально с места бросили дружинники своих жеребцов в галоп по сигналу сотника, обгоняя пешцев и разгоняясь для тарана!

Хороши тургауды в сече, закованы в прочную броню, вооружены самыми лучшими мечами да саблями и палашами… Но копья чжиды остались от силы у каждого третьего, да и строем плотным воевать они не приучены – не построить им «ежа» против летящих во весь опор орусутов! К чести ханских телохранителей стоит признать, что они не побежали, а все же замерли на месте, вслушиваясь в резкие команды джагунов-сотников…

Но когда тяжелые жеребцы орусутов, под копытами которых задрожала земля, доскакали до монголов… Когда склоненные к пешцам рогатины с огромной, набранной на скаку силой ударили в уцелевшие щиты да хуяги, раскалывая дерево и пробивая сталь, когда в центре сотни несколько человек буквально взлетели в воздух от страшного тарана разогнавшихся животных, тогда ханские телохранители, непривычные драться пешими против конных, забыли про свое мужество и честь, про грозное наказание за бегство! Забыли обо всем и бежали, охваченные первобытным ужасом перед неотвратимой смертью, да были истреблены русичами в спину – все до единого сгинули под яростными ударами сабель и чеканов гридей, выместивших на тургаудах всю злобу за павших соратников…

Дружинники спасли бегущих ополченцев. А когда Ратибор доскакал до всадников, развернул их лицом к собственным пешцам да вновь гулко затрубил в рог, первые ряды ополченцев застопорили свой бег.

– Еще немного продержитесь, вои, еще немного! Остановим их среди домов, нас им тут не обойти!

Послушались вои своего воеводу, вновь обратились к ворогу! И действительно, поначалу преследующие их татары не смогли обойти орусутов в лабиринте кривых улочек и закоулков Ижеславца, в отличие от Пронска застроенного не по плану. И хотя невероятно тяжел стал топор для натруженной руки русского ратника, но ведь и сабли в руках половцев и хорезмийцев уже не порхают, также сильно устали в сече поганые… А ведь к закату уже клонится солнце в короткий зимний декабрьский день, ночью же поганые отступят!

…Кто первым зажег оставленные жителями деревянные дома, доподлинно неизвестно. Может, сами защитники града, чтобы не досталось поганым брошенное добро да отличные укрытия и теплые жилища. Или стремились они отрезать путь ворогу, что вернее… А может, и сами татары, разгоряченные битвой и ведомые желанием убивать и разрушать! Или же в отчаянии оттого, что избы орусутов оказались пусты… Ведь не раздобыть в них еды, не взять с боя сладко пахнущую славянскую девку с белоснежной кожей и тугими грудями да налитыми бедрами! Многие половцы, идя на штурм, о том мечтали, вот из-за злобы своей да разочарования и начали жечь…

Как бы то ни было, деревянные постройки разгорелись быстро – неожиданно быстро для обеих сторон. А тут еще и ветер к вечеру поднялся, стремительно перекидывая пламя с одного дома на другой да запирая в огненных ловушках истребляющих друг друга людей! И тогда сеча стала затихать сама собой – смертельно уставшие мужи принялись искать пути к спасению, отступая каждый в свою сторону. Впрочем, кто-то продолжил драться в иступленной ненависти друг к другу… И погиб – кто от русского топора иль половецкой сабли, а кто, потеряв чувства от страшного жара да задохнувшись от дыма…

К ночи губительное, страшное в своей мощи пламя охватило уже весь град, пощадив только детинец! Не зря воевода приказал убрать любые деревянные постройки рядом с внутренним валом – правда, он это сделал, чтобы лишить ворога возможных укрытий… Но теперь, смотря на невиданное им ранее зрелище огненного шторма с высоты надвратной башни (единственной в цитадели!), Ратибор мог честно похвалить себя за разумный ход. И хотя тяжело, невероятно тяжело было на сердце воеводы при виде уничтожающего Ижеславец пожара, именно он позволил последним уцелевшим ополченцам беспрепятственно отступить в детинец. Теперь же за его стенами укрылось две тысячи ратников, большая часть оставленного ему войска, и взять его ворогу будет ой как непросто! Да, тысяча воев сегодня пала – возможно, лучших воев. Но ведь по всем прикидкам, поганых они истребили втрое больше…

Мог ли знать Ратибор, что только в этот самый миг его размышлений пал сотенный голова Славен, пронзенный сразу несколькими пущенными в упор стрелами? А вместе с ним и последние три дружинника воротной стражи, так и не пустившие ворога в крепость, покуда бились их сердца…

Глава 3

– …То есть как не будете строить пороки?! Как не оставили мастеров?!

Пленный мокшанин угрюмо промолчал, поджав губы и волком, исподлобья на меня посмотрев. Один из множества воев своего племени, привычных к топору и работе с деревом, кого монголы отправили в лес – рубить лестницы и собирать вязанки хвороста. Да только отошел он от своих слишком далеко, на радость броднику Ждану, умельцу укрываться хоть в лесу, хоть в речных камышах да нападать из засады. Последний взял с собой на «дело» За-вида и Мала, и к чести братьев-половчан (как и нашего ехидного соратника), справились они отлично, внезапно напав из укрытия на мокшанина да оглушив его тяжелым ударом топорища по голове. Пленника русичи протащили к нам буквально на своих загривках, и вот он сидит передо мной. Угрюмый, настороженный, жалкий и беспомощный – явно ведь не ожидает для себя ничего хорошего! И замолчал он, уже ответив на вопрос в первый раз, не потому, что весь такой смелый и хочет поиграть в партизана, вовсе нет. Он испугался удивления, злости, недоверия в моем тоне и теперь боится повторить свой ответ еще раз – боится, что навлечет на себя мой гнев!

Словно нашкодивший ребенок, зараза…

– Переведи ему. Скажи, что от честности его ответа зависит и его жизнь. Спроси, наверняка ли он знает, что в обозе туменов Бури и Бурун-дая не осталось мастеров осадного дела? Наверняка ли он знает, что темник не собирается строить пороки?

Кречет, исполняющий при мне роль толмача, повторил все в точности на языке мокши. Пленник внимательно выслушал дядьку, и от моего ищущего взгляда не укрылось, как в глазах его всего на мгновение промелькнула такая отчаянная надежда, что стало аж не по себе… На лице поганого отразилась напряженная внутренняя борьба, длившаяся, впрочем, всего несколько секунд, после чего тот собрался с духом и быстро что-то затараторил. Бывший вожак Елецкой сторожи, а ныне цельный сотенный голова покивал головой, когда наш язык закончил свою речь, и с нескрываемой горечью произнес:

– Его зовут Пиор. И он говорит, что уже строил пороки, когда поганые брали крепости булгар, он знает мастеров с далекой восточной страны, кто умеет их создавать. Вождь монголов, хан Бату, не оставил ни одного из этих мастеров темнику Бурундаю, так как первая на их пути крепость орусутов слишком мала, чтобы ради нее строить пороки. Ведь после их будет сложно передвигать даже по речному льду. А когда монголы дойдут до по-настоящему большой и сильной крепости, Бату потребуются все восточные умельцы, чтобы быстро возвести камнеметы…

Немного помолчав, Кречет добавил уже от себя:

– Не похоже, чтобы он врал, Егор.

Я и сам понял, что полоняник не врет, и оттого сердце мое буквально ухнуло в пятки!

– Ну, коли так, все мы здесь в глубокой…

Продолжать я не стал, понимая, что речевой оборот, коий я хотел бы использовать, у местных не в ходу, и меня могут понять неправильно. Впрочем, судя по лицам собравшихся, кто был полноценно знаком с планом князя Юрия Ингваревича (по сути, составленного-то именно нами!), и так уже осознали, в какую глубокую лужу мы сели голой ж… Блин.

Блин!!!

– Вопрос теперь: что делать?

Собравшиеся переглянулись. Помимо воеводы елецкого Твердислава Михайловича в узком кругу командиров заседают тысяцкий Захар Глебович, старший над схоронившимися в лесах дружинниками, да пара его сотников из числа наиболее доверенных людей. Тысяцкий, еще относительно молодой муж (на вид лет тридцать пять – сорок), несколько худощавый, по местным меркам, и на удивление жгучий брюнет с темными карими глазами, кажущимися в наступающих сумерках совсем черными (потомок ижеславльских берендеев, не иначе!), коротко бросил:

– Нужно крепость и ратников выручать.

Остальные важно закивали головами, на что я лишь зло хмыкнул:

– Благими помыслами выложена дорога в ад – может, слышал? Желание твое действительно благое, воевода, да только как ты себе это представляешь? Как мы сможем помочь осажденным?!

Захар Глебович зло сверкнул глазами да заиграл желваками – ух, как вскипела в нем сейчас горячая, восточная туркменская кровь! Однако ответил тысяцкий вполне сдержанно:

– Ударим, как и собирались, по лагерю поганых. Они ведь даже не стали окружать крепость частоколом – вылазки не боятся! Тем более из Ижеславца. Снимем ночью их дозор, вырежем, сколько успеем, спящих, а после всей силой атакуем ставку темника! Поднимется переполох, татары спросонья не поймут, каковы наши силы, а мы еще воев с рогами вокруг их лагеря пустим трубить каждый миг, как начнется уже сеча. Вот ворог и подумает, что наши силы велики, что атаковало их все княжье войско! А к тому времени и из крепости Ратибор ударит всей мощью…

Обратим вспять поганых, побегут агаряне, только и останется их в спину рубить!

Судя по тому, как завелся тысяцкий да с каким жаром он закончил речь, Захар действительно верит в успех ночной атаки. Да и сотники его вон поддержали своего воеводу дружными одобрительными кивками без тени сомнений на лице – так, словно подобный, насквозь авантюрный трюк проворачивали не раз, причем все время успешно! Что хуже того, на лице уже Кречета и Твердислава Михайловича я увидел напряженную работу мысли, при этом с явным одобрением сказанного тысяцким! Раздраженно мотнув головой, я безапелляционным тоном, не терпящим возражений, резко бросил:

– Нет! Это самоубийство, что не принесет никому пользы! Как наши вои сумеют разведать дозоры вражеские в ночной тьме? Монголы – это вам не половцы, у них строгий порядок во всем. Внезапного удара не выйдет, тревогу успеют поднять! А значит, никакого вырезания спящих, никакого прорыва к ставке темника! Останься у вас хотя бы лошади, еще можно было бы рассчитывать на лихой кавалерийский удар, но лошадей нет. И если на то пошло, Бурундая охраняют лучшие из лучших монгольских воев – тургауды. Они точно не побегут, даже если бы их действительно атаковала вся княжья рать, скорее уж поголовно примут смерть, чем бросят темника! Мы просто завязнем в их рядах – тургаудов у Бурундая числом не сильно меньше нашего… А какая помощь явится из Ижеславца, ты можешь сказать, тысяцкий? Сколько воев осталось у воеводы Ратибора, сколько конных дружинников?!

К моему удивлению, Захар Глебович нисколько не смутился, а ответил на этот раз вполне спокойно, с этакой уверенной основательностью в голосе:

– Две тысячи воев сейчас у воеводы Ратибора. Из них наберется сотня конных дружинников, к утру их можно будет вывести из города. Успеть только разобрать без лишнего шума завал на месте сгоревшей Стрененской башни, а перешеек через ров поганые уже и сами насыпали. Пешцев же после короткого отдыха переправить через крепостную стену подземным ходом, он ведет в пойменный лес. Оттуда они смогут подступить с северной стороны к лагерю поганых… Мы же сможем ударить с восточной, и сотня жеребцов для конных гридей у нас имеется! А людей к шатру темника я поведу сам! Ну а остальные уж на лыжах… Даже если снять дозор не выйдет, то ударим по спящему лагерю с трех сторон, да четырьмя отрядами. И немалой силой – под три тысячи воев!

Судя по просветлевшим лицам собравшихся, последним план тысяцкого пришелся вполне по душе, хорошо хоть его не поставили над нами старшим по умолчанию! Князь Юрий Ингваре-вич сохранил за нашим партизанским отрядом статус автономности, а то бы потомок берендеев сейчас просто приказал бы нам, как старший по званию, и все!

А так, слава Богу, у меня осталось право голоса, и я не преминул им воспользоваться, как только Захар закончил говорить:

– Сила немалая, три тысячи воев. Против четырнадцати-пятнадцати тысяч поганых! Да их едва ли не впятеро больше! Тысячи две мы, может, и положим в начале боя, но остальные на нас всем миром навалятся да числом задавят. Это вам не половцы, это монголы и покоренные ими – сразу уж точно не побегут, пока темник жив. А он в любом случае спасется – не хватит сотни всадников доскакать до его шатра да успеть сразить Бурундая прежде, чем его спасли бы телохранители! Нет… Атака, пусть и на спящий лагерь, это самоубийство. А кто тогда после нашей гибели пороки агарян сожжет?

Неожиданно в нашу перепалку вмешался Кречет:

– Так и две тысячи своих ратников бросать в Ижеславце – разве дело? Им съестных запасов успели собрать всего на две седмицы. Тысяча воев погибла, значит, оставшимся в детинце их можно будет растянуть дней на двадцать. А после?

Слова дядьки хоть и подействовали на меня, как ушат холодной воды, однако с главным его посылом я просто не мог согласиться – с позиции именно здравого смысла, а не чувств:

– А после татарва отсюда сбежит. За двадцать дней они успеют съесть все свои запасы и после либо разбегутся, либо все полягут под стенами града. Либо же возьмут детинец, что вернее! Но, обороняясь в крепости, две тысячи ратников смогут нанести врагу гораздо больший урон, чем если бы они сражались с татарами в поле или даже напали бы на спящий лагерь. И как ни крути, но здесь и сейчас защитники града привязали к себе не менее четырнадцати тысяч поганых, еще порядка трех погибло всего за один день! Это лучший расклад, гораздо лучший, чем если ударить, как предлагает тысяцкий голова, да глупо погибнуть в поле, перебив столько же агарян, сколько их погибнет при штурме детинца!

– А ежели ударить не по лагерю, а по выпасам татар? Скот и лошадей они охраняют крепко, но именно со сторожей поганых наших сил будет достаточно, чтобы справиться. И подмога из Ижеславца не потребуется! Наоборот, своим поможем. Нам будет достаточно отбить хотя бы часть лошадей да погнать их перед собой по льду реки вместе с отарами овец да быками, чтобы у нехристей стало нечего жрать уже в ближайшие дни.

Ждан, приведший пленника и до поры стоящий в стороне, но внимательно слушающий разговор командиров, теперь неслышно подобрался к нам практически вплотную и огласил на удивление дельное предложение. Возбужденно встрепенулся тысяцкий, словно услышал какую радостную весть, одобрительно закивали головами сотники. Я, в свою очередь, благодарно улыбнулся броднику, после чего обратился ко всем присутствующим:

– Ну что, все согласны? Ударим по выпасам, угоним часть скота и лошадей, после чего последуем за ушедшей ордой?

Переглянувшись со своими людьми, Захар Глебович коротко, односложно ответил:

– Да.

Я кивнул тысяцкому, после чего продолжил:

– Но в таком случае необходимо заранее приготовить рогатки и собрать весь оставшийся запас железных рогулек. Думаю, наш отряд с Кречетом и Твердиславом Михайловичем вновь перекроет реку – дадим вашим дружинникам время отогнать скотину и лошадей как можно дальше. Что думаете, други, удивим нехристей напоследок?

– Еще как!

– Елецких ратников поганые запомнят надолго!

Верные соратники горячо поддержали мою инициативу, после чего я подытожил результаты обсуждений:

– Чтобы подготовиться да обойти крепость лесом, выйдя к выпасам, нужно время. Если поспешим ударить уже этой ночью, люди к утру на ногах стоять не будут… Нужно время, хотя бы один день. Как думаешь, Захар Глебович, детинец так быстро поганым не взять?

Тысяцкий мотнул головой, после чего твердо, уверенно ответил:

– За день точно не возьмут. Но лучше ударить днем – люди успеют отдохнуть, а спешенная рать поганых будет занята штурмом крепости, и рядом с выпасами останутся не столь и многочисленные сторожи. Удар все равно выйдет внезапным, да еще и часть вражьего войска отвлечем на себя, ослабив штурмующих.

Коротко обдумав озвученное, я согласно кивнул, с удовольствием отметив про себя, что именно за мной, простым сотенным головой, осталось последнее слово:

– Добро!

…Прошедшей ночью в детинце Ижеславца не смолкал стук топоров, а пламя страшного пожара скрывало отблески многочисленных костров, что топили снег и прогревали землю до самой полуночи. Воевода Ратибор усиленно готовился ко второму штурму, уже примерно понимая, как будет действовать враг, и стремился предупредить его действия. Несмотря на нехватку жилых домов для размещения дружинников, все постройки за сто шагов от ворот были разобраны, а за внешним кольцом стен вырос пусть и невысокий, но настоящий глухой тын. Ведущие на стены сходни за его пределами были срублены, а защитники града разделены на две части, ведь для обороны детинца вполне хватает пяти сотен воев, да за тыном встало столько же. Остальных (кто трудился всю ночь!) удалось разместить на отдых в уцелевших избах, сенниках и конюшнях, единственном тереме и даже внутри маленького деревянного храма…

Конечно, построить за ночь настоящую прочную стену с двумя рядами частокола и заполненным между ними землей и камнем пространством было невозможно, как и срубить верхнюю площадку для стрелков. Но вдоль тына русичи развернули в ряд все наличные в детинце телеги, покрыв их поверху настилом – как раз для лучников. А в гроднях с внутренней стороны было нарублено вдвое большее число бойниц! И наоборот, большинство внешних едва ли не наглухо перекрыли досками, остались разве что маленькие щели для слежения за ворогом…

Русичи даже не стали разбирать деревянный мостик, ведущий через узкий ров к детинцу. Разве что в предрассветных сумерках его тщательно очистили ото льда и снега, пропитали смолой, расплавленной серой да льняным маслом… И когда поганые с первыми лучами солнца стали осторожно заходить в крепость, минуя внешний обвод стен, перед их удивленными да настороженными взглядами предстали распахнутые настежь створки ворот цитадели: заходите, мол, ждем!

Заходить, впрочем, они не спешили – понимали, что ворота раскрыты не просто так, что. очевидно. их ждет очередная уловка, хитрость орусутов. Судя по напряжению и той медлительности, с коей татары вообще проникли внутрь Ижеславца, они ожидали увидеть ряды пешцев и лучников, встречающих их у воротных башен и пролома! Однако же ожидания их не оправдались, принеся в души агарян легкое облегчение… И одновременно с тем заставив их сердца тревожно сжиматься от неопределенности да потаенного страха: мудрят орусуты, готовят какую-то опасную подлость!

Что же, чуйка не подвела поганых. Но и путь внутрь детинца всего один – сквозь ныне «гостеприимно» распахнутые перед татарами врата! А ведь Бурундай предполагал, что ров вновь придется засыпать, теряя людей под стрелами защитников, и что, возможно, орусуты вновь сумеют сжечь насыпь! Что его нукеры все же подпалят деревянные створки оставшимися горшками с зажигательной смесью, и что вновь придется ждать, пока она прогорит, прежде чем ломать воротины. Что внутри узкого прохода вновь придется долго и упорно сражаться с могучими пешцами орусутов, вооруженными тяжелыми копьями и защищенными крепкой кольчатой броней илчирбилиг хуяг…

Но ни одно из этих ожиданий не оправдалось! И хотя сам Бурундай ни на мгновение не сомневался в том, что его людей действительно ждет засада, темник отрывисто приказал отправить покоренных в атаку. Для истинного монгола их жизни были легко приходящей разменной монетой, не вызывающей особой жалости при потере. А учитывая, что запас продовольствия и отары скота таяли с каждым днем и что покуда на земле орусутов монголы так и не смогли разжиться требуемым количеством съестных припасов, взять крепость было очень важно! В цитадели наверняка найдется достаточный запас еды, и завладеть им гораздо важнее, чем пожертвовать парой сотен покоренных. Ведь иначе потери среди ослабевших от недоедания и уже умерших от голода нукеров вырастут многократно…

Ударили барабаны, заревели рожки – и мужи мокши, половцев и хорезмийцев, гонимые злыми командами десятников и сотников, неспешно двинулись к надвратной башне детинца, сливаясь на ходу в единую многочисленную колонну. На крылья ее поспешили сотни щитоносцев да лучников – прикрыть соратников от стрелков орусутов, что вскоре начнут бить по ворогу из гродней! Правда, тащить с собой здоровенные заборола татары в этот раз не стали – те могли просто застрять в воротах, да и через завал их перенести было бы ой как непросто…

Однако ожидаемый град стрел со стен так и не встретил агарян. Первые ряды нукеров с плохо скрываемым страхом в сердцах миновали мост и проход в башне, а после увидели перед собой тын за сотню шагов от ворот. Испуганно озираясь по сторонам, они чересчур медленно вступили во двор детинца, но, подталкиваемые в спину соратниками и подгоняемые монгольскими начальниками, татары двинулись вперед, ускоряясь с каждым мгновением. В конце концов, тын не столь и высок, не перехвачен сверху рубленым замком, скрепляющим частокол, а значит, эти бревна можно вывернуть из стены даже арканами, закинув петлю сверху!

Ободренные тем, что гродни детинца орусутов молчат, а из-за тына не раздается ни звука – будто крепость целиком вымерла или покинута защитниками! – поганые уже бодрее принялись разбегаться по площади. Кто-то в поисках сходней, желая подняться на стену, а кто-то уже принялся закидывать петли на бревна частокола, пробуя его на прочность… Прошло совсем немного времени, едва ли четверть часа, прежде чем все свободное пространство за воротами было занято сотнями покоренных, принявшихся активно рубить тын и выворачивать из него бревна без всякого сопротивления орусутов!

Но когда первый заостренный поверху дубовый ствол был наконец завален, и особо любопытный половец сунулся в брешь, посмотреть, что там да как, его встретил короткий точный укол меча, пронзивший живот степняка! Раненый воин упал, дико визжа от боли, а за тыном взревел рог! И тут же над частоколом поднялись десятки русичей, распрямившихся на помосте из телег, а мгновение спустя в воздух взвился град сулиц, разя поганых в упор! Ожили полетевшими вниз стрелами десятки бойниц, смотрящих во двор детинца, а еще больше срез-ней вылетело из-за частокола, где в несколько рядов встали все ополченцы, кто умеет стрелять из луков! Град монгольских и половецких срез-ней, собранных вчера защитниками града да за ночь починенных, жестко хлестнул по поганым, оборвав разом несколько десятков жизней завоевателей, разбойников и убийц, пришедших незваными на Русь…

Наконец, не менее дюжины зажженных, до того вымоченных в расплавленной сере стрел вылетело из внешних бойниц надвратной башни, ударив в бревна мостка. Не все они попали в цель – не менее половины угодило в щиты да самих татар. Но остальные вонзились в дерево, пропитанное зажигательными смесями, и всего за несколько мгновений под ногами покоренных буйно вспыхнуло пламя! Бешено заорали, заверещали половецкие да мокшанские вои, хорезмийские гулямы, когда языки огня лизнули их ноги! Стали спешно (и слепо) спрыгивать агаряне вниз… Прямо на густо стоящие под мостком заостренные колья!

Пять сотен татар (хотя теперь уже десятков на семь-восемь меньше) в одночасье оказались в смертельной ловушке, отрезанные от своих жарким пламенем да рвом, на дне которого их ждут свежеобструганные колья, еще пахнущие деревом… И в скученной тесноте поганых, сгрудившихся на открытой и простреливаемой со всех сторон площадке, редко когда летящие вниз сулица или срезень не находят цели!

Злобно стиснул зубы нойон Бурундай, узнав, как провел его воевода орусутов! Впрочем, он давно смирился с тем, что потеряет первых нукеров из числа покоренных, кто войдет в цитадель, разве что не ждал, что в ловушке окажется столь много воинов… И все же их гибель будет не критична для его туменов, хотя и довольно чувствительна. А потому темник не растерялся, а сохранил лицо и внешнее спокойствие на глазах ближников и телохранителей. Недовольно сощурившись, он лениво бросил гонцу-туаджи:

– Пусть нукеры кипчаков и мордуканов берут лестницы и идут вперед прямо сейчас. Штурм мы не остановим, а когда мост прогорит, закидаем ров вязанками хвороста. Сегодня крепость орусутов падет! А иначе я…

Закончить свою речь темник не успел: к его ставке на взмыленном коне подскакал еще один гонец-туаджи, дико вскричавший уже загодя:

– Мой господин! Орусуты напали на выпасы скота и лошадей! Их много, несколько сотен! Большинство вышло на лыжах из леса, но есть и конные, они атаковали с севера – с реки! Стража практически вся истреблена!

Бурундай злобно скрипнул зубами, после чего взревел уже во всю мощь легких, обращаясь к своим телохранителям – единственным во всем войске, кто сейчас важно держался в седлах, верхом на невысоких монгольских жеребцах:

– Тургауды, скачите быстрее к выпасам! Нужно остановить орусутов!

Глава 4

Азыд со своим десятком сидел вокруг потрескивающего, весело горящего костра, едва ли не захлебываясь от обильно выступившей во рту слюны. На треноге над огнем висел большой медный котел, а в котле варились остатки бараньей тушки; точнее, нескольких бараньих тушек разом! Кипчаки – а храброго, но уже немолодого монгольского воина поставили старшим именно над кипчаками – уговорили своего арбаная приготовить шорбу, хорошо знакомое им и любимое блюдо. Конечно, Азыд предпочел бы печеного на вертеле мяса, пригорающего с внешней стороны и сочного, еще истекающего кровью внутри, с неповторимым дымным ароматом! Но, увы, с едой, а особенно мясом, в последнее время стало туго. Большая загонная охота в степи, устроенная монголами по осени, перед самым нападением на орусутов, кормила их несколько седмиц. Поначалу нукеры ели свежую убоину, а после, уже в походе, питались вяленым мясом, хорошо хранящимся на морозе…

Однако монгольская армия, привыкшая подчистую грабить покоренных, рассчитывала пополнить запасы муки и зерна, а также поголовье скота в пределах земель орусутов! Казалось, что это не будет сложным, ведь, по донесениям лазутчиков, поселения землепашцев густо разбросаны вдоль рек; собственно, лазутчики не соврали… Вот только трусливые орусуты попрятались в лесах, схоронив все свои запасы! Еще ни одного толкового грабежа у монголов не получилось… Зато сколько раз из чащи раскинувшихся на речных берегах лесов в доблестных нукеров Бату-хана летели разящие стрелы?! Даже чингизид Бури, молодой правнук великого Чингисхана, пал от одной из них!

Злые, трусливые люди живут на этой земле, не хотят умирать, не хотят отдавать свое добро, своих женщин великим и грозным монгольским воинам! И сама земля орусутов – злая! Она изматывает нукеров степи трескучими морозами и снежными заносами на их пути, скрывает лучников врага от внимательных взглядов дозорных…

– Арбанай, не пора ли бросить в воду пшено?

К Азыду обратился молодой Ильчин, чем-то напоминающий бывалому монголу собственного старшего сына, отчего последний относился к кипчаку чуть более милостиво, чем к остальным. Десятник важно кивнул – и в жижу, куда накидали полуобглоданных костей с остатками мяса на них, полетела заранее прокаленная на огне и оттого вздутая крупа, очень быстро разваривающаяся в воде. Хорошо бы бросить в варево также и твердые шарики специально высушенного со специями творога – курута, что могут хранится долгое время… Но, увы, курут кончился уже как несколько дней, да и пшенной крупы осталось совсем немного! В последнее время заметно сократилось и поголовье овечьих отар – если раньше одной бараньей тушки было достаточно, чтобы накормить весь десяток, то ныне разрешалось съесть лишь ее треть. А нукеры, что пошли сегодня на штурм деревянной крепости орусутов, и вовсе ничего не ели с заката прошлого дня! Впрочем, это и правильно – у голодного есть хотя бы крохотный шанс выжить, коли получит стрелу в живот… Зато десяток кипчаков Азыда, что охраняет выпас стреноженных монгольских лошадей, способных проломить передними копытами твердый, едва ли не ледовый наст и раскопать под снегом замерзшую траву, имеет возможность поесть! У животных, кстати, с кормом также тяжеловато в последнее время, вот и стараются коняшки раздобыть себе пропитание даже под снегом…

К чести обозников стоит признать: они не воровали у своих. А в общий котел нукеры сбросили кости, что были оставлены ими на предыдущих дневках. Ильчин молодец, придумал эти самые кости с остатками мяса сохранить на морозе и позже сварить из них шорбу, тщательно выварив до такой степени, чтобы все мясо растворилось в похлебке. Густая, ароматная, с насыщенным вкусом и разварившейся в ней крупой шорба хороша всем, кроме того, что ее приходится очень долго готовить! Но ничего, десяток поставил котел на огонь, как только рассеялись сумерки, заранее отойдя к самой оконечности выпаса – ближе всего к лесу. Иные нукеры стараются держаться от темной чащи подальше – летящие из-за деревьев стрелы и пропадающие в глуби дубрав воинские отряды вызывают у особо впечатлительных суеверный страх! Но Азыд был уверен – на них орусуты не нападут. До самой крепости они обстреливали лишь головной тумен, устраивали засады передовому отряду да дозорам и перекрывали реку рогатками, вмороженными в лед. Значит, будут делать так и впредь! Потому его людям беспокоиться нечего – орусуты ушли вслед за ордой… А вот нукеры других десятков до последнего не учуют аромат шорбы – и никто не сунется к ним просто так, случайно!

И до ее готовности осталось подождать уже совсем немного…

Легкий шелест в воздухе, а после короткий свист прервал умиротворенное ожидание десятка. Ильчин, потянувшийся к котлу со второй порцией пшена, вдруг сильно дернулся, а после неверящим взглядом уставился на свой живот.

Чуть выше пупка в нем обнаружилось торчащее из плоти короткое древко болта, пущенного самострелом, а из глубокой раны вниз бодрым ручейком побежала кровь… В следующий миг кипчак истошно завопил, еще не от боли, что он даже не успел почувствовать, а от ужаса перед скорой и неотвратимой смертью. Хотя молодой нукер пока еще отказывался в нее поверить… Мгновение спустя Азыд уже вскочил на ноги, развернувшись к лесу, но крик его замер на губах, едва вырвавшись из горла, пробитого вторым болтом…

Арбанай упал на обжигающе ледяной снег, и последнее, что он успел разглядеть своим гаснущим взглядом, была тонкая цепочка лыжников, спешно бегущих от леса к выпасам. А уже на грани яви монгол успел расслышать яростный боевой клич елецких ратников:

– Се-е-е-ве-е-е-р-р-р-р!!!

– …Се-е-е-ве-е-е-р-р-р-р!!!

Резким ударом развернутой вниз сабли сбиваю древко нацеленного в грудь копья и тут же обратным движением рублю наискось, обрушив острие на голову кипчака! В кисти от удара отдает острой болью, а враг, пронзительно вскрикнув и выронив копье, падает на снег, орошая его кровью из широкой раны! Соратник погибшего, схватившийся за составной лук, рухнул на спину с рассеченным молодецким ударом Ждана горлом, все еще крепко сжимая в пальцах обрубок древка и не отправленный в полет срезень… А я уже ныряю вниз, глубоко присев и пропустив над головой хищно свистнувший палаш подскочившего справа ворога! Встречным движением пластую его живот наточенным лезвием сабли, скользнувшей по вражьей плоти чуть ниже плетеного щита… А распрямившись, едва успеваю принять очередную атаку противника на поднятый перед собой клинок, подставив под удар его плоскость! Шаг вправо вперед, разворот корпуса, разгоняющий контратаку, – и наточенная русская сталь рассекает кольчужную бармицу вместе с шеей татарина, отвратительно скрежетнув по позвонкам…

– Егор, справа!

Резкий окрик бродника заставляет меня развернуться к новой опасности – бешено скачущему ко мне монголу, нацелившему стальной наконечник чжиды в мою грудь! На бесконечно долгое мгновение я буквально цепенею от сковавшего тело страха перед стремительно летящим на меня животным, высоко выкидывающим перед собой копыта, и сверкнувшей на солнце отточенной сталью!

Но прежде чем монгол поразил бы меня копьем, в шею его жеребца впивается срезень! Оглушительно заржав, скакун на бегу рухнул набок, придавив собой отчаянно вскрикнувшего наездника – я ошарашено оглянулся назад, ища взглядом своего спасителя. И, словно приветствуя меня, с победной улыбкой склонил голову замерший шагах в двадцати справа Завид, по-прежнему сжимающий составной лук в руках.

– Спасибо, друже!!!

…Чтобы охватить как можно большую площадь выпасов и, как следствие, угнать как можно больше лошадей и скота, от леса мы пошли тонкой, растянутой цепью, из луков и арбалетов сняв всех, кто оказался на виду. Но когда уже достигли животных и начали резать путы на лошадях, со стороны татарских сторож, ведомых арбанаями-монголами, последовала бешеная контратака! Причем рассеянные десятки поганых изначально вступали в бой с меньшим числом дружинников, порой разрывая тонкую цепочку рязанских ратников. Однако каждый раз на помощь атакованным товарищам приходили те, кто двигался вперед справа или слева, и в конечном итоге сторожи были в буквальном смысле вырублены.

Чуть отойдя от короткой яростной схватки, я встал на недавно сброшенные лыжи и поднял из снега палки, после чего окинул взглядом ратников, «подковой» гонящих отары скота и лошадиный табун к реке. Помедлив всего пару секунд, стараясь отдышаться, я снял с пояса боевой рог и прижал к губам, предварительно глубоко вдохнув… В следующий миг над заснеженным полем, бывшим летом роскошным пойменным лугом с густой высокой травой, раздался условный сигнал из трех повторяющихся протяжных громких звуков. И тут же из леса вынырнули вои сотни (хотя, вернее сказать, уже полусотни) Кречета, сжимая в руках за ночь сбитые рогатки, а от «подковы» отделилось несколько десятков моих собственных ратников и дружинников Ельца.

– К реке, братцы, поспешим к реке!!!

Наш двухсотенный отряд, играющий роль щита остальной дружины, занял позицию на левой оконечности цепи – ближе всего к монгольскому корпусу, осаждающему Ижеславец. Такое решение – самое правильное и рациональное, хотя и несет в себе определенную опасность… Например, не успеем мы вовремя выставить заграждение из рогаток на реке – и поганых придется тормозить стеной из собственных щитов и тел, что в любом случае очень быстро истончится… И потому, как только мы перебили все татарские сторожи на своем участке, я подал сигнал – и вои устремились за мной.

А теперь вот мы со всех ног дружно бежим на лыжах к Проне, судорожно глотая морозный воздух широко раскрытыми ртами и уже на берегу начав разбрасывать остатки запасов «чеснока»… Зараза, как при этом мешаются саадак и колчан, прицепленные на пояс – кто бы знал! Во время схватки их даже не замечал, а тут…

– На лед приберегите рогульки железные! На лед!!! Здесь ельчане свой запас разбросают…

Наклонившись и чуть присев в коленях, переношу вес тела вперед и скатываюсь на лыжах с невысокой горки на речной лед, покрытый утоптанным сотнями лошадей снегом. И тут же щедро швыряю перед собой горсть имеющегося «чеснока», после чего кричу дружинникам:

– Все свои рогульки рассыпаем здесь! А рогатки ставим за сотню шагов!

Мои ратники выезжают на лед следом, принявшись активно разбрасывать на участке шириной шагов в двадцать и протяженностью во все русло Прони «противотанковые ежи» на минималках, зато с заостренными шипами. Как ни кинь, всегда один заостренный конец будет смотреть вверх, ожидая, когда на него напорется неподкованное копыто монгольского скакуна… А вот вся целиком елецкая сотня занимает позицию на низком берегу чуть позади и левее нас. Соратники ударят во фланг подступающим по реке поганым и ненадолго задержат их, коли последние попытаются обойти рогатки по вполне проходимому участку бывшего пойменного луга. Мои же бойцы отступят за линию рогаток к воям Кречета – по крайней мере, так было задумано.

– Эгей, смотрите! Уже скачут! И это не кипчаки – тургауды, судя по броне! Ну-ка, вои, быстрее рассыпайте – и назад! Быстрее!!!

Первым избавившись от собственного запаса «чеснока», я неотрывно следил за татарами, осаждающими град, и первым увидел во весь опор скачущих к нам всадников в сверкающих на солнце ламеллярных панцирях. Они приближаются к нам столь стремительно, что от внезапно подступившего страха ноги на мгновение стали ватными, но, взяв себя в руки волевым усилием, я тут же предупредил своих бойцов. И первым же подал пример, показав врагу спину, защищенную перекинутым на нее щитом, и что есть силы начав катить на лыжах в сторону рогаток!

Благо, что рогульки мы практически уже все рассыпали…

Расстояние между нами и тургаудами изначально было довольно значительным, но сокращается оно крайне стремительно: все же по речному льду, кое-где присыпанному снегом, а кое-где и открытому, на широких лыжах не разгонишься. А монгольские телохранители считают себя заговоренными, не иначе, раз гонят со столь бешеной скоростью по Проне – и как не боятся, что лошадь поскользнется да навернется на полном скаку? Хорошо, что отары их скота и лошадей мы выгнали именно на реку, показав противнику цель! И по всему видать, преследуют нас не наученные горьким опытом гвардейцы павшего Бури, а воины Бурундая, что слышали о «подлых» уловках с «чесноком», да в пылу погони о них совсем позабыли!

Ну ничего, напомним… Главное, успеть убежать! Того, что всадники настигнут нас на скаку, я особо не боюсь – рогульки железные конным так просто не пройти! Другое дело, если начнут обстреливать – по крайней мере, их мощные биокомпозитные луки позволят достать нас до того, как сами монголы напорются на «ежи»… Это понимают все ратники, а потому наш стремительный драп со стороны выглядит как суматошное, испуганное бегство. И оно обязательно будит в преследующих нас инстинкт охотника, заставляя тургаудов ускоряться все сильнее!

…Тот миг, когда с легким свистом и шипением на нас обрушились монгольские срез-ни, я пропустил, разгоряченный бегом. Просто в какой-то момент в спину вдруг что-то чувствительно ударило, а где-то в стороне, слева, раздался пронзительный крик боли… Обернувшись, я краем глаза успел разглядеть торчащее из щита оперенное древко, а после увидел ратника, присевшего на лед с пробитым стрелой бедром, и, поколебавшись всего секунду, бросился к нему.

Однако моя помощь оказалась абсолютно лишней – к дружиннику с обеих сторон подбежали его соратники и рывком поставили на ноги. Двигаясь как единое целое, троица воинов пошла вперед, но со скоростью гораздо меньшей, чем у прочих лыжников, что неминуемо сделало русичей удобной мишенью: спустя всего пяток секунд в маленькую группу ударил град сразу из десятка срезней, свалив уже двух человек – подранка и одного из «санитаров». Второй же, злобно ругнувшись, развернулся к врагу и, выхватив из подвешенного на поясе саадака лук да стрелу из колчана, приготовился подороже продать свою жизнь…

– Ну уж нет, герой, в одиночку ты не помрешь… Вои, стой!!! Луки к бою, уделаем выродков!!! Бронебойные, навесом!!!

Команду я отдаю, уже выхватив свой биокомпозит и наложив стрелу на тетиву. До рогаток остается шагов тридцать, до монголов – около сотни, не больше, и расстояние это стремительно сокращается с каждым мгновением. А значит, еще десяток секунд – и тургауды напорются на «чеснок»! Ну вот тогда и отступим, подобрав всех раненых, а пока…

– Бей!!!

Глазомер Егора и его опыт стрельбы из лука меня еще ни разу не подводили. Привычно расставив ноги на ширине плеч (носок левой смотрит на приближающегося противника), я развернулся к врагу левым боком – в таком варианте я сам становлюсь узкой и довольно сложной мишенью. Задрал левую руку с биокомпозитом вверх градусов этак под сорок пять, чтобы выпущенная стрела взлетела в воздух и уже после, описав дугу, обрушилась сверху на скачущих всадников… После чего оттянул ее оперенный конец к подбородку и, выкрикнув команду, одновременно с тем разжал пальцы на хвостовике! Стрела с граненым наконечником взлетела в воздух, и тут же к ней присоединилось еще полсотни бронебойных сестер!

Грозно зашелестев в воздухе, рой оперенной смерти устремился к тургаудам и где-то на полпути над нашими головами встретился с градом монгольских срезней. Несколько стрел, встретившись в полете, отвесно упали вниз… Завораживающая картина, если забыть, что и враг стреляет по тебе!

Негромкий шелест чего-то настолько близкого, что невольно цепенеешь от ужаса, замерев, потянувшись к колчану, – и тяжелый удар в грудь, прямо под горло, заставляет меня пошатнуться и вскрикнуть от боли! Однако же меховая накидка и прочная кольчуга защитили тело от двузубого монгольского срезня – лишь к ногам упало его обломанное древко… Поганые по каким-то неизвестным мне причинам других наконечников не используют, и это меня и спасло!

Зато наши граненые достают тургаудов, выбив не меньше десятка гвардейцев из седел да опрокинув трех всадников вместе со скакунами! Впрочем, этого было мало, крайне мало, чтобы остановить стремительный бег всадников… А оглянувшись по сторонам, я с болью в сердце заметил, что упало наземь уже не меньше пяти моих раненых ратников…

Но тут вдоль скученной на льду Прони колонны кочевников ударил град из полусотни арбалетных болтов, выпущенных ратниками Твердислава Михайловича! И залп елецкой дружины был как минимум вдвое результативнее – не менее двух десятков бронированных монголов просто вышибло из седел! Правда, от середины колонны тут же отделился довольно внушительный отряд ханских телохранителей, направивших своих лошадей на снег низкого берега, навстречу ельчанам…

Как вдруг истошное, оглушительное конское ржание огласило окрестности!

Неподкованные жеребцы, напоровшиеся с разбега на «чеснок», плохо различимый в утоптанном снегу (особенно когда во весь опор скачешь на замерших пешцев врага!), дико, оглушительно взревели, падая на лед или пытаясь встать на дыбы! При этом их еще и таранят напирающие сзади животные, чьи наездники так и не успели затормозить… А мгновением спустя к реву лошадей добавился и отчаянных крик монголов, придавленных сотнями килограммов живого веса и также напоровшихся на рогульки при падении! Узкие, тонкие и довольно длинные жала «ежей» как нельзя лучше подходят для пробития любого доспеха…

А в воздух из-за спины уже взлетели стрелы полусотни Кречета, и всего удар сердца спустя к ним добавились наши собственные дары смерти все с теми же бронебойными наконечниками…

– Все, уходим! Помогите раненым!!! И сразу к лесу, сразу!

Вдобавок к своим словам я вновь прижал к губам рог и в этот раз протрубил в него лишь единожды, подав сигнал отхода и дядьке, и воеводе. Да, на льду теперь образовался настоящий завал из туш животных и людских тел, здесь противник еще не скоро пройдет. Но уж больно резво тургауды бросились в обход по низкому берегу – коли промедлим, окружат! А в ближней сшибке мы бронированным гвардейцам не соперники…

Стараясь замедлить противника, второй арбалетный залп дали ратники Ельца, пока еще на пределе боя самострелов. Эх, всем хорошо это оружие, только перезаряжается долго!

– Твердислав Михайлович, отводи людей, отводи!!!

Мой отчаянный крик, как кажется, заглушает рев раненых людей и животных. Но когда я уже вновь хотел затрубить в рог, на грани слышимости вдруг различил знакомый голос воеводы:

– Мы прикроем! Третий раз стрельнем и тоже отступим!

Что же, раз так… Прикрытие нам действительно не помешает – вои Кречета только вступили на берег, а мои вои буквально на руках тащат нескольких раненых. Заготовленные волокуши дожидаются нас только на границе леса, а до него ведь еще нужно успеть добежать!

Так что пускай порубежники нам помогут…

Проходит всего пара-тройка минут заполошного бега, а я уже едва ли не выбился из сил! Тяжело хрипя и в очередной раз стерев стекающий в глаза пот со лба и бровей, я замираю на месте – осмотреться и хоть немного восстановить дыхание.

Что же, с отарами овец и лошадьми получилось вполне успешно! Конные дружинники Захара Глебовича обогнули скотину по льду и успели отогнать ее на полверсты – так, что хвост колонны теперь уже едва ли не теряется из вида. А остальные гриди, вставшие на лыжи, также отступают к лесу – довольно спешно, метрах в трехстах впереди нас. Если что, на помощь поспеют, но лучше бы этого «если что» не случилось…

Обернувшись к противнику, я замер в предвкушении – ворог уже практически поравнялся с полоской «чеснока», разбросанного в снегу у берега! Всего пару мгновений спустя первые всадники добрались до рогулек – и вновь раздалось оглушительное лошадиное ржание, вновь на снег валятся скакуны с отчаянно кричащими наездниками!

Вот только на берегу полоса преграды вышла заметно уже, и усеяна она «ежами» не столь густо. Не менее половины следующих впереди тургаудов сумели прорваться сквозь нее без потерь, хоть и замедлились… Но в следующую секунду в них ударил третий залп арбалетных болтов! После чего вои Твердислава Михайловича спешно встали на лыжи и устремились к лесу…

– Поспешим, братцы, нужно быстрее уходить!

Вновь несколько минут заполошного бега – и вот спасительная полоса деревьев уже в двадцати шагах от нас… Но, в очередной раз обернувшись, я замечаю, что монголы, после непродолжительного замешательства сумевшие миновать линию «ежей» (пусть и не без потерь!), уже практически нагнали елецких ратников! Несколько порубежников пали, сраженные стрелами, да не менее десятка воев сгинуло под копытами, саблями и копьями тургаудов, пытаясь помочь своим раненым, а в итоге принявших смерть в одиночку… И хотя нас с ельчанами разделяет метров сто двадцать от силы, ханские телохранители догонят их вдвое быстрее, чем те поравняются с лесом…

– Эх, братцы, еще чуть-чуть поднажать вам…

Тихо проговорив это себе под нос, я закричал уже гораздо громче:

– Вои! Раненых – на волокуши! Остальные – приготовить луки! Бьем бронебойными, навесом, на полтораста шагов! Как только наши приблизятся, отрезаем их от погони!

Дружинники Кречета, только-только поравнявшиеся с нами, также замирают на месте, вытягиваясь в одну линию и изготавливаясь к стрельбе. Вот он, момент истинной проверки мужских душ и сердец! Замерев на месте, мы ведь и сами подставляемся… Сложно это – вновь рисковать собой, когда спасение столь близко! Но никто не дрогнул, не попытался трусливо отступить в дубраву… Не зря говорят – русские своих не бросают! Видать, издревле эта святая истина была известна нашим воинам!

– Бей!!!

В воздух кучно взмывает под сотню стрел, и, описав широкую дугу, они градом хлестнули по вырвавшимся вперед тургаудам. Наземь падает немного поганых, может, всего десяток, но это весь десяток панцирных всадников, едва не настигших наших соратников… Да и густо впившиеся в снег стрелы – какое-никакое, а препятствие для монгольских лошадей…

– Бей!!!

Очередной залп бронебойных даров смерти уже гуще врезается во врага. Потери монголов растут, заставляя их замедлиться и даря драгоценную фору нашим соратникам, но и в ответ уже летят вражеские срезни. Пока, правда, неприцельно – перед нами падают… Но это же и хорошо – ведь поганые покуда оставили в покое дружинников Твердислава Михайловича!

– Бей!!!

Очередные вырвавшиеся вперед гвардейцы падают наземь, пронзенные двумя-тремя стрелами вместе с лошадьми, и это становится последней каплей, охладившей пыл степняков. Играет нам на руку и то, что совсем близко к лесу татары свой скот не подводили, и здесь снег не вытоптан… Что заставило тургаудов поневоле сбавить темп! Часть наездников уже и вовсе замерли на месте, правда, натягивая при этом тетивы своих биокомпозитов…

– Щиты!!!

Сам я едва успеваю перехватить свой собственный из-за спины да кое-как закрыться им, одновременно присев: так меньше шансов, что срезень зацепит незащищенную ногу. Моему примеру следуют и прочие вои – как раз вовремя! Сверху на сотню густо посыпались монгольские стрелы…

В этот раз мне крепко везет – ни один дар смерти не угодил в щит и даже не упал рядом. А выглянув из-за кромки щита, я обнаружил, что преследующие нас вороги замерли, а большинство их и вовсе разворачивает лошадей к реке – видно, вспомнили, что скот их угнали… Но самое главное, ельчанам осталось добежать до леса всего с полсотни шагов, и ханские телохранители их уже никак не нагонят!

– Все, братцы, отходим к деревьям! За ними укроемся – вороги не достанут! А мы сами поганых теперь и из чащи достанем!

Глава 5

Наколов кусок наполовину пережаренной, наполовину сырой баранины на нож, я с некоторым усилием оторвал от него зубами небольшую часть, после чего с легкой грустью понял – все, больше не могу. Это вам не замаринованный с минералкой, долькой лимона да лучком, наструганным полукольцами и едва ли не равным мясу по весу, солью и специями шашлык, приготовленный на покрывшихся седым пеплом углях! Его действительно можно есть, пока совсем плохо не станет… И не верченое мясо, что русичи доводят до ума на небольшом огне, равномерно пропекая со всех сторон (сама технология исполнения, кстати, очень близка к курам гриль или заготовке начинки для шавермы). Но все же, когда вечером мы наконец встали на привал, догнав всадников Захара Глебовича, первые порции зажаренных целиком на кострах бараньих туш пошли диво как хорошо! Ибо вкус обуглившегося сверху и практически сырого внутри мяса, что каждый посыпал солью из собственного кисета (хотя у кого запаса не нашлось, с тем соратники без вопросов поделились) – м-м-м, тогда казалось, что это вкус победы! А если учесть, что все мы с утра не жрамши, то первый восторг по поводу этого кулинарного «шедевра» был вполне логичен…

Но съев уже столько, сколько мой желудок в принципе смог принять, я сбросил надкушенный кусок в снег. Неслыханное расточительство в обычный день! Но в том-то и дело, что трапеза сегодня как раз и необычная – когда ведь еще придется перебить столько скотины да есть до отвала, покуда плохо не станет?!

Впрочем, трапезы ведь могло и не быть. Днем все вполне могло пойти по худшему сценарию…

Захар Глебович осадил все еще тяжело дышащего Воронка и с тревогой обернулся – нагоняют! Хоть ельчане и оставшиеся с ними вои задержали поганых, дав его дружинникам увести скотину подальше, да своим лошадям отдых ведь тоже нужен… А вот монгольские кони будто двужильные – продолжают преследовать его гридей в одной поре! И если поначалу удалось оторваться от нехристей и увеличить разделяющее русичей и татар расстояние на бегу, то как только вои дали своим жеребцам отдых, так оно сразу же стало медленно, но верно сокращаться.

Задумался воевода, крепко задумался. Выходит, слухи о выносливости коней агарян правдивы, а раз так, те могут и не отстать. Уже версты три ведь отмахали, и ничего! А между тем скот да лошади, похищенные русичами, для врага жизненно необходимы – без них татарам придется осаду снимать. Ведь, судя по рассказу полоняника, еды нехристям явно не хватает, а тут еще и последний скот увели! Да вдобавок уходить из-под стен Ижеславца им придется пешими… Нет, животина им просто необходима, причем уже для выживания. Так что русичи скорее своих жеребцов загонят (между прочим, боевых жеребцов, для конного боя выращенных, а не для скачек!), чем татары их в покое оставят…

Решение пришло быстро – его подсказала Захару Глебовичу сама природа. Русло Прони впереди сужалось и сильно изгибалось вправо так, что за поворотом высокого берега ничего не было видно. Верные скакуны еще не отошли от быстрого бега, но пока монголы приблизятся, животные уже должны успеть отдохнуть… И ведь при этом даже низкий берег переметен снегом так, что поганым никак не обойти по нему русичей!

– Славка, спешивайся, поднимайся на кручу. Будешь с нее смотреть на реку да следить за татарами. Как приблизятся к повороту на полторы сотни шагов, трижды громко вороном каркнешь, понял?

Смышленый гридень из молодого пополнения понятливо кивнул и тут же спрыгнул с седла, протянув поводья своего коня соратнику из десятка. А воевода меж тем обратился к другому порученцу:

– Алешка, а ты давай к лесу, наших постарайся встретить! Ведь вдоль реки должны идти, не углубляясь в чащу… А значит, скоро уже должны появиться. Хорошо бы им нам помочь, когда здесь завязнем! Коли поганых в спину обстреляют, так и то хлеб…

Алексей и Ростислав, похожие как братья молодые светловолосые вои, приходились Захару пусть и дальней, но родней – каждый по своей ветке (первый по матери, второй по отцу). Однако воевода принял славных молодцев в дружину не из-за родства, а за изрядное ратное искусство, смекалку и смелость. Но вблизи грядущей сечи взыграла в нем вдруг память крови – захотелось сберечь юнцов, дать им еще хоть немного полюбоваться белым светом да порадоваться еще только начавшейся жизни…

Впрочем, Захар Глебович не считал свое дело пропавшим. Поспешно отведя людей еще на полторы сотни шагов от крутого поворота вверх по реке, он спрятал дружинников от вражьих глаз. Так что теперь поганые не успеют достать свои составные луки да проредить ратников срезнями… А выбранного расстояния как раз достаточно, чтобы разогнаться да ударить навстречу кулаком из сотни панцирных всадников на узком участке речного русла, где монголам будет просто невозможно обойти русичей!

– Подпруги подтянуть, броню, сбрую проверить! Все, у кого уцелели копья, – вперед!

Утром тяжелые рогатины имелись практически у всех всадников (к слову, воевода был чрезвычайно горд, что приказал оставить жеребцов у сотни лучших наездников в дружине – ведь еще как пригодились!). Но схватка с татарскими сторожами, пусть и прошедшая для отборных гридей без потерь, все же стоила воям многих сломанных или застрявших в телах поганых рогатин! Так что ныне в первый ряд выдвинулось порядка шести десятков копейщиков, остальные же вои заняли место позади, оголив мечи или сабли да крепко сжав в руках древки булав или небольших кавалерийских чеканов.

Сам воевода, правда, занял место впереди дружины, стиснув в пальцах верткую половецкую саблю. Поглаживая верного Воронка по гладкой вспотевшей шее, он убедился, что жеребец дышит уже спокойно – еще чуть-чуть, и начнет замерзать!

Впрочем, последнее вряд ли… Уж больно ходко шли за ними поганые!

…Прошло совсем немного времени, прежде чем на гребне высокого берега раздалось трижды повторившееся слегка неестественное карканье. Захар Глебович невольно усмехнулся – откровенно говоря, ворон из Славки получился так себе! Но одновременно с тем удивленный тысяцкий про себя отметил, что обычно сильно растягивающиеся мгновения ожидания сейчас пролетели совершенно незаметно.

Как один миг…

Высоко задрав голову, еще довольно молодой воевода подставил лицо лучам солнца, а после высоко поднял саблю над головой и отрывисто воскликнул:

– На миру и смерть красна, братья! Отцу и сыну!!!

В ответ по сотне покатилось негромкое, чтобы не раскрыть себя нехристям:

– Отцу и сыну…

Уже безмолвно Захар ткнул пятками в бока жеребца, едва коснувшись его шпорами. И верный боевой конь понес наездника вперед, вначале медленно, шагом, но с каждым мгновением все быстрее…

А за тысяцким стронулась с места, привычно набирая ход и перестраиваясь клином, вся сотня панцирных дружинников Ижеславца, Белгорода, Пронска и Рязани. Облаченные в сверкающие на солнце кольчуги, дощатые и чешуйчатые брони, они устремились вперед молча, но это угрюмое, суровое молчание русских ратников грозило ворогу неотвратимым возмездием…

Несколько секунд бега – и вот уже изгиб русла Прони. А за ним – первые ряды неспешно рысящих тургаудов, на чьих лицах проявилось вдруг изумление напополам с ужасом!

– Бе-е-е-е-й!!!

Монголы не ожидали, что, как только они приблизятся к очередному повороту реки, на них стремительно выскочит ощетинившаяся рогатинами сотня орусутов! Всадники первых рядов только и успели потянуться к чжидам, скидывая с плеч широкие ремни и выдергивая носки из страхующих петель у самого втока древков… Да еще загремел в начале колонны дикий, ошарашенный клич «О-ру-су-ты!!!», как в массу поганых на полном скаку ударили гриди, тараня степняков тяжелыми рогатинами и опрокидывая тургаудов вместе с их невысокими, не рассчитанными на встречную сшибку жеребцами!

Воевода следовал впереди своих воев и первым схватился с ворогом. Навстречу ему выскочил тургауд, каким-то чудом успевший не только перехватить чжиду обеими руками, сдернув ее с плеча, но и склонить копье к противнику, нацелив острие в грудь Захара Глебовича… Однако последний широко, наотмашь рубанул саблей по древку у самого наконечника, отклонив чжиду в сторону, а после на скаку распорол горло монгола встречным ударом, попав под самый подбородок!

Следующий враг атаковал воеводу справа, обрушив чжурчженьский палаш сверху вниз, но тысяцкий успел перекрыться клинком, плашмя подставив его под удар, да тут же рубанул в ответ! Палаш соскользнул с плоскости русской стали, и встретить стремительную контратаку орусута степняк уже не успел… Правда, шлем, принявший на себя саблю Захара Глебовича, спас поганого, но мощь рубящего удара была столь велика, что ханский телохранитель лишился чувств, обмякнув в седле!

От третьей атаки подлетевший слева тургауд от всей души приложился ребристой булавой-перначом! – воевода закрылся щитом, тут же хрустнувшим от тяжелого попадания стальных перьев. Пронзило болью левую руку витязя! А тут еще и справа обрушился на русича крюк чжиды, мгновенно впившийся под броневые пластины с тыльной стороны плеча и с силой потянувший воина из седла… Но лихого монгола с перначом спустя мгновение спешил таранный удар русской рогатины, а древко чжиды у самого крюка воевода сумел подцепить саблей, послав Воронка вперед. С трудом отклонив копье противника, смельчак еще сильнее поддал шпорами верного жеребца – вперед, только вперед! Пока не погас таран сотни дружинников, ломят они врага! А как только завязнут, так поганые по очереди каждого гридя из седла стащат, да на земле и добьют…

Будто в прозрачную воду смотрел Захар Глебович: протаранив голову колонны, смяв, стоптав несколько десятков ханских телохранителей, клин русичей увяз в многосотенной массе бронированных степняков. И тут уж сеча пошла на равных, грудь в грудь! Как бешеные, рубятся гриди, молниями сверкают на солнце их клинки, стремительно падают на шеломы ворогов узкие секиры-чеканы! Валятся на лед из седел залитые кровью тургауды, но и поганые стаскивают чжидами дружинников из седел… В упор стреляют в лица русичей монгольские лучники, буквально с пяти шагов, из-за спин соратников, да столь же часто мелькают верткие степняцкие сабли и палаши!

Сила силу ломит, но больше сил-то у ворога…

Недолго длилась сеча – может, полчаса, может, чуть больше. Но уже половина сотни пала, уже потерявшего чувства воеводу с залитым горячей кровью лицом оттащили назад ратники, уже и руки воев налились свинцовой тяжестью и с трудом поднимают мечи да булавы! А на место павших ворогов меж тем становятся свежие, яростные, охочие до битвы тургауды! Уже и клин русичей превращается в круг, что оцепили поганые, еще чуть-чуть – и сгинут все смельчаки!

Но в тот самый миг, когда батыр Буджгир, кюган-тысяцкий ханских телохранителей, готов был праздновать победу, за спиной тургаудов вдруг громко протрубил боевой рог орусутов! И не успел Буджгир еще обернуться к новой опасности, как и кюгана, и его ближников смел залп арбалетных болтов! А когда обратились монголы к новой опасности, сердца их тревожно сжались: не сотня и даже не две лыжников орусутов покинули лес и направились к месту схватки – раза в четыре больше!

Выходит, сравнялись ныне русичи числом с гвардейцами, оторвавшимися от основных сил тумена…

Нет, не струсили ханские телохранители, отборные монгольские вои. Но как конному подняться на заснеженный высокий берег? Если и в помине нет к нему ни подъема, ни спуска на ближайшие шагов пятьсот? Попробовали гвардейцы сквозь снег пробиться, да куда там! Ломается наст да глубоко проваливаются копыта лошадей, едва ли не по самую грудь! Тогда часть тургаудов спешилась, но уже на сто шагов приблизились к гребню берега не менее трех сотен лучников орусутов! Монголы, недолго думая, принялись стрелять во врага, да только каждого русича-стрелка прикрывает соратник-щитоносец, у кого нет дорогого составного лука – не достают орусутов степняцкие срезни! А в ответ уже взвился в воздух град бронебойных стрел с гранеными, долотовидными и редкими шиловидными наконечниками – четыре десятка уцелевших елецких застрельщиков с самострелами дали по ворогу второй залп! Жестко хлестнули по татарам стрелы и арбалетные болты, оборвав разом несколько десятков жизней да многих поранив! И тут же дрогнули поганые, осознав, что попали в смертельную западню…

Нет больше тысяцкого-кюгана! Но остались еще сотники-джагуны, и видят они, что стрелы орусутов вдвое сократят число тургаудов прежде, чем добьют ханские гвардейцы отряд все еще несломленных батыров на льду реки! Но и после ничего не смогут поделать верные нукеры Бурундая с лучниками ворога, безнаказанно их убивающими… Не стали джагуны испытывать свою судьбу, ведь в число погибших мог попасть каждый из них!

Никто в тот миг и не вспомнил про угнанные отары скота. И потом, разве станешь думать о еде, когда тебя в любой миг может поразить сверху вражеская стрела с граненым наконечником? Особенно когда проход впереди преградил отряд смельчаков, упрямо не желающих умирать?! Закричали сотники, затрубили в рога, призывая к себе своих воинов и уводя их с места побоища… Ведь если что, всегда можно оправдаться перед Бурундаем прямым приказом павшего Буджгира – тот их слова уже никак не опровергнет! Так что по всему выходит, что не бежали они, а подчинились прямому приказу кюгана, а последний свое бесчестие искупил кровью…

Откатились гвардейцы, покинули поле боя, оставив на льду Прони две с половиной сотни тел павших соратников. Еще полторы сотни сгинуло в первой стычке, да сотня тургаудов нашла свою смерть в огне Ижеславца и под копытами русских коней во время городского боя… А в итоге уже половина гвардейцев темника приняли свой конец в землях орусутов, да вовсе не осталось телохранителей Бури; нет и самого чингизида! Дорого же платят монголы кровью, пытаясь покорить непокорных жителей заснеженных северных лесов, а ведь еще ни один город их не взят!

Ох и злая эта земля, ох и злая…

Оторвавшись от воспоминаний дневной схватки, я еще раз подытожил: не поспей мы тогда – точно несдобровать гридям Захара Глебовича! Даже несмотря на всю их удаль и то, как грамотно принял воевода бой! Да еще хорошо, что тысяцкий не слишком далеко увел дружинников, прежде чем понял, что не оторваться ему от преследователей.

Хотя… Монгольские кони хоть и двужильные, но все же ведь и не волшебные. Дистанция на разрыв была значительной, а наши дружинники на рывке оказались быстрее. Если бы они дали жеребцам отдых, а после вновь ускорились, кто знает, может, и сумели бы оторваться. Ведь когда-нибудь и кони тургаудов устали бы… Но нет, это ведь только одна сторона медали. А есть и другая – всю дорогу поганые висели бы у нас на плечах, не позволяя ратникам полноценно отдохнуть. И вдобавок вряд ли бы они позволили нам устроить гетакомбу их скоту!

Да, как бы ни жалко было животинку, но помимо тех баранов, что мы уже съели, прочих девать было просто некуда… Ведь от Ижеславца до Пронска всего два дневных перехода, и один уже миновал. А гнать с собой живность по льду, как весь последний день гнали отары уцелевшие гриди, было бы опасно – высока вероятность встречи с отрядами монгольских фуражиров-мародеров на марше. Поганые ведь испытывают серьезные сложности с провизией, так что появление последних еще как реально! А то, что часть орды осталась осаждать Пронск, я не подвергаю сомнению – теперь враг будет стараться взять каждый город, что окажется на их пути, дабы пополнить съестные запасы! Да и в моей истории татары Пронск осадили – и взяли… С помощью пороков. Так что наша основная задача – истребить китайских инженеров и сжечь катапульты – по-прежнему актуальна. А для успеха сей миссии необходим фактор внезапности… Вот потому-то гнать скот с собой просто не вариант. Увы, но и отогнать хотя бы часть отар попрятавшимся на зимовках жителям – это все равно что пригласить к ним на огонек как отряды фуражиров-мародеров, так и дезертиров-грабителей, что наверняка отколются от орды. Особенно в условиях проблем с продовольствием…

Так что теперь в очередном узком месте реки, неудобном для обхода, вырос целых вал из туш заколотых животных, преграждая путь нукерам Бурундая… Парнокопытных не пытались вморозить в лед водой – столько воды бы не удалось набрать в полыньях. Вместо этого заколотым животным вскрывали глотки, после чего их тушки забрасывали наверх. Парящая кровь застывала на морозе чуть медленнее воды, но в итоге сейчас реку перекрывает настоящая стена высотой в два человеческих роста, и она по-прежнему растет вверх…

Глава 6

С трудом поднявшись, разминая затекшие ноги и пытаясь хоть немного утрясти съеденное мясо в желудке, я неспешно двинулся к костру тысяцкого головы, куда немногим ранее отправились приглашенные им Кречет и Твердислав Михайлович. Н-да… Захара Глебовича довольно крепко приложили саблей по голове – впрочем, в той мясорубке, в какую угодил смелый потомок берендеев, это еще, можно сказать, обошлось! Да и шлем погасил удар вражеского клинка, так что отделался воевода малой кровью да ужасающим внешне, но неопасным для жизни широким рубцом на лбу.

– Здорово дневали, браты каза…

Оборвав себя на полуслове и едва ли не сказав вслух «казаки» (и откуда только всплыло старое казачье приветствие?!), я сел в малый круг сотников, обступивших костер воеводы. Последний ответил мне измученной улыбкой на бледном лице, остальные же просто степенно закивали.

– Ну, чего звал, Захар Глебович, что обсудить хотел?

Тысяцкий, старший из здесь присутствующих «по званию» (все же воевода – это как раз должность), секунд двадцать молчал после заданного вопроса, причем было видно: собирается с силами. М-да, похоже, последствия ранения тяжелее, чем показалось мне ранее… Наконец, нервно облизнув губы, он заговорил – медленнее, чем обычно, и чуть растягивая слова:

– Твой дядька утверждает, – легкий кивок в сторону Кречета, – что именно ты придумал замедлить вражью рать и задержать ее у Ижеславца. А что теперь скажешь, сотенный голова, коли то была твоя задумка: бросим мы ратников воеводы Ратибора в осажденном граде? Им ведь не вырваться и детинец не удержать – ворогов все одно всемеро больше. Я только теперь уразумел: то, что мы скот угнали да лошадей, может не в помощь нашим обратиться, а и во вред. Ведь теперь у голодных поганых нет никакого иного пути, кроме как крепость брать, да с любыми потерями!

Настал мой черед промедлить с ответом. Но, собравшись с мыслями, я заговорил с должным почтением и сочувствием, однако же твердо и с крепкой верой в собственную правоту:

– Захар Глебович, я понимаю, что в осаде остались твои ближники и что сердце зовет тебя к ним на помощь. Но пойми и другое: нам нужно сжечь пороки да истребить китайских умельцев, их строящих. Любой ценой, в том числе и ценой собственной жизни… И даже ценой жизни обреченных товарищей! К слову, приковавших к себе монгольскую рать, числом не меньшую, чем все рязанское войско! Потому я не изменю своих слов – мы должны идти вперед, вслед поганым. Должны идти к следующей крепости, что нехристи осадят, и ударить по ним, коли они построят пороки. И я уверен, что этой крепостью окажется Пронск. Он крупнее – настоящий стольный град удельного княжества, куда ушли многие беженцы; там подготовлен достаточный запас еды. А значит, Батый постарается завладеть им во чтобы то ни стало!

Сделав короткую паузу, я продолжил:

– И не стоит хоронить ратников Ратибора раньше времени. Они сидят в крепком детинце, и воев у воеводы вполне достаточно, чтобы перекрыть всю протяженность стен, меняя уставших и восполняя потери. Может, поганые и решатся на один, от силы два отчаянных штурма всей силой… Но коли Ижеславец за время их не падет, татары сломаются! Гибель соратников, отсутствие нормальной жратвы подорвут боевой дух воинов, ослабят их, и тогда Бурундаю придется отвести своих нукеров.

Тысяцкий голова как-то грустновато улыбнулся в ответ на мои слова:

– Князь Юрий Ингваревич поставил меня старшим над дружиной, но наказал держать с вами совет, как быть дальше. Видать, не зря наказал… Что же, твоя правда, сотник. Поступим, как ты и говоришь, коли твои соратники считают так же…

Последние слова прозвучали определенно с двойным смыслом – вроде бы Захар Глебович и соглашается со мной, но одновременно с тем задает вопрос. Очевидно, таким же образом это поняли и ельчане, каждый из которых утвердительно склонил голову, поддержав меня. Однако стоило мне перевести дыхание, как чуть хрипловатым, севшим от простуды голосом заговорил Твердислав Михайлович:

– А не лучше ли нам сразу к Рязани пойти? Юрий Ингваревич ведь к стольному граду дружину уводит, там же ему дожидаться подмоги Владимирской. Меж тем Пронск поганые вряд ли всей ордой осадят… Может, и не станут пороки строить ради его детинца, не столь он и велик! А коли и построят, так ведь не все же мастера при них останутся? Ударим по порокам, пусть ночью – сколько же нас тогда после сечи уцелеет? А Рязань поганые все одно осаждать будут, и новые камнеметы изготовят!

Вполне разумные доводы елецкого воеводы буквально резанули по сердцу, заставив меня едва ли не выкрикнуть в ответ:

– Нет!!!

Прозвучало слишком горячо и эмоционально, что не укрылось от окружающих, – все обратили на меня свои заинтересованные и малость удивленные взгляды. А Кречет, более прочих сведущий о моих непростых отношениях с княжной Пронской Ростиславой, и вовсе подозрительно сощурил глаза… Прав ты, дядька, кругом прав, болею я душой за неожиданно обретенную любовь! Норовистая девка ведь могла и подле отца остаться в осажденном граде, а последний наверняка не бросил свою столицу…

Плохо ставить личное над общим делом?! Еще как! Однако же вроде как и спасение Пронска с его жителями – дело серьезное, благое… Нервно сглотнув – в горле вдруг образовался ком, – я заговорил уже более спокойно:

– До Пронска ворог все равно пойдет по реке. Соответственно, и нам сейчас от русла Прони сворачивать нет нужды, дойдем хотя бы до града. А уж там, на месте, и разберемся что к чему! Может, вся орда останется осаждать крепость, может, часть ее, но без пороков им детинец не взять. Их обязательно построят, а раз так, то наша задача их сжечь. Да заодно выведать, где стоят в лагере китайские мастера, и ночью к ним наведаться… Для того нужно языка взять, а как все разведаем, так под покровом тьмы-то по ворогу и ударим! Если удастся тихо мастеров вырезать и пороки сжечь, считай, сорвем осаду. И не забывайте – если из Ижеславца жителей едва ли не всех удалось вывести до осады, то Пронск многолюднее, там одних посадов сколько было! А ведь еще и беженцы потянулись, хоть и из того же Ижеславца! Не верю я, что все решились дома бросить да зимой из города уходить… И всех их ждет погибель, коли поганые в детинец ворвутся!

Захар Глебович, ненадолго задумавшись над моими словами, озвучил свои сомнения:

– Бесшумно вырезать мастеров вряд ли выйдет. А пороки сжечь и отступить сквозь лагерь поганых – и того подавно! Гибельное дело нам всем предстоит, ведь отступать после начала боя будет уже некуда… Но раз так, может, действительно стоит уходить именно к Рязани?! Там мы всяко полезнее окажемся.

И вновь я ответил горячо, резко махнув головой:

– Отступать есть куда! Коли сумеем потихому пробраться в татарский лагерь с реки, то есть с тыла, откуда они нападения не ждут, да сдюжим с пороками и мастерами, то отойти можно будет к воротам. День перебедуем в Пронске, а ночью град покинем подземным ходом и тогда уж рванем к Рязани… Что думаете, други?

Вновь повисла недолгая тишина, в этот раз какая-то напряженная, вязкая, неприятная… Но прервал ее Кречет, односложно ответив:

– Я согласен с Егором. Ежели ворог у Пронска поставил камнеметы, их нужно сжечь и мастеров перебить обязательно. Иначе, коли не тронем их, то после штурма они к Рязани придут, ее стены ломать примутся. Даже если мы те пороки, что у стольного града раньше поставят, уже успеем порушить, так новые ворог станет беречь как зеницу ока! И тогда к ним точно не прорвешься… А так выходит, что сожжем камнеметы у Пронска, а там, глядишь, обгоним на лыжах татарских гонцов и у Рязани по осаждающим внезапно ударим! Ну, и не забывайте – наши запасы также истончаются. За Пронском после прохода орды вряд ли что сумеем съестного добыть…

Слова дядьки прозвучали весомо и разумно – вновь кивают собравшиеся, поддерживая его, а заодно и меня. И действительно, все логично да разумно, вот только непонятно, померещились ли мне лукавые искорки в его взгляде или нет?!

В любом случае спасибо тебе, Кречет…

Бурундай стоял у внутренней бойницы Набатной башни, обратившись лицом к сотням тургаудов и тысячам покоренных. А в его глазах отражались отблески пламени, объявшего единственные врата, ведущие внутрь детинца орусутов! В сочетании с устремленным на нукеров жестким, безжалостным взглядом сейчас нойон казался своим воинам каким-то невероятным, сверхъестественным существом, чей гнев страшнее самой смерти!

– Сегодня я говорю с тургаудами. Сегодня я обращаюсь к избранным батырам монгольской степи, кому доверена великая честь – хранить жизнь своего темника…

Начало речи одного из лучших военачальников Батыя было относительно спокойным. Но те, кто хорошо его знал, ясно понимали: это мнимое спокойствие есть лишь затишье перед бурей… И они оказались правы, ибо мгновение спустя над притихшей тьмой отчетливо разнесся гневный рев Бурундая:

– Вы – трусливые псы, опозорившие свое имя бегством! Безвольные бабы, что никак не могут взять крепость, обороняемую жалкой горсткой орусутов! По Ясе Чингисхана всех вас давно уже ждет смерть от руки палача!!! Ибо вы показали врагу спину, сбежали, оставив своих соратников без скота, а значит и без еды!!!

Нойон ненадолго замолчал, переводя дух после яростного крика, после чего заговорил чуть тише, но веско и внушительно:

– Слушайте же мою волю… Вы смоете свой позор кровью. А своей ли или кровью орусутов, решать вам! Сегодня вы первыми пойдете на штурм их крепости, и горе тому, кто побежит или отступит назад! Ибо ждет его казнь!!!

Сделав короткую паузу, темник продолжил уже чуть торжественнее, завершая свое обращение к нукерам:

– Вы, тургауды, не смогли вернуть скот для пропитания войска, так заберите силой запасы нашего врага! А нукеры покоренных отправятся следом и, взирая на вашу доблесть, ударят по орусутам, завершив то, что будет вами начато… Хуррраг!

– Ху-у-р-р-р-а-а-а-г-г-г!!!

Дружно взревела тьма в ответ на боевой клич Бурундая, лишь гвардейцы его угрюмо молчали, испытывая острый стыд за проявленную днем ранее слабость. Решение нойона не показалось им слишком жестоким, хотя простые воины были, в общем-то, невиновны, ведь они отступили по приказу джагунов… Да только последние уже приняли смерть от рук самого темника, крайне разгневанного отступлением тургаудов! Теперь же уцелевших телохранителей нойона вели новые сотники… И все они твердо знали: путь их ныне – только вперед.

…Впрочем, нойон не собирался по-глупому терять своих людей, щедро тратя их жизни, вовсе нет. Еще ночью, в предрассветных сумерках, к закрытым после первого штурма воротам детинца подступила сотня гвардейцев, плотно сомкнувших щиты над головами. Стараясь не шуметь, они приблизились едва ли не вплотную к кромке рва. И хотя их заметили и обстреляли из башни и гродней, убив нескольких нукеров, все же тургауды с помощью пращей забросали ворота небольшими горшками с огнесмесью! Зажигательный состав до того специально перелили в малые емкости, кои было возможно перебросить пращой через ров, что монгольские вои и свершили… И Бурундай специально обратился к своей тьме в предрассветных сумерках, чтобы всем его нукерам было хорошо видно пламя, пожирающее ворота детинца орусутов – хоть малый, но успех! К слову, тушить огонь русичам мешали уже несколько сотен лучников, подступивших к крепости и укрывшихся за здоровенными заборолами. Да и китайскую огнесмесь на основе нефти не так-то просто сбить водой…

Так что к тому моменту, когда сотни тургаудов, поднявших над головами свежесбитые за-борола (все-таки темник позаботился о своих телохранителях), двинулись на штурм, орусуты сами открыли ворота, не дав пламени перекинуться и на башню.

…Воевода Ратибор велел до поры не стрелять по поганым – все одно заборола надежно их прикрывали. Наоборот, он вновь приказал закрыть все внешние бойницы досками, защищая воев от густо летящих в них степняцких срезней! И даже когда монголы миновали ров с помощью лестниц и первые их десятки настороженно втянулись в проход в воротах, он велел ждать, не тратя на ханских телохранителей кипящее масло. Лишь коротко бросил озадаченным дружинникам:

– Не время…

Однако как только тургауды вступили во двор, целиком залитый кровью их соратников, в них тут же ударил град оперенной смерти, летящей со всех сторон! Впрочем, поганые столь плотно перекрылись щитами, что лишь одна из пяти-шести стрел с редким граненым или шиловидным наконечником настигла свою цель… Но и русичи быстро поняли свою оплошность – вторым залпом на ворога обрушились стрелы уже только с долотовидными наконечниками, раскалывающими щиты. А потом последовал еще один залп, и еще, покуда в стене щитов поганых не появились широкие бреши. И вот тогда в ворога вновь ударили бронебойные стрелы, чьи наконечники всю ночь перековывались кузнецами из трофейных срезней!

Но обстреливаемые со всех сторон тургауды, теряя соратников и рискуя в любой миг погибнуть, все равно шли вперед – пути назад для них не осталось, Бурундай все предельно ясно сказал. И число вошедших в детинец поганых неуклонно росло, впрочем, вместе с их потерями…

Как и днем ранее, путь ворогу перекрыл внутренний тын. Вот только за ночь его сумели укрепить рубленным поверху замком, уже не позволяющим выворачивать бревна из частокола. Те же, что уже были обрушены, заняли свое место в монолитной стене. Более того, за настилом, уложенным на телеги сверху, прошедшей ночью выросла вторая стенка!

Однако тыновая стена – это не рубленные тарасами гродни. Лестницу приставить не проблема, тем более что нет мешающего штурму рва… И лестницы были приставлены монголами – крепкие, с коваными крючьями для захвата, чтобы их не оттолкнули… Приставили под безостановочно летящими со стен и из-за тына стрелами, под градом сулиц и падающих на головы камней…

Пять сотен тургаудов, оставшихся в распоряжении Бурундая, таяли быстро. Видя это, темник отправил на помощь гвардейцам покоренных – лучших нукеров из числа гулямов, облаченных в кольчатый доспех илчирбилиг хуяг и защищенных шлемами, а также крепких в ближнем бою секироносцев мордуканов. А чтобы подкрепление шло на помощь быстрее, татары закидали ров вязанками хвороста, посчитав, что орусуты уже не станут препятствовать продвижению покоренных внутрь детинца.

Однако это было опасное заблуждение… Смертельно опасное!

Дружинники действительно не мешали, покуда поганые забрасывали ров, и перешеек внутри его рос, однако, как только хорезмийские гулямы и пешцы мокши ринулись в крепость, бойницы в башне вдруг открылись! И сверху на бегущих впереди нукеров обрушилось кипящее масло, заставив ошпаренных истошно завопить от боли! Щедро оно попало и на ближние вязанки с хворостом… А мгновение спустя вниз полетели зажженные стрелы!

Вновь ярко вспыхнуло пламя под ногами нехристей, надолго лишив тургаудов помощи! Лишь только яростно кривился Бурундай при виде столба огня на месте перешейка, в то время как гвардейцы его самоотверженно лезли на тын, неся бесконечные потери от кругового обстрела… Правда, запас бронебойных уже подходил к концу, но ратники не жалели их, понимая, как опасны ханские телохранители!

На боевой площадке частокола монголов встречали размашистые, тяжелые удары русских секир, раскалывающие щиты и шеломы да отрубающие кисти рук на верхних перекладинах лестниц! Впрочем, тургауды стяжали славу лучших из лучших бойцов ордынских туменов не на пустом месте, и там, где удавалось перелезть через частокол хотя бы одному нукеру, там щедро текла кровь уже ополченцев… Ибо яростны, стремительны в сечи оказались обреченные батыры, презревшие смерть и бьющиеся, словно одержимые! Чтобы поразить хоть одного из них, защитники платили жизнями трех, а то и четырех воев, а ведь число поганых, прорвавшихся на стену, неуклонно росло!

Сейчас бы усилить атаку гвардейцев опытными хорезмийскими гулямами да секироносцами мокши – и натиск тьмы было бы не остановить! Но жарко горит пламя во рву, не позволяя покоренным приставить лестницы к подошве надвратной башни…

Видя отчаянное положение ополченцев, Ратибор приказал атаковать тургаудов спешившимся дружинникам сотенного головы Михаила, ожидающим своего часа. И когда поганые уже наполовину заняли тыновую стену, им навстречу ударили свежие, рвущиеся в бой гриди, облаченные в дощатую и чешуйчатую броню, ничем не уступающую по прочности худесуту и хуус хуяг (ламинарным и ламеллярным панцирям) нехристей! Тогда уже рубка пошла на равных, а вскоре и с явным преимуществом русичей, защищающих родную землю и знающих, за что они сражаются и умирают! Уставшим же и вымотавшимся монголам, потерявшим три четверти людей под обстрелом и во время штурма тына (к тому же сломленным отсутствием подкрепления), было просто нечего противопоставить отборным гридям, привычным к пешему бою… Где русская секира и тяжелый меч оказались сподручней легкой и верткой сабли, удобной прежде всего для конного боя!

Нескоро прогорел да обрушился вниз перешеек, позволив татарам вновь опустить лестницы в ров. Но еще не начали они спуска, как вдруг открылись бойницы с внешней стороны гродней – и густо, настоящим градом полетели вниз отрубленные головы тургаудов… А самые глазастые сумели разглядеть в дыму и настоящий вал из обезглавленных тел гвардейцев, перекрывший проем ворот…

Замерли, скованные суеверным ужасом покоренные. Замерли, не в силах произнести ни слова, десятники-монголы, отчетливо представив, что их самих ждет та же участь, как только окажутся они в ловушке детинца орусутов! Дрогнули сердца нукеров при виде ужасающей кончины лучших из лучших батыров, боятся они теперь идти вперед, к нешироким, раскрытым перед ними вратам цитадели. Словно крепость эта – вовсе и не крепость, а страшное, свирепое чудище! А ворота ее – распахнувшаяся звериная пасть, и каждый, кто войдет в них, обречен на погибель!

Видя замершую в страхе тьму да терзаемый собственным просчетом, стоившим ему гвардии, Бурундай поскакал вперед, выкрикивая отборные ругательства и грозя безвольным трусам самой страшной на свете карой! Заслышав его гневный рев, пришли в себя арбанаи и джагуны, стали и сами грозно порыкивать на нукеров, приводя их в чувство. Зашевелилась тьма, освобождаясь от липкого, заставляющего мужей цепенеть страха, двинулась было вперед…

Вот только увлеченный охватившим его гневом и одновременно с тем воодушевлением при виде двинувшихся на штурм воев, нойон приблизился к детинцу ближе, чем следовало. Стрела тугого составного лука опасна на сто тридцать шагов в чистом поле, но в полете со стены ее убойная дальность увеличивается… А Бурун-дай подскакал к надвратной башне на полторы сотни шагов, считая, что на столь большом расстоянии от детинца ему ничто не угрожает! Да и не стреляли сегодня орусуты из внешних бойниц, не считая мгновения, когда запалили перешеек…

Но Ратибор видел, как всадник в крепкой и богато инкрустированной серебром броне поскакал к нукерам в сопровождении сразу нескольких крепких батыров. Да вдобавок на белоснежном, роскошном арабском скакуне! Видел и даже слышал его рев, что взбодрил агарян… И тут же кликнул воевода своих лучших, самых точных стрелков с наиболее мощными составными луками, опознав самого темника!

А когда военачальник поганых оказался вблизи детинца да замер на месте всего на несколько мгновений, обратиться к нукерам, из бойниц надвратной башни вылетело три стрелы…

Одна пролетела мимо монгола, лишь царапнув ухо его белоснежного скакуна, заставив того испуганно всхрапнуть да встать на дыбы! Вторая ударила темника в живот, но крепкая броня остановила стрелу на излете. Граненый наконечник сплющился от стальных пластин – не хватило уже силы пробить их… Но третья стрела угодила Бурундаю точно в глаз – и, отчаянно вскричав от боли, он рухнул из седла под копыта своего жеребца, зажимая рукой страшную рану. По пальцам нойона обильно побежала кровь…

Замерли в ужасе покоренные и монголы – за гибель Бури поплатились головами не менее пяти сотен тургаудов и воев мокши, какую же цену заплатят нукеры теперь, за смерть уже второго темника? А Ратибор, видя замешательство ворога, зычно прокричал:

– Стрелами, бей!!!

Ожили вдруг десятками, даже сотнями срез-ней внешние бойницы детинца – впервые за время штурма столь большим числом! Пали во множестве стоящие вблизи рва нукеры, собиравшиеся до того спускаться по лестницам… Затрубил рог воеводы, подхватили его сотники, закричали дружно победно ратники, пугая ворога и ломая остатки его воли, отнимая решимость! Чуют сердца татар – не сдадутся орусуты, до последнего будут сражаться, не покорится врагу «злая» крепость!

А сколько уже отнял ее штурм жизней? И сколько еще отнимет?! Между тем запасы еды ведь на исходе…

Видя нерешительность покоренных, взревели монгольские арбанаи и джагуны, осыпая ругательствами и проклятиями своих нукеров, заставляя идти их вперед. Закрылись щитами те, кого обстреливали со стен, пришли в себя татарские лучники, дружно ударив по бойницам детинца. Вновь ожило, зашевелилось войско, приходя в движение… Все еще шевелящегося темника уже унесли на руках, и те, кто стоял рядом, разнесли по рядам тьмы весть: ранен Бурун-дай, не убит, а всего лишь ранен! Вроде и действительно приободрились поганые…

Но тут один из десятников, распаливший себя криком и даже сорвавший от него голос (как кажется, его яростный рев скрывал собственную неуверенность!), ударил саблей нукера – молодого кипчака, что замер в нерешительности в паре шагов от лестницы, ведущей к спуску в ров. На глазах последнего совсем недавно погиб соратник, сраженный срезнем, и молодой воин, во всех красках представивший, что и его так же убьет стрела орусутов во время спуска, не мог заставить себя шагнуть вперед! Не способный уже кричать на своих воинов, десятник «взбодрил» юнца ударом сабли – и ударил-то плашмя, не желая рубить! Но кипчак все же вскрикнул от боли и ужаса в миг удара…

И все это происходило на глазах его старшего брата, замершего на верхней перекладине лестницы и следящего за родичем – единственным родичем, уцелевшим после войны с монголами! Старшему брату уже доводилось скрещивать саблю с неистовыми завоевателями три года назад. Прежде чем кочевье его было разорено, большинство мужчин, женщин и детей убиты, а оставшихся нукеров ожидала или смерть, или верное служение потомкам Чингисхана… Тогда Аран – так звали половца – выбрал последнее, сломавшись и оправдывая свою слабость и безволие тем, что он спасает меньшего брата, Токая.

А после были походы в составе монгольской тьмы, победы и богатая добыча, визжащие девки и бабы, чьи тела становились полноправной добычей славных нукеров – их было столь много, что пленниц порой резали сразу после изнасилования. Просто потому, что лень с ними возиться, да чтобы не рожали воинов, способных после отомстить «отцам»…

Победы, добыча, взятые с боя женщины быстро развратили Арана, превратив его в верного монгольского пса, с радостью исполняющего любую прихоть хозяев! Но тяжелый поход по заснеженным землям орусутов, летящие из лесных чащ стрелы, смерть темника Бури и последовавшие за ней казни, тяжелый, кровавый штурм крепости да угроза скорого голода – все это отрезвило кипчака, разбередив старые душевные раны. Начав спуск по лестнице, он внутренне уже попрощался с жизнью – если уж были перебиты бронированные тургауды, то чего ждать ему, следующему в первых рядах без панциря или кольчуги?! Да еще страх за более слабого меньшого Токая не отпускал старшего брата, сильно привязанного к единственному родичу… И вот теперь Токай с криком боли упал на его глазах, сбитый наземь ударом монгольской сабли!

Аран не увидел, что удар пришелся плашмя, зато в его ушах стоял отчаянный крик брата… Все, что случилось дальше, он и сам не осознал – словно какая-то неведомая, внутренняя сила подхватила его, толкнув наверх, да бросила на арбаная с воздетой в руке саблей! Последний же от удивления не успел даже закрыться клинком да так и рухнул наземь с рассеченным горлом…

Нукер, убивший своего десятника, предается лютой смерти – это было хорошо известно кипчаку, и пути назад у него уже не было. Осознав, что он стоит над телом зарубленного им монгола с окровавленной саблей в руках, Аран зычно воскликнул – так, чтобы его услышало как можно больше соплеменников:

– Бей монголов! Отомстим им за разоренные кочевья, за павших сестер и братьев! Поможем орусутам – и они поделятся с нами едой!

С этими словами половец действительно бросился к следующему монголу, попавшемуся ему на глаза! Но смельчака тут же остановил встречный удар сабли кипчака из соседнего десятка, не желающего, чтобы из-за одного безумца кара постигла их всех. Однако не успел Аран с разрубленным лицом рухнуть на землю, как на его убийцу налетел Токай, успевший подняться с земли, искренне воодушевленный короткой речью брата да нашедший в себе мужество на месть!

В начавшейся стычке вскоре срубили и его. Но еще несколько покоренных, чьи собственные потери в войнах с монголами по-прежнему взывали к совести и памяти крови, пробуждая в нукерах запоздалое чувство вины, также напали на своих арбанаев; погиб один джагун! Впрочем, число тех, кто решился восстать даже после тяжелого, возможно смертельного ранения темника и фактической гибели гвардии тургаудов, оказалось невелико. Большинство покоренных сковал страх перед ужасающей и неотвратимой карой за убийство командиров, а кто-то испугался мести уцелевшим родичам… Короткий бунт был мгновенно подавлен своими же, но тысяцкий-кюган Годжур, среди нукеров которого случилось волнение, приказал барабанщикам бить отступление, отправив гонцов-туаджей к прочим соратникам-кюганам со следующими словами:

– Нужно уходить, еще один неудачный штурм – и нукеры из покоренных крепко забродят душой. Крепость орусутов сильна, без камнеметов ее быстро не взять, а большие потери обозлят воинов! Нужно отступить и накормить людей – можно съесть лошадей погибших тургаудов. А как нукеры отдохнут и наберутся сил, отправимся на север по реке, ведь следующая крепость орусутов всего в двух дневных переходах от нас, самое долгое в трех! Попросим у хана камнеметы и вернемся или же поможем взять другой город орусутов, где саблей добудем себе пропитание!

Вскоре осаждающая детинец тьма действительно отступила в лагерь, покинув Ижеславец. Прочие тысяцкие согласились с Годжуром, ведь в конце концов в гибели гвардии или в том, что орусуты сумели угнать скот, никто из них не был виновен. Лишь бы только потерявший сознание от раны Бурундай не умер прежде, чем предстанет перед глазами хана! Живым, пусть и в беспамятстве, он примет на себя весь гнев Бату за неудачу, тем более ларкашкаки может и пожалеть раненого любимца… Зато за смерть нойона хан обязательно накажет кюганов и тьму! Потому стоит поспешить – кто знает, сумеет ли темник оправиться от раны или же горячка вскоре спалит его изнутри?!

Глава 7

Как оказалось, решение забить скот оказалось абсолютно верным. Утром, уже через несколько часов с начала нашего движения вдоль реки, впереди показался хвост следующей к Пронску монгольской орды! Приняв во внимание незначительное расстояние между Ижеславцем и столицей удельного княжества, я напрочь забыл, что продвижение татар именно по реке тормозится все теми же рогатками да отрядами рязанских лучников, перемещающихся на лыжах! Правда, я наверняка не знал, захочет ли и впредь использовать предложенную мною тактику Юрий Ингваревич, а главное, сумеют ли ее грамотно воплотить в жизнь новые исполнители… Но, учитывая столь незначительное продвижение поганых до очередной остановки (при относительно неплохой скорости орды на марше), вывод об успехе наших последователей напрашивается сам собой!

Спустя еще пару часов хода на лыжах – сквозь лес, в среднем темпе – мы поравнялись с хвостом орды (из-за деревьев поганые были вполне заметны). И тут у самых храбрых да отбитых начались настоящие искушения: «вот он, обоз, чего ждать, когда враг встанет лагерем?», «ударим сейчас, а после лесом и уйдем – пробираться, пусть и ночью, по стоянке татар будет гораздо сложнее да рискованнее!», ну и прочее в том же духе…

Определенно, здравый смысл в озвученных предложениях присутствовал. Шастать по вражескому лагерю крупными отрядами в несколько сот воев, когда противник в любой момент может обнаружить тебя (и тогда останется лишь с честью сгинуть, так и не выполнив главной задачи!), идея не самая блестящая. Оттого мне вдвойне сложнее было удержать горячие головы, вроде все того же Захара Глебовича, от попытки атаковать сей же час! Ибо нападение на обоз орды с тысячным отрядом… смело и глупо одновременно. Я ведь видел во сне-яви атаку Коловрата – и ведь даже легендарный богатырь с втрое более крупным отрядом не добился успеха, уничтожив едва ли четверть китайцев да катапульт… Обозная колонна растянулась не менее чем на три с половиной версты, а поскольку пороки еще не построили, то и расположение в ней именно китайских мастеров установить было абсолютно невозможно.

Не сразу, но меня услышали, согласившись с тем, что лучше будет атаковать, как только ворог начнет строить камнеметы. Но когда мы продолжили путь и догнали следующий за обозом тумен, укомплектованный исключительно монголами, да увидели в хвосте его ханский позолоченный шатер в окружении не менее трех тысяч тургаудов, руки зачесались едва ли не у всех ратников, включая меня самого! Ведь в подобном шатре мог бы путешествовать сам Батый!

Искушение было велико, но… Что, в сущности, изменила бы гибель предводителя похода, когда вокруг него целое отделение внуков Чингисхана? Провозгласили бы ларкашкаки иного чингизида, наиболее достойного кандидата на эту роль – все одно на личности Бату-хана ничего завязано не было. Это вам не Александр Македонский и не Юлий Цезарь, не сам Чингисхан (гори огнем его проклятое семя!). Более того, бытует мнение, что настоящим военным лидером, вдохновителем и ключевым звеном командования монголов в западном походе был старик Субэдэй, автор победы в тяжелейшей для степняков битве у реки Шайо в Венгрии.

И пусть моральный эффект от удачного нападения на ставку хана был бы сильнейшим, наш успех с убийством Батыя не остановил бы тяжелой поступи восточных завоевателей по русской земле. Зато они бы точно узнали, что где-то в тылу – не в голове орды, а именно в тылу! – следует отряд орусутов, способный в буквальном смысле на любую дерзость! И тогда боевое охранение у пороков и шатров китайских инженеров усилилось бы вдвое… Так же, как и увеличилось бы число дозоров да постов вокруг будущих стоянок и лагерей. Ну и само собой разумеется, что во время работ по строительству катапульт противник стал бы тщательнее оберегать своих мастеров! Другими словами, напав на Батыя и даже убив его, главной цели по уничтожению монгольской артиллерии и специалистов-конструкторов мы бы уже не достигли.

Объяснив это соратникам, я вновь убедил всех продолжить движение, не раскрывая себя неожиданной для ворога и крайне дерзкой атакой, чем настроил против своей персоны всех без исключения ближников, даже добряка Микулу! А хуже всего то, что я и сам не на сто процентов был уверен в правильности моих выводов и принятого прежде всего под моим влиянием решения…

Но выбор был сделан. И к вечеру, когда мы уже едва ли не поравнялись с головой ордынской тьмы, на высоко возвышающемся над рекой Покровском холме показался Пронский детинец. При виде его сердце мое остро, болезненно кольнуло – как ты там, Ростислава?! Осталась ли в граде или же отправлена отцом на север? Хорошо бы, если последнее, хотя в то же время как сильно мне хотелось вновь с тобой увидеться…

Однако времени переживать не имелось совершенно. И чтобы отвлечься от терзающих душу мыслей, я активно включился в процесс размещения людей в лесу – как можно дальше от реки. А после принял участие и в формировании разведгрупп, прежде всего из привычных к дозорам елецких порубежников… Часть их уже под покровом ночи пересекли реку на лыжах, обтекая стоянку поганых, другие же по двое, максимум трое ратников оцепили юго-восточную оконечность огромного лагеря, раскинувшегося у Пронска! Задача у разведчиков была простая – засечь тех, кого отправят в лес рубить дерево для катапульт под присмотром китайских инженеров…

Однако же ночь прошла спокойно: за исключением монгольских постов, замерших на лесной опушке, никто не попался на глаза нашим дружинникам. А утром большая часть орды снялась, оставив для осады Пронска не более одного ту-мена…

Ох, как нелегко мне было удержать своих соратников от преследования именно Батыя: «град же осадило относительно небольшое войско, и вряд ли ворогу оставили китайских инженеров», «вон, под Ижеславцем вдвое больше поганых было, и то без пороков!» – таковы были аргументы моих соратников, и отчасти я с ними согласился. Но я в буквальном смысле не смог позволить себе удалиться, не убедившись, что у монголов здесь действительно не появится артиллерия. Ведь в вещем сне накануне переноса я видел даже требушеты-манжаники!

Как оказалось, прав был именно я, хотя при этом понять логику монголов было сложновато… Но так или иначе, в течение всего светового дня не менее десятой части тумена работали в лесу, где без устали стучали топоры мокши, валящих стволы деревьев, в то время как кипчаки собирали тугие вязанки хвороста. Но при этом все добытое поганые сносили к внешнему валу детинца, вырытому на расстоянии трехсот шагов от крепостной стены. Послушались, значит, княжич Михаил Всеволодович и его воевода моего совета! Однако же по итогам ров не стал для врага серьезным препятствием, что очень сильно меня покоробило. Татары просто забрасывали его вязанками сушняка – а впереди его, за пятьдесят шагов ото рва, они выставили заграждение из рогаток. Как я понял, тех самых, коими мы до того перекрывали реку! Неожиданный «доп» моей тактики, ничего не скажешь, но, очевидно, практичные монголы действительно решили, что добру нечего пропадать… А я еще голову ломал: почему за время нашего движения от Ижеславца до Пронска нам ни разу не попались остатки заграждений на льду?

А вообще, логично! Обносить осадным тыном русскую крепость, растапливая снег и прогревая землю кострами, а после еще долго и нудно вкапывать в нее частокол (а бревна для него еще нужно нарубить и заострить поверху!) – задача не из простых. Между тем рогатки не хуже защитят от внезапного налета конницы, но зато их установка (уже готовых!) требует совершенно незначительных затрат времени…

Наблюдая за ворогом, я также стал свидетелем того, как несколько нукеров, занимающихся выставлением заграждений, вдруг словно под землю проваливались! А потом понял, что они действительно проваливались – в замаскированные русичами волчьи ямы. Их я тоже советовал нарыть защитникам Пронска, теперь же пришло время с ужасом осознать, что в крепость после налета на лагерь мы никак отойти не сможем! Ибо прорываться пришлось бы через полосу скрытых ловушек, и сколько бы они унесли жизней наших воев, неведомо… Да и стационарный мостик, перекинутый через ров к воротам, княжьи люди разобрали заранее, исключив любую для нас возможность беспрепятственно отступить в град после налета на стоянку поганых.

Однако татары ведь уже в первый день прямо на наших глазах принялись строить пороки! Вот только лесорубы, орудующие в лесу, лишь заготавливали сырье. Среди них можно было разглядеть одного-двух китайцев, руководящих рубкой, но основная масса мастеров занималась сбором катапульт у рва – нам даже не пришлось брать языка, чтобы это понять. И ведь подобная технология работы противника делала атаку на лесорубов не только чрезвычайно опасной (ворог однозначно получил бы подкрепление в лице всего тумена!), но и абсолютно бессмысленной.

Увы, не больше смысла имела также и попытка напасть на инженеров в самом лагере, пусть и под покровом ночи, даже с расчетом, что после мы попытаемся вернуться в лес…

Я практически весь световой день неотрывно наблюдал за ворогом с кроны высокого дуба, растущего на достаточном удалении от опушки, чтобы не бояться быть замеченным мокшей, и в тоже время возвышающимся над прочими деревьями так, чтобы я мог беспрепятственно следить за осадной работой. Мне даже удалось отследить, в какую именно часть стойбища удалились китайцы и где примерно стоят их шатры… Все пошло по худшему (хотя и ожидаемому) сценарию: конструкторы-артиллеристы расположились в самом защищенном месте – в центре лагеря, рядом со ставкой темника и в окружении его телохранителей. И при трезвом размышлении стало кристально ясно: шанс на успех внезапной атаки, целью которой будут именно мастера осадного дела, стремится к нулю!

Однако же и бросать своих в беде, когда уже совершенно точно известно, что враг располагает катапультами, было трусливо и подло.

А я вдобавок не знал, где именно находится Ростислава, и сердце мое буквально рвалось из груди при мысли, что мы просто уйдем из-под стен Пронска, оставив возлюбленную на растерзание поганым…

Пожалуй, именно эта мысль заставила меня лихорадочно искать выход из сложившейся ситуации и в конце концов решиться на настоящую авантюру!

Тяжело забыть и передать словами изумление уже немного восстановившегося и пришедшего в себя Захара Глебовича, когда вечером, после всех наблюдений и размышлений, я подошел к нему и с ободряющей улыбкой на губах обратился к тысяцкому голове:

– Ну что, воевода, ты еще готов ударить по ворогу всей силой, как предлагал это при Ижеславце? Если да, то знай: я согласен!

…Удивлению потомка берендеев не было предела! Но с ходу отметать мое рисковое предложение, поначалу кажущееся безумным, он не стал. А когда я пояснил свою задумку, разжевав идею целиком, он и вовсе горячо поддержал мой план, на первый взгляд, не имеющий ни единого шанса на успех…

Изначально в нашем отряде было не менее сотни пронских дружинников. Часть ратников пали в жарких схватках, но, собрав шесть десятков уцелевших воев, мы прямо спросили: есть ли среди них хоть кто-то, кому известно месторасположение подземных ходов града? Как оказалось, гриди знали о существовании аж целых двух лазов. С их слов, один вел к реке у самого основания Покровского холма, а вот второй – на значительное удаление за стены детинца. И если последний, предназначенный для тайного бегства из крепости, был известен только княжеским ближникам, то ход, ведущий к воде, расчищали и укрепляли еще по осени силами именно дружинников. Так вот, из шести десятков наших воев трое мужей участвовали в данном мероприятии и знали примерную точку выхода к реке…

Тщательно все обдумав, мы отправили в крепость одного из ратников – передать командующему гарнизоном весть о том, что мы находимся в тылу вражеской рати и готовы атаковать татар! Но собственных сил недостаточно для успешного удара, однако, если в крепости есть хотя бы полторы тысячи боеспособных воев, можно попытаться ударить по врагу, объединив силы.

Ответ защитников града должен был передать все тот же отправленный нами гридень, крепко проинструктированный насчет опасности пороков для Пронска. На всякий случай он также должен был сообщить защитникам града о сигнале, что мы будем ожидать перед рассветом. Сигнал простой – согласны с нашей затеей, значит дважды махнуть факелом с надвратной башни в сумерках, пока еще не взошло солнце. Ну а если нет – трижды. И если да, то на подготовку к бою и выводу воев из крепости мы выделили следующий день и ночь. Судя по не столь и великой скорости сбора пороков, как раз один день у нас в запасе и имеется… Непосредственно атаку мы назначили на рассвет вторых суток – предшествующей им ночи должно хватить, чтобы пронские ратники прошли подземным ходом и развернули боевые порядки перед нападением на лагерь, объединившись с нами. Отдельно от себя я попросил посланника узнать также и о Ростиславе – осталась ли красавица-княжна в граде, подле отца, или же властный князь отослал дочку вместе с ратью в Рязань… Для меня это знание было очень важно.

Да уж… Менее чем две с половиной тысячи воев против тумена татар, насчитывающего под десять тысяч нукеров, – расклад, конечно, аховый! Но, учитывая фактор внезапности и бешеную мотивацию русичей, защищающих свою землю и твердо осознающих: коли не сдюжат, то в городе погибнут их близкие, их родные и любимые… Короче, у нас есть реальный шанс. Пусть и небольшой, но, в сущности, единственный, чтобы спасти Пронск и всех жителей, в нем укрывшихся… Ибо атака лишь нашей тысячи на лагерь тумена успехом не увенчается в любом случае – вот самоубийством вполне. Бросить все и пойти вслед за Батыем? И град неминуемо падет после того, как враг прорвется за кольцо стен, разрушив их требушетами.

Даже если защитники града успели возвести внутренний тын, он лишь задержит поганых, подарит лишнюю пару дней жизни горожанам и беженцам… А потом кошмар прорыва покоренных и последующей резни неминуемо захлестнет Пронск…

То, что в граде может находиться чуть более чем полторы тысячи ратников, я не допускаю возможным. Пусть столицу удельного княжества защищает, почитай, вся дружина Всеволода Михайловича (что, кстати, спорно), но ополчение точно немногочисленно, и оно явно не лучшего качества. Ибо все действительно боеспособные ополченцы княжества – охотники-лесовики, медвежатники, крепкие лесорубы – остались как раз в Ижеславце. А тысяча отборных ратников, накроши она даже впятеро больше ворогов во время штурма, все равно сгинет при атаке всего тумена, особенно когда татары полезут вперед сквозь широкие бреши в стенах!

Наконец, имеется и третий вариант – мы сами втянемся в Пронск по подземному ходу, едва ли не вдвое усилив крепостной гарнизон. В этом случае наших сил может и хватить отразить вражеский натиск даже в случае разрушения стены. Но! Позади остался многочисленный корпус Бурундая, и даже в случае неудачи штурма Ижеславца темник просто приведет остатки своей рати под Пронск. И тогда татар уже точно не остановить, даже с нашей помощью… Тем более что каждый день затянувшейся осады работает на Батыя, стремящегося к Рязани!

Но если моя дерзкая задумка воплотится в жизнь и мы победим, то, усилив гарнизон града частью дружины, мы с чистой совестью сможем отправиться вслед за ордой. И пусть Бурундай позже явится к столице удельного княжества, без пороков его поредевшим туменам ее уже никак не взять!

Глава 8

Тихо в ночной, практически непроглядной тьме, еще не отступившей перед сумерками зарождающегося студеного дня, покойно… Декабрь у местных зовется «декамбрем» – это если по-ученому. А по-простому в народе величают его «студень», и правильно делают! Морозы ударили крепко – деревья от них трещат да птица замертво падает! И ведь это не фигура речи, сам, своими глазами видел…

А уж как непривычны наши холода для поганых!

Потому-то дозоры татарские, что вокруг лагеря цепочкой разбросаны, не скрыты на манер казачьих секретов, а хорошо различимы благодаря кострам, что поддерживаются, почитай, всю ночь. И ведь действительно, иначе никак нельзя, по крайней мере, без движения – замерзнешь! Да и не ждут вороги нападения, а уж коли оно все же случится, посты, удаленные метров на триста пятьдесят – четыреста от стоянки, обязательно успеют соратников предупредить.

Так, очевидно, думают монгольские командиры…

Но не учли они выучку елецких ратников, к тайным дозорам да разведке приученных. Одетые исключительно в полушубки из белого заячьего меха (собирали для наших «щеголей» по всей рати!), порубежники скрытно выдвинулись вперед едва ли не полтора часа назад, разбившись на две группы по двадцать арбалетчиков в каждой. Их задача – как можно более бесшумно подобраться к кострам на сто шагов да в два залпа перебить всех, кто сидит в круге огня и может поднять шум.

А после – рывком до ворога, добить раненых, покуда не раскричались!

К слову, с этой же целью воев с самострелами страхуют также по десятку лучших лучников, опять-таки из числа ельчан… Шансов-то у них, конечно, маловато, враг может заметить даже осторожное движение по снегу, да и арбалетный спуск далеко не бесшумный, он похож на хлопок ладонями, а уж если бить залпом! Но в то же время замершие половцы – или кто там у них в дозоре? – сидят в большинстве своем лицом к огню. А кто и смотрит в сторону леса, тот после яркого света пламени не способен сразу различить в темноте осторожное движение крадущихся ратников… Также и со звуком спуска тетивы самострела – дозоры располагаются на значительном удалении друг от друга, метров примерно за двести – двести пятьдесят. Конечно, если очень старательно вслушиваться, можно многое расслышать, но, в сущности, на подобной дистанции тяжело уловить даже вскрик боли. И я уверен, что из поганых сейчас никто не напрягает слух в надежде различить хитрого и умелого врага, приближающегося к ним в ночи…

Ну а если все-таки ничего не получится, и дозор поднимет шум, все равно постараемся как можно быстрее, одним рывком преодолеть разделяющее нас с татарским лагерем расстояние на лыжах. Правда, ворог к тому моменту уже успеет проснуться, облачиться в броню и вооружиться, но тут уж ничего не попишешь – как пойдет, так пойдет.

– Смотри, Егор, – мое внимание привлек Микула, в силу доброты душевной уже давно переставший сердиться за наше бездействие вблизи шатра Батыя, – справа вон, подали наши сигнал!

И действительно, у костра третьего татарского дозора (если считать от стоящего строго напротив нас) кто-то взял горящую головешку в руки и трижды провел ею перед собой на уровне груди. Молодцы ельчане, справились бесшумно! И ведь снова отличился бродник Ждан, возглавивший ушедшую направо группу на правах прирожденного «пластуна», с его собственных слов много раз участвовавшего в угоне лошадей у половцев…

– Ну, теперь следим за третьим дозором слева.

На ельчан сегодня возложили очень ответственную миссию, ведь истреблением двух татарских дозоров их задача не заканчивается. В случае первоначального успеха обе группы должны пройти вперед, за линию постов, зайдя в тыл к противнику со стороны лагеря, то есть с кажущейся ворогу безопасной стороны, приблизиться на сто шагов и вновь обстрелять в два залпа (а если нужно, то лучники добавят третий, добивающий) всех, кто окажется подсвечен пламенем костров. Благо, что поганые действительно хорошо различимы в свете огня…

Так вот, всего мы решили уничтожить шесть постов по направлению будущей атаки. Остальные дозоры уже вряд ли засекут движение дружины на расстоянии, превышающем шестьсот метров от маршрута следования колонны лыжников. И Ждан только что подал условный сигнал: его группа с задачей справилась!

…А вот в сторону третьего слева костра нам с Микулой пришлось напряженно вглядываться на протяжении четверти часа, не меньше. Причем вечностью нам показались не то что каждая минута протяжного ожидания, а едва ли не каждые десять секунд! Поначалу все казалось, что вот-вот, и ельчане подадут нам сигнал (во второй группе, кстати, пошли и братья-половчане), но его все не было… И вера в лучший для нас исход становилась все слабее с каждым разом, когда думалось: ну вот, еще чуть-чуть! – да ничего после…

Понять, что происходит у костров, практически невозможно – за триста метров от кромки леса мне различимо лишь какое-то слабое движение у огня, не более того. Ну хоть тревогу татары еще не подняли – и то хлеб! Но после первых четырех залпов – тех самых слитных хлопков спуска арбалетной тетивы, раздавшихся в самом начале, – мой слух ничего подобного различить уже не смог. Разве что короткие, едва слышимые вскрики тех, кого настигла оперенная смерть – казалось бы, достаточно громкие и отчетливые в ночной тишине, но… Никакой реакции на них не последовало. Не затрубили рожки, не раздалось отчаянных яростных воплей дозорных, заметивших опасность, – ничего! Видимо, «собачья вахта» в предрассветные часы, когда спать хочется просто невыносимо, да сильный мороз притупили восприятие степняков, проворонивших опасность.

Однако почему тогда половчане все еще не подали сигнал?!

Наконец, когда мое терпение (очевидно, как и терпение нервно переминающегося на ногах Микулы!) было уже на пределе, мы оба увидели мерцающий, отделившийся от третьего слева костра огонек, направленный к лесной опушке и трижды мигнувший нам, приглашая следовать вперед!

– Сигнал! Все, братцы, пошли, пошли!

– Пошли!

– Давай, понемножку…

– Не шумим!

Мой окрик быстро расходится по цепочке воев, и тут же лес словно оживает хрустом снега под лыжами да шорохом двинувшихся вперед воев! Лязганья металла практически не слышно: мою идею (беспощадный плагиат) попрыгать на месте, чтобы определить, что звенит, и получше закрепить да затянуть, гриди оценили. А уж с какой скоростью они ломанулись вперед, стараясь согреться на бегу!

…Возвращения гонца прошлой ночью мы так и не дождались, но на рассвете нас, уже изрядно измаявшихся, обрадовал двойной сигнал с надвратной башни: гарнизон решился на вылазку!

При этом, как я и предполагал, световой день прошел без боевой активности: китайцы и подчиненная им мокша до самых сумерек провозились с тремя крупными требушетами да десятком катапульт поменьше. Вдобавок ворог заготовил десятка три лестниц и даже крытый таран, в то время как несколько сотен покоренных старательно исследовали подступы к крепости на предмет волчьих ям.

Поначалу татары не приближались к стенам детинца на расстояние полета стрелы. Однако когда все доступные ямы уже обнаружили «щупами» (в их роли убедительно выступили копья) и закидали вязанками хвороста, поганые, подняв щиты над головами, двинулись вперед и таки дошли практически до рва! Потеряв под обстрелом (к слову, не очень-то и сильным, что навело меня на определенные мысли!) сколько-то нукеров, они окончательно решили вопрос с волчьими ямами, подготовившись к будущему штурму.

Но ведь это же ощутимо изменило расклад на готовящуюся атаку! И, едва дождавшись сумерек, я отправил в Пронск уже второго гонца – скорректировать план. Предложения были озвучены следующие: небольшая группа в сотню-полторы воев ближе к рассвету покидает град ходом, ведущим к реке, после чего перемещается в крепостной ров и дожидается начала нашей атаки. Затем, как только ратники заслышат шум боя, они бегом устремляются к линии рогаток и стараются по максимуму снести заграждение, раскидав его в стороны. В это же время защитники града открывают ворота, забрасывают ров у подошвы башни заранее запасенным хворостом, бревнами, мешками с землей и даже снегом, сталкивают вниз груженые телеги, а поверху оперативно накидывают настил! И затем из детинца вылетает максимальное число всадников, прорывающихся по направлению к ханскому шатру расчищенным от рогаток коридором! При этом хотя бы полсотни верховых (из числа севших на лошадей ополченцев) сжигают уже построенные катапульты! А с противоположной от нас оконечности леса выходят и вступают в бой те пешие ратники, на кого верных боевых коней как раз не хватило, если такие вообще найдутся…

Ну, и с реки уже привычно атакует отряд Захара Глебовича, отрезая стоянку ворога от выпасов. Его сотня конных дружинников вдвое сократилась в схватке с тургаудами, но лошадей, в отличие от людей, пало меньше и уцелели все седла. Взамен раненых и убитых животных наши взяли наиболее крупных половецких жеребцов из угнанных табунов, а место павших ратников заняли новые дружинники. Так что сотня кавалеристов в нашем отряде уцелела; во время марша скакунов вели следом за лыжниками под уздцы. Когда же вои поравнялись с колонной поганых, то лошадям для верности стянули морды ремнями – впрочем, из-за шума животных на реке поганые вряд ли бы что-то услышали… Но, как говорится, береженого Бог бережет!

А казака сабля стережет…

Итого мной планировался удар сразу с четырех сторон по лагерю поганых, но жизнь внесла в эти планы свои коррективы. Впрочем, впервые эти коррективы были столь для меня удачны!

Уже ближе к полуночи вернулся первый отправившийся в Пронск посыльный, честно покаявшийся в том, что возвращаться в рассеивающихся сумерках не решился, а весь прошедший день провел с оставшимися в граде родными, за что был тут же милостиво прощен. А уж когда ратник поведал, что в град перед самой осадой прибыл боярин Коловрат с тремя сотнями отборных панцирных гридей из числа своей личной охраны и черниговских добровольцев, я смущенного воя едва не расцеловал! Кроме того, в крепости осталась вся княжеская дружина (как я и предполагал) в восемь сотен всадников, а вдобавок шесть сотен ополченцев. Посыльный также донес до меня и решение князя Всеволода по скорректированному предложению – он оставит в граде четыре сотни ополченцев и сотню лучших стрелков из числа дружинников. Остальные же пешцы разберут рогатки, как я и предложил, а практически все всадники – более тысячи конных гридей (!) – ударят по лагерю единым кулаком, прорываясь к ставке темника!

Хороший план, хотя атаки с четырех сторон уже не получится. Впрочем, таран многочисленной конной дружины будет даже эффективнее, чем если бы половину ее спешили да заставили бежать от леса…

Уже наедине гридень поведал мне и о княжне Ростиславе. Оказалось, что Всеволод Михайлович проявил неожиданную принципиальность в делах семейных и, рискуя гибелью своего рода, оставил в Пронске и дочку. Ибо раз в осажденном граде остались и его подданные со своими чадами, раз остались в нем и семьи ратников, то негоже князю отсылать собственную дочь в Рязань! Гриди должны верить в то, что сумеют отбиться и защитить Пронск, а как же им в это верить, коли Всеволод попытается спасти Ростиславу, удалив ее из осажденной крепости?!

Н-да, не ожидал я от него подобного – впрочем, думаю, немалую роль сыграло то, что для дочери уже не осталось воев, коих можно было бы выделить в сопровождение и оберегать в дороге. Думаю также и то, что при необходимости князь обязательно воспользуется тайным подземным ходом, удалив Ростиславу из обреченного детинца…

А так молодец, сильный ход для поддержания воинского духа!

…Сотни русичей разом устремились на лыжах вперед, компактной коробочкой в двадцать восемь дружинников по фронту и столько же в глубину. Вои стараются не отставать друг от друга, и, хотя впереди бегут самые ходкие и держать их темп ой как непросто (в том числе и мне), мы не растягиваемся в цепочку, силясь как можно быстрее преодолеть разделяющее нас с татарским лагерем расстояние. Мгновенно взопревшие, с трудом держащие дыхание и все одно хватающие ледяной воздух ртом…

Бежим.

Бежим безмолвно, стараясь не выдать себя лишним шумом, лишь легкий хруст утоптанного копытами сотен лошадей снега да дружное сопение выдают нас… Но этих звуков совершенно точно недостаточно, чтобы разбудить крепко спящих поганых!

И вот уже в каких-то трех десятках шагов впереди буквально выросли шатры степняков – и никакого шума, никакой тревоги! Не заметили нас, все сработало!!! А меж тем по цепочке гридей уже стремительно распространяется команда Кречета:

– Расходимся. Режем спящих. Не шумим!

Первые шатры достаются следующим впереди быстроногим гридям, все-таки оторвавшимся под конец броска по заснеженному полю. Эх, хорошо бы было подрубить придерживающие юрты веревки да спокойно переколоть копьями всех, кто начнет метаться под тяжестью упавшего сверху полотна! Но пусть и временные, жилища кочевников собираются все же из деревянного корпуса-решетки, поверх которой стелется войлок. А потому на каждый крупный шатер выделяется десяток воев, на те, что поменьше – по пятерке. Наш десяток, к примеру, для удобства поделен между мной и Микулой (как сотник я для своих воев пока просто не нужен). И сейчас мы спешно бежим вперед, все еще на лыжах, стараясь успеть пройти как можно дальше, прежде чем поднимется тревога…

Но вот впереди показались два небольших шатра, еще не занятых дружинниками. И я коротко глухо бросил своим:

– Делимся!

После чего направился к стоящей справа юрте, на ходу бросив на землю лыжные палки, а затормозив, принялся освобождать крепления на ногах. И именно в этот миг из шатра вышел ежащийся от холода степняк – видать, по малой нужде.

Мы всего на мгновение встретились взглядами, и еще не успевший все осознать, но сильно испуганный половец дернулся назад, уже открывая рот для упреждающего крика… Рывком сорвав не желающее поддаваться крепление на правой ноге, я буквально прыгаю вперед, уже в движении достав нож из ножен! Но прежде чем я настиг бы противника и прежде чем он успел бы закричать во весь голос, слева, совсем близко с моей головой, пролетело что-то увесистое… Тяжелый удар – и тут же тихий сип кипчака, осевшего в снег; из груди его торчит топорище удачно брошенного одним из дружинников чекана.

Зябко передернув плечами (мог и в меня попасть!), но даже не посмотрев назад – просто нет времени, – я устремляюсь ко входу в юрту, перехватив нож в левую руку, а правой достав собственную секиру с небольшим узколезвийным топором. Щит покоится на спине, перекинутый через плечо и чуть болтающийся на ремне, а сабля покуда не покидала ножен – время чуть искривленного клинка пока еще не пришло, рубить спящих сподручнее чеканом…

И вот я откидываю полог в небольшом помещении, в центре которого в сложенном из камня очаге мерцают фиолетовым и оранжевым все еще не прогоревшие угли. Они дают неровный свет, которого, впрочем, вполне достаточно, чтобы разглядеть спящих на подстилках вплотную друг к другу степняков. Один из них беспокойно заворочался и попытался приподняться на ложе – видать, напустил я холода, вихрем ворвавшись внутрь!

Удар! И половец, еще не успевший даже протереть глаза, без крика откидывается на подстилку; из рубленой раны на темени густо льет кровь… А мой чекан уже падает на грудь второго кумана!

…Я рублю не успевших проснуться ворогов как бешеный, стараясь заглушить в себе все человеческое и просто не думать о том, что творю, только топор мелькает в руке да брызги крови летят во все стороны, попадая в том числе на меня… И каждый раз при этом я вздрагиваю, внутренне ужасаясь происходящему! В честной схватке, лицом к лицу, когда у противника в руках есть готовое к бою оружие, я подобных чувств не испытывал ни разу. А тут спящие, с разгладившимися во сне лицами, успевающие разве что прийти в себя и испуганно на меня воззриться, даже не осознав происходящего… И с каждым ударом приходится повторять про себя: они враги. Враги! Они убьют Ростиславу, они истребят детей и женщин в каждом захваченном поселении! Горами невинно убиенных будут завалены храмы погибших городов и весей, если их не остановить…

Они убьют тебя, если ты промедлишь хоть миг!!!

В маленький шатер набилось не менее десятка куманов. Я успеваю зарубить четверых, еще одного сразили у входа. Остальные поганые, также не успев прийти в себя, погибают от рук ворвавшихся в юрту дружинников. Лишь один успевает вскочить на ноги и схватить саблю, коротко, испуганно при этом вскрикнув, скорее даже взвизгнув, столь тонко у него это вышло! Но оголить клинок половцу было уже не суждено – его зарубили точно таким же, как и у меня, чеканом…

Короткая схватка – впрочем, какая там схватка, настоящая резня, бойня! – занимает от силы минуты три. Но, как кажется, это самые страшные, самые жуткие минуты в моей жизни… И только после я осознаю, что меня буквально колотит, что крупная дрожь сотрясает все тело – так, что, попытавшись обратиться к дружинникам, я тут же осекся: заикаюсь. Но разглядев, что и сами вои находятся не в лучшем состоянии, с затаенным ужасом взирая на тела убитых – ими убитых! – мне удается взять себя в руки. Неожиданно помогает та ответственность за своих людей, что ложится тяжким грузом на плечи каждого правильного командира, именно она помогает мне собраться ради бойцов.

– Идемте, братцы. В лагере еще много шатров… И помните: или мы их, или они нас! И не только ратников, но и баб, и детишек, и стариков… Никого не пощадят.

Замолчав на мгновение, будто бы прислушиваясь к собственным словам, я вновь негромко, с угрюмой убежденностью повторил:

– Или мы их, или они нас… Идем!

Глава 9

…Нам не могло везти вечно. Где-то успел закричать умирающий под русскими топорами степняк, где-то не спал поганый, бросившийся бежать со всех ног и вопящий на ходу… Разбуженные близкими криками и выходящие из шатров нукеры, пытаясь разобраться в происходящем, погибали – ратники яростно кидались на них, стараясь убить прежде, чем кто-то успеет поднять тревогу! Но не всегда удавалось предупредить вражеский крик, да и татары выходили вооруженными хотя бы той же саблей, и кто-то успевал вступить в бой. А особо искусные могли и подловить кого из потерявших осторожность дружинников – у нас появились первые потери…

И все же мы продвинулись довольно далеко, прежде чем столкнулись уже с действительно массовым сопротивлением врага!

…Очередной степняк выныривает из темноты справа, воздев над головой кривой клинок. Еще не успев оценить опасность головой, я повинуюсь наработанным рефлексам тела носителя – коротко и резко, практически без замаха метаю топор навстречу противнику! Чекан успел сделать оборота три, прежде чем тяжело врубился в грудь ворога, отбросив того на землю… Между тем из стоящего впереди большого шатра наружу начинают выбегать уже готовые к бою нукеры, с щитами и в шлемах. И что-то как-то многовато их против одного меня – явно ведь больше десятка!

– Вои, ко мне!!! Микула!!!

– Аллагу акбар!

Крик бросившегося вперед поганого на мгновение меня ошеломил, ведь раньше я слышал, что покоренные кричат монгольское «Хуррраг!». Но тут же дошло: гулямы. Хорезмийские гулямы…

Отступаю назад, перехватив щит из-за спины и уже потянув саблю из ножен, и тяжелый удар щитов в щит заставляет меня пошатнуться. Я теряю равновесие, но вместо того чтобы попытаться его восстановить, просто падаю на левое колено. Одновременно с тем вырываю саблю из ножен и, продолжая движение, рублю прямо перед собой! Стремительно мелькнув, сталь клинка вгрызается в голень моего противника, скрежетнув по кости; отчаянно вскрикнув от боли, гулям падает наземь. Я же, наоборот, рывком встаю и приставным шагом резко ухожу в сторону, избегая рубящего сверху вниз удара очередного хорезмийца. Еще один враг оказывается прямо передо мной, но именно один: мой маневр позволяет мне оказаться сбоку от группы атакующих. И мне нужно справиться с ворогом прежде, чем они вновь кинутся всей кодлой!

От рухнувшей сверху сабли, ударившей наискосок, закрываюсь плоскостью клинка, воздев его над головой. И одновременно с тем что есть силы бью внутренней частью левой стопы по выдвинутой вперед также левой ноге противника, высекая ее под щиколотку! Враг теряет равновесие и проваливается вперед, а я сумел лишь крепко-крепко приложить гуляма по голове стальным навершием рукояти, целя тому в висок. Противник мой в шлеме, и удар приходится вскользь, однако же нукер падает наземь, как подрубленный…

В следующее мгновение едва успеваю подставить под летящую к шее вражескую саблю плоскость собственной, развернутой острием к земле – закрылся движением, крайне напоминающим блок в тайском боксе! И в эту же секунду тяжелый удар ноги в щит опрокидывает меня наземь…

– МИКУЛА!!!

Я отчаянно зову на помощь соратника, перекатываясь через спину и даже успев вскочить на ноги, вот только уйти в сторону уже никак! С яростным кличем рублю саблей по воздуху перед собой, заставив хорезмийцев отшатнуться и выигрывая пару коротких мгновений в надежде, что помощь придет… И она приходит! Слева раздается яростный рев елецкого богатыря – и группу гулямов атакует клин из десяти русичей, на острие которого бежит оскалившийся и рычащий, словно огромный медведь, Микула. Куда делось его извечное добродушие?! Да он даже меня напугал, не говоря уже о врагах!

Ближние к русичам нукеры разворачиваются лицом к опасности и пытаются сцепить щиты. Но рухнувший сверху шестопер моего ближника проламывает дерево защиты одного из гулямов, только щепа в стороны брызнула! Отчаянно завизжав от боли в сломанной руке, ворог падает, открыв брешь в стене щитов, и Микула тут же врывается в нее, щедро разя ударами булавы направо и налево!

Хорезмийцы дрогнули, подались назад, словно свора собак перед медведем, будто забыв обо мне. И я тут же наказываю ближнего противника, обернувшегося к русичам, дотянувшись острием сабли до открытой шеи! Ворог заваливается вперед с протяжным стоном, пытаясь зажать рукой широкую рубленую рану, из которой щедро брызнула кровь, а вот его соратник с яростным ревом кидается уже на меня!

Шаг вперед – и я выбрасываю вперед левую руку, вложившись в движение всем корпусом и перенеся вес тела на правую ногу. Тяжелый удар щитом в щит отбрасывает на землю гуляма, уступающего мне весом, ростом и сложением, а вдогон упавшему уже летит острие лишь слегка искривленного клинка, способного наносить колющие удары…

Отряд поганых, опрокинутый тараном русичей, спешно отступает, потеряв более половины бойцов. Но из шатров выбегают уже новые вороги, и десятники пытаются навести среди них порядок, выдвинув вперед нукеров с щитами и саблями и убрав в тыл лучников. Все – резня закончилась! Теперь начнется бой грудь в грудь!

Закричав, сколько было сил, я попытался призвать всю свою сотню, перекликая крики сражающихся и усиливающиеся с каждым мгновением звуки боя:

– Вои! Все ко мне! Щиты сцепить, лучников отвести назад!!!

Боярин Коловрат замер в седле могучего жеребца Вихря, поглаживая верного друга по шее да изредка касаясь рукояти меча… Впрочем, до прямого клинка дело дойдет нескоро – ворога с седла сподручней колоть тяжелой рогатиной, крушить булавой, рубить чеканом! Но и меч сегодня придется обнажить, в этом витязь был однозначно уверен.

Евпатий не мог сейчас видеть, что происходит в лагере поганых. Но до его слуха уже донеслись рев нескольких боевых рогов, последовавший затем лихорадочный барабанный бой, нарастающий гул людских криков и пока еще едва различимый лязг стали! Ворота детинца уже открыли, и, выкатив из проема две груженные камнем телеги, скинув их на дно рва, ныне ополченцы лихорадочно забрасывают их заранее заготовленными мешками, туго набитыми снегом… Своего часа пока еще ждут крепко сбитые из досок настилы, ждет и Коловрат, устремив свой грозный взор на лагерь поганых.

Недолго ведь осталось томиться бездействием…

– Уж погуляем сегодня, покажем удаль молодецкую, боярин! Напьется сталь булатная кровушки вражьей!

Рязанский витязь с легкой усмешкой посмотрел на Ратмира – известного черниговского поединщика и богатыря, примкнувшего со своими дружинниками и прочими северянами, охочими помочь против татар. Из их числа уже отчаянно спешащий домой Коловрат отобрал лишь верховых да самых умелых и крепких бойцов, хорошо вооруженных и защищенных крепкой броней.

А сейчас при взгляде на вечно улыбающегося соратника Евпатий невольно вспомнил свое посольство и вещий сон елецкого порубежника Егора, оказавшийся пророческим…

Князь Михаил Всеволодович Черниговский отказал посланнику Юрия Ингваревича – отказал резко, причем заметно переврав события едва ли не пятнадцатилетней давности. Мол, не пришли князья северо-востока Руси на помощь южанам, когда последние собрали все силы да выступили к Калке! О том, что жадный до ратной славы Мстислав Удатный настоял на поспешном выходе в степь, считая, что воев Киева, Чернигова да Галича будет достаточно для победы над монголами, Михаил Всеволодович (участник тех горьких событий!) отчего-то запамятовал… Как и о том, что владимирская и рязанская рати честно пришли на помощь и успели спасти от разорения степняками беззащитное после разгрома на Калке Черниговское княжество! Понесшие в сражении с русичами значительные потери агаряне не решились тогда встретиться в поле со свежей владимирской ратью, усиленной отрядами рязанцев… Впрочем, битвы с волжскими булгарами – как и тяжелого поражения от них! – поганым тогда избежать не удалось, что сделало монголов и булгар непримиримыми врагами! До прошлого года, когда Булгар пал под монгольской саблей и копытами монгольских коней…

Коловрат прекрасно понял причину отказа – можно сказать, он увидел ее воочию. Чернигов предстал перед ним во всей мощи веками застраивающейся крепости, обросшей тремя оборонительными рубежами. Стоящий на высоком, обрывистом холме древний детинец, ныне выложенный камнем, и два ряда крепких, рубленных тарасами стен поверх мощных валов, когда-то опоясавших все разрастающиеся посады, а ныне регулярно обновляемых. Рвы у основания стен также ежегодно расчищаются и углубляются…

Но главное – это даже не стены и не пятитысячный городской полк, способный защитить град и без княжьей дружины (весьма, кстати, немалой!). Главное – это мощные камнеметы, высящиеся на специально срубленных для них боевых площадках внешней стены Чернигова! Они способны метать тяжеленные камни (поднимают их по двое, а когда и только вчетвером!), летящие на полтора перестрела! Спасибо королю венгерскому Андрашу II Крестоносцу, пославшему на помощь князю умельца Бронислава с небольшим отрядом мастеров, способных строить пороки. Теперь есть чем защитникам града при случае встретить поганых!

Михаил Всеволодович уверен: коли даже только его личная дружина (в три тысячи конных гридей!) будет в граде, никакой ворог Чернигов не возьмет. А уж если под Михайлов стяг стянутся все князья земли Северской, собрав в кулак и верных гридей, и ополченцев, и отличных наездников ковуев, умелых конных стрелков, то уже не менее двадцати тысяч воев соберется под его началом!

Могучая сила, ничего не скажешь. И приди она на помощь рязанцам (да вместе с сильной ратью Владимира!), можно было б и на равных встретить Батыя в чистом поле! Но, увы, пророчество Егора оказалось правдиво – князь просто не поверил, что монголы привели на Русь четырнадцать туменов в сто тысяч поганых. Не поверил он ни полонянику, наученному, что и как говорить при Михаиле Всеволодовиче, ни боярину, едва ли не молящему не предавать кровного родства, не бросать братьев по вере и дать ворогу бой на дальних подступах к своим владениям! Как кажется, князь не поверил даже зову собственного сердца, ибо разум его был крепко опутан тщеславием да жаждой власти. Он стремился взять Киев, взять любой ценой, пусть даже предательства и подлости! И потому все, что ему говорили и о чем просили, но что было несогласно его мыслям, Михаил Черниговский резко отметал, убеждая себя, что столь могучей рати у степняков быть не может! Ведь на Калке билось войско монголов и примкнувших к ним в Закавказье тюрков, не превышающее двадцать пять тысяч нукеров…

Потерпев поражение в переговорах, боярин не стал унижаться перед самолюбивым гордецом, не желающим принять и признать очевидных вещей, и по совету елецкого провидца стал спешно собираться домой. Но прежде он обратился к простым черниговцам, в первый черед ратникам: кто готов помочь собратьям встретить ворога? Ворога, кто обязательно явится и в их землю, коли на севере его не остановить!

Откликнулись немногие, если считать всех воев Чернигова. Но все же Коловрату удалось набрать две сотни опытных панцирных гридей, а возглавил их рубака, бабник и весельчак Ратмир…

Воспоминания пролетели перед глазами словно бы в единый миг, напоследок явив боярину светлые лики супруги и деток… Сердце легонько, болезненно прострельнуло: сейчас Евпатий желал бы находиться поближе к семье, но уж куда успел прибыть! Одно радует: уцелела княжья рать, отходит к столице, и, судя по тому, что прошла она мимо Пронска за седмицу до появления орды, Юрия Ингваревича поредевшая татарская тьма уже никак не догонит…

Однако же на самом деле вспоминал свое посольство Коловрат довольно долго – перешеек через ров был уже практически готов, когда он отринул от себя ненужные сейчас мысли. Недовольно взглянув на излишне веселого соратника, радующегося, что вскоре сумеет схватиться с ворогом, боярин неожиданно для себя и сам улыбнулся. А заприметив, что сверху насыпи ополченцы уже заканчивают укладывать настил, боярин улыбнулся еще шире, после чего перехватил правой рукой висящее на плече копье и громогласно воскликнул (испугав жеребцов соратников!):

– Мертвые сраму не имут, братья! Вперед!!!

После чего легким ударом шпор по бокам Вихря заставил его перейти на легкую рысь. А следом уже послал верного боевого коня вдогонку и забияка Ратмир, зычно проревевший боевой клич черниговских дружинников, тут же подхваченный его гридями:

– Се-е-е-в-е-е-р-р-р!!!

Стрелой из ворот Пронска вылетела верхом панцирная дружина, ведомая знаменитым богатырем Коловратом, набирая ход! Правда, единая колонна вскоре распылилась на множество ответвлений – умные животные старательно обходят не вровень засыпанные волчьи ямы, обтекают препятствия многочисленные ручейки всадников. Но направление движения конной рати не меняется – сотни гридей скачут к уже довольно широкому проему в ограждении у пороков! Где ныне сцепились в яростной схватке ополченцы и поднятые перебитым дозором поганых секироносцы мокши…

Последние, равно как и русичи вооруженные топорами, яростно рубятся с ними у линии рогаток. И число вступающих в схватку ворогов растет с каждым ударом сердца. Щитом в щит, ударом на удар – только щепки летят в стороны да брызги крови несчастных, кто проглядел атаку противника… Лютая сеча упрямых, стоящих друг друга мужей!

Хотя со стороны поганых ведь бьются крепкие мужи в расцвете сил, настоящие ратники, а в ополченцах – только старики да юнцы безусые… Но они защищают свой дом и родных, а мокша жаждут его ограбить да сжечь, изнасиловав и перебив всех, кто окажется на пути доблестных нукеров! И святая правда воев, кто защищают родную землю и родную кровь, придала ополченцам душевных сил выстоять уже против вдвое превосходящего их числом ворога!

Впрочем, стоять-то пришлось недолго – что конному проскакать три сотни шагов?!

Когда за спиной пешцев-топорщиков загремел боевой рог Коловрата да раздалось зычное: «Се-е-е-ве-е-е-р-р-р!!!» – побежали они в стороны, открывая всадникам поганых. И мокша, что всего мгновение назад самозабвенно прорубалась сквозь стену щитов русичей, инстинктивно подалась назад…

А спустя всего несколько ударов сердца в самую середину толпы мордуканов, как величают монголы подданных царя Пуреша, ударил многочисленный клин дружинников, ведомых богатырем Евпатием! Оглушительно хрустнули щиты, принявшие на себя удар тяжелых сулиц в разгоне, да копейные древка, не выдержавшие перегрузки! Сломанными куклами взлетели в воздух нукеры при таране тяжелыми жеребцами… А те, кто держался позади, уже бросились бежать, завывая от ужаса да подставив спины под щедрые удары чеканов, булав, мечей да сабель русичей!

В одночасье сгинули сотни мокши, прикрепленных к тумену Кадана, под копытами лошадей да настигающими их разящими ударами гридей. А Коловрат, лишившись сломанного копья, упрямо гнал всадников вперед, через насыпные перешейки во рву и далее, к виднеющемуся впереди роскошно украшенному позолотой шатру чингизида-темника, только-только успевшего его покинуть! В рассеянности уставился Кадан на уже вспыхнувшие впереди манжаники и камнеметы, пока старший среди гонцов туаджи визгливо кричал ему едва ли не в самое ухо:

– Орусуты напали большим войском! Конные их ударили от реки, рубят сейчас охрану выпасов! А пешцы их в самом лагере, тысяча кюгана Довдана вырезана, и теперь с ними сражаются хорезмийские гулямы!

Однако чем истеричней был крик туаджи и чем страшнее были его известия, тем спокойнее становился сын Угэдэя. И когда гонец закончил свой доклад, он услышал уже вполне спокойный голос внука Чингисхана:

– Пусть сражаются. Передай им, что если побегут, то погибнут не от клинков орусутов, а от рук палачей! И вели тургаудам собраться у моего шатра, равно как и китайцам… Да, и пусть кипчаки поспешат на помощь защитникам выпасов – лошади и скот нам очень нужны!

Завороженный спокойствием темника, туаджи благоговейно поклонился. Отступив на шаг назад, старший над гонцами горячо воскликнул:

– Я все сделаю, господин!

Однако Кадан уже не слышал и не слушал молодого монгола – сейчас все его внимание было обращено вперед. Туда, где между шатров бестолково метались пешие кипчаки, а десятники из числа его соплеменников пытались навести хоть какой-то порядок и организовать оборону. Но даже там, где половецких лучников удавалось собрать в кулак и орусутов встречали направленные в грудь лошадей копья и град срезней буквально в упор, панцирные всадники все равно прорывались. Да, оставив неподвижно лежать двух-трех соратников, встретивших честную ратную смерть, и десятки порубленных да стоптанных копытами степняков!

Темнику было очевидно – орусуты прорвутся к его шатру. Но к тому моменту их встретят уже сотни готовых к битве тургаудов!

Глава 10

Коловрат очередным ударом чекана буквально расколол череп своего противника! Такова была мощь удара боярина, сосредоточенного на узком лезвии топора, что кости ворога буквально лопнули, когда наточенная русская сталь пробила металл половецкого шлема… Соратников павшего степняка потеснил бешено рубящий их саблей Ратмир, старающийся не отставать от Евпатия и ни в чем ему не уступать. Между витязями словно негласный спор шел – кто больше поганых побьет! И, возможно, именно сей спор позволял им все еще стремиться вперед и возглавлять атаку, находясь на самом острие клина рязанцев да черниговцев. Хотя руки обоих богатырей уже налились свинцовой тяжестью…

– Смотри, боярин! Вон он, шатер хана! А перед ним отборные батыры, да как много их!

Евпатий, выскочивший вслед за соратником на открытую площадку с небольшим возвышением по центру с высящимся на нем шатром лишь глухо ругнулся при виде леса копий-чжид.

Ощетинились ими спешенные тургауды, словно еж, охватив полукольцом невысокий холм, сбились в плотный строй! А за их спинами встали отборные лучники из числа телохранителей хана – три сотни стрелков! Уже и срезни на тетивы наложили, дернись вперед – и взлетит в небо смертельный рой да обрушится на дружинников и скакунов!

А ведь за шатром виднеется еще и сотня панцирных всадников…

Хрипло, тяжело выдохнул Коловрат, а после обратился к Ратмиру:

– Вертайся назад, найди князя Всеволода да передай ему: пусть его гриди и гриди его сына разделятся да обтекают отборных людей хана по крыльям. Я поведу наших ратников, и мы свяжем поганых боем, а пронским воям нужно обойти их да ударить навстречу, у самого шатра!

Черниговский поединщик возмущенно открыл рот, собираясь твердо заявить: «Скачи сам ищи князя, а я поведу своих людей!» – но осекся под тяжелым, горящим взглядом Евпатия, доселе не виданным… Покорился Ратмир воле неистового боярина, поскакал назад, а тот уже скликал воев:

– Стойте, стойте! Не гоните коней! Стойте! Соберемся в кулак да ударим по ворогу всей силой! Пусть вперед выйдут те, у кого остались копья, за ними же встанут гриди с луками… Стойте!

Две с половиной сотни потрепанных во время прорыва и стремительной атаки меж шатров, разгоряченных схваткой и безумно смотрящих перед собой дружинников собрал Коловрат, срывая голос. А покуда верный соратник уже нашел князя по развевающемуся над головой его стягу с ликом Спасителя и передал Всеволоду Михайловичу слова Евпатия. Опытный военачальник оценил предложение боярина и не стал долго размышлять или противиться, а сразу разделил пока еще свежую, практически не бывшую в схватке дружину с сыном. Вскоре уже оба отряда принялись обтекать с крыльев ставку темника, беспрепятственно следуя между опустевшими монгольскимих юртами…

А Евпатий, сумев сбить своих всадников в единый клин, едва ли не физически ощущая, что буквально каждый миг промедления идет в пользу татар, бросил наконец гридей в яростную, стремительную атаку! Задрожала земля под копытами крепких скакунов, несущих на себе тяжелых панцирных всадников, да уже за сотню шагов до замерших тургаудов накрыл их сверху град стрел! И если чешуйчатая или дощатая броня поверх кольчуг не поддалась срезням, то ведь многие жеребцы из защиты имели лишь кольчужный нагрудник да стальной налобник… И, жалобно заржав, – словно люди вскричали! – несколько десятков животных пало наземь, придавив собой всадников… Да и многие гриди облачены лишь в кольчуги, а они далеко не всегда спасают от срезня, выпущенного из самых мощных в степи составных монгольских луков…

Ударила стрела и в Вихря, чуть пониже шеи, оставив на теле верного жеребца глубокую, широкую рану! Как же жалобно заржал скакун, любимец дочерей… Покуда, правда, устоял, но кто бы знал, как же горько стало Коловрату от боли верного друга! И от его преданной стойкости, что редко когда встретишь и у людей… Едва ли не на холку Вихря лег Евпатий, на самое ухо взмолился животному так, словно бы конь мог его понять:

– Пожалуйста, еще чуть-чуть! Давай же, немного до поганых осталось, а уж там слезу!

А Вихрь словно услышал своего хозяина, разогнавшись в тяжелом галопе, насколько возможно быстро, – впервые в жизни он так скачет! И с каждым ударом сердца приближается строй тургаудов, а припорошенная снегом земля под копытами коня сливается в белое полотно… Не своим голосом вскричал Евпатий, силясь дозваться до конных лучников:

– Стрелами – БЕЙ!

Да уж те и сами видят, что ворог близко, что еще чуть-чуть – и гриди с рогатинами на острие клина столкнутся с ощетинившимися чжидами монголами! Крик боярина лишь немного опередил залп русичей, и десятка три бронебойных стрел стегнули по тургаудам, выбив не менее полутора дюжин поганых! Но уже и на дружинников вновь обрушился град срезней, отправленных в полет ханскими гвардейцами…

Не менее сотни ратников унесла оперенная смерть, разя числом да на близком расстоянии. Еще полсотни воев потеряли жеребцов, но продолжили бег пешими… Но оставшиеся вои доскакали до ворога, ведомые Коловратом!

– БЕ-Е-Е-ЕЙ!!!

На мгновение перекликнул шум битвы яростный рев Евпатия, а удар сердца спустя ошалевший Вихрь, словно и не видя опасности, налетел грудью на наконечники чжид… Пробили они кольчужную защиту, впились в тело верного жеребца, будто бы сознательно пошедшего на смерть! Будто бы понявшего, что конец от полученной раны и так близок, чего же цепляться за жизнь?!

Едва ли не с плачем выпрыгнул из седла его хозяин, с яростной силой метнувший топор в лицо ближнего поганого да вырвавший из ножен меч! Особый меч, из харалужной стали едва ли не белого цвета, подаренный когда-то отцом… Сейчас он молнией сверкнул в руке боярина, буквально срезав верхнюю треть поставленной блоком сабли тургауда, да перечеркнул тому шею, подбросив голову монгола в воздух! А следующим взмахом Коловрат перебил древки у самых наконечников тянущихся к нему чжид…

И прыгнул к ближнему противнику, размашисто да очень быстро рубанул сверху вниз, отсекая руку и часть грудины нукера от его тела! Харалуг словно бы и не почувствовал встречи со стальными пластинами хуяга…

Шарахнулись назад монголы, охваченные суеверным ужасом перед неистовым орусутом и его зачарованным клинком! А ведь не только Евпатий столь неистово, словно не боясь гибели, бьется с ворогом – вся сотня дружинников сражается с необыкновенным мужеством и яростью!

И вся бы она легла в схватке с шестикратно превосходящими их числом тургаудами…

Слишком поздно заметил новую опасность Кадан, неотрывно следящий за сечей с небольшого возвышения да завороженный тем, как неудержимо прет вперед малая горстка орусутов! Словно тигры они прорываются сквозь ряды его верных нукеров, презрев смерть! Или нет, скорее все же дикие, неудержимые медведи, особенно страшные зимой, коли поднять шатуна из берлоги… Да, это было бы лучшим сравнением!

Впрочем, и джагуны лучников и прочих гвардейцев, полукольцом охватившие небольшой холм, на вершине которого гордо стоит внук Чингисхана (а подле него испуганно мнутся китайские инженеры), также проглядели врага! Правда, сотни обтекающих возвышенность ору-сутстких витязей до поры до времени скрывали опустевшие юрты гвардейцев, окружившие шатер темника…

Коловрат дал пронским гридям необходимое время, чтобы обойти поганых и собраться в клинья. А ударили русичи практически одновременно – четыре сотни ратников Всеволода Михайловича да три сотни воев личной дружины княжича Михаила! Но если Всеволод и примкнувший к его воям Ратмир нацелились во фланг тургаудам, стремясь выручить Евпатия и уцелевших витязей, то сын сумел зайти чуть вперед… И сейчас его вои, на скаку разойдясь полукольцом, едва не с тыла летели к шатру Кадуна, к заверещавшим от испуга китайцам да собственно темнику!

Впрочем, внук Чингисхана не собирался глупо и напрасно погибать. Хоть большинство лошадей и паслось на выпасах, сотня избранных телохранителей всегда держала своих жеребцов под рукой, а сам чингизид располагал десятком самых быстроногих чистокровных арабских скакунов. Воинское ремесло он впитал с молоком матери, умел сохранить ясность рассудка в схватке и сейчас, поняв, что гвардия однозначно проигрывает, все же не растерялся. По одному мановению его руки сотня конных тургаудов бросилась навстречу гридям княжича в расчете даже не победить, а просто задержать их! Следующий же приказ Кадун отдал лучникам – стрелять в приближающихся воев Всеволода, замедлить их, сколько возможно, пока нукеры разворачивают чжиды к новой опасности… После чего темник легко впрыгнул в седло подведенного к нему белоснежного скакуна (в отличие от Батыя он еще не успел утратить былую легкость и сноровку!) и всего с десятком телохранителей покинул холм. Чингизид отправился к левой оконечности своего лагеря, надеясь, что кипчаки уже справились с отрядом орусутов, напавшим на выпасы, и что вскоре он вернется с многочисленной половецкой конницей!

А вот у китайцев, замерших у шатра да равнодушно брошенных, лошадей не было. Но завидев, что Кадун покидает их, мастера осадного дела побежали следом за ним и его охраной… И невольно оказались на пути княжича, ринувшегося с сотней воев вслед темнику! Ох, как же хотел Михаил догнать его да сразить вражеского военачальника собственной рукой! Но вместо этого пришлось ему рубить верещащих от страха умельцев из далекой восточной страны… И мог ли княжич знать, что каждый павший от его меча опасен для русичей больше любого из чингизидов?!

Захар Глебович, еще недавно с трудом державшийся в седле, но на свой страх и риск возглавивший сотню во время атаки на выпасы, сейчас будто бы и забыл о полученной четыре дня назад ране. Его рука вновь была тверда в схватке, решения молниеносны, о приступах слабости тела и головокружении он забыл напрочь! Что может быть милее мужскому сердцу после нескольких дней вынужденных ограничений и потаенного страха сверзиться с верного жеребца прямо на землю?!

…Удар его конных гридей был стремителен, беспощаден и страшен для ворога. Закованные в прочные панцири дружинники оказались практически неуязвимы для половецких срез-ней, а вперед выдвинулись вои, чьи скакуны защищены кольчужными нагрудниками или даже дощатой броней! Между тем половецкие сторожи, стерегущие выпасы, насчитывали каждая всего по десятку нукеров, и первые пять ратники буквально втоптали в землю, практически не заметив!

Остальные кипчаки, правда, успели забраться в седла, но боя они не приняли, обстреливая дружинников на безопасном для себя расстоянии. Ну что же, излюбленный прием кочевников, ничего не поделаешь! Однако тысяцкий голова был прекрасно знаком с повадками врага. И потому сотня даже не пыталась преследовать конных лучников, а по его приказу стала заворачивать к лесу, отсекая примерно четвертую часть табунов тумена… После чего погнала животных прямо перед собой, на лед!

Половцы же из охранения скота, коих было чуть менее тысячи, в большинстве своем уже верховых и готовых к бою, поспешили за дружинниками, довольно быстро настигая их. За потерю животных с них бы спросили сурово…

Все чаще свистели их срезни совсем рядом с русичами, раня порой незащищенные крупы их лошадей да задние копыта… Впрочем, старались степняки достать именно гридей, но те специально повесили щиты за спины, надежно защитившись от стрел. А не менее трех дюжин дружинников еще и отвечали ворогу из крепких составных луков, разворачиваясь к противнику в седле!

И все же не менее десятка воев погибло, ибо как только падал конь, подгребая собой всадника, того ждала уже неминуемая смерть под копытами половецких жеребцов да разящими сверху саблями… Такова была цена рывка до реки, по льду которой русичи погнали перед собой вражеский табун – ровно до места, где оба берега Прони закрыл лес. Скакать пришлось недолго, сотни четыре шагов, не больше… Два десятка замыкающих отряд дружинников еще и специально замедлились, закрыв от глаз кипчаков оставшихся воев, проскакавших чуть вперед, а после замерших на месте, перестраиваясь клином. За эту обманку гриди заплатили жизнями еще семерых соратников…

Но когда они уже едва ли не поравнялись с острием клина, то дружно разошлись в стороны, и ведомые Захаром Глебовичем ратники с места бросили своих жеребцов в тяжелый галоп! Клин бронированных дружинников, склонив рогатины, неотвратимо устремился навстречу ворогу, уже неспособному ни податься назад (в колонну вытянулись поганые, и задние ряды напирали на передние!), ни разойтись в стороны (лес по обоим берегам!). Загнал тысяцкий ворога в ловушку и было ему все равно, что нехристей раз в десять больше!

Ибо в лобовой схватке грудь на грудь, когда легкому кочевнику, не имеющему никакой брони, некуда деться и невозможно обойти своего противника, он тяжелому русскому витязю не соперник!

Одним только первым, таранным ударом гриди отправили в ад не менее сотни поганых, прошибая насквозь рогатинами порой даже не одного, а двух ворогов разом, да стаптывая павших на прочный лед копытами тяжелых, мощных жеребцов! А когда завяз клин русичей в густой толпе половцев, для последних началось беспощадное избиение – редко когда легкая, верткая степняцкая сабля доставала русича, разрубив кольчугу! Да и простых кольчуг у гридей немного, все больше дощатая иль чешуйчатая броня поверх ее! А вот мечи, топоры, булавы да сабли ратников, дорвавшихся до кипчаков и яростно их рубящих, легко разили нукеров, защищенных только легкими степняцкими щитами, порой плетеными! Гулко трещало дерево да хрустела людская плоть под напором русичей, вымещающих в сече всю боль от потерь соратников и гнев к заклятому ворогу! Ворогу, предавшему на Калке да вновь пришедшему на Русь убивать, насиловать и грабить!

…К тому моменту, когда четыре сотни уцелевших половцев развернули лошадей да охваченные суеверным ужасом бежали от забрызганных кровью с ног до головы гридей, под рукой тяжело дышавшего тысяцкого осталось четыре десятка ратников в безжалостно посеченной броне. Ему и самому крепко досталось, но ликование победы наполнило душу Захара Глебовича: пять сотен поганых осталось на льду Прони! А русичи выстояли, сдюжили!

Разве не о таких битвах слагают былины?!

Вскоре, впрочем, опустошающая усталость вытеснила восторг, не пуская, правда, в душу воеводы и острую боль о потере соратников… А в эти же мгновения Кадан, гневно разоряясь на трусов, промедливших в нерешительности и не вступивших вовремя в бой, вел две тысячи кипчаков к внешнему рву Пронска, отрезая дружине орусутов путь к отступлению.

Посланные на помощь сторожам выпасов кипчаки лишь разобрали лошадей, оседлали их да изготовились к схватке, но на помощь сражающимся у шатра темника тургаудам не пришли! Впрочем, рывок орусутов к сердцу лагеря был действительно стремителен, а времени, чтобы изготовить к сече конные сотни половцев, джагунам и кюганам потребовалось немало, да и ведь у них самих был приказ чингизида, переданный туаджи! Приказ, за ослушание которого можно было лишиться головы!

Однако же ныне в ярости скрипящий зубами темник был уверен: всех орусутов, посмевших в великой дерзости своей напасть на его лагерь, ждет смерть! А после верные нукеры без труда ворвутся в уже беззащитный град и возьмут свою добычу по праву, взяв кровью за кровь! И тогда живые позавидуют мертвым…

Правда, у Кадана осталось едва ли полтумена… Но три тысячи хорезмийцев и тюрков уже связали боем атаковавших ставку чингизида орусутов, теснят их пешцев! Гулямов ведь числом практически в полтора раза больше дерзких наглецов, посмевших бросить вызов великим покорителям вселенной!

А уж удар свежих сил половцев однозначно переломит ход битвы…

С этими мыслями темник, изначально рассчитывающий лишь преградить путь отступающим в крепость, решил бросить кипчаков в атаку. Но едва он открыл рот, чтобы отдать властный приказ, как за спиной его вдруг раздался оглушительный рев боевого рога орусутов! В изумлении обернувшись, чингизид с легким страхом, охватившим его душу, увидел, как открываются ворота крепости и из них вырываются на простор свежие всадники врага в сверкающей в первых лучах солнца броне!

Всего несколько секунд колебался Кадан, а после яростно воскликнул:

– Вперед, нукеры, пролейте их кровь! Разбейте и заставьте отступить, ворвитесь в город на плечах бегущих! Их не может быть много! Хурраааг!!!

Мгновение спустя в ответ темнику раздался дружный и воодушевленный рев тысяч глоток:

– Ху-р-р-ра-а-а-а-г!!!

Ибо разглядели половцы, что за спиной сотни бронированных гридей из ворот Пронска выбегают уже плохо вооруженные и слабо защищенные ополченцы…

Глава 11

Ростислава с самого начала считала, что оставлять в Пронске довольно крупный отряд ополченцев и целую сотню гридей было неразумно. Разве сумеют они защитить град, коли дружины отца и брата сгинут в сече?! Не лучше ли им вступить в схватку всем вместе, оттянув на себя часть сил поганых?! Но понятное дело, что мысли свои княжна держала при себе – попробуй, поспорь с отцом, успевшим за свою жизнь повоевать и с половцами, и с булгарами! Хорошо хоть, если только на смех поднимет!

Когда только начался бой и могучая рать Пронска атаковала мокшу, сметя ее буквально на ходу, даже не задержавшись, когда запылали пороки, а русичи устремились к ставке темника, неотрывно следящей за ходом битвы Ростиславе казалось, что победа уже близка! Но в постепенно рассеивающихся сумерках перед ее глазами предстала картина ожесточенной, упорной схватки у шатра темника. А после она ясно разглядела и тысячи кипчаков, угрожающих отцовской дружине ударом с тыла…

Тревожно забилось сердце любящей дочери, сестры и… Еще не жены, но уже и не девы, из случайно подслушанного разговора отца и воеводы Мирослава узнавшей, что ее возлюбленный жив, что сумел он задержать ворога на льду реки, а теперь пришел на выручку осажденному Пронску! И ей самой… И вот над всеми ее любимыми мужчинами нависла смертельная опасность!

Поспешила тогда княжна вниз из крохотной сторожи, венчающей шатер башни – самой высокой ее точки, откуда открывается завораживающий вид на всю округу. Поспешила к воеводе, стоящему у бойниц боевой площадки-облама, укрытой шатром. А увидев его, тут же горячо воскликнула:

– Дядька Мирослав, веди скорее ратников на помощь отцу, сгинут ведь!

Немолодой уже воевода сам подумывал о вылазке, несмотря на княжеский запрет. Но так и не решился на самоубийственный риск… А сейчас лишь едко усмехнулся да чуть прикрикнул:

– Окстись, Славка, да в дела мужские не лезь! Скажи спасибо, что в сторожу подняться разрешил, да теперь думаю, что зря! Еруслан, ну-ка, проводи княжну в терем, ей отдохнуть требуется от переживаний нестерпимых…

Однако как только вездесущий старший дружинник (сумевший остаться в граде!) двинулся к Ростиславе, последняя буквально зашипела и обожгла его таким яростным взглядом, что гридень замер на месте. А дочь Всеволода Пронского резко, отрывисто заговорила, и в голосе ее прорезался ранее не слышимый окружающими металл:

– Коли отец мой падет в сече, как и брат, то я старшая в роду княжеском! И тогда ты, воевода, горько поплатишься и за указ свой последний, и за проявленную трусость! Или думаешь, коли дружина сгинет в поле, то вы град удержите сотней воев да ополченцами – стариками и молодняком?!

Смутился Мирослав, отвел взгляд от пылающих живым огнем глаз княжны. А та продолжила отрывисто, горячо говорить:

– Сейчас ведь каждый ратник на счету! И коли получится нам победить да выстоять перед ворогом, так только в поле, пока жива дружина! Ежели нет, всех нас ждет смерть! Но кого-то более скорая… Так что выбираешь, воевода?!

В последних словах княжны, произнесенных особенно ядовито, прозвучала также и неприкрытая угроза. Но Мирослав молчал, обернувшись к бойнице и напряженно, зло наблюдая за движением половцев. Эта пигалица смеет ему угрожать и указывать! Ему, справедливо заслужившему свое положение храбростью и ратной выучкой, смекалкой да знаниями!

Но безудержная смелость – это удел молодых да ранних, еще не научившихся верить в собственную смерть. А умение видеть и правильно оценить ход битвы в голове воеводы заслоняла сегодня простая очевидная истина – все, кто выйдет в поле из детинца, попытавшись остановить кипчаков, обретут свой конец…

Впрочем, обидные слова Ростиславы все же взбодрили немолодого мужа, заставили его злиться, разогнали по жилам кровь и позволили посмотреть на происходящее свежим, незатуманенным страхом взглядом! Княжеские гриди живы и сражаются, бьются также и вои, пришедшие на помощь граду и первыми атаковавшие поганых. Бьются, а то, глядишь, и сдюжат! Ведь опытные дружинники воюют в обеих ратях… Но если половцы сейчас ударят, то исход сечи предопределен, а уж там и град не удержится, права княжна. Не остановят самые неподготовленные из ополченцев княжества ворога на стенах да у врат, коли татары сломают их… А опытных ратников у него всего горстка против тумена поганых.

И, ясно осознав это, воевода уже совсем другим, едва ли не молодым голосом да с небывалой силой вдруг воскликнул:

– Седлайте скакунов, гриди, и собирайтесь у врат! Всем лучникам ополченцев встать у бойниц, приготовиться к стрельбе! Остальные же пусть берут копья и колья да все щиты!

После короткой паузы он обратился уже к Ростиславе:

– А ты, княжна, отправляйся в терем. Нечего тебе видеть сечу вблизи.

Только что кипящая девушка хотела было возразить, но непоколебимая твердость в голосе Мирослава заставила ее осечься. Поняв, что все от нее зависящее уже претворено в жизнь, княжна подчинилась холодному приказу, словно бы только что и не грозилась расправой…

А голова воеводы между тем прояснилась, и мысли его стали четкими и разумными. Открыть ворота, завязать бой конными стрелками, а после спешно отвести их в крепость! Но оставить у рва ополченцев, что воткнут в землю копья и колья, сомкнут щиты, оставить открытыми ворота за их спиной! Чем не приманка для кипчаков – сбей в ров, опрокинь плохо вооруженное и необученное мужичье, ворвись на плечах их в раскрытые ворота!

Да только сбивать ополчение придется под плотным огнем лучников со стен, а ворота воевода закроет, даже если последние вои уже не смогут отступить. Мужества достойно принять смерть должно хватить мужам, осознающим, что ворог может ворваться в град вслед за ними! А воевода к этому моменту – если он настанет! – вновь соберет гридей у башни. Да и внутренний частокол, перекрывающий все пространство за внешней стеной и построенный по совету порубежника Егора, татар при случае задержит…

И ведь удача улыбнулась защитникам града – половцы сами встали напротив прохода в рогатках! И прежде чем они вступили бы в бой с пронской дружиной, ударив с тыла, загремел со стен рог воеводы да открылись ворота крепости! Ринулись вперед конные гриди, на скаку натягивая тетивы дальнобойных составных луков, побежали вслед за ними ополченцы, держа в руках колья и копья! По приказу Мирослава они тут же сбиваются в два отряда, сцепив щиты по правую и левую руки от насыпи через ров, оставив проход к воротам свободным.

Всего сто шагов проскакали гриди, прежде чем осадить коней, – по приказу Кадана вся двухтысячная масса половцев ринулась на них, заставив заледенеть сердца бывалых воев… Подпустив поганых чуть ближе, они выпустили в ворога первую сотню стрел, после чего развернули жеребцов и быстрее поскакали назад к воротам, вновь натягивая тетивы луков уже на бегу!

Короткая перестрелка прошла в пользу русичей – на одного дружинного, спешенного срез-нем, удачно попавшим в коня, пришлось по трое степняков, выбитых гридями! Да и десяток спешенных воев, сумевших продолжить бег, успели поравняться с ополченцами… Тяжело прогрохотали копыта уставших от бешеной скачки жеребцов по настилу, покуда пешцы смыкали щиты за спинами отступивших, воткнув для верности копья в утоптанный снег да направив острия охотничьих рогатин и наконечники обожженных для верности кольев навстречу летящей на них ораве степняков…

Хлестнули многочисленные срезни половцев по сцепленным над головами ополченцев да у груди щитам, худо-бедно выстроенным в «стену»! Со стороны могло показаться, что даже небо потемнело от густо летящих на русичей стрел… Но первый залп степняков собрал небогатую жертву – щиты ратников и спасли. А вот когда половцы приблизились, то уже со стен их встретил ответный рой русских срезней! И хотя был он во много раз слабее, чем у поганых, да все ж таки отправил к праотцам несколько десятков кипчаков, так и не доскакавших до ожидающих тарана воев!

Нет, не ударили половцы по ожидающим их защитникам Пронска лоб в лоб, осадили загодя коней, не желая принимать верную смерть на наконечниках рогатин да обструганных кольях, закружили у линии пешцев, силясь загнать стрелу в прореху в стене щитов или же воткнуть в нее редкое копье… Перестреливаются поганые и с ратниками, бьющими по ним с высоты гродней, да успешно перестреливаются, ибо больше их…

Но на место сраженных татарами неумелых, слишком молодых и азартных ополченцев, по-глупому подставляющихся, к бойницам встали опытные лучники-гриди! И с новой силой вспыхнула перестрелка, а свирепый Кадан, желая ускорить штурм града, приказал уже своим нукерам спешиваться да атаковать!

При этом настороженно поглядывает назад темник, силясь различить ход боя в оставленном им лагере. Может, пришла пора хотя бы тысячу кипчаков бросить на помощь гулямам?!

– …Шаг вперед! Еще шаг!!!

Плотная группа примерно из трех десятков ратников синхронно переносит левую ногу вперед, и инерция напирающих сзади воев в одно мгновение передается стоящим в первом ряду! Одновременно с тем мы дружно толкаем хорезмийцев щитами, не расцепляя их краев, а после еще раз шагаем вперед и вновь едва ли не бьем щитами! И что бы ни говорили о боевых качествах гулямов, воевать строем они явно не обучены, в отличие от княжеских гридей, вобравших в себя воинские традиции варягов… Едва ли не все стоящие против нас поганые теряют равновесие, многие заваливаются наземь. И смуглый, еще относительно молодой нукер, всего минуту назад яростно рубивший мой опасно хрустящий щит, оказывается буквально под моими ногами! А следом, едва ли не задев мне плечо, вниз падает сулица, вонзившись в живот распластавшегося на снегу, отчаянно вскрикнувшего поганого!

Так и давим их, медленно, но неотвратимо продвигаясь вперед: первый ряд сдерживает напор атакующих и опрокидывает их, используя инерцию толчка всего отряда, второй же добивает упавших!

Но когда в бой вступают лучники поганых, тактику приходится менять…

– Сомкнуть щиты! Стена щитов!!!

Сотня распалась на три отдельных группы, вынужденных сражаться между юртами. И так получилось, что Микула остался со мной в одном из новоявленных «взводов». И хотя сотенный голова формально я, но, признаться честно, могучий порубежник ближний бой ведет лучше! Он быстрее реагирует на изменение обстановки и успевает выкрикнуть нужные команды прежде, чем я соображу, что нужно делать… А потому сейчас я безмолвно подчиняюсь и чуть приседаю в коленях, все так же крепко держа щит на уровне груди, сцепив его краями с щитами соратников. Вои же второго и третьего рядов уже спешно вскидывают свои над нашими головами…

Вовремя!

Стрелы стоящих впереди тюркских лучников густо врезаются в вовремя поставленную стену – я ощутил один и практически сразу второй легкий толчок… Но криков раненых с нашей стороны я не слышу, не замечаю и брешей в строю – вроде бы обошлись без потерь, слава Богу!

– Приготовились… Бей!!!

Рев Микулы просто оглушает! Но кто будет сдерживать крик в горячке боя?! Уже зная, что от меня требуется (пригодились осенние тренировки перед самым вторжением!), я резко опускаюсь на колено одновременно с дружинниками первых двух рядов. А вот ратники, стоящие в третьей шеренге (все время сжимая дорогие биокомпозиты в левой руке и повесив щит на локоть), уже вскинули луки! Зазвенели за моей спиной тетивы – и десяток срезней, опережая второй залп покоренных монголами тюрок, врезается в середину их толпы!

– Щиты!!!

Но мы уже и сами встаем, закрывая соратников щитами и опередив команду моего «зама» на доли секунды…

С того момента, когда по всему татарскому лагерю заревели рога командиров и тяжело забухали барабаны, подняв еще спящих поганых, завязалась хаотичная дикая схватка. Причем совершенно неконтролируемая! Прежде всего из-за ограничения видимости шатрами и из-за того, что они же мешают сражаться единым строем. Сейчас-то мы прем вперед, стараясь хотя бы видеть друг друга и силясь закупорить все свободное пространство между вразнобой поставленными юртами, а до того противнику не раз удавалось обойти отдельные группы русичей, слишком азартно спешащих вперед! Но торопыг каждый раз выручали…

А ведь было и так, что враг не покидал шатров, успев, однако, изготовиться к бою! И тогда наши получали разящие, смертельные удары копий или прямых клинков в спину или в бок, прямо сквозь войлочные стенки юрт! Также сзади запросто могла прилететь стрела… Начали проверять каждый шатер перед тем, как занять позицию вблизи него, но ратников порой встречали летящие буквально в лицо срезни или же удары вражеских клинков… Теперь вот делаем проще: приблизились, прорубили ближнюю стенку юрты, заглянули – если кто есть, ворога тут же «чистят» лучники.

Вроде бы полегче стало…

Хотя полегче – это совсем не про нас! Ибо, первыми атаковав лагерь, мы же оттянули на себя главные силы поганых, густо ударивших навстречу многотысячной толпой! Но спешенных, непривычных к схватке грудь в грудь, где даже хорезмийские гулямы, не говоря уже о кипчаках и прочих кочевниках, заметно уступают обученным сражаться строем дружинникам! Да и все те же шатры пока что мешают ворогу полноценно использовать свое численное превосходство… А потому мы все еще идем вперед, тесня татар!

Бой у шатра темника то затухает, то разгорается с новой силой. Отряд князя Всеволода, потеряв не менее трех десятков гридей при таране правого крыла тургаудов, ввязался с гвардейцами в ближний бой, в то время как замыкающая клин сотня всадников обрушилась на лучников!

Коловрат и его витязи несмотря ни на что прут вперед, буквально прогрызаясь сквозь ряды ворогов и рассекая строй монголов пополам… А гриди княжича Михаила уже опрокинули встречным ударом сотню конных телохранителей Кадана, уступающих русичам прежде всего ростом и весом жеребцов! Перебив большую часть улепетывающих китайцев, Михаил Всеволодович все же отказался от преследования темника и бросился на помощь отцу… Две с половиной сотни дружинников буквально втоптали в землю пытающихся отступить стрелков да на разгоне с холма врезались в тыл тургаудам, едва успевшим развернуть чжиды навстречу панцирным гридям!

Однако копья не остановили таран орусутов, хотя в первые мгновения десятки ратников погибли на их стальных наконечниках… Но павшие продавили уже начавший разваливаться, рыхлый строй не приученных драться пешими монголов, а окончательно он рассыпался, когда в схватку вступила вся дружина Михаила Всеволодовича. С этого момента началось буквальное истребление ханских гвардейцев, замкнутых в два кольца!

Впрочем, те даже не попытались бежать, стараясь задорого продать свои жизни. И, увы, им это удается: крюки чжид хорошо подходят для стаскивания всадников из седла – пронским витязям пришлось узнать это в деле! Однако все чаще именно русские прямые клинки да тяжелые рогатины орошаются кровью поганых; сулицы и стрелы, летящие в скученных тургаудов, зачастую находят свою цель!

Тают сотни монголов в гибельных тисках дружины, но на подмогу обреченным уже спешат пешие тюрки, издали осыпая орусутов стрелами да понемногу приближаясь к холму все разрастающимся отрядом…

Тяжело дышащий, поминутно смахивающий со лба обильный липкий пот, разъедающий глаза, и кровь, густо текущую из глубокого пореза, оставленного монгольским копьем, князь Всеволод ненадолго вышел из схватки, поравнявшись с расшитым золотыми нитями шатром темника. С высоты холма он попытался осмотреть поле битвы и оценить происходящее, и как только устремил свой взгляд к детинцу, сердце его отчаянно забилось! Половцы сражаются с ополчением у самых врат крепости, тесня защитников ко рву! Мирослав, дурак старый, видать, ослушался его приказа сидеть в Пронске, повел воев на самоубийственную вылазку!

– Бери с собой всех всадников, княже, и скачи ко граду. Иначе быть беде…

Услышав вблизи голос боярина Коловрата, Всеволод Михайлович вздрогнул от удивления! А когда он посмотрел на Евпатия, то в горле его встал ком… Словно бы бесшумно приблизившийся витязь едва держится на ногах – в жутко посеченных доспехах, с сочащейся во многих местах сукровицей из-под кусками развалившейся дощатой брони (вражеские удары перебили ремни, связующие железные пластины, после чего достали и кольчугу)… А его окровавленное, в синяках и ссадинах лицо больше похоже на устрашающую маску какого-то чудища! И все же боярин цепко сжимает в руках отцовский харалужный меч и уже крепко потрескавшийся от многих ударов монгольский щит.

Третий за все время сечи…

Кое-как сглотнув мешающий говорить ком, Всеволод Пронский хрипло вымолвил:

– А как же вы?!

Коловрат раздраженно тряхнул головой:

– О нас не думай, княже! Все будет напрасно, коли поганые Пронск возьмут!

Ожесточился лицом князь, вновь обратив взгляд на сражающихся у самых врат града, да потянулся к боевому рогу… Спустя мгновение раздался его утробный, гулкий рев над полем битвы, а после еще и еще, покуда уже все дружинники не обратили свои головы на источник звука. А обратив, увидели, что князь с небольшим отрядом ближников устремился назад, сквозь проход, прорубленный черниговскими да рязанскими ратниками в строю тургаудов… И быстро смещающийся с ними стяг, гордо реющий над гридями! И вновь затрубил Всеволод Михайлович, призывая за собой всадников, – и гриди принялись вырываться из сечи, устремляясь вслед князю! Многие ведь уже успели разглядеть опасность, нависшую над Пронском, а значит, и над их родными…

Однако чуть более сотни ратников дрались пешими – потерявшие жеребцов или стащенные чжидами из седел, но сумевшие отбиться на земле и встать! Они бы и были рады последовать за князем, но просто не смогли выйти из схватки с еще недобитыми, отчаянно сражающимися монголами…

С ними остался и смертельно уставший Коловрат, тяжело смотрящий с высоты холма на то, как резво бросились к спешенным русичам сразу несколько сотен тюрок, до того лишь обстреливающих дружинников из-за спин копейщиков-гулямов…

Четыре сотни уцелевших дружинников скачут за своим князем, поминутно набирая ход… Тысячу кипчаков бросил им навстречу Кадан, вдруг почувствовавший себя в ловушке: впереди все еще сражающаяся крепость, справа и слева же – крутые обрывы Покровского холма! А позади – выкопанный защитниками града ров, подступы к которому прикрывают установленные его же людьми рогатки, к свободному проходу в которых и летят бешеные орусуты! Мало их, вдвое меньше брошенной навстречу тысячи да вчетверо меньше собравшихся под его началом нукеров. И все же чувство, что он сам загнал себя в ловушку, не покидает темника…

Коли половцы вырвались бы из-за ограждения, то окружили бы русичей, рассеялись бы на крыльях дружины, обстреливая воев издали, по старой традиции степняков! Но гриди, ведомые князем да разгоряченным княжичем, успели доскакать до разрыва в ограждении рогаток, прежде чем вся тысяча его миновала… Ударили в лоб русичи по спешно пытающимся разойтись пред ними кипчакам! Не удался маневр кюгана, желающего пропустить орусутов сквозь собственный строй, не теряя при этом нукеров да засыпая стрелами атакующих с двух сторон… И если половине поганых все же удалось направить коней прочь от острия клина дружинников, то прямо за рвом русичи врезались в скачущих навстречу ворогов, уже не способных свернуть в сторону!

Практически не осталось уже рогатин у ратников, но нет и копий у большинства кипчаков. А пущенные даже в упор срезни редко когда настигают свою цель среди лучших воев Пронска! Ибо не скупился князь на своих гридей, а потому могли они позволить себе лучшую на Руси броню… Насквозь рассекли тяжелые панцирные всадники толпу поганых, неистово рубя ворога мечами да саблями, а последние и сами пытаются уйти в сторону, избегая лобовой схватки с разъяренными бронированными витязями!

Вот только после половецкие срезни густо полетели в спины воям, и целят поганые теперь уже в скакунов…

Отчаянно затрубил в рог Кадан, видя, что три сотни уцелевших под ливнем стрел орусутов все же прорываются к его тысяче! Спешенные нукеры быстро прыгают в седла, а верховые уже натягивают тетивы, также надеясь перебить срезнями лошадей ратников…

Но именно в этот миг из раскрытых ворот детинца вновь вылетела сотня оставшихся в граде дружинников, ведомая самим воеводой! Расступились перед разгоняющимися гридями уцелевшие ополченцы, а в тыл замершим на месте половцам ударили склонившие рогатины свежие вои! Полетели под копыта лошадей пронзенные ими кипчаки – неудержимо рвется русский клин к помертвевшему от страха темнику, хорошо различимому в дорогих доспехах да на арабском белоснежном скакуне! И бежать Кадану некуда – стиснули его людей половцы, сзади прорываются сквозь их ряды орусуты, и спереди они же летят на тысячу, несмотря на рухнувший сверху ливень срезней!

Многих скакунов выбили стрелы поганых, тяжело рухнул наземь конь под самим князем, да на скаку, подгребая под себя да ломая кости наездника… Но когда две сотни русичей врезались в замерших у рва татар, никто из уцелевших уже не думал о том, чтобы выжить! Столь свирепая ярость вела их, что отринули вои страх смерти, стремясь лишь убить как можно больше ворогов… И зажатые меж двух дружин кипчаки стали таять и рассыпаться столь быстро, что и Кадан с телохранителями не успели избежать схватки с прорывающимися к ним разъяренными орусутами! Храбро, но недолго бились тургауды, а попытавшегося было спастись чингизида, отчаянно рванувшегося в сторону, догнал меч княжича Михаила! Хотя теперь уже не княжича – князя! И столь страшен был удар отчаявшегося от горя осиротевшего сына, что развалил он внука Чингисхана от шеи до самого седла…

Потеряли половцы темника, в суматохе схватки не слышат яростных приказов джагунов и арбанаев! Нет больше монгольского стержня, что скрепил бы привычных к грабежу да разбойным налетам кипчаков, заставил бы принять их бой грудь в грудь с витязями! Узкое пространство между двумя рвами кажется им смертельной ловушкой – как недавно темнику! – и спешат они изо всех сил вырваться из нее да избежать кровопролитной схватки с орусутами…

Ведь от страха перед неистово истребляющими их дружинниками число гридей в глазах степняков выросло едва ли не в десять раз!

Три десятка ратников встали в круг на холме у шатра Кадана – бьются обреченные с многократно превосходящими их числом тюрками да гулямами… Впереди всех рубится боярин Евпатий Коловрат: молнией сверкает перехваченный обеими руками харалужный меч – где недавняя слабость?! Свирепого богатыря, способного разрубить пополам человека, как огня страшатся поганые, а русичи им вдохновляются, будто живым знаменем… И хотя нет надежды выиграть или даже просто уцелеть – вон сколько ворогов вокруг! – никто не сложил оружия: лучше смерть, чем полон! Хоть еще немного времени дадут сражающейся с половцами дружине…

Но вдруг рев боевого рога за спинами гулямов! Русского боевого рога! И в тыл хорезмийцев и тюрок ударил клин бешено взревевших пешцев, начавший сечу еще до рассвета и сумевший пройти половину лагеря татар с боем! Столь неожиданной оказалась для поганых атака измученных, перераненных русичей в изрубленных бронях, несмотря ни на что идущих вперед, – пусть на смерть, но на выручку соратникам! – что отхлынули агаряне в страхе от холма, оставив в покое изумленно замерших дружинников Коловрата… Объединились оба отряда русичей – три десятка гридей и четыре сотни, ровно половина от начавших бой! – и уже вместе устремились к пока еще столь далекому детинцу…

И никто из них не услышал в пылу схватки далекого, слабого отзвука другого русского рога, принадлежавшего тысяцкому голове Захару Глебовичу, прозвучавшего в последний раз… Хотел было воевода вернуться к лагерю да прийти на помощь соратникам. Да показалась вдруг из-за дальнего изгиба реки голова тумена Бурундая, покинувшего ночную стоянку еще в сумерках да спешащего ныне к Пронску! Замер потомок берендеев, выбравших когда-то союз с русичами да столетиями честно сражавшихся с ними бок о бок… Замер в ужасе, когда осознал, какая могучая рать идет на помощь поганым, и что если поспеет она к кипящей в лагере сече, то сгинут все защитники града!

Можно было уйти со льда да скакать к своим, упредить о новой опасности, но чем это поможет соратникам, и так сражающимся с втрое превосходящим ворогом? И вновь взгляд тысяцкого упал на два высоких берега, густо покрытых лесом да узко сжавших русло реки… Выждал воевода немного, пока ворог приблизится, а после обратился к выжившим гридям, вроде негромко, да все услышали:

– Не приказываю, братья, не могу приказать. Только прошу…

После чего развернулся Захар Глебович лицом к поганым, на миг представив перед внутренним взором нежное лицо Мариши, любимой жены, да лики сыновей – старшего Степана, уже отрока, да меньшого, еще по-детски пухленького добряка Никиты… И послал жеребца в галоп, да дико, пронзительно вскликнул от боли, раздирающей душу на куски, – никогда уже не увидеть ему любимых!

Ни разу он не оглянулся назад, а если бы оглянулся, то увидел бы, как скачут за ним все четыре десятка уцелевших в предыдущей сече гридей…

А после – таранный удар и яростная, дикая схватка, неожиданно для поганых затянувшаяся! Вроде и горстка орусутов их атаковала, да ведь не обойти панцирных ратников, в грудки приходится драться! Лишь звенят мечи дружинников, встречаясь с саблями, тяжело падают на щиты и шеломы их топоры, сбивают нукеров с ног булавы… Не слышно даже боевых кличей – берегут вои хриплое, тяжелое дыхание…

Кто двух, а кто и трех поганых успел забрать каждый из ближников Захара Глебовича, а когда осталось их всего трое, подтянул он к губам рог да затрубил что есть силы в отчаянной, безумной надежде упредить русичей о новой опасности! Сколько смогли, задержали поганых… Да второй раз набрал воздух в грудь, чтобы вновь затрубить, но померк вдруг в очах храброго витязя свет…

Не мог знать воевода, что не услышит никто его последнего зова… Не мог он знать и того, что, задержав тумен более чем на половину часа, он подарил соратникам те драгоценные минуты жизни, что позволили им отойти к вратам Пронска…

Глава 12

В небольшой белокаменной церкви очень душно и жарко от множества горящих свечей и от скученности людей, ее заполнивших. А негромкий голос священника, ведущего панихиду, перекрывают горький плач да причитания вдов и матерей, потерявших сегодня мужей и сыновей… Поневоле становится тошно оттого, что косвенно в их гибели виноват именно я – как человек, предложивший и настоявший на авантюрной вылазке и атаке превосходящих сил врага.

Впрочем, с другой стороны, я же был прав – авантюра ведь кончилась бы твердой, уверенной победой! Кадан мертв, тургауды истреблены едва ли не под корень, от тумена осталось чуть более трети нукеров, катапульты сожжены, китайцы… Китайцы погибли, увы, не все. Но полутора тысяч оставшихся в строю кипчаков и примерно двух тысяч гулямов, фактически потерпевших поражение в полевой схватке, явно не хватило бы для штурма Пронска!

Однако еще не успели закрыть ворота за последними отступившими в Пронск дружинниками, как под обескураженными взглядами стоящих на стенах ополченцев и простых жителей из-за изгиба реки показалась огромная колонна поганых… Словно невиданная змея, она стала выползать на открытое пространство, и вскоре первые ряды свежих татар уже вступили в недавно разоренный лагерь.

И ворогов, по всем прикидкам, явилось не менее тумена!

Трудно описать словами чувства, переполнившие защитников града. Вот только что казалось, что в невероятно напряженной схватке, унесшей столь много жизней, мы взяли верх! Но тут же на наших глазах враг усиливается многократно, и численность его становится еще большей, чем до вылазки… Правда, трезво мыслящие люди прекрасно понимали, что не случись вылазки, и огромная, по местным меркам, объединившаяся орда так или иначе захватила бы город. Но много кто способен оценить обстановку с холодной головой среди тех, кто лишь недавно вышел из схватки? Кто потерял родного, близкого человека, с кем еще утром разговаривал? Тепло чьих прикосновений еще помнит тело, а в ушах словно наяву стоит голос любимого?!

Впрочем, вои, пришедшие с нами в Пронск, еще какое-то время сохраняли относительную бодрость духа: у Бурундая ведь не было мастеров осадного дела, китайцы Кадана вроде бы все погибли в схватке. Чего нам бояться? Ну постоят под градом, чуток поголодают, но без пороков им все одно не разгуляться! Единственное уязвимое место крепости – ворота, кои сразу же после вылазки принялись закладывать камнем местные умельцы. Также мы принялись рубить и все сходни, ведущие с внешней стены к периболу. Городни ведь по периметру соединены между собой настилами-раскатами обламов – этакой «балконной» галереей, вынесенной вперед на бревенчатых консолях. Кстати, обламы оборудованы специальными щелями для обстрела подошвы крепости, а вынос вперед не позволяет приставить к ним лестницы от вала! Боевой ярус же надвратной башни располагает еще и варницей – отверстием в полу для выливания вара, то есть крутого кипятка.

Этакие деревянные машикули, и я бы не сказал, что на минималках!

Так что в дружине нашей общее видение ситуации было примерно таким: хрен татары сквозь ворота пройдут! А если и пройдут, на второй стене их есть кому встретить, перибол же и вовсе превратится в коридор смерти для поганых, простреливаемый с двух сторон! И пусть воев в Пронске осталось откровенно маловато, но для защиты не столь и великого по длине участка внешней стены четырех сотен дружинников нашего отряда должно хватить. К слову, в гроднях вои запланировали также и ночевать, ибо где там в городе искать себе ночлег? В домах горюющих матерей и жен?! Лучше уж на боевом посту – холодновато, конечно, но если закрыть бойницы, не замерзнем… А уж если сравнивать с ночевками под открытом небом, то вообще лепота!

Конечно, уцелевших именно пронских ратников это решение не касалось…

Кречет коротко переговорил с воеводой Мирославом, на время возложившим на себя обязанности командира гарнизона. Тогда они и определились, что первый рубеж обороны занимаем мы, а вот внутреннюю тыновую стену берет на себя уже пронская дружина – две с половиной сотни уцелевших ратников. Еще под сотню перераненных, но способных удержать меч воев, под началом едва стоящего на ногах Коловрата (вот с ним, увы, пока что не получилось даже парой слов перекинуться) отправили в княжеский детинец… А из ополченцев решили сформировать небольшие дозоры, распределив между ними оставшиеся участки стен. И пусть со стороны крутых обрывов Покровского холма штурм кажется невозможным, все же страховка не помешает…

В общем, приготовились мы к отражению возможного скорого штурма, да только поганые нас удивили… Да еще как удивили… Как видно, Бурундая не особо-то обескуражил и тяжелый штурм Ижеславца!

По поводу последнего, кстати, осталось очень много вопросов. С высоты стен я не увидел среди пришедших ни одного всадника – выходит, лошадей съели? Но зачем?! Возьми поганые град, лошадей есть бы не пришлось, запаса еды хватило бы на несколько дней… И почему так велика подступившая к Пронску тьма? Ведь внутренний детинец Ижеславца защищала двухтысячная рать, и, судя по первым дням сражения, эти парни за здорово живешь продали бы свои жизни! Двух, а то и трех нукеров к одному русичу разменяли бы татары во время штурма укрепления, явно не меньше! Напрашивается вывод, что враг или вовсе не пошел на штурм из-за угона нами скота, или пошел, но, понеся не такие и значительные потери, от дальнейших попыток овладеть детинцем отказался… И ведь других объяснений своим наблюдениям я просто не нахожу!

А значит, во вражеском тылу уцелел далеко не самый слабый гарнизон…

Вот был бы рад такому раскладу Захар Глебович, остро переживавший за оставленных нами соратников! Да только в Пронск смелый воевода не отступил. И судя по тому, что тумен поганых вышел с реки, от Ижеславца – как раз куда тысяцкий голова увел половецкие сторожи, – героического командира больше нет в живых.

Жаль, искренне жаль…

Впрочем, павших мы еще успеем пожалеть и помянуть, коли к их числу не присоединимся. А ведь к этому все и идет…

Татары нас удивили, крепко удивили. Темник новоприбывших с ходу организовал вынос тел из лагеря, расчистив его и уберегая своих нукеров от возможной заразы. Причем павших раздели едва ли не догола, а все оружие и брони поганые оставили себе. С учетом перебитых нами тургаудов и собственно дружинников, враг обогатился примерно на две тысячи комплектов брони!

Разбежавшихся после налета Захара Глебовича и потерявших в бою наездников лошадей собрали и раненых безжалостно пустили под нож, кормить тьму. А вот десятки здоровых на наших глазах впрягли во все имеющиеся повозки да покатили их по реке, в направлении Ижеславца – чую, к завалу из замороженных туш… Может, стоило их оттащить куда-нибудь в лес? Так ведь воронье бы все равно выдало, зато хоть немного времени ворог потерял, обходя препятствие. Может, как раз то самое время, коего нам и хватило отступить в Пронск…

Обеспокоились степняки и защитой стоянки. Так, рогатки, прикрывающие до того подступы ко рву, они сняли и стали окружать ими лагерь. А в близлежащих лесах застучали топоры – и вскоре вороги принялись таскать ко рву срубленные деревца. Развернутые к нам концы они тут же стали ошкуривать да заострять, одновременно запалив множество костров по линии насыпи, оставшейся после рытья рва. Собираются, значит, все-таки возвести надолбы…

Но самым худшим было то, что у сожженных пороков засуетилось от силы полтора десятка уцелевших китайцев. Вроде бы горстка! Но под их начало дали также полсотни мужей мокши, и последние тут же включились в работу… Так что ближе к закату за зарождающимся тыном мы уже вполне отчетливо разглядели две вновь собранные катапульты. Небольшие, правда, вихревого типа… Учитывая же, как долго китайцы сновали между сожженными пороками, что-то собирая и сортируя, а после строительства камнеметов сразу переключились на возведение тарана (первый сожгли утром), число их уже не увеличится. Видимо, больше нет специальных деталей – монголы обычно возят их в осадном обозе, а на месте аналогов не изготовить…

Но нам ведь и двух машин может хватить за глаза… Особенно, если вспомнить, что до хранилища емкостей с огненной смесью на основе нефти, используемой монголами, мы в бою так и не добрались! Закрутила ведь кровавая сеча, вытянула всю душу, мысли были лишь о том, как бы не упасть от усталости, пропустив притом вражеский удар…

А теперь я стою на панихиде, среди собравшихся у тела князя Всеволода Михайловича, и терпеливо жду ее конца, рассчитывая уже более детально обсудить пару задумок с воеводой Мирославом. Он присутствует здесь же, как и прочие ближники князя. Но хоть в небольшом по площади храме находится лишь единственный гроб с телом Всеволода, панихиду ведут по всем павшим воям сразу. Просто князя успели забрать, а остальных, увы, нет…

Взгляд мой, изредка скользя по чудом уцелевшему лицу покойника, останавливается на его дочери. Ростислава держится прямо и не позволяет себе сорваться в истерику, но лицо ее белее мела, и в красных от плача глазах стоят слезы, изредка стекающие по щекам… Видеть красавицу в таком состоянии очень тяжело, хочется подойти к ней, обнять ее, прижать к себе, погладить по шелковистым волосам… Но разве я могу? На людях, пока она стоит подле брата, ставшего ныне владетелем Пронска?! Последний, со слов местных дружинников, неплохо показал себя в сече и как крепкий боец, и как способный управлять людьми командир. Но сейчас горе потери, словно каменная плита, придавило новоиспеченного князя… Потому-то и обратиться я хочу именно к воеводе, чья скорбь, судя по задумчивому выражению его лица, не захватила Мирослава целиком.

И вновь мой взгляд касается Ростиславы, в тщетной попытке передать ей хоть малую толику душевного тепла, поддержать девушку в столь тяжелой для нее ситуации… Но, увы, она даже не видит меня за спинами собравшихся в полумраке церкви. А если бы и увидела, принесло бы ей это хоть какое-то облегчение?! Расставались мы, признаваясь друг другу в любви, и было это всего несколько недель назад, а такое ощущение, что в прошлой жизни. И что княжна, когда-то представшая передо мной в ослепительной наготе своего молодого, сильного тела, ласкаемая моими губами и руками, едва ли не всецело принадлежавшая мне в ту ночь, вдруг стала совсем другим человеком!

Как же мне хочется, чтобы она хоть на мгновение посмотрела именно на меня, чтобы узнала… И одновременно с тем очень страшно: увижу ли я в ее взгляде пусть даже отблеск тех чувств, коими лучились ее глаза при расставании?!

…Панихида заканчивается, и люди начинают покидать храм, в числе первых и воевода Мирослав, энергично двинувшийся к выходу. И хоть я и надеялся все же пробиться к Ростиславе, хоть мимолетно коснуться ее или даже просто сказать пару слов сочувствия (за которыми спрячется и тихая радость новой встречи, и надежда, что в ее сердце еще живы прежние чувства), теперь мне приходится едва ли не бегом догонять немолодого уже мужа.

– Воевода!

Мирослав оборачивается на мой крик, уже будучи в седле. Недовольно дернув головой, он неожиданно хрипло и резко спросил:

– Чего тебе?!

На мгновение опешив от неожиданной для себя реакции, я ответил чуть более жестко, чем желал:

– Сотенный голова княжеской дружины Егор. Мы знакомы – вы ведь тогда были вместе с Михаилом Всеволодовичем, когда шла речь об укреплении града.

Присмотревшись, воевода угрюмо кивнул.

– Признаю. Так чего тебе, Егор?

Интонации говорящего, мягко говоря, не располагают к общению, но делать нечего.

– Нам нужно провести своего человека вторым подземным ходом. И когда я был здесь, то говорил о стрелометах. Вы сделали их?

Проигнорировав мой второй вопрос, Мирослав уцепился за первый с нехорошими такими, подозрительными нотками в голосе:

– А зачем тебе нужно отправить человека подземным ходом?

Все, странное поведение воеводы меня взбесило! А потому я ответил жестко, гораздо жестче, чем следовало бы:

– Чтобы спасти ваши головы! Или думаешь отбиться неполной тысячей воев от пятнадцати тысяч поганых?! И, в конце концов, может, слезешь уже с коня и поговорим по-людски?!

– Что тут происходит?

Голос княжича за спиной заставил меня вздрогнуть от неожиданности – занятый разговором (точнее, попыткой нормально поговорить с начальником гарнизона), я пропустил момент, когда большинство собравшихся в церкви покинули ее, став свидетелями финальной стадии «переговоров». В их числе и Михаил Всеволодович.

В их числе и Ростислава.

Обернувшись к вопрошающему, я уже знал, кого увижу, и кто наконец увидит меня! Княжна ведь не могла не узнать голос… Мой ищущий взгляд метнулся по сторонам и тут же разглядел ее! Легко мазнул по гибкой фигуре девушке, облаченной в дорогие одеяния, поднимаясь выше, к лицу, к глазам… И вот наконец я нашел их и прямо посмотрел в красные, заплаканные очи княжны, посмотрел с надеждой и потаенным отчаянием…

Но мои самые страшные прогнозы не оправдались: в ответном взгляде девушки я прочел и узнавание, и явное облегчение, а в ее зеленющих глазах боль от потери отца всего на мгновение погасила короткая вспышка радости новой встречи! Она едва улыбнулась мне, тяжело, сквозь слезы, все еще стоящие в прекрасных очах любимой, лишь уголками губ… Улыбнулась, несмотря ни на что, и я ответил ей такой же скромной, едва заметной посторонним глазам улыбкой… И только после прямо посмотрел в лицо недовольно хмурящегося и готового взорваться гневной отповедью княжича.

Хотя какого княжича?! Князя!

– Михаил Всеволодович, я просил воеводу показать потаенный выход из города, ведущий за стены Пронска. Я хотел бы отправить своего человека в Ижеславец и призвать оставшуюся в граде рать нам на помощь.

Молодой мужчина ответил довольно резковато, меряя меня подозрительным взглядом, едва ли не в точности повторяющим взгляд Мирослава!

– Разве пришедшая под стены тьма поганых не взяла крепость?

Я энергично мотнул головой:

– Вряд ли. Детинец держался стойко, при первом штурме татары потеряли многих своих воев. А мы, имея связь с осажденными, узнали, что ко второму штурму во внутреннем укреплении уцелело две трети защитников… Агаряне не оставили тумену, осаждающему Ижеславец, осадный обоз. И нам нечем было помочь ратникам града, хотя тысяцкий голова Захар Глебович предлагал ночную атаку всеми нашими силами. Но ворогов было больше, чем под стенами Пронска, и у них, повторюсь, не было пороков. Потому я предложил ударить по выпасам, и нам удалось угнать большую часть скота у татар, как и их лошадей. Впрочем, вскоре мы перебили живность – гнать ее перед собой возможности не было, могли столкнуться с разъездами нехристей, следующих впереди по реке… Так вот, пришедшие сейчас к Пронску татары явились без коней – очевидно, оставшихся животных они просто съели. А стали бы степняки забивать жеребцов, коли взяли бы Ижеславец? Нет, в детинце имелись запасы продовольствия. Сумели бы истребить агаряне наших воев без значительных потерь во время второго штурма, когда как в первом русичи перебили три тысячи нукеров? Нет! Очевидно, ворог оставил крепость в покое из-за нехватки еды. И наша теперь единственная возможность устоять – это призвать ратников воеводы Ратибора на помощь да провести их в Пронск подземным ходом.

По мере моего выступления лицо Михаила Всеволодовича смягчалось, черты его разгладились, пропали напряженные складки на лбу, а во взгляде загорелась искренняя, ничем не прикрытая надежда! Дослушав до конца, он поднял на воеводу вспыхнувшие веселым огнем глаза и звонко приказал:

– Мирослав, дашь пяток наших ратников в сопровождение человеку…

Тут князь замялся, очевидно, вспоминая обо мне, и я тут же быстро проговорил:

– Я порубежник Егор из Ельца, княже, назначен Юрием Ингваревичем сотенным головой. А ныне…

Тут я немного замялся, ведь среди сотенных голов, уцелевших после боя, в лидеры метил Кречет. Но ведь и дядька, и Захар Глебович прислушивались к моим словам, принимали мои решения! И пусть в дневной сече я уступил командование даже своей сотней «заму» Микуле, а прорывалась объединенная дружина в град под началом Кречета, однако же в присутствии Ростиславы я уже просто не смог ответить иначе:

– А ныне я первый среди сотников, и под моим началом уцелевшая дружина готовится защищать внешнюю стену Пронска.

Михаил Всеволодович, уже запрыгнувший в седло подведенного к нему под уздцы жеребца, только качнул головой:

– Быстро растешь, порубежник… Но коли все действительно так, быть тебе воеводой, сотник! Принимай дружину под свое начало и передай гридям, что такова моя воля – назначаю тебя тысяцким головой!

Не скрывая радостной улыбки, я глубоко поклонился князю под недовольным и острым взглядом за что-то взъевшегося на меня Мирослава, после чего шагнул к кобыле, подведенной княжне, и, встав на колено, сложил руки лодочкой-опорой под ее маленькую ножку. Девушка, повернувшись спиной к брату и воеводе, подарила мне еще одну, теперь уже более открытую и одновременно с тем ободряющую улыбку, после чего едва слышно произнесла:

– Встретимся…

Я, счастливо улыбаясь, скрытый от взглядов посторонних Ростиславой, лишь энергично кивнул, после чего помог княжне забраться в седло, не больно, но чувствительно сжав тонкую стопу в красном сапожке, чем заслужил еще одну короткую, быструю улыбку. А Михаил уже тронул коня пятками, одновременно с тем властно приказав:

– Приводи своего человека к детинцу, тысяцкий голова, как можно скорее. Вас пропустят.

Однако прежде чем всадники покинули бы небольшую площадь у храма, я взволнованно воскликнул:

– Княже, а что со стрелометами?

Удельный государь Пронска удивленно и медленно повторил:

– Стрелометами?

– Да, княже. Я говорил вам о стрелометах, когда еще был здесь в прошлый раз, и предлагал свои идеи для обороны детинца!

Неожиданно в разговор вмешался терпевший до того (и очевидно с трудом!) Мирослав:

– Многие же твои задумки нам пригодились, порубежник! И ров с валом за триста шагов от стены, коий теперь защищает поганых, и волчьи ямы, засыпанные ими в первый же день! Напасть на лагерь татар не иначе ведь ты предложил?!

Под вопросительным взглядом Ростиславы и настороженным Михаила я поднял глаза на воеводу и твердо ответил:

– Я. Я предложил. Скажешь, плоха эта задумка, безумна? Но ведь сокрушили же мы ту-мен, что до того стоял под стенами Пронска! Убили темника, перебили монголов, сожгли пороки… Да коли бы не пришла новая тьма от Ижеславца, поганые уже отступили бы от града! И хоть по-своему я виновен в смерти Всеволода Михайловича да павших ныне воинов, но я всю сечу прошел в первом ряду своей сотни! И рисковал не менее прочих! И жизнь пронских ратников отнял не я, а сабли и стрелы поганых!

После короткой односекундной паузы я вопросил жестко, с едкими интонациями в голосе:

– А теперь ответь мне, воевода: не будь этой вылазки, удержали бы вы град с полуторами тысячами ратников, когда нехристи разбили бы стены?! И когда бы пришел тумен от Ижеславца – а он все одно явился бы под стены детинца! – тогда бы удалось остановить вам ворога, пусть даже с нашей помощью?!

Мирослав промолчал – что ответить, ему уже не нашлось. Промолчали и дети Всеволода, хотя молчание это было горьким, тягостным, видать, тут же вспомнили об отце… Выждав немного, я вновь заговорил, твердо и уверенно, обращаясь уже к князю и боясь при этом даже посмотреть в сторону Ростиславы. Вдруг действительно решит, что я стал первоисточником их семейного горя? Женщины, они такие, рационализм часто уступает эмоциям…

– Ныне поганым пришлось собирать пороки из пожженных останков. Их всего два, и это не мощные манжаники, способные проломить стены тяжелыми глыбами, а небольшие камнеметы. Все, на что они способны, это разбить ворота, уже заложенные камнем, или проломить бреши в обламах так, чтобы к ним можно было приставить лестницы. Правда, есть опасность, что вороги обстреляют град зажигательными снарядами, но стены они не перелетят. А коли и пожгут та-расы, так все равно останется насыпь, кою можно будет оборонять! Да и тын – его я, кстати, также ведь предложил возвести! – никуда не денется… Нам нужно продержаться всего дней шесть, покуда не придет помощь, отбить несколько штурмов на единственном участке стены, сил должно хватить. А потом татарам станет нечего есть… Но все одно будет легче, если мы сумеем перебить или хотя бы напугать обслугу пороков из стрелометов да повредить камнеметы. Так что, получилось у вас их построить?

Михаил огорченно и даже чуть виновато махнул головой:

– Нет. Нет у нас мастеров, что подобные пороки строят во Владимире.

Огорченно цокнув языком, что прозвучало словно «так и думал!», я подытожил «переговоры»:

– Скоро я приведу своего человека. Сопровождение ему не нужно, одному будет легче скрыться от степняцкой сторожи, чем нескольким воям. А коли татары заметят, все одно не отбиться, хоть одному, хоть десятку… Вас я попрошу собрать пару лучших кузнецов да четверых умельцев, работающих по дереву. Попробуем за ночь все же построить стреломет.

Мирослав первым тронул коня, молча направляя его в сторону детинца, а вот князь довольно бодро произнес с обнадеживающей признательностью в голосе:

– Приводи своего человека, тысяцкий. И мастеров мы для тебя найдем!

…Последней меня покинула Ростислава, одарив таким пронзительным взглядом, переполненным и тоской, и нежностью, и болью, и надеждой, что я едва сдержался, чтобы не крикнуть ей вслед! Но вместо того лишь тихо произнес:

– Встретимся… Сегодня встретимся…

Глава 13

Воевода Ратибор стоял впереди ратников, схоронившихся до поры в лесу, и внимательно наблюдал за тем, как татары буквально вырубают из ледового плена туши забитого скота, сильно обгрызенного волками. Последних здесь, кстати, тоже много, валяются они и на льду, и по берегам – все до единого нашпигованные стрелами, словно подушки для иголок…

Ратибор собирался напасть и теперь лишь ждал удобного момента, когда у завала соберется как можно больше растянувшихся по льду реки телег… Он привел с собой полторы тысячи ратников из числа ополченцев, уже получивших какой-никакой боевой опыт да разжившихся трофейными бронями, и еще сотню дружинников. Поганых было не больше, и все они сейчас занимались добычей пропитания, совершенно точно уверенные в том, что находятся в безопасности…

Когда тумен отступил от стен Ижеславца да двинулся по льду реки в направлении Пронска, воевода все никак не мог поверить в случившееся, в собственную удачу. Разве подобное возможно? Он ожидал продолжения кровавого штурма – огонь ведь уже потух, и ничто не мешало поганым атаковать – до падения детинца в конечном итоге. Правда, по его подсчетам, тысяч шесть агарян они бы точно успели навеки упокоить в русской земле! И тут вдруг резкое отступление…

Или же хитрый обманный маневр с целью выманить русичей за стены? Последнее было вполне в духе степняков, очень часто использующих ложные отступления и прочие обманки в битвах. Правда, вороги прямо на глазах русичей перебили уцелевших лошадей и жадно сожрали их! А большую часть конских табунов и отары овец до того угнали оставшиеся за стенами дружинники Захара Глебовича, племянника воеводы по сестре… Ратибор с детства возился с парнем, потерявшим отца, научил его ездить верхом, владеть мечом, копьем и луком, принял тогда еще в сотню простым ратником… И отношение его к племяннику было едва ли не отцовским – ему-то Господь сыновей не послал, только девок. Ныне же Захар вернул дяде долг едва ли не сыновьей любви, сумев помочь осажденным всем, чем смог, и ведь крепко же помог!

А потому «обманный маневр» был не совсем понятен для воеводы: как ворог без лошадей сумеет преодолеть довольно-таки значительное расстояние до стен от реки? Впрочем, татары могли поступить и иначе: отойти от града на пять-шесть верст, втянуться в лес, а после дождаться появления ополченцев на реке и тогда уже ударить с двух сторон!

Это было ожидаемо и вполне осуществимо, а потому воевода отправил вслед отступающим дозоры, и не по реке, а на лыжах, вдоль нее. Для пущей верности воев провели подземным ходом, чтобы выхода их не заметили наверняка следящие за крепостью сторожи поганых.

Хоть сколько-то ведь должно было остаться у степняков лошадей? Хотя бы для гонцов?!

Весь день вои собирали трофеи, правили клинки и подгоняли под себя монгольские брони, выносили за стены трупы нехристей, предавали земле своих павших… А воевода ждал, когда вернутся его дозоры, и дождался, когда на землю уже легла ночная тьма.

Сообщения дозорных были обнадеживающими: тумен ушел далеко вперед, не пытаясь остановиться и устроить засаду. Впрочем, разъезды половцев на льду реки они действительно заметили… Что же, Ратибор и так не собирался вести рать прямо по Проне!

Как и не собирался он оставаться в стороне.

Среди его ратников были ополченцы окрестных земель, в том числе и Пронска. У кого-то родные спрятались в спешно подготовленных зимовьях, у кого-то ушли в стольный град удельного княжества. Но при этом все до единого вои понимали: врага нужно остановить. Ведь не будет им житья, покуда поганые топчут родную землю! А потому никто не желал оставаться в Ижеславце, да и не смогли бы с учетом ограниченности съестных припасов. А потому Ратибор даже на мгновение не задумывался, как ему поступить – вести рать на помощь Пронску или же остаться в удержанной крепости.

Конечно, вести!

Что же касается того, как быстро пройти, минуя реку… Еще в то время, когда воевода узнал, что для отряда Захара спешно собирают лыжи, он приказал и своим ратникам запастись личными или же изготовить их на месте. Но вообще-то пара лыж есть дома, считай, у каждого русича… И вот теперь они пригодились – для стремительного рывка по лесу, вдоль русла Прони!

Покидала рать практически обезлюдевший Ижеславец (в граде на тот момент остались лишь раненые с горсткой так и не покинувших крепость жителей) под покровом ночи, но уже ближе к рассвету – в самое тяжелое для дозора время. Уходили тихо, стараясь не выдать себя лишним шумом, дружинников Ратибор и вовсе провел подземным ходом. И зашли сразу в лес, по самому короткому пути от чудом уцелевших пронских ворот.

…Два дня ратники спешно продвигались вперед, пока наконец едва ли не поравнялись с хвостом тумена, некогда осаждавшего Ижеславец. Где-то далеко впереди раздавались звуки боя, впрочем, затихающие, а напоследок ветер донес до слуха воеводы отдаленный голос рога, показавшегося смутно знакомым. Почему-то сердце его вдруг остро кольнуло… Но помочь сражающимся впереди воям русичи уже ничем не могли, и волевым усилием Ратибор заглушил плохие предчувствия.

Под его началом ратники сделали крюк по лесу, уходя от реки, и подобрались к опушке, а после перед их изумленными и даже ошарашенными взглядами предстала картина разоренного лагеря поганых и только-только завершившегося побоища. По-своему завораживающая и одновременно пугающая… Вот только время было уже потеряно: новоприбывший тумен как раз подступил к стоянке, в то время как далекие врата детинца закрылись за спинами последних отступивших в Пронск воев.

Воеводе осталось лишь глухо выругаться, скрипнуть зубами – и начать ждать. Ждать своего часа, когда помощь его отряда оттянет на себя силы штурмующих град татар…

А еще нужно было как-то решать вопрос с пропитанием отряда, вышедшего налегке, без обоза – вои взяли столько зерна и сушеного мяса, сколько смогли унести. Но личный запас каждого из ратников был рассчитан на два, максимум три дня – как раз столько, чтобы дойти до стольного града удельного княжества. Увы, больше с собой русичи взять просто не могли…

Воевода очень долго, тщательно обдумывал возможность ночного прорыва к крепости. Но, наблюдая за тем, как татары возятся с вырубкой деревьев, относя их едва ли не под самые стены града, где всего в трехстах шагах от них был вырыт ров и где поганые принялись вкапывать в землю надолбы, Ратибор отказался от этой задумки. Тихо, без боя к этому препятствию прорваться не получится, а когда проснется огромный лагерь нехристей, в коем собралось не менее пятнадцати тысяч нукеров, его отряд прижмут ко рву и вырубят начисто…

А после воевода увидел, как татары собирают повозки и направляют их к реке, в сторону Ижеславца, и тут же вспомнил о завале из тушек заколотых гридями Захара животных. Ордынцы по-прежнему испытывают проблемы с продовольствием – это же очевидно! Но и его воям нужна еда… Дальнейшие действия казались предельно простыми и очевидными – ударить по поганым, занятым добычей замороженных тушек, перебить сколько удастся, ослабив тьму, да забрать побольше мороженого мяса! А коли татарва после этого сунется в лес искать его отряд – так пускай! Ни окружить, ни догнать себя спешенным степнякам русичи на лыжах не позволят, зато потери ворогу нанесут вполне себе ощутимые…

Дав людям достаточно отдохнуть, Ратибор повел воев назад. Вел целый день, и уже ближе к вечеру русичи достигли завала, немного отстав от татар, не так давно приступивших к вырубке туш изо льда и размещением их на повозках. Темник, занявший место раненого, а то и убитого в Ижеславце Бурундая (что это был именно Бурундай, сообщил один из взятых в полон кипчаков), отправил добывать еду не менее тысячи нукеров. Но последние, как видно, не ожидали для себя никакой угрозы… Ни одного дозора поганые не выставили, щиты сложили у повозок (а чего на себе тяжесть таскать!), да и тетивы на луки никто не натягивал, так что и колчаны со срезнями, и тугие луки в саадаках также были разложены у повозок.

Невероятная беспечность!

За которую нужно наказывать…

И вот сейчас воевода, дождавшись, когда не менее двух третей ордынцев соберется у «вала», коротко бросил:

– Стрелы!

Приказ Ратибора прозвучал довольно громко, его подхватили сотенные головы и ватажники, и три сотни лучников двинулись к виднеющимся впереди разрывам среди деревьев, на ходу натягивая тетивы с наложенными на них срезнями. А увлеченно занятые добычей мяса агаряне ничего не услышали, заметить же движение воев на опушке подступившего к самой реке леса было практически невозможно. Разведенные на берегу костры подсвечивали поганым лишь вал из туш, в то время как за линией света тьма была практически непроглядной…

– Бей!!!

Кто-то из татар, орудующих внизу, оглянулся на громкий крик, настороженно вглядываясь в чернеющую наверху полосу деревьев. А вот рухнувшую сверху стрелу он увидел, лишь когда она уже впилась ему в живот, разрывая плоть и кромсая внутренности…

Жестко хлестнул по столпившимся внизу нехристям град стрезней! А следом в воздух взметнулась уже вторая волна стрел, устремившихся к ворогам да гудящих в падении… И как же дико закричали тяжелораненые нукеры! Многие не успели даже понять, что происходит, а кто понял, ринулся к повозкам, надеясь успеть схватить щит или же укрыться за деревянным бортом. Но очередная волна оперенной смерти ударила в бегущих, сбивая раненых и убитых на лед … И в этот же миг в третий раз запели тетивы русских луков, отправляя в полет срезни к ворогу, так удачно подсвеченному разведенными на берегу кострами!

– Пошли!!!

Хорошо бы перебить всех нехристей стрелами, но многие из них уже успели укрыться за телегами, уже натягивают сейчас тетивы собственных луков. Еще чуть-чуть, и начнут стрелять в ответ… Но именно в этот миг воевода бросил свою рать в атаку, пока еще можно преодолеть спуск с крутого, высокого берега без потерь!

Тонкой и длинной цепочкой всего в два-три ряда воев сотни ратников умело заскользили вниз по склону, чуть согнув ноги и перенеся вес тела вперед, чтобы не упасть. Да все одно кто-то падает, налетев на кочку или сук какой, притаившийся под снегом… Но большинство русичей успевают благополучно скатиться вниз, охватив, считай, весь татарский обоз на всю его протяженность, и тут же бросаются они на ворога, подняв над головами секиры!

Вскипает яростная схватка – кипчаки и тюрки яростно рубят орусутов саблями, бьют в них из луков едва ли не в упор, укрывшись за телегами! Но после внезапного обстрела атакующих стало едва ли не в два раза больше, и в схватке они свирепее. А привычные к топору руки ополченцев наносят свои удары не реже, чем степняки с их верткими кривыми клинками… К тому же большинство ратников Ратибора обзавелись какой-никакой броней, с трудом подогнанной под широкоплечих, коренастых воев, превосходящих монголов ростом. Но теперь крепкие панцири худесуту хуяг, уже прозванные русичами куяками, защищают своих новых владельцев от клинков половцев и хорезмийских гулямов, в то время как секиры орусутов легко рубят незащищенную плоть поганых…

Вскоре отчаянная решимость изменила татарам, и, уже не слушая арбанаев да джагунов, пока еще живые покоренные попытались бежать. Кто-то ногами, по льду реки. А кто-то бросился выпрягать лошадей или запрыгивать на немногих скакунов, привязанных к телегам да поневоле пятящихся от места сечи, от пугающего животных звона клинков и свежего запаха крови… Но все те, кто пытался бежать, попали под очередной град стрел лучников орусутов, специально вставших в хвосте обозной колонны!

Наконец бойня завершилась – в сущности, схватка не заняла много времени. Потеряв сотню ранеными и убитыми, русичи истребили всех, кого вражеский военачальник отправил за промерзшим мясом. Невольно покряхтывая от усталости, воевода (чай не молодец, столько отмахать на лыжах!) обратился к воям, отдавая простые, доступные указания:

– Все телеги вытащить на берег и сжечь. Как земля прогреется, выкопать общую могилу для наших, похоронить. Хотя б зверье не дотянется, а там уж приведем батюшку, прочтет за упокой… Все тушки, что поганые сумели вырубить, берем с собой, и сами добываем, сколько сможем, а после уходим в лес, на ночевку. Завтра с первыми лучами солнца возвращаемся к Пронску…

– …Ждан, от этого зависит… Да, пожалуй, от этого зависит все. Постарайся привести ратников Ижеславца как можно быстрее – мы будем зубами держаться, но и татары станут атаковать бешено! Им ведь скоро вновь будет нечего жрать, а отступить без лошадей некуда. Без воев Ратибора просто не сдюжим…

Не иначе как хранимый небесными силами бродник, проявивший себя как один из лучших наших разведчиков, действительно умеющий подобраться к врагу скрытно, незаметно да бесшумно, лишь хмуро кивнул мне. А я, не удержавшись, порывисто шагнул к когда-то освобожденному нами пленнику и крепко-крепко его обнял! Куда делись недовольство его подозрительностью, наглостью да насмешками? Исчезли, растворились – ныне передо мной замер верный боевой соратник, не раз доказавший, чего он стоит в схватке, сражавшийся с нами плечом к плечу да выполнявший самые опасные и важные поручения! Например, по захвату языка или снятию вражеских сторож… И Ждан обнял меня в ответ, а отстранившись, молодцевато ухмыльнулся. Впрочем, гораздо мягче и добрее, чем делал это раньше.

– Я вернусь – и приведу помощь! Обещаю!

– Бог тебе в помощь, брат, и ангела-хранителя тебе в дорогу!

Так отвечаю я принятой у местных манерой и непроизвольно начинаю крестить вдруг очень серьезно кивнувшего мне бродника, вскоре обернувшегося к воеводе Мирославу и последовавшего вслед за ним по коридору. И хотя первое мое действие было неосознанным – память носителя, как всегда, – но и после я не опускаю руки, а продолжаю крестить соратника и друга, непривычно для себя приговаривая:

– Господи, помоги ему… Господи, защити его…

Наконец воевода скрывается вместе со Жданом за углом коридора терема, ведущего к тайному ходу, а я перевожу взгляд на безмолвно следящего за этой сценой Коловрата. После прошедшего боя рязанского воителя поставили старшим над охраной детинца, и я с улыбкой обратился к нему:

– Как же я рад тебя видеть, боярин!

Евпатий добродушно усмехнулся в ответ и с видимым трудом разлепил губы:

– И я рад!

После чего продолжил уже живее:

– Прав был ты, порубежник, ей-богу, прав… И про помощь в Чернигове, и вообще… Рад, очень рад я, что тебе удалось убедить Юрия Ингваревича отвести дружины к Рязани. И что задержать поганых ты все же сумел, я тоже наслышан…

Вот теперь мой собеседник улыбнулся необычно теплой, источающей какой-то мягкий свет улыбкой, что, впрочем, тут же померкла. А в глазах богатыря появилось обеспокоенное выражение.

– Скажи… Ты все еще видишь будущее? Можешь сказать, что со стольным градом сейчас… И где мои?

Мне пришлось огорченно и отрицательно мотнуть головой:

– Прости, боярин, но сны ко мне являлись не по моему собственному желанию, а невзначай, внезапно. Я тогда только два сна увидел о будущем, которое УЖЕ изменилось, ведь княжеская рать ушла в Рязань, ты же вернулся к самому моменту вторжения, а не на разоренные пепелища… Да еще один был, много после, о смерти Федора Юрьевича… И больше ничего.

Коловрат, тяжело вздохнув, понятливо кивнул, и вздох его был столь тяжелым, что я поспешил его успокоить:

– Евпатий Львович, ведь в моем видении семья твоя уцелела, схоронившись в лесу, в зимовке. Я не думаю, что и в этот раз – как бы там оно ни пошло – что-то изменится!

Вновь кивок, но тоска в глазах обеспокоенного мужа и отца отступила. А я, воспользовавшись удобным моментом, мягко спросил:

– А не подскажешь ли мне, боярин, где находится светлица княжны?

Погруженный в свои мысли витязь равнодушно пожал плечами, гулко ответив:

– Да в башенке она, к терему пристроенной, где ж еще…

Но тут же взгляд его стал осмысленным и острым, и в глазах появилось недоверчивое выражение:

– А тебе зачем?!

Глава 14

– А тебе зачем?!

Взгляд Евпатия я встретил спокойно – не тушуясь, не опуская глаза, но и без вызова. После чего твердо ответил:

– Боярин, я должен увидеть княжну. Это важно и для меня, и для нее. Я должен поговорить с ней, но все, что я скажу, предназначено только для Ростиславы. И просто поверь мне – это важно.

Коловрат колеблется, но я уже приучил его верить моим словам и доверять мне, и в конечном итоге он отбрасывает свою подозрительность. Утвердительно кивнув, богатырь коротко произнес:

– Хорошо, я провожу тебя до светлицы княжны. Но никакого урона чести ее…

– Быть не может!

А вот тут мне приходится соврать, но Евпатий, скорее успокоивший свою совесть последними словами, фальши в моих уже не заметил. Развернувшись в противоположную сторону от подземного хода, он жестом показывает: следуй за мной.

…Мы минут пять петляем по лабиринтам внешне не такого и большого трехэтажного терема, подбираясь к светелке. При этом немного удивляет малочисленность слуг и гридей, охраняющих внутренние покои, однако уже у самой светлицы, словно овчарка, сторожит мой давний знакомец Еруслан, чьи глаза наливаются темным при виде меня. Уже загодя он зло рявкнул:

– Княжна почивать изволит, к ней нельзя!

Но, не обращая внимания на окрик, я продолжаю молча идти вперед, словно бы ничего не заметив, хотя боярин, опешив, замирает на месте. Однако когда дружинный шагнул вперед, преграждая мне путь, демонстративно схватившись за рукоять клинка, я достаточно громко, чтобы мой голос был услышан за дверью (щедро добавив в него ледяного презрения!), приказал:

– Доложи княжне, что прибыл тысяцкий голова Егор Елецкий, воевода княжеской дружины!

Еруслан не сдвинулся с места, пусть в глазах его и промелькнуло удивление напополам с легкой растерянностью. Подойдя же практически вплотную (если что, теперь я успею перехватить его правую руку, коль по дурости своей потянет меч из ножен!), я добил гридя:

– Ты оглох?! Не слышишь приказа воеводы, Еруслан?! Немедля доложи княжне о моем прибытии! А после отправляйся к князю Михаилу да передай ему: подле себя хочу видеть тебя завтра, когда поганые на штурм пойдут! Посмотрим, как ты будешь резок и смел в сече…

Глаза старшего дружинника полыхнули ненавистью, он весь будто подобрался, словно желая уже наброситься на меня, пальцы его на рукояти клинка напряглись, аж побелели… Завелся и я, мысленно приговаривая: ну, попробуй достать меч, тварина, я же тебе кисть сломаю! Даже представил себе в подробностях, как давний противник начинает тянуть клинок правой рукой, как я перехватываю ее запястье, как своей левой резко нажимаю на кисть противника, практически бью по ней, а после выкручиваю, заламываю до хруста сустава и вторящего ему крика боли…

Но в тот миг, когда мы оба уже готовы были начать действовать, дверь в светелку распахнулась и перед нами предстала сильно побледневшая от гнева Ростислава, буквально обжегшая гридя яростным взглядом:

– Пусти ко мне тысяцкого голову, Еруслан, и отправляйся к моему брату! Да не забудь доложить ему, что, когда воевода Мирослав сегодня повел дружинников на вылазку, ты увязался провожать меня до терема, трус!

Ратник дернулся, как от пощечины, и, залившись краской так, что стал похож на помидор, резко рванул от дверей светлицы, крепко ударив меня плечом в плечо. С гневом развернувшись вслед стремительно двинувшемуся по коридору дружиннику, я случайно встретился глазами с Коловратом, с неприязнью и недовольством наблюдающим за разыгравшейся на его глазах безобразной сценой. Реакция боярина отрезвила меня, и я воздержался от продолжения конфликта, а просто отвернулся от Еруслана.

Чтобы всего мгновение спустя поймать взгляд Ростиславы и утонуть в теплой глубине зеленых омутов ее очей, в одно мгновение обогревших душу…

Один шаг, разделяющий нас, и дверь за моей спиной закрывается. Еще шаг – и не пытающаяся сопротивляться княжна с выражением лукавого удовольствия на лице оказывается в моих объятьях. Тепло девушки, волнующие прикосновения ее гибкого, облаченного лишь в легкое платье тела, от которых меня буквально бросает в жар, едва уловимый запах чистой кожи и чего-то сладко-терпкого, женского… И я мгновенно забываю обо всем на свете! Всего удар сердца – и мои губы накрывают ее в жадном поцелуе; я словно пью Ростиславу, слившись с ней устами воедино!

Лишь спустя пару минут я буквально на секунду оторвался от красавицы и подхватил ее на руки, сделав шаг к кровати! Но, счастливо взвизгнув, княжна с неожиданным смущением произнесла мне на самое ухо:

– Нам больше нельзя, милый мой, желанный мой, нельзя… Лунных дней уже больше месяца не было, после той ночи они уже не пришли…

Упрямо донеся девушку до кровати, я не сразу понял смысл ее слов, а когда понял, бережно, словно хрупкую вазу, опустил ее на ложе.

– Ты… Непраздна?

Очень нежно взъерошив волосы на моей голове, Ростислава с потаенным счастьем ответила:

– Да! Я чувствую… Да, у нас будет ребенок!

На краткое мгновение я теряюсь и, возможно, даже пугаюсь неожиданного признания. Но то, что могло стать серьезной проблемой в моем времени (нередко решаемой абортами – фактически убийством детей в материнском чреве!), на фоне ужасающей войны и грозящего русичам истребления кажется уже не проблемой… Скорее благословением. Ибо после первого короткого испуга я вдруг ощущаю теплое спокойствие – ведь если и найду я теперь свою погибель, то и после останется здесь какая-то часть меня…

Но тут же страх возрастает многократно – страх за Ростиславу! Раньше я ведь просто боялся за красавицу-княжну и был готов поставить свою жизнь на кон, чтобы защитить ее. А теперь вот осознал, что защищаю уже не только свою женщину, но и своего ребенка! И от понимания этого у меня аж мороз по коже пошел…

Видимо, что-то изменилось в моем лице – изменилось настолько разительно, что девушка это заметила. Обеспокоенно, подозрительно нахмурившись, на секунду став очень похожей на старшего брата, она спросила прямо и строго:

– Ты не рад?

Усмехнувшись, я тихо выдохнул ей в самые губы:

– Рад… Только теперь за тебя стало еще страшнее…

Ростислава поняла, кивнула, тепло улыбнулась в ответ – правда, во взгляде ее просквозила легкая горечь… Но сомнений в голосе княжны я не услышал:

– Но ты же такой сильный, умный, смелый… Я точно знаю – ты нас защитишь…

Руки красавицы мягко обвили мою шею, потянули к себе – и я тут же подался навстречу, прильнув поцелуем к ее манящим губам… Но сердце при словах Славы очень больно сжалось, и чувство, что оно застыло в тисках, уже не отпустило. Любимая ведь так крепко верит в меня! Но верю ли я в себя так же крепко? В то, что мы сумеем отстоять Пронск при штурме десятикратно превосходящим врагом?!

В том-то и дело, что до настоящего мгновения я думал об этом, но не пропускал сквозь себя. События последних дней, череда засад, схваток, марш-бросков вымотали, опустошили едва ли не до донышка. Я уже столько раз рисковал собой, столько раз мог погибнуть – хоть бы и сегодня! – что привык к этому и воспринимал относительно спокойно. Погибну – и погибну, в каждой схватке вои принимают смерть. Все, что смог, все, что от меня зависело, сделал по максимуму – по крайней мере, так казалось до настоящего момента…

У меня ведь с начала боев не оставалось даже сил и времени задумываться, что именно со мной произошло, почему и отчего я оказался здесь! Да и желания на самом деле тоже не было… На марше голова пустая от усталости или забита планом очередного боя. Перед сном, когда я буквально проваливаюсь в забытье, едва коснувшись головой котомки, тоже не особо думалось…

Да и не стоит для меня вопрос, почему я безропотно впрягся во все происходящее, почему столь быстро погрузился в события, без особых рефлексий… Просто потому, что не смог иначе. С детства ведь любил историю своего края, своей Родины, своей земли… И сколько раз фантазировал, как бы поступил на месте тех, кто столетия подряд клал свои жизни на алтарь Победы, погибал, пытаясь если не выиграть, то хотя бы остановить, задержать врага…

Мой родной Елец девятнадцать раз погибал в схватках с татарами, самая известная из них – битва ельчан с гулямами Тимура-Тамерлана, десять дней штурмовавшего город, а после захвата и уничтожения его ушедшего в степь. На Москву Железный Хромец, громивший всех, кто пытался ему противостоять, так и не пошел, что объяснили чудом явления Пресвятой Богородицы (позже даже написали ее икону, так и называемую Елецкой)… Отличился Елец и в Великую Отечественную – именно с Елецкой наступательной операции началось контрнаступление под Москвой; о боях за город даже книгу художественную написали! Называется «На последнем рубеже»; прочитал, кстати, с удовольствием, подивившись исключительно хвалебным отзывам о ней. А позже узнал, что автор, мой земляк, и вовсе опубликовал ее бесплатно на одном из сайтов, лишь бы ельчане почитали….

Однако не туда я ушел мыслями… Я столько прочел о подвигах защитников Ельца, Руси, России, что позже и сам мечтал стать одним из них, стать офицером. Увы, проблемы со зрением помешали поступлению в военное училище, и попал я на истфак со своей любовью к истории, а позже увлекся реконструкцией… И вот мне выпал шанс, один на миллиард шанс изменить ход истории, воспрепятствовать вторжению Батыя на Русь! Шанс остановить геноцид, отбросивший ее в развитии на столетие назад и навеки расколовший Русь на восточную, чьим центром до вторжения был Владимир (а позже стала Москва), и западную. Западную, на время сплотившуюся под рукой Даниила Галицкого, искавшего помощи у европейских королей и пап да преданного ими и так и не решившегося дать татарам последний бой за свободу…

Вскоре после его смерти княжества западной Руси одно за другим поглотила Литва, она даже Ельцом владела, правда недолго. Урвала свой кусок от Руси и Польша… И с тех самых пор наши братья по крови и вере стали отдаляться от нас – чем ближе к западу, тем сильнее. А потом уж была и церковная уния, породившая греко-католическую церковь, и многочисленные войны с Литвой, а после и с Речью Посполитой… И хотя уже Российская империя, казалось бы, сумела собрать воедино практически все земли Древней Руси, воссоединения некогда единого народа уже не случилось. По крайней мере, воссоединения по содержанию, не на бумаге…

А быть может, и не было никогда единого народа? Может, где-то в глубине души мы так и остались северянами, вятичами, голядью, кривичами, полочанами и дреговичами, древлянами, полянами да уличами?! Может, русичам просто не хватило времени побыть единым целым после крестильной купели Владимира Красное Солнышко, из которой бывшие некогда разноплеменными славяне выходили единым народом? Распалась Киевская Русь уже при правнуках Владимира Святого на отдельные княжества, и с тех пор братская кровь щедро проливалась теми, кто еще не забыл: я кривич, он полянин, этот вятич, а последний и вовсе дрегович…

А с другой стороны, Микула и большинство ельчан (как и Егор) – северяне по крови. Но сражаемся мы бок о бок с вятичами и не видим различия друг меж другом. И уже спешит к нам на помощь сильное войско владимирцев, чье княжество возникло в землях голяди, да с ними степенно марширует полк тяжелых новгородских пешцев – ильменских словен… И все мы говорим на одном языке, все верим в единого Бога, все мы похожи друг на друга и для врага мы едины… Для монголов и покоренных мы все орусуты… Русичи.

Хотя ведь монголы первыми силой заставили сражаться русичей с русичами, погнав хашар (захваченных ими на Руси рабов) впереди себя живым щитом, принуждая засыпать рвы под обстрелом со стен и даже драться с единоверцами и родичами…

Так вот, рискуя собой едва ли не каждый день, я как-то перестал болеть душой за то, выйдет ли у меня остановить врага, обескровить, уничтожить его осадные орудия или нет. Вроде бы что-то и получалось, но жизнь каждый раз вносила свои коррективы в, казалось бы, красивые, четкие планы. Впрочем, если не ошибаюсь, еще Мольтке, гений кайзеровского генштаба, говорил: «Все планы, столь четкие и выверенные на бумаге, рушатся при первом выстреле с вражеской стороны». Не дословно, может, и не Мольтке это сказал, но очень жизненно… Мертвому все равно, что будет дальше, верно? Вот и я успел уже перегореть, ежедневно подвергаясь опасности.

Но вот сейчас я легонько, трепетно прижимаю к себе ту, что поверила в меня, что подарила мне свою любовь, свою честь, рискуя при этом вызвать ярый гнев крутого нравом отца и навсегда получить клеймо порченой… Ту, что понесла уже моего ребенка… Обнимая любимую, я словно проснулся от последних ее слов. Я понял, насколько мне страшно проиграть – не погибнуть в бою, а именно проиграть, не сумев оборонить Пронск, не остановив Батыя, не защитив Ростиславу и наше будущее дитя, чья жизнь только зародилась в еще плоском животике возлюбленной…

Я мягко отстранился от княжны, аккуратно взял ее ладошки в руки, грея своими, после чего сказал:

– Мне пора, Слава. Еще очень многое нужно успеть сделать перед штурмом, чтобы отразить его, и на все про все у меня лишь эта ночь. Я очень хотел увидеть тебя… И увидел. А заодно вспомнил, за что сражаюсь… И теперь уже точно не забуду.

Закончил я свою путаную речь легкой, виноватой улыбкой. В глазах же девушки промелькнуло огорчение напополам с пониманием, и она ласково улыбнулась в ответ:

– Иди, Егор, я все понимаю. Знай, я очень рада, что ты выжил, что здесь и сейчас ты с нами. Это словно держит меня… теперь.

Она не стала говорить про смерть отца – и так все понятно. А после короткой паузы любимая твердо произнесла, с абсолютной уверенностью в голосе:

– Я знаю – ты нас защитишь.

Произнеся нас, она положила руку себе на животик – и меня буквально захлестнуло волной щемящей нежности! А после – яркого гнева к захватчикам, посмевшим угрожать жизни моей любимой. Даже нет, не так – жизням моих любимых! Энергично встав (полученные эмоции меня здорово взбодрили), я уже шагнул к двери, кивнув княжне, но тут же остановился.

– А когда мы расскажем обо всем твоему брату? Мы теперь должны ведь… жениться?

Как я ни старался держать свой голос ровным, он дрогнул на последнем слове. Но Ростислава будто бы этого и не заметила и, мягко поднявшись с кровати, приблизилась ко мне практически вплотную.

– Обождать нужно. Теперь сорок дней траура по отцу, и не только по отцу. Не до свадеб сейчас, горе едва ли не в каждом доме… Вот остановишь поганых, тогда и поженимся.

Хм, сказала, будто: а вот устроишься на работу, тогда и… Не так-то это легко, остановить Батыя! Но любимая меж тем уже подалась вперед и сама первой поцеловала меня, неожиданно горячо и страстно, так, что в голове зашумело, и я, уже не контролируя себя, стиснул ее в своих объятьях да потянул подол платья вверх… Но тут за дверью раздались близкие шаги – и мы одновременно отпрянули друг от друга! Однако я не отказал себе в удовольствии посмотреть в ее шалые, затуманенные поволокой, блестящие глаза, полюбоваться счастливой улыбкой приоткрытого в порывистом дыхании рта, высоко вздымающейся грудью… После чего совершенно искренне произнес:

– Я люблю тебя!

И с каким же сердечным теплом, с каким мягким, лучащимся светом в глазах она призналась в ответ:

– А я люблю тебя…

Внутри меня что-то сладко замерло, и я был готов уже вновь заключить девушку в объятья, опять позабыть обо всем! Но тут половицы скрипнули уже под самой дверью, и, кивнув княжне, я резко дернул ручку.

На пороге замер Коловрат, недобро на меня взирая. После чего перевел взгляд на Ростиславу – и перед ней он уже смущенно склонил голову, не найдя при этом следов запретного, что могло бы произойти в светлице. Распрямившись же, боярин произнес:

– Сюда следует князь Михаил. Если ты уже все, что хотел поведать княжне, поведал, лучше бы тебе покинуть ее покои, Егор.

Я с легкой усмешкой кивнул Евпатию, после чего с показушной лихостью, предназначенной прежде всего для возлюбленной, ответил:

– Вот князь мне как раз и нужен! Он ведь мне кузнецов обещал да умельцев, что по дереву работают!

Глава 15

Легкий лязг металла, в основном издаваемый кольчугами или панцирями воев, перебегающих от бойницы к бойнице, шумное дыхание ратников да удаляющийся от меня по галерее облама голос священника, читающего молитву, – вот и все, что тревожит напряженную тишину внутри городней. И словно усмехаясь над ней, за кольцом стен тысячами голосов громогласно перекликается огромное людское море – море татар, начавших движение к крепости.

Прут впереди себя поганые крытый таран, тянут к башне обе катапульты, и десятки лестниц с железными крючьями поверху, и десятки скошенных штурмовых щитов в полтора человеческих роста. А первые ряды атакующих держат над головами фашины – тугие вязанки с хворостом, коими обычно закидывают ров… И, наблюдая за огромной толпой врагов, настоящей тьмой монголов и покоренных, начинаешь невольно повторять слова молитвы, услышанные от обходящего дружинников батюшки:

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится…

Слова девяностого псалма, едва слышимо произнесенные вслух, всплывают в памяти Егора будто сами по себе, и так же, словно сами по себе, их шепчут мои губы. Но, странное дело, произнося их, я словно бы успокаиваюсь, а страх и вовсе отступает после строчки:

– …и тьма одесную тебе, к тебе же не приближится…

Не про эту ли тьму речь-то шла?!

– Ну что, братцы, за мной, к башне!

Микула только крякнул, поднимая на руки тело станкового арбалета, а треногу подхватил зло косящийся в мою сторону Еруслан. Во время ночного разговора с князем мне неожиданно легко удалось выпросить гридя к себе на помощь. Впрочем, тот не выказал особого испуга или недовольства, только глаза его при этом все так же зло сверкали, что заставило меня помыслить уже совсем о плохом… Кто знает, что пришло в голову зловредному старшему дружиннику? Вдруг замышляет в горячке боя ударить в спину?! Потому-то я и решил поставить его в только что сформированный расчет – пускай на виду будет, да и Микула за ним присмотрит! А то мало ли что… Как говорится в пословице: «Держи друга близко, а врага еще ближе».

Михаил Всеволодович сдержал слово, оказав мне полную поддержку с мастеровыми. И наоборот, обо мне и княжне он даже и словом не обмолвился. Странно, конечно, такое ощущение, что Еруслан и вовсе ничего не сказал о моем визите к сестре Михаила… Но факт есть факт – про Ростиславу речь не заходила, обсуждали мы исключительно оборону Пронска.

После разговора с князем я едва ли не всю ночь провел в самой большой кузнице града, где уже ближе к рассвету и появился наш первый стреломет – точнее, станковый арбалет! Ибо назвать его стрелометом будет совсем неправильно, ведь бьет он не стрелами и даже не болтами – сулицами! Вязанку которых я, собственно, и несу в руках…

Для мобильности и легкости в транспортировке наш собственный «порок» сделали из двух частей. Первая – станок-тренога. Ничего сложного – три скрещенных, скованных сверху металлических прута мне по грудь высотой с заостренными втоками (для лучшей устойчивости). А венчает треногу еще один прут с «яблоком» на конце – металлическим кругом наподобие наверший для рукояти мечей. Он служит частью шарнирного соединения – сверху на него садится втулка, утопленная по центру деревянного ложа арбалета.

Ну и вторая часть – сам арбалет. С ложем никаких проблем не возникло – его изготовили из сухого дубового бруса, чуть более длинного, чем древко сулицы, выточив внутри направляющий желоб под дротики да удобный приклад под мое плечо. Не случилось затруднений и с воротом, и со спусковым механизмом – частично мастера копировали стандартный самострел, а как довести до ума ворот, подсказал уже я. И к моему вящему изумлению, мастера поняли все с первого раза! А впрочем, чему тут удивляться? Принцип ворота русичам ведь вполне известен, им же едва ли не каждый колодец оборудован…

А вот с плечами для арбалета пришлось повозиться – в итоге их изготовили из дерева, окованного железом, с трудом, экспериментально подобрав конструкцию с требуемой прочностью и гибкостью. Да еще и тетиву требуемой прочности и длины пришлось спешно плести из жесткого конского волоса…

Но как бы то ни было, на рассвете станковый арбалет был готов, и совершенно разбитый я, успевший подремать за ночь не более часа, испытал его на дальней от татар стене. Никаких прицельных приспособлений, фактически целиться приходится по древку сулицы, вкладываемой в направляющую. Но ведь бьет же на двести шагов со стены, бьет! И относительно точно…

Остается только надеяться, что китайцы приблизят свои пороки на эти самые двести шагов! Ну и заодно, чтобы плечи да тетива пробного образца выдержали нагрузку. Мастеровые к следующему дню пообещали уже пяток таких самострелов, да еще более сильных. И думается мне, что, напряги их Мирослав раньше, подобным агрегатом оснастили бы уже каждую башню… Но не напряг.

И как итог, артиллерию врага мы встречаем с единственным опытным образцом.

– Все, тормози! Отсюда бить буду!

Я приказал дружинникам остановиться за один пролет городней слева от надвратной башни. Поначалу мне и предлагали в ней расположиться, но какое-то шестое чувство заставило меня выбрать позицию на стене, на относительном удалении от ворот. Общее командование дружиной на себя принял Кречет – ему бы, по уму, и быть тысяцким головой… Да не удержался я от того, чтобы не похвастаться перед княжной и князем Пронским, потянул на себя одеяло! Впрочем, дядька мое назначение воспринял относительно спокойно. И если вести бой у него получается однозначно лучше, то при планировании боевых операций окончательный голос практически всегда остается за мной. По сути, ранее мы командовали отрядом вместе, потеснив Твердислава Михайловича, а после и прочих сотников, и даже с Захаром Глебовичем говорили на равных, и ведь у нас неплохо получалось! Так что, посопев немного, Кречет согласился признать меня новым воеводой, а я тут же назвал его своим первым помощником… В тоже время уточнив, что в будущей схватке беру на себя противостояние вражеской «артиллерии».

И вот час этой самой схватки настал: ворог катит катапульты по направлению именно к башне. Похоже, шестое чувство меня подвело…

– Давай, Еруслан, ставь треногу. Да нажми на нее покрепче, чтобы держалась прочнее!

Запыхавшийся от бега старший дружинник послушно выполняет мои указания, а секунду спустя Микула с хеканьем водружает тело арбалета на станок. Благодарно кивнув другу, я прильнул к самострелу, утопив приклад в плечо, и принялся накручивать ворот, не забывая при этом посматривать сквозь бойницу в поле.

А секунду спустя грязно выругался: расчеты катапульт остановились где-то за две с половиной сотни шагов от стен.

– Твою же ж!

Дергаю за спуск – и тетива громко, практически оглушительно хлопнула в замкнутом пространстве боевой площадки. После чего я резко разворачиваюсь к Микуле:

– Скорее снимай его! Нам нужно в башню!

Ельчанин молча кивает, схватившись за тело самострела. А как только он его с усилием поднял, я одновременно с Ерусланом кинулся к треноге – решил помочь вырвать ее из дерева. И гридень неожиданно спокойно уточнил:

– Не достанем?

Я только отрицательно мотнул головой и тут же рявкнул:

– Давай!

Треногу мы освободили дружным рывком. С некоторым усилием выпрямившись, я передал ее Еруслану и отрывисто приказал:

– Бегом, братцы, поднажмите!

«Братцы» поднажали, громко затопав по раскату, и я устремился следом, легонько жалея про себя соратников, вынужденных бежать с немалой тяжестью. Но мне, как стрелку, сейчас уставать никак нельзя, иначе трясущиеся от напряжения мышцы не позволят мне точно выстрелить. Впрочем, и вязанка с двадцатью сулицами весит далеко не мало! Правда, у остальных членов расчета также перекинуто за спину по пять дротиков в кожаных чехлах… А ведь пока мы спешим к надвратному укреплению, наши лучники уже принялись бить по приблизившемуся ворогу, отправив в полет первый залп стрел!

…Десяток-другой секунд бега – и мы оказываемся на боевой галерее надвратной башни, возвышающейся над обламом стены, считай, на полтора человеческих роста. Не знаю, хватит ли мне этой высоты, чтобы достать расчеты катапульт, может, и стоит подняться в сторожу… Однако там маловато места, чтобы развернуться, да и времени нет: вон уже заканчивают заряжать катапульты поганые, сейчас начнут обстрел!

– Ставим!

В этот раз размещение станкового арбалета (крепко смахивающего на «скорпион» римских легионеров) занимает считаные секунды. Но прежде чем я успеваю натянуть ворот, а Микула вложить сулицу в направляющую, в башню попадает один из двух пущенных китайцами снарядов! Он врезается в рубленную в два бревна стену чуть ниже и правее бойниц, но языки пламени огнесмеси быстро побежали вверх, попав в поле зрения… Нервно сглотнув, я прицелился к стоящей слева катапульте, рисуя взглядом прямую линию по древку дротика к снующим у пращи порока поганым, а после выдохнул…

И нажал на спуск.

– Зараза… Е-мае…

В этот раз я допустил ошибку, не слишком плотно прижав приклад «скорпиона» к плечу, за нее и поплатился ощутимым ударом тыльника! Отдачи тут как таковой нет, это не пороховое оружие, но все же в момент спуска дергает… А сулица не долетела шагов как минимум двадцать до камнемета, сбив с ног неудачливого татарина!

Эх, не хватает высоты…

– Микула, Еруслан, помогите мне это все поднять в сторожу.

Мой голос звучит ровно и спокойно, как будто и не слышно за стеной гула многотысячного войска татар, как будто не тянутся вверх, к бойницам, все более широкие языки пламени.

Как будто не врезались секунду назад в башню еще два снаряда с зажигательными смесями.

Елецкий богатырь, как кажется, что-то хотел сказать, помешать мне, но промолчал, встретившись со мной взглядом. После чего молча сдернул тело арбалета, подняв его на руках, а следом мы вырвали из пола и станок.

Короткий подьем по крутой лестнице, и Микула, первым достигнувший сторожи, устанавливает переданную ему треногу, а затем закрепляет на ней самострел. За это время пороки татар успели синхронно ударить еще один раз, и снизу раздался дикий крик обожженных людей… Похоже, поганым каким-то чудом удалось вложить снаряд точно в бойницу.

Спустившись на лестничный пролет, северянин внимательно, ищуще посмотрел мне в глаза, после чего взволнованно спросил:

– Егор, ты точно уверен? Башня уже горит, еще немного, и ты просто не сможешь спуститься вниз!

Всего секунду я медлю с ответом, всерьез колеблясь в душе. То, что сказал порубежник, – правда. Но если я даже не попытаюсь потягаться с расчетами пороков, то они однозначно разобьют обламы на нескольких участках стены, позволив гулямам и спешенным половцам начать общий штурм! И коли не сдюжим мы в рукопашной, коли войдут татары в город… Как мне потом жить с тем, что я испугался огня и единственный, кто мог хоть как-то помешать врагу, ничего не сделал?!

Пусть даже оставшийся срок моей жизни будет совсем недолог…

Что-то такое прочел в моих глазах Микула – то, что убедило его промолчать, когда он услышал мое твердое: «Я должен». Остановить меня он уже не пытался… А вот во взгляде Еруслана, подавшего мне свой запас сулиц, я с удивлением разглядел одобрение и даже признание… Что неожиданно сильно меня взбодрило. Кивнув обоим ратникам, я строго приказал:

– Уходите из башни, меня не ждите!

После чего принялся быстро карабкаться наверх…

Н-да, маленькая караулка явно не рассчитана на то, чтобы стать боевой площадкой для мини-«скорпиона»! Впрочем, места поставить треногу и встать у самострела хватило – после того, как я закрыл за собой люк над лестницей. Да и дышится тут не в пример легче и свободнее, и обзор шикарный! Позволяет оценить весь масштаб превосходства тумена над силами защитников…

Старательно натянув ворот арбалета, я вложил в направляющий желоб новый дротик, после чего развернул его в сторону катапульты, находящейся справа. С высоты сторожи стало понятно, что до нее сейчас все же на десяток шагов ближе… Китайский расчет уже перенес огонь на стену, стараясь уложить не столь и большой, но увесистый булыжник в боевую галерею!

С первого раза, правда, не получилось – камень врезался под облам. Зато по бойницам щедро ударили срезни: поганые приблизились на сто шагов, и теперь стрелы летят в смертельных врагов уже с обеих сторон!

Хорошо хоть по мне татары еще не бьют…

Несколько секунд на прицеливание, пока я все так же пытаюсь провести прямую линию по древку сулицы к вражескому пороку, а после, утопив приклад в плечо, нажимаю на спуск.

Хлопок!

В момент выстрела меня все равно чуть тряхнуло, но на точности полета дротика, впрочем, это не сказалось. Сулица пролетела метров примерно сто шестьдесят – сто семьдесят и вонзилась в землю за десяток шагов от катапульты.

– Ну ничего, сейчас я достану тебя, вражина…

Очередная неудача меня не сбивает. Я просто не даю отчаянию захлестнуть сознание, вновь натягиваю тетиву воротом и вновь укладываю дротик в желоб. И вновь примеряюсь к его древку, интуитивно приподняв линию прицеливания на три пальца выше, не обращая никакого внимания на все усиливающееся внизу пламя… И наконец пальцы правой нажимают на рычаг спуска.

Хлопок!

Сулица в этот раз летит дальше и удачно вонзается в одного из суетящихся у катапульты китайцев – метрах в четырех левее порока, но на одном с ним уровне!

– Есть!!!

Моему восторгу нет предела! Забыв обо всем на свете, я в очередной раз спешно натягиваю ворот, вновь заряжаю «скорпион», вновь прицеливаюсь в сторону обслуги катапульты, явно замедлившейся после моего третьего за сегодня выстрела. Только сейчас поняли поганые, что и по ним ведется огонь, а главное, что их достают! Китайцев тут же прикрыли щитами нукеры, но разве простой щит остановит дротик, пущенный из станкового арбалета?!

В этот раз я взял не только на три пальца выше, но на два правее, после чего вновь нажал на спуск.

Хлопок!

Очередная сулица ударила в камнемет. Следом полетела еще одна, и еще, и еще… Из трех пущенных дротиков один также попал по пороку, второй угодил в землю рядом с ним. А третий вонзился в воина, закрывшего собой китайского инженера, насквозь прошив и деревянный щит, и тело нукера, отбросив его на спину! Катапульта на время замолчала – схоронились за ней вороги, боясь подойти к праще и загружать в нее камни!

Обрадовавшись, я развернул арбалет в сторону второго порока, все это время безнаказанно бьющего по стене слева от башни. Но в этот миг в сторожу залетел срезень, пролетевший в десятке сантиметров от моего плеча! Он ударил в заднюю стенку справа, и я рефлекторно развернулся, посмотрев назад.

А следующий срезень ударил мне точно в грудь.

Широкий наконечник не пробил чешуйчатый панцирь, надетый поверх кольчуги, но удар под дых получился крепким, перехватило дыхание. Сев на колени и сжавшись у передней стенки сторожи, пытаясь восстановиться и начать нормально дышать, я отстраненно подумал о том, что лучники врага не просто так принялись бить по самой высокой точке башни. После пяти выстрелов с одной позиции, да еще и по их драгоценному камнемету, меня уже невозможно было не заметить…Увы, составные луки степняков позволяют достать до сторожи вблизи стены, а ворог, пока я кошмарил один из расчетов, уже подошел к городням. И, к сожалению, лучников у татар гораздо больше, чем у нас, – едва ли не каждый второй нукер во тьме!

А потому как только поганые подобрались на убойную дистанцию своих биокомпозитов, плотный шквал их срезней заставил дружинников замолчать. Мы с Кречетом заранее обговорили, что, когда в бойницы начнут плотно залетать вражеские стрелы, наши вои перестанут в них отсвечивать, чтобы избежать лишних потерь. Выпустив максимум срезней, пользуясь преимуществом стрельбы с возвышения, после они должны были встать по двое у каждой из бойниц, справа и слева от проема. И продолжить бить по врагу, только не прямо, а уже сбоку. Этакий недофланкирующий огонь, ибо вести полноценную стрельбу вдоль стен возможно только с вынесенных вперед башен… Увы, русское оборонительное зодчество до этого еще не дошло. Но и так врага вполне можно достать у рва, не противостоя ему в открытую и сберегая жизни ратников.

Хороший план, всем хороший, вот только он прямо предусматривал, что в определенный момент мы уступим инициативу подступившим к стенам ворогам. И сейчас это аукнулось лично мне: стрельба поганых по моей стороже только усиливается – уже десяток срезней торчат из противоположной стенки! Да еще из-под люка пошел плотный белый дым, и ревущее внизу пламя оптимизма не прибавляет…

Видать, предчувствие меня все же не обмануло.

Глава 16

Хороший вышел удар под дых – не меньше чем на минуту меня скрутило! Зато пока я, съежившись, сидел у стенки, татары прекратили стрелять по стороже. Правда, и пламя на нижнем ярусе загудело все отчетливее, и, как кажется, башню даже покачнуло пару раз… Ощущение, будто только садишься в лодку, и ее качает. По совести сказать, на высоте это крайне жутковатое ощущение…

Невольно вспомнилась история раскопок Волынского Изяславля, где во время работ у надвратной башни был найден арбалетчик с поясным крюком для взведения самострела – важная, между прочим, находка! Ведь, учитывая дату гибели крепости – 1241 год, – этот поясной крюк является старейшим из всех обнаруженных аналогов в Европе. Так вот, когда-то я восторгался этой находкой и остро завидовал археологам, ее сделавшим, а теперь сам почувствовал себя обреченным на гибель арбалетчиком, и никакого восторга что-то не наблюдается…

Первая мысль, посетившая меня сразу, как только я смог нормально дышать, была крайне проста и доступна: «Бежать, спасаться!» Но тут же перед внутренним взором предстало лицо Ростиславы, твердо, уверенно произносящей: «Я точно знаю, ты нас защитишь». И вместо того чтобы открыть люк (из-под которого дым идет уже плотными клубами, еще чуть-чуть – и ничего уже не увидишь!), я с отчаянным рыком встал к «скорпиону».

Стрелять по второй машине уже невозможно – враг начал ее перемещать, и она, увы, оказалась вне досягаемости полета сулицы. И, к слову, татары по левую руку уже пошли вперед, стремительно закидывая ров фашинами прямо на моих глазах. Да позади их замерли штурмовые колонны гулямов с лестницами, встав напротив пока только двух проломов в обламе…

Времени осталось немного – дым, скрывающий меня от чужих глаз, скоро затмит и мой собственный взор. И дышать станет нечем даже здесь, в продуваемой стороже, венчающей башню! Понимая это, я быстро сориентировался и вновь направил арбалет на катапульту, замершую справа, ее расчет как раз принялся активно обстреливать городни, примыкающие к вратам…

Натягиваю ворот, вкладываю дротик в желоб, примеряюсь к поганым… Последние суетятся у канатов, прикрепленных с обратной стороны метательного рычага – дерни за них резко и дружно, и праща вихревой катапульты отправит камень в полет… Однако я опережаю врага, первым нажав на спуск!

Хлопок!

И словно в награду за мою стойкость и решение остаться, сулица врезается точно в спину одного из членов расчета, отбросив его животом на катапульту! Так и не произведя собственного выстрела, китайцы и подчиненные им нукеры бросились в разные стороны от канатов… Вновь натяжение ворота, вновь свое место в направляющей занимает очередной дротик – и я бью по обслуге, прячущейся теперь за щитами покоренных. Кажется, я хорошо пристрелялся – сулица прошибает щит, сбив наземь закрывшегося им врага! Атакованный мной расчет в панике прячется за камнемет, пока я заряжаю «скорпион» в третий раз… И следующие два выстрела произвожу по «черепахе», сложенной из щитов охраны. Но, увы, оба дротика врезаются в крепкие перекладины порока, так и не сумев пройти в щель меж ними и не нанеся врагу особого вреда.

Впрочем, целиться из-за дыма стало уже гораздо сложнее, как и дышать. А тут еще при последнем выстреле вся башня ощутимо вздрогнула: татары закидали фашинами ров у ворот (за ночь расчищенный ополченцами) и подкатили к ним таран. И первый же его мощный удар сотряс горящее укрепление от основания до самой верхушки…

Оставаться здесь и далее – безумие, все, что я мог, уже сделал. Увы, займи я позицию в стороже пусть даже в самом начале, это ничего в конечном счете не изменило бы: уничтожить расчеты врага стрельбой всего лишь одного «скорпиона» нереально, как и повредить им вражеские пороки. Только сейчас в голову пришла запоздалая мысль, что можно было попытаться расширить желоб арбалета, сделать его двойным – более узким снизу, для заряжения сулицей, и расширенным сверху, для камней или малых горшков с собственной зажигательной смесью. А заодно изменить конструкцию деревянного ползунка, натягиваемого воротом и осуществляющего спуск. Тогда бы получилось что-то вроде аркбаллисты, точнее помеси ее со «скорпионом»…

Ощутив зыбь под ногами после нового толчка тарана, я дернулся к люку, молясь, чтобы пламя не отрезало мне дорогу назад, но только я открыл его, как мощный столб огня ударил мне в лицо! Рефлекторно отпрянув в последний миг и почуяв при этом острый запах паленой шерсти да слишком близкий треск чего-то горящего, я судорожно сбил пламя с бороды. А после неверяще уставился на языки пламени, высоко поднимающиеся из открытого люка, да где-то на задворках сознаниях тихо промелькнул термин из прошлой жизни: «обратная тяга»…

Все?! Это все?!

И я больше никогда не увижу Ростиславу, не возьму на руки нашего ребенка?!

…Да не будет никакого ребенка – княжну убьют при штурме града…

– Нет, твари, еще далеко не все!!!

Паника мгновенно трансформировалось в отчаяние, а отчаяние переродилось в ярость обреченного, загнанного в угол. Мой угол – это крохотная сторожа на высоте трехэтажного дома, даже чуть выше. Прыгать вниз – не вариант (по крайней мере, я еще на это не решился), а огонь скоро доберется и до меня… Но, пока не добрался, понимая, что в запасе у меня остались считаные пара минут, я вдруг очень остро захотел сделать что-то значимое, стоящее – что-то, что запомнилось бы! Голова неожиданно прояснилась, мысли стали четкие и емкие, ассоциации с аркбаллистой заставили вспомнить о зажигательных болтах к ней. И сразу после острого сожаления о том, что можно и нужно было попробовать изготовить аналоги, я вдруг понял, что должен сделать!

Выхватываю очередную сулицу и засовываю ее наконечник в огонь, положив древко у самого люка. Сам резко встаю к «скорпиону» и спешно натягиваю ворот. Готово! Еще один удар в ворота, но я уже немного привык, и башня пока еще держится…. Выжидаю десяток-другой секунд, а после подхватываю весело горящий у острия дротик да закрываю, обжигаясь, деревянный люк. Вкладываю снаряд в желоб, ощущая, как становится горячо левой ноге, опирающейся на деревянную заслонку – она вскоре вспыхнет прямо под стопой… Абстрагируюсь от всего, четко понимая, это мой последний выстрел… Тщательно прицеливаюсь… Жму на спуск.

Хлопок!

– Да-а-а-а!!!

Не в силах сдерживаться, я завопил от радости! Так и не потухшая в полете сулица впилась в тросы катапульты у самого рычага, где они и крепятся! Впилась, не упала вниз, и прямо на моих глазах огонь перекинулся на веревки – есть чему радоваться!

Но тут же под левой ногой хрустнуло, и, вскрикнув от невыносимой боли, я каким-то чудом вырвал стопу из обугленного пролома в люке; следом взметнулся язычок пламени. Вновь удар тарана, потрясший башню, и что-то внизу с грохотом рухнуло, а тесаное дерево под ногами зашаталось еще сильнее… С отчаянием оглядываюсь назад, свесившись через парапет сторожи, и тут же начинаю ругаться на самого себя – ругаться от радости и злости на собственную дурость! Спешно перелезаю через парапет, достаю нож из ножен и со следующим толчком прыгаю вниз, успев крикнуть:

– Господи, спаси!

Пролетев меньше метра, я приземляюсь сперва ногами, а после больно бьюсь задницей о наклонную крышу шатра, молясь, чтобы она выдержала, и она выдерживает! Съезжаю по ней, словно по горке (благо внизу ледок еще не весь потаял), и вновь прыжок, только теперь уже на двухскатную кровлю, венчающую городню, примыкающую к надвратной башне! И ожидаемо падаю, не удержавшись на ногах, съезжаю по кровле вниз, в сторону углубленного внизу перибола… Куда лететь по-прежнему несколько метров, и не избежать мне серьезных травм! Облачен ведь и в панцирь, и в кольчугу, мягкого приземления с ними точно не выйдет…

Но в последний миг я все же успеваю вонзить нож в крышу и повиснуть ногами над провалом! Клинок тут же ломается, но отчаянным усилием мне удается схватиться пальцами за доски кровли, вновь задержать падение, хотя и понятно, что провисеть удастся считаные секунды… Невероятным напряжением всех мышц пытаюсь закинуть ноги на внутренний парапет городни, пятки скользят по нему, и тут же срываются…

– А-а-а-а-а-а!!!

Я кричу от боли в немеющих пальцах, и ярости, и страха, понимая, что вот-вот сорвусь… Но в этот же миг мои соскользнувшие с парапета ноги кто-то хватает и тянет к себе! Держаться становится легче, а снизу раздается такой родной и знакомый голос:

– Давай, отпускай! Подхватываем!

И у меня на глаза наворачиваются слезы признания и счастья – Микула, друг, не бросил… Чуть отклонившись назад и качнувшись, я попытался рывком нырнуть вперед, помочь соратникам, и уже в момент падения правую руку подхватывает чья-то крепкая кисть! В ответ я что есть мочи стискиваю предплечье своего спасителя, и меня наконец-то затягивают наверх! Уже оказавшись над парапетом и осознав, что спасен, я с безмерным удивлением понимаю, что северянину помогал Еруслан, как раз и поймавший мою руку…

Вот это да!

– Ну спасибо вам, братцы! Выручили!

Микула довольно хохотнул, а старший дружинник лишь молча кивнул, но тут же заметил:

– Сейчас каждый меч на счету. Воевода Кречет остался по правую руку от надвратной башни, здесь же только два сотника. И помощь нам теперь быстро не поспеет, сходни срублены! Да и поганые уже лезут по лестницам… Так что командуй, тысяцкий голова!

Последнее было произнесено уже с едкой усмешкой, на которую я, впрочем, не обратил особого внимания. Сейчас оно отвлечено на замеченный мной пролом во внешней стенке облама, всего в шести метрах впереди нас. Да на зацепившиеся за края бреши крючья штурмовой лестницы и пытающихся проникнуть внутрь городни татар!

Одного, уже поднимающегося по верхним перекладинам, встретил точный укол рогатины с тяжелым, массивным наконечником. Гулям закрылся щитом, но сильный удар пробил доски защиты и сбросил отчаянно завопившего нукера с лестницы! Однако не стих еще его крик, как в пролом залетело сразу три срезня, и один рассек бедро смелого русича, а второй ударил в кольчугу в районе плеча. Стрела, пущенная в полет тугим составным луком, пробила стальные звенья, пусть и неглубоко впившись в плоть, и ратник упал на спину, коротко вскрикнув от боли…

– Помочь раненому и отойти от бреши, сомкнуть щиты! Первый ряд – с копьями и топорами, второй – с луками! Нечего под срезни подставляться, к пролому не подходить! Тех, кто показался на лестнице, сбиваем стрелами, кто сумеет подняться – колем и рубим, не пуская внутрь городни. Брешей будет не столь и много, а поганые смогут вести штурм только сквозь них – здесь и сломаем выродкам хребет!

У каждой боевой секции стены примерно по пять-шесть бойниц, от ворот же до глухой, угловой башни десять городней, каждую из которых защищало до двадцати ратников. Китайцы пока сделали только по одному пролому в двух секциях-городнях, сейчас ломают третью… Увы, сколько-то воев уже убито и ранено за время перестрелки с лучниками татар, ударов глыб, пущенных катапультами, в попытках остановить штурмующих, поднимающихся по лестницам к брешам. Но все же на нашей секции облама уцелело двенадцать ратников, спешно строящихся поперек галереи в две равные группы по два лучника, и четыре щитоносца, вооруженных топорами и копьями. И на моих глазах показавшегося в проломе поганого сбило сразу двумя угодившими в его грудь стрелами!

Развернувшись к соратникам, я обратился к обоим членам теперь уже бывшего расчета:

– Микула, ты идешь до края стены и предупреждаешь всех, как встречать ворога. А ты, Еруслан, поспеши ко второму пролому, берешь его на себя! Я же покуда здесь останусь… И что с Твердиславом Михайловичем?

Твердислав Михайлович был поставлен оборонять ворота, с ним в башне встало два десятка уцелевших елецких арбалетчиков. Столько же воев с самострелами усилили гарнизон угловой, так называемой глухой башни по левую от нас руку, стоящей напротив ворот уже внутреннего тына. Если что, арбалетчики ударят в спину тем, кто попытается разбить их створки, атакуя по периболу… Так вот, когда мы забегали в надвратное укрепление, я не разглядел Твердислава, теперь же оно целиком охвачено пламенем… А ведь судьба храброго воеводы мне далеко не безразлична!

Северянин, к моей вящей скорби, отрицательно мотнул головой:

– Крепко обожгло его, унесли вместе с еще пятью пострадавшими ратниками. Остальные разделились, пытаются добить до катапульт.

Я облегченно выдохнул – думал, что уже погиб земляк! – а после раздраженно мотнул головой:

– Не добьют они, только зря подставляются! Собери их, Микула, держи подле себя. Чую, еще пригодятся нам в бою самострелы… Ну все, братцы, поспешите!

Оба гридя побежали вперед, по коридору-раскату, пригнувшись и успешно миновав пролом, а я встал плечом к плечу к воям, замершим в ожидании у бреши. Спустя всего пару секунд показалась голова очередного ворога, и тут же в лицо его ударил точно пущенный срезень! Не скрывая своего ликования, я громко, обрадованно воскликнул, обращаясь к меткому лучнику:

– Молодец, так держать! Так мы только стрелами их перещелкаем!

Увы, стоило мне лишь произнести подобное вслух, как следующий же ворог, поднимаясь по венчающим лестницу перекладинам, заранее закрылся щитом. А поднявшись до пояса, после короткой паузы он буквально впрыгнул внутрь городни! И тут же вскочил с досок настила, кинувшись к воям…

Два срезня ударили нукера в спину, швырнув на ратников, но не пробив прочного ламеллярного панциря. Впрочем, равновесие поганый потерял, а секунду спустя был сбит с ног стремительным уколом рогатины, ударившей в его горло! Татарин как раз немного опустил щит из-за толчка в спину… А я с удивлением понял, что поднявшийся наверх есть не монгол-тургауд, а одевший его доспехи воин мокши! И тут же забыл об этом: пока мы возились с одним поганым, в пролом успел нырнуть еще один бронированный чужак! А за спиной его показался и третий, все еще счастливо избегающий встречи с русской стрелой…

– Сходимся, давим их! Пока свои здесь, стрелять поостерегутся!

Дружинники по моей команде спешно делают шаг навстречу к врагам, второй… Из-за спин ратников вновь вылетает срезень и полосует бедро показавшего в проломе нукера с внутренней стороны! Тот падает на живот… В то время как его соратник с ревом бросается на воев, преградивших ему путь, при этом открыв нам спину! Свирепая атака мокши была принята на сцепленные щиты, и тут же сзади в панцирь ворога впилась рогатина! Впрочем, наслаивающиеся друг на друга броневые пластины выдержали укол копья, однако его инерции хватило, чтобы швырнуть поганого вперед, под размашистый удар чекана… А очередной выпад рогатины, нацеленный в лицо раненого в ногу татарина, упокоил и последнего прорвавшегося на площадку ворога! Поднимающегося же следом за ним поганого встретили стрелы с узкими гранеными наконечниками…

– Расходимся!

…Мы довольно успешно очищаем узкую площадку меж двумя группами ратников раз пять или шесть, не неся при этом потерь. Ибо каждый раз атаки врагов принимаются на стену щитов одного из отрядов, в то время как в спину противнику бьют вои второго. Один раз, правда, вновь поползшие вслед за мокшей гулямы попытались накопить силы у самой бреши. Но двух сумевших подняться наверх нукеров буквально вытолкнули в пролом копейными ударами! А все попытки вражеских лучников обстрелять нас, стоя на верхней перекладине лестницы, быстро пресекались уже нашими воями – четыре едва ли не залпом выпущенных срезня против одного и стена сцепленных щитов впереди как прикрытие русичам! Тут, как говорится, ваши не пляшут.

Но, увы, в пылу схватки мы позабыли – я уж точно! – еще об одной подстерегающей нас опасности…

Раздавшийся позади гул и чудовищный треск заставил меня испуганно обернуться назад – и тут же я инстинктивно шарахнулся вперед, увлекая за собой воев! На наших глазах двухскатная кровля лопнула под напором падающих на нее объятых пламенем бревен – рухнул выгоревший шатер надвратной башни! На нас рухнул, на нашу городень… Последним, что я увидел, была летящая прямо на меня толстая обструганная перекладина, наполовину охваченная огнем…

А после – тьма…

Глава 17

В сознание я прихожу от криков сражающихся и лязга металла. Сильно болит голова; потянувшись к ней, обнаруживаю, что шлема нет, а коснувшись темечка, ощущаю что-то липкое, влажное – кровь. Но вроде бы серьезных повреждений нет – шелом и защитил. Ощущаю также, что дышать очень тяжело, будто на грудь давит какая-то непомерная тяжесть, и когда зрение проясняется, я вижу тот самый брус, упавший на меня сверху. Слава Богу, что придавлен не горящей частью!

А вокруг меня идет схватка, и, увы, татар на стене уже очень много…

Упершись обеими руками в брус, скидываю его с себя и тем же привлекаю внимание только забравшегося на стену гуляма. Последний кидается ко мне и рубит сверху вниз саблей, надеясь добить лежащим… Ну уж дудки! Страх и ненависть к врагу, желающему меня убить, придают сил и скорости – я успеваю перекатиться и уйти из-под рухнувшей на настил сабли! Противник, яростно вскричав, делает шаг вслед за мной, воздев клинок для нового удара, и оказывается слишком близко ко мне!

Отчаянный прыжок в ноги нукера – и я врезаюсь в ворога всем весом, подхватив его под коленями и резко дернув на себя! Татарин падает, но тут же пытается ударить эфесом сабли мне в лицо. Удар я встречаю блоком предплечья и без всяких колебаний вгоняю кулак правой в горло гуляма, проломив тому гортань…

Поднимаюсь, подхватив выпущенный ворогом клинок – практически близнец моей собственной сабли. Вовремя! Ко мне бросается очередной противник, яростно скаля зубы и выкрикивая какие-то ругательства!

От просвистевшей в вершке от моей шеи наточенной стали я отклоняюсь, отшагнув назад, и рублю уже в ответ, сверху вниз. Но противник легко закрывается щитом и, навалившись на него, теснит меня к внутреннему парапету городни. Да не на того напал! Короткий подшаг левой – и, чуть сместившись вправо, я резкой подсечкой вышибаю левую же, опорную ногу противника, выставленную вперед! Гулям тяжело рухнул на спину, не успев среагировать или сгруппироваться, да и кто их учил падениям? А мгновение спустя острие трофейного клинка рассекло незащищенное горло противника…

Подхватив щит врага, деревянный, обшитый кожей, вогнутый и, что радует, с железным умбо-ном, я бросаюсь к сражающимся впереди. Благодаря тому, что мой павший противник потеснил меня к парапету, теснящие горстку уцелевших русичей татары не видят меня, и это дает мне серьезное преимущество!

Первым заваливается на спину нукер с разрубленными лихим ударом шейными позвонками – ох, как же противно скрежетнула по ним сталь… Второй погибает от укола в спину лишь слегка искривленной, более похожей на казачью шашку трофейной сабли! Но клинок входит в плоть противника слишком глубоко – не рассчитал я силы – и застревает в теле буквально рухнувшего назад ворога. Под весом убитого я невольно разжимаю пальцы, выпустив рукоять, и едва успеваю закрыться от секущего удара справа! Щит крепко тряхнуло, я отступаю назад, лихорадочно соображая, что можно сделать, но в этот миг кинувшийся на меня враг упал на живот, из спины его торчит оперенное древко стрелы.

Меняю уже третий клинок – в этот раз мне достается что-то вроде палаша с прямым лезвием односторонней заточки, скошенным острием и чуть изогнутой рукоятью. Подхватив трофей, быстро оглядываюсь, стараясь оценить ситуацию, благо, что именно сейчас атаковать меня никто не спешит… Итак, рухнувшая на город-ню верхушка башни снесла двухскатную кровлю примерно до середины секции и вдвое расширила брешь во внешней стенке. Под бревнами я разглядел тела еще трех дружинников – мертвых, или раненых, или оглушенных да не пришедших в себя… Таким образом, после обвала на нашем участке защитников осталось всего девять, и им пришлось отступить от бреши из-за плотного обстрела ворога, ища защиту под уцелевшей кровлей… А татары не дураки бросаться по одному едва ли не на десяток дружинников! Накопили силы, сцепив щиты и дождавшись, пока число поднявшихся по лестнице не сравняется с защитниками, и тогда уже ударили. Примерно тогда я и пришел в себя, сумев отвлечь на себя двух забравшихся на стену гулямов, а последующая атака и вовсе изменила баланс сил, сократив число нукеров на треть! Воспользовавшись этим, русичи тут же потеснили татар, обойдя их группу с левого фланга и успев перебить еще троих, пока оставшиеся поганые, сцепив щиты, не подались назад.

Но уже спешат на помощь им гулямы, успевшие подняться по лестнице! И что хуже того, рядом с ней за обломанные бревна расширившегося пролома прямо на моих глазах уцепились крючья второй…

– Назад братцы, назад! Сейчас уже срезни полетят! Щиты сцепить, встаем по всему проходу!

Чтобы перекрыть проход, требуется семеро воев. И с учетом уже погибших в схватке двух ратников, в резерве у меня остается всего один боец. Практически не раздумывая, я обращаюсь к тому самому лучнику, кто минуту назад выручил меня, всадив срезень в спину атаковавшего меня ворога, а до того отличившемуся точной стрельбой на стене:

– Найди Микулу, передай – нам нужна помощь! Пусть пришлет воев, ельчан с самострелами да отправит гонца к Кречету за помощью!

Молодой, но очень способный стрелок хорошо знает свои возможности и уверен в том, что пригодился бы здесь – я читаю это в его глазах. Однако, поколебавшись всего мгновение, он кивнул мне и побежал к Микуле – не посмел ослушаться тысяцкого голову, да и понимает, что не заменит собой ни десятка арбалетчиков, ни полсотни мечников, что были бы весьма кстати здесь и сейчас… А татары уже вновь устремились в атаку!

– Стоим!!!

Воевода Ратибор внимательно следил за разворачивающимся на его глазах штурмом Пронска. Его отряд покинул ночную стоянку еще до предрассветных сумерек, шел очень ходко и, пройдя сорок верст уже по накатанной лыжне, вышел к атакованному граду. И теперь чем дольше воевода наблюдал, тем сильнее становилось глухое, разъедающее изнутри чувство собственного бессилия. Поганые атаковали грамотно и умело, используя свое превосходство в численности, в количестве лучников, поджигая и круша стену пороками да приставляя к ней лестницы, что невозможно оттолкнуть из-за стальных крючьев… Короткий поединок смельчака со стрелометом против двух камнеметов кончился поджогом одной из вражеских машин и сожжением верхней части надвратной башни; очевидно, вместе с отчаянным стрелком. Ратибор лишь дернул щекой – рязанские мастера не владели секретом постройки стрелометов, но кто-то ведь сумел изготовить его в Пронске! Но почему только один?! Будь их побольше, глядишь, и сожгли бы все вражеские машины, остановили бы штурм крепости!

А теперь на стене идет бой, надвратная башня наполовину сожжена и разрушена, облам ее уничтожен и некому лить кипящее масло на таран, мерно разбивающий створки ворот… И что самое паскудное, его вои ничего не смогут изменить! Что такое тысяча с небольшим ратников против целой татарской тьмы?! Погибнут зазря и своих не выручат…

Впрочем, с каждой минутой в глубине души немолодого уже мужа зрело самоубийственное решение – ударить по поганым, ударить ближе ко рву, надеясь добраться до порока и тарана. Положить всю дружину – это очевидно! – но подарить защитникам Пронска лишний день жизни! Глядишь, еще стрелометов успеют изготовить…

Тяжелые думы воеводы прервал подошедший к нему дружинник из числа ближников, крепкий, надежный, как стальной молот, Володарь. Коротко поклонившись, он доложил Ратибору своим гулким, мощным, под стать ратнику, голосом:

– Воевода, на дозор наш вышел мужик на лыжах, оружный. Говорит по-нашему, и крест нательный при нем, да толкует, что из крепости, следовал в Ижеславец, просить помощи. Говорит, из Пронска вышел подземным ходом и сможет нас в град им же провести! Мы зброю у него всю забрали да к вам привели. Может, и лазутчик татарский, но думается мне, что не врет.

Воевода кивнул, после чего резко бросил:

– Ведите!

Спустя минуту перед взглядом Ратибора предстал рослый крепкий ратник, смотрящий прямо, без страха. Посмотрев ему в глаза, воевода сразу подумал, что ни на какого лазутчика этот муж не похож, но все же уточнил:

– Откуда знать мне, что не врешь ты про подземный ход и что не татары тебя послали?

Воин ответил спокойно, уверенно и в то же время смотрел он едва ли не ласково, с потаенной радостью во взгляде:

– Проверить легко: пошли со мной людей, кому доверяешь, чтобы я им ход показал. По моей лыжне и пройдем до него! Правда, время потеряем… Но подумай сам, воевода, татарам ведь в лесу засады не устроить, вы на лыжах идете, а им пехом, в сугробы по колено проваливаясь. И на снегу все следы видны, загодя по ним увидишь, что враг шел!

Ратибор немного помолчал, обдумывая слова говорившего, после чего уточнил:

– Звать-то тебя как?

Гонец из Пронска – то, что перед ним именно гонец, а не лазутчик, было практически очевидно – с достоинством ответил:

– Жданом мать нарекла.

– И чему же ты радуешься, Ждан?

Улыбка тронула губы ответчика, и ответил он, уже не скрывая своего удовольствия:

– Так ведь думал, что мне до Ижеславца идти придется и уж там вас просить о помощи, а как лыжню вашу утром в лесу заметил, так по ней назад и вернулся. Не та это была лыжня, что мы за собой оставили, вы глубже в лес забрали да снег утоптали сильнее, шире… Рискнул, вернулся к крепости, хоть и боялся, что время потеряю! Да на дозор ваш набрел. И как тут не радоваться, коли вы здесь уже, Пронску на помощь сами явились! Теперь глядишь, действительно отобьемся!

Воевода усмехнулся в усы, после чего с потаенной радостью в сердце ответил:

– Ну, коли так, веди к подземному ходу!

…Стена наших щитов лопнула при первом же натиске ворога. Потесненный, уполовиненный нами десяток поганых вскоре восстановился, вобрав в себя подкрепление, спешно поднимающееся по лестницам, и ударил всей массой в центр тонкой линии русичей! Двое воев тут же упали, сбитые наземь толчком гулямов, и, спасая их, ворога атаковали ратники, стоящие на «плечах» шеренги.

В том числе и я.

Наша контратака возымела успех, мы отбросили нукеров, сразив четверых татар, дали возможность встать упавшим. А восстановив «стену», вновь попятились назад под ударами ворогов, едва удерживаемых щитами… Возможности хоть как-то маневрировать у меня уже не было, да и не пофехтуешь в строю… Только и успевай подставлять под вражеские атаки щит или плашмя развернутую саблю да отступай, в короткие паузы между ними пытаясь рубануть в ответ! И тут же пришло понимание, какой тяжелой потерей была утрата шлема – позволишь зацепить себя хоть раз, хоть вскользь, и все…

Но все же, бешено отбиваясь, мы сумели отступить в следующую городню, теснимые уже вдвое превосходящими нас числом ворогами. И в какой-то миг в спины нам уперлись щиты гридей Еруслана. Тут же я бешено взмолился, не имея возможности даже посмотреть, кто встал сзади:

– Земляк, шлем! Шлем на голову, прошу!

Меня услышали – менее чем на минуту я перестал чувствовать надежную упору. И, видимо, от усилившегося, обострившегося в этот миг страха я изловчился подсечь вставшего напротив меня гуляма, неудачно для себя выставившего вперед левую ногу, буквально выбитую моим резким ударом! Противник упал, и я успел добить его, вонзив палаш тому в грудь, одновременно с тем принимая на высоко поднятый щит очередную атаку… А после на мою голову, чуть сдавив, легла приятная, стальная тяжесть шлема, и я радостно и в то же время облегченно поблагодарил:

– Спасибо! Спасибо, друг!

И вновь мы пятились под все более усиливающимся напором врага, уступив гулямам подъем у пролома, обороняемого до того Ерусланом. Нас было все еще слишком мало, чтобы, сцепив щиты, одновременным рывком оттолкнуть от себя первый ряд, добить упавших и начать теснить ворога, увы… Да все чаще падали русичи, пропустив стремительно рубящие сверху сабли или уколы палашей…

Я и сам, не иначе как от усталости, пропустил два скользящих удара по голове; вовремя одетый шлем меня спас, но вернулась отпустившая было боль, забухало в висках, зашумело… А потом очередной противник попытался вдруг уколоть в лицо, и я едва успел подбить кромкой щита вверх вражеский клинок! И все равно острие сабли скользнуло по лбу и виску, заставив вскрикнуть от резкой боли… И не иначе как от нее же я взбодрился и со звериным рычанием, самим по себе зародившимся в груди, стремительно шагнул вперед да от души врезал коленом, буквально всадив его в пах врага! Тот с глухим стоном скрючился; не видя противника из-за заливающей левый глаз крови, я ударил палашом сверху вниз и тут же сзади раздалось:

– Давай назад, подменю!

Воспользовавшись кратчайшей паузой в атаках противников, я отступил вправо, едва ли не вжимаясь в парапет городни и уступая место своему нечаянному спасителю. И каково же было мое удивление, когда оказалось, что раздавшийся за спиной смутно знакомый голос принадлежит Еруслану! Удивил меня гридень, удивил, ничего не скажешь… Я от него на полном серьезе удара в спину ожидал, а он выручает, сознательно выручает…

Наш отряд истончился до одной шеренги, готовой вот-вот прорваться, когда мы наконец докатились до третьей секции, где объединились с отрядом дружинников, на удивление многочисленным – практически в два десятка. Подкрепления хватило, чтобы построиться уже в три ряда, и тогда я наконец сумел воскликнуть:

– Шаг вперед! Шаг вперед!!!

Гриди меня услышали и послушно шагнули, изо всех сил толкая щитами в спины стоящих впереди соратников! А первая шеренга и вовсе ударила ими, вкладывая в толчок вес тела и инерцию движения всей группы… Но, увы, число столпившихся в городне гулямов столь велико, что мы лишь потеснили их первый ряд – поганые потеряли равновесие, но их придержали напирающие сзади соратники… На мгновение отвлекшись, я успел увидеть, что с внутреннего тына по ворогу стреляют пронские ратники, поражая ворога срезнями сквозь открытую галерею городни, развернутую к периболу. Но и татарские лучники вполне успешно отвечают вынужденным прятаться за щитами русичам, используя преимущество в высоте внешней стены… Эх, не думал я, что ворог начнет занимать именно ее и что моя задумка обернется очередным бедствием для защитников града…

И именно в тот миг, когда рот от нахлынувшего на меня отчаяния наполнился горечью, из-за спины раздался гулкий рев Микулы:

– На колено садись! На колено!!!

После повторного окрика я послушно присел, и тут же сзади раздались хлопки самострелов! Хруст прошиваемой болтами плоти и дерева, короткие крики, глухие стоны – весь первый ряд поганых истреблен! На близкой дистанции арбалеты взяли и щиты, и привычные тюркам кольчуги…

– Не вставать!!!

Очередной бешеный окрик северянина, заставивший присесть самых ретивых, готовых уже вскочить, – и в атакующих нас ворогов дружно ударили стрелы! Да густо ударили, не менее двух десятков! Выходит, Микула привел солидное подкрепление!

– Бей!!!

Это кричит Еруслан, и на его крик реагирует весь отряд. Быстро распрямившись, мы вновь принимаем на щиты удары вражеских сабель и сами рубим в ответ – точнее, первый ряд рубит. Я, например, просто держу клинок плашмя над гридем, закрывая его от рубящих сверху ударов, да изредка пытаюсь уколоть через его голову… Счет времени в схватке теряется, и когда сзади в очередной раз раздается рев Микулы, мне кажется, что прошел всего один миг! Миг, растянувшийся едва ли не на целую вечность…

– На колено!!!

Мы вновь стремительно садимся, и вновь сзади раздаются арбалетные хлопки, и вновь падают вороги, пробитые болтами! А следом летят стрелы, пущенные тугими составными луками, что тут же находят новые жертвы… В схватке назревает перелом, я успеваю даже обрадоваться этому, когда вдруг замечаю, что по периболу пока еще тонкой струйкой побежали поганые! И на участке, где нас потеснили, защитники внутреннего тына не могут их даже обстрелять…

Но как татары сумели прорваться?!

Глава 18

Кюган Годжур, расположившись на пригорке, ранее занимаемом шатром чингизида Кадана, неотрывно смотрел на своих нукеров, ведущих бой за крепость орусутов. Его желтые, похожие на тигриные глаза были бесстрастны, но никто из окружающих его не мог себе даже представить, какая буря бушевала в душе кюгана, каких сил ему стоило не явить свое отчаяние, когда загорелся один из двух уцелевших пороков…

Все в этом походе в землю орусутов шло наперекосяк – еще прежде, чем они вступили в земли нойона, владеющего градом Арпан. Нойон орусутов Арпана отправил послом к Бату-хана своего сына, и тот передал, что отец его готов платить дань и признает себя подданным великих монголов! А нойон, владеющий градом Улайтимуром, сильнейший в землях орусутов, назвал себя верным союзником ларкашкаки.

Но Бату-хан сам все испортил, вызвав гнев верховного бога Тенгри убийством посла! Внук пошел против Ясы Чингисхана – и сама земля орусутов обратилась против монголов и покоренных! Так, по крайней мере, говорили друг другу нукеры в стылые, холодные ночевки у костров, дающих столь мало тепла… Трескучие морозы, от которых замертво падают на лету птицы, непроходимые – стоит только отойти в сторону со льда реки! – сугробы… И летящие из лесных чащоб стрелы, безжалостно разящие что кипчаков и мордуканов, что монголов и даже чингизидов! Мертвые, брошенные людьми поселения вдоль реки, где не нашлось ни горсти зерна испечь даже малую лепешку, ни паршивой овцы, что мужи могли бы сварить в своих котлах… Тумены шли слишком медленно, все время натыкаясь на засады орусутов, где последние бились безжалостно и умело, за одного своего убитого забирая жизни трех нукеров. А искать бежавших в леса жителей – хотя где вообще можно укрыться в заснеженных морозных чащах?! – было слишком долго и трудно. В первые дни мордуканы еще пытались, но, натолкнувшись на непроходимые засеки, отступили, не имея приказа остаться и пробиться сквозь них…

Бату-хан гнал орду вперед, надеясь как можно скорее нагнать войско нойона Юрия и захватить Арпан. Бурундай, будучи в здравии, как-то обмолвился, что ларкашкаки и сына-посла его убил для того, чтобы вынудить отца принять бой на границе, развеять в прах его рать и уже после с легкостью разорить беззащитные земли нойона… Но ничего не вышло. Видно, отца не проняло даже убийство сына – он сумел сохранить холодную голову, отведя рать свою да замедлив продвижение орды на реке. И страшнее всего было то, что назвавший себя союзником Бату-хана нойон Улайтимура мог и предать монголов, узнав о вероломном убийстве посла!

С каждым днем все ощутимее сказывалась нехватка продовольствия. Нет, за обозами гнали многочисленные отары овец, на корм им было запасено сено из сочной степной травы, да и нукеры долго еще могли вкушать мясо, добытое на большой загонной охоте – они успели провести ее незадолго до первого снега. Но зная о расположении поселений орусутов вдоль берегов рек, ларкашкаки был уверен, что нукеры его сумеют добыть в них и свежее мясо, и овес для лошадей, и запас сена. Не добыли… Люди или успели бежать на север вместе с ратью нойона орусутов, или спрятались в лесах, или… Или местные боги укрыли их от взоров монголов! Еды становилось все меньше, и понимая, что нельзя осаждать малые крепости всеми туменами, Бату-хан принялся делить орду, оставляя сильные отряды для скорого и легкого штурма.

Но у первого же небольшого града едва ли не два тумена Бурундая встретило столь ожесточенное сопротивление, что темник лишился едва ли не половины войска, всей гвардии тур-гаудов, всех табунов лошадей и отар скота… Да и собственную жизнь он также потерял – скончался вчера нойон от воспаления, охватившего его после ранения в глаз! И ни китайские лекари, ни служители Тенгри его не спасли… Самым же отвратительным было то, что в тылу ту-мена, в окрестных лесах скрывались немалые силы орусутов, посмевших атаковать выпасы! А после разбить гвардию тургаудов, брошенную в погоню… В конечном итоге крепость орусутов монголы, оставшиеся практически без запасов продовольствия, так и не взяли.

Теперь же уцелевшие нукеры Бурундая, ведомые Годжуром, вышли к новому граду врага, надеясь соединиться с более крупным войском под его стенами да смыть с себя позор поражения мужеством в будущем штурме. Но великий Тенгри! К моменту их появления тумен Кадана оказался уже разбит, камнеметы сожжены, а остатки людей убитого в бою чингизида были готовы рассеяться!

И Годжур ныне был вынужден возглавить уцелевших, взяв в свои руки управление штурмом. Остальные кюганы охотно согласились с тем, что именно Годжур, уже один раз взявший на себя принятие непростого решения, встанет во главе тьмы! Ибо теперь именно Годжур станет тем, с кого ларкашкаки спросит за все неудачи Бурундая и Кадана… А потому только захват града мог спасти его жизнь – после стольких неудач лишь победа смягчила бы гнев Бату-хана!

Так что теперь неожиданно для себя ставший темником кюган делал все от себя возможное, чтобы добиться успеха. Он укрепил и оградил лагерь рогатками, защитившись от повторных ночных нападений, выпас скота приблизил к стоянке, а собранных по округе лошадей нукеров Кадана и вовсе разместили внутри ее. Крепость на холме была полностью блокирована надолбами, а уцелевшие китайцы принялись восстанавливать те камнеметы, что было возможно восстановить. Орусуты и в этот раз атаковали выпасы и даже сумели угнать часть табунов, но не перебили животных, и теперь кюган мог посадить на коней не менее половины своего воинства, а оставшихся у предшественника запасов еды хватило бы на два-три дня. Кроме того, Годжур отправил целую тысячу нукеров добывать вмороженное на льду реки мясо – враг перебил скот, но не стал прятать его, а создал из бараньих туш завал поперек русла, который также пришлось обходить. И обходить с трудом из-за глубокого снега по обоим берегам… Но теперь этого мяса должно хватить еще на пару дней.

А всего у новоиспеченного темника (правда, пока никто не мог узаконить его новое положение) было не более пяти дней на штурм крепости. После чего перед ним во весь рост встала бы проблема не просто обеспечения войска, а фактически голода! И единственная возможность добыть еду (и сохранить не только тумен, но и собственную жизнь!) – это взять град орусутов.

Годжур пытался предотвратить все ошибки Бурундая, допущенные нойоном при штурме предыдущего укрепления орусутов. Располагая всего двумя пороками (а ведь гордец Бурун-дай сам отказался от осадного обоза, гордо заявив, что легко возьмет небольшой град с таким огромным войском!), кюган приказал сразу же атаковать надвратную башню, чтобы враг не смог вылить кипящее масло на таран и поджечь его! Благо запас китайской огнесмеси уцелел во время битвы в лагере… Штурмующие отряды приготовили лестницы, закидали ров хворостом, а многочисленные стрелки-хабуту заткнули лучников орусутов. Годжур намеревался вести двойной штурм – и сквозь ворота, и на стенах, для чего камнеметы должны были проломить бреши в стрелковых галереях.

Однако в самом начале боя с надвратной башни принялись бить в пороки из стреломета и в конце концов подожгли один из них! Правда, после башня сгорела и рухнула, а с ней замолчал и стреломет. Но все одно, сейчас шел штурм лишь одной половины стены, и чем ближе катапульта приближалась к угловой башне крепости, тем сильнее становилось волнение кюгана: а вдруг и в ней есть стреломет?!

И лишь когда Годжуру сообщили, что таран разбил ворота, на сердце его немного полегчало. Как оказалось, орусуты заложили проход в ныне полуразрушенном укреплении несколькими рядами камней да усилили их деревянными подпорками. Но из-за пожара на них свалилась масса горящих бревен, что частично разрушила кладку да сбила едва ли не все подпорки!

Створки ворот открывались наружу – это делало их более устойчивыми к ударам тарана. Но когда нукеры наконец пробили в них небольшую брешь и расчистили вывалившийся наружу камень, у ведущих штурм китайцев возник план расширить ее, чтобы внутрь смог пролезть хотя бы один человек. Они принялись подцеплять доски крюками с канатами и выламывать их, вновь бил в ворота таран, пока в пролом не протиснулся первый смельчак, готовый тут же вступить в схватку! Однако, к его вящему изумлению, с той стороны никто не встречал врага… Когда же к нукеру присоединился весь его десяток, монголы сумели поднять засов и раскрыть створки! Тогда штурмующие отодвинули таран и принялись разгребать завал из камней, в то время как другие уже ринулись внутрь крепости…

Обрадовался Годжур, приободрился, поверил в свою удачу! Но когда узнал он, что за внешним обводом стен высится крепкий тын, и не развернуться на узком перешейке между городня-ми и частоколом ни с лестницей, ни с тараном, вновь сжалось в тревоге сердце кюгана.

Еще ничего не решено…

– Разом!!!

Очередной окрик Микулы вновь заставляет всех сражающихся русичей сесть на колено. Я уже привычно поднимаю щит над собственной головой и головой Еруслана, так же поступают и прочие вои, строя «черепаху». А северянин же, чтобы татары не привыкли к его командам, старается их менять… Впрочем, понявшие нашу тактику поганые все равно спешно садятся на колени едва ли не синхронно с нами – по крайней мере, первые их ряды! Но болты, а следом и стрелы все равно находят свои цели, хоть и несколько впереди нас…

И вновь мы встаем, и вновь с обеих сторон сыплются лихие удары клинков! Однако же у меня в голове начинает созревать некий план – может, даже и сработает…

– Сулицы! Передайте сулицы вперед, второй линии! Сулицы!!!

Дважды я пытаюсь ткнуть куда-то острием палаша, через голову гридя. Один раз вроде даже удается дотянуться до врага, прежде чем из задних рядов нам передают короткие дротики. По всем прикидкам самострелы уже должны были перезарядить, и Микула вот-вот закричит, и, вновь подняв щит над Ерусланом, я что есть силы закричал:

– Микула, не спешите! Ты крикни погромче, но твои пусть не вздумают стрелять! Только после того, как мы ВСЕ сядем, понял?!

И тут же добавляю уже для дружинников:

– Вои в первом ряду, по крику его – на колено!

Клинок с усилием втыкается в настил, и правой я нащупываю древко поданной мне сулицы, а мгновение спустя раздается бешеный рев северянина:

– Понял!!!

– Первый ряд – наземь!

Дублирую – вдруг кто не понял, что делать? Но вроде поняли, и первая шеренга послушно ныряет вниз – и синхронно с ними спешат присесть гулямы!

– Сулицами, бей!!!

Дротик, зажатый в моей руке обратным хватом, стремительно опускается вниз, впиваясь под ключицу опустившегося на колено противника! И, слава Богу, вои меня поняли: кто также бьет сулицей на манер копья, кто ее буквально метает – гулямы первого ряда выбиты начисто! Остальные же, ошарашенные подобной подлостью, вскакивают… А мы, наоборот, едва ли не разом садимся под мой крик:

– Наземь!

И тут же сзади раздаются арбалетные хлопки, а впереди – болезненные вскрики раненых! В том числе и смертельно…

– Бей!!!

Встаем уже все вместе и всей массой врезаемся в поредевших поганых, тесня их и продолжая отчаянно рубить и колоть! С пришедшей подмогой нам удается пусть медленно, но верно теснить противника, выдавливая их к первой го-родне, освобождая стену и позволяя лучникам нет-нет да стрельнуть в сторону перибола…

Княжич – хотя какой теперь княжич, князь! – смотрел на бегущих по периболу татар и думал о том, что эта идея елецкого порубежника, назначенного им тысяцким головой, была самой лучшей. И хоть с занятого нехристями участка внешней стены по пронским воям уже начали бить поганые, да все же во двор ведь смотрят не полноценные бойницы, а открытая галерея. И ворогу на ней непросто укрыться от ответных срезней, ой как непросто… Да и сокращается захваченный ими участок, теснят агарян русичи!

А уж как заметались нехристи у закрытых внутренних врат, когда добежали до них да попали под стрельбу и с тына, и с глухой башни! Со всех сторон полетели в ворога срезни и болты самострелов – не найдешь укрытия, не спрячешься под щитом! Пытались перестреливаться, да куда там… Градом обрушились на врага сулицы, падают сверху тяжелые глыбы, толстые бревна, льется на головы ворвавшихся в перибол кипяток – оправдывает он свое броское прозвище: «коридор смерти»!

Не выдержали татары столь «теплой» встречи, покатились назад, каждую пядь земли в узком рву покрывая своими телами…

Подлетел к Годжуру посланник-туаджи, испуганно опустил глаза. Уже чувствуя сердцем недоброе, кюган резко спросил:

– Ну?!

Съежившись, словно от удара плетью, гонец торопливо заговорил:

– Темник, нашим воям не прорваться за внутреннюю стену! Ее единственные ворота примыкают к угловой башне, узкая полоска земли простреливается с двух сторон! А нукеры не то что таран, они даже лестницу занести внутрь не могут, столь мало расстояние между двумя стенами! Они погибают там, не имея возможности нанести орусутам хоть какой-то урон – наши враги даже сходни срубили, чтобы никто не мог подняться к ним наверх…

Годжур лишь прикрыл глаза, слушая горячечную речь посланника. Когда же он закончил, кюган тихо ответил:

– Хорошо, передай нукерам мое разрешение отступить, побережем их жизни…А что же гуля-мы, ведущие штурм внешней стены? Они добились успеха?

Туаджи склонился еще ниже и стал еще бледнее, хотя казалось, что это вряд ли возможно.

– Они временно потеснили орусутов, но к врагу пришла помощь, и сейчас уже батыры местного нойона заставляют пятиться твоих храбрых нукеров, темник…

Немного помолчав, вслушиваясь в отголоски кипящей впереди жаркой схватки да треска проламываемых камнеметом бревен, Годжур немного помолчал, собираясь с мыслями и не позволяя себе поддаться страху и гневу. Ведь в управлении битвой они оба плохие помощники…

– Пусть порок прекратит бить по стене. Передай китайцам, что нужно им взять зажигательные снаряды и сжечь угловые башни. Обе. Но начать с той, что прикрывает ворота внутреннего тына. А часть горшков с зажигательными смесями нужно передать уже сражающимся на стене нукерам. И пускай они начнут метать их в орусутов, пусть сожгут их, вместе со стеной сожгут!

Туаджи кивнул и тут же бросился выполнять поручение, а кюган протянул глухо, сквозь зубы:

– О, великий Тенгри! Зачем ты позволил Бату обезуметь от гордости? Зачем ты позволил ему убить посла, зачем позволил разгневать себя?! Как же нам теперь вымолить твою благосклонность, великий Тенгри…

Первый ряд смертельно уставших гридей сменился третьим, а некоторое время спустя оставил свою позицию и я сам – подошло подкрепление, посланное к нам на помощь Кречетом. Всего три десятка ратников, но свежих, пока еще не бывших в сече ратников!

Теперь уж отобьемся. Должны отбиться…

Я устало плюхнулся на задницу рядом с привалившимся спиной к парапету Ерусланом, надеясь отдохнуть хоть пяток минут. Дружинный коротко стрельнул в мою сторону глазами, но тут же опустил равнодушный взгляд измотанного до крайнего предела человека. Еще бы, помахай клинком в броне, то вставая, то вновь приседая! Это же невероятная ведь тяжесть, и вывозим мы ее на одном адреналине, на страхе перед смертью и жажде победить, сокрушить ворога, пусть даже зубами его порвать! Лишь бы истребить татей, пришедших грабить твою родную землю да убить твоих близких… Но ведь когда-нибудь заканчивается и адреналиновый заряд – и ратник устает, пропускает удар… И тогда все.

– Спасибо. Не ожидал… Но спасибо.

Я протянул старшему гридю руку, и тот, недолго помявшись, крепко сжал ее, подняв на меня вымученный и чуть ироничный взгляд:

– За что благодаришь, тысяцкий голова?

Последнее он выделил ехидной интонацией, после чего продолжил:

– За то, что град свой защищаю, с татарами сражаясь? Или что в спину тебе не ударил?

Последнее прозвучало уже чуть тише и притом максимально откровенно. Словно эти слова есть приглашение к ненужному сейчас, во время короткого отдыха, крайне сложному разговору. Но все же я спросил прямо:

– Ненавидишь меня?

Еруслан ухмыльнулся и ответил вроде развязно, но при этом с каким-то потаенным страданием, отзвуки которого я расслышал в его голосе, разглядел в кажущемся насмешливым взгляде:

– Да. Всем сердцем ненавижу.

М-да, никаких попыток сгладить… Но так даже лучше.

– И за что?

– А сам что, не догадываешься?

Глухая тоска уже отчетливо различима в словах гридя, и я отвечаю с пониманием:

– Ростислава?

Еруслан на мгновение склонил голову, но тут же поднял ее и с невеселой усмешкой ответил:

– Да, княжна.

А после продолжил с уже нескрываемой болью в голосе:

– И ненавижу я все же не тебя, а себя… Вот ты позволил себе проявить свои чувства, позволил себе смотреть на нее, как мужчина… А я нет. Даже не попытался. Любил на расстоянии, зная, что не про меня цветет сей дивный цветок, а теперь ненавижу именно себя. За слабость, за трусость… Ну и тебя заодно. Потому что ты-то не струсил, потому что рискнул головой – и ведь завладел же ее сердцем!

Я только покачал головой.

– Ну и дела… И что же…

Но закончить вопрос я не успел, впереди, на щитах сражающихся и теснящих поганых воев вдруг ярко полыхнуло пламя! А следом донесся отчаянный вой горящих людей, и тут же засвистели стрелы… Много стрел, полетевших со стороны татар, они разят и убивают ратников, в единый миг сломавших строй и ставших беззащитными без стены щитов.

Мы вскочили на ноги одновременно, я и Еруслан. Дружинник оказался прямо передо мной – так мы стояли в последние минуты сечи. А мгновение спустя он вдруг подломился в коленях и начал оседать назад.

Я успел подхватить гридя, и тут же мой взгляд упал на древко стрелы, торчащей из его горла… Но Еруслан еще жив. Ратник крепко схватил меня за локоть и нашел в себе силы развернуть голову, посмотреть мне прямо в глаза, а после он пророкотал, с видимым трудом выговаривая слова из-за булькающего, рассеченного срезнем горла:

– Защити ее… Убереги…

От отчаянного взгляда и горячей мольбы умирающего у меня мурашки пошли по спине! Быстро кивнув, я ответил максимально уверенно, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и совсем не дрожал:

– Обещаю… Обещаю, Еруслан! Уберегу!

Но гридень меня уже не слышит – глаза его перестали двигаться, а взгляд застыл. Мой главный недруг, а как оказалось, отчаянный ревнивец, не находящий себе места от раздирающих душу невысказанных чувств, ушел, закрыв меня от стрелы собственным телом… И каким бы подлым он ни казался мне ранее, стойкости, преданности и мужества ему было не занимать…

Бережно опустив старшего дружинника на настил, я выпрямился, подхватив палаш и перекрывшись щитом, готовый вступить в схватку с перешедшими в контратаку гулямами. Но, рефлекторно оглянувшись по сторонам, я замер от ужаса: в бойнице позади я разглядел, как единственный порок метает зажигательный снаряд в башню, что соединяет наш участок стены с соседним! Разглядел также и то, что пламя, пока еще не столь сильное, уже занялось на внешней стороне боевой вежи… А ведь если она разгорится, путь назад для нас будет отрезан – сходни же срублены!

– Все назад! Назад, уходим к башне!!! Микула, уводи воев! Все назад!!!

Глава 19

Светало.

Кюган Годжур по своему обыкновению задумчиво, с потаенной надеждой смотрел в сторону восходящего солнца – что принесет новый день? И каков будет его закат? Сумеют ли его многочисленные нукеры взять упрямую крепость орусутов?

Или великий Тенгри вновь отвернется от своих детей?!

Сегодня все решится – так или иначе.

Еще вчера ближе к вечеру обеспокоенный военачальник послал туаджи к нукерам, отправленным за мороженым мясом. Последние по всем прикидкам должны были вернуться в лагерь с обновленным запасом еды, но не вернулись. Ни в положенный срок днем, ни вечером, ни даже ночью… А поутру вернулся уже посланник, принесший выборному темнику черную весть – на обоз напали, нукеров всех перебили, телеги пожгли. Вал из туш забитого скота стал ниже, и вновь все пространство рядом с ним занято волками, озверевшими от съеденного ими мяса – теперь уже человеческого мяса…

Омрачившую душу кюгана весть не удалось скрыть от тумена, и покоренные вновь забродили душой, да крепко забродили! Не хотят ложиться в стылую твердь здесь, вдали от родных кочевий, окруженные снегами да прячущимися в лесах орусутами, атакующими из засад… Да и сами монголы втайне наверняка разделяют мысли и догадки Годжура – что их поход проклят, что Тенгри отвернулся от них! И сама земля орусутов, духи их лесов и рек восстали против захватчиков, посылая на них морозы, хищников да укрывая в глубине густых чащ и дубрав нукеров врага…

Но что мог сделать Годжур теперь? Отказаться от штурма, уйти от града? Бату-хан узнает о том и жестоко отомстит не только кюгану, но и его семье. Да и куда идти, если еды осталось на два дня, считая и настоящий? До завала на реке еще нужно добраться, и опять же, каким числом? Сколько орусутов осталось за спиной, сколько их готовит новую засаду?! С другой стороны, ну, еще пару дней они продержатся на мороженом мясе, а дальше?

Ответов на эти вопросы у кюгана не было. И потому Годжур, узнав о гибели обоза, приказал шаманам Тенгри принести обильную жертву божеству, задобрить его на глазах всей тьмы, а нукерам готовиться к решающему штурму.

…Вчера им пришлось отступить. Хотя в те мгновения, когда орусуты принялись спешно бежать, оставляя стену и спеша к уже горящей башне, многих врагов удалось истребить! Правда, затем уже и его собственные батыры были вынуждены спешно покидать захваченный участок стены: огонь неожиданно быстро разгорелся, поглощая сухое изнутри дерево и нерасторопных людей, вставших на его пути…

Второй участок стены орусуты покинули загодя, как только порок начал обстреливать последнюю башню оставшимися зажигательными снарядами. И о чудо! Орусуты вскоре сами зажгли стену – тогда это показалось Годжуру великой глупостью врага и добрым знаком судьбы! Однако сегодня, глядя на возвышающийся впереди частокол, кюган переменил свое решение, ибо теперь его нукеры уже не смогут проникнуть внутрь внешнего пояса укрепления сквозь свежие проломы, что мог бы сделать камнемет. А ведь тогда у его людей появилось бы преимущество перед противником – они бы стреляли сверху вниз…

Теперь же на пути тумена встал вал с обуглившейся насыпью из непрогоревших бревен, растрескавшихся от жара камней и запекшейся земли, что наполняла собой крепостную стену. Преодолеть эту преграду будет не так-то просто, но вполне по силам простым пещцам с лестницами… Да и к частоколу, возвышающемуся за валом, теперь уже можно приставить штурмовые лестницы, число которых за последнюю ночь увеличилось втрое. А у насыпи расставить многочисленных лучников-хабуту, что свяжут орусутов перестрелкой…

Таран по-прежнему не протащить по узкому рву, но можно попробовать разбить ворота крепким бревном, держа его на весу! Хотя… Если местные также заложат их камнем… Да нет, там и бревну негде развернуться, зато основания лестниц можно упереть даже во внутренний склон внешнего вала! И поставить их столь часто, что поднимающиеся по ним нукеры будут доставать друг друга локтями!

А ворота можно попытаться проломить и камнями единственного порока. Бьет он не столь высоко, но все ж таки отправленные им глыбы могут и перелететь земляную насыпь.

Да, попробовать точно стоит…

Годжур улыбнулся, подставив свое лицо лучам солнца, а после выехал вперед, представ перед построившимся на штурм туменом.

– Мои верные нукеры, славные батыры монгольских степей! Сегодня настал ваш час!

– ХУРРАГ!

Бодрый боевой клич был темнику ответом, и, приободрившись сам, он продолжил:

– Сегодня хабуту собьют ворога со стены тучей срезней, сегодня вы подниметесь на невысокий тын, приставив к нему десятки лестниц, и в схватке покажете, что ваши сердца не ведают страха!

– ХУРРАГ!

– А когда вы возьмете крепость, вам достанется ВСЕ! Я отдам город на разграбление своим славным нукерам, и добычу мы разделим равными долями КАЖДОМУ – даже я получу долю простого нукера, будь он монгол, мордукан или кипчак!

– ХУРРАГ!

– Вы насладитесь вкусом свежего мяса и хмельных медов орусутов, вдоволь насладитесь телами их белокожих, сладко пахнущих женщин – сегодня они познают настоящих мужчин, доблестных нукеров Бату-хана!

– ХУРРАГ!

– Так идите же и возьмите этот град! Он – ВАШ!!!

– ХУРРАГ!!!

Тьма тронулась с места, набирая ход и спеша к внешнему рву крепости, уже едва не целиком заваленному вязанками хвороста. Последний штурм начался, и Годжур, встретившись глазами с деревянным идолом Тенгри, чьи губы были измазаны жертвенной кровью, вдруг словно почувствовал его немое одобрение…

В этот миг кюган понял: они точно победят!

Светает.

За внешним валом загремело людское море – тумены пошли на штурм. Еще сильнее побледнели лица окружающих меня воев, еще сильнее стиснули они древки луков… А я приник к новому стреломету, построенному пронскими мастерами за ночь. Они очень старались, но успели изготовить за ночь всего три штуки вместо обещанных пяти, и это с учетом того, что я помогал им, пока уже не провалился в глубокий сон от невероятной усталости… Теперь же кузнецы и плотники сами встали к «скорпионам», немного пристрелявшись в сумерках под моим началом. Все три орудия размещены на боевой галерее, защищающей ворота, прикрывая наиболее очевидную цель вражеской катапульты… Прямо передо мной у передней стенки стоят в ряд не менее трех десятков сулиц, чьи наконечники и древки поверху окунуты в расплавленную серу – теперь, поджигая их, нам нечего бояться, что дротики потухнут в полете.

И вдвое большее число их разложено у дальней стены – эти уже бить по людям.

…Вчерашний бой дался тяжело всем нам, особенно тем, кто вместе со мной прорывался из городней, превратившихся вдруг в огненную ловушку. Сзади летели стрелы, впереди уже горела башня, лезли по лестницам татары, периодически пробиваясь наверх и пытаясь преградить нам дорогу… Их сметали по пути, но теряя при этом драгоценное время. А еще поганые начали поджигать стену и перед нами, но огонь только-только ложился на настил, бревенчатые стенки и еще не успевал превратиться в непреодолимую для нас преграду.

И все же было страшно… Как же страшно бежать, зная, что смерть и сзади и впереди поджидает тебя и что только от скорости твоего бега зависит, успеешь ты вырваться из огненного капкана или нет!

Я успел. Успел и Микула, и большинство ельчан с самострелами, и многие другие… А многие не успели. Не менее сотни ратников погибли вчера в яростной схватке на стене от густо летящих вражеских срезней, под рухнувшими во время пожара перекрытиями, в огне и уже отрезанные пламенем, под клинками наседающих на них гулямов…

С учетом отправленного к нам на помощь подкрепления и потерь защитников еще надвратной башни, раненых и убитых, полсотни ратников набралось и у Кречета, десятка два воев недосчитались вставшие на внутреннем тыне прончане. Это уже результат обстрела ворога с внешней стены… Татары, к слову, лишились под четыре сотни нукеров, вот только тяжесть этих потерь несоизмерима с нашими! Но, пожалуй, самым страшным было целиком потерять первый рубеж обороны за один-единственный день штурма. Да, часть городней мы сожгли сами, вынужденно, но моральный ущерб от этого меньшим не становится.

А уж сколько усилий всем нам стоило залить огонь, перекидывающийся с башен на соседние, еще целые участки стены?! Несколько часов ведь боролись с пламенем, бросая в него снег, выливая передаваемую по живой цепочке воду в деревянных ведрах и кадках… Хорошо хоть, что и враг не рискнул штурмовать горящую крепость сквозь единственные ворота; впрочем, этот штурм кончился бы для татар, прижатых с одной стороны огнем, а с другой валом и тыном, лишь потерями, без шансов победить! Хотя ведь могли поганые сорвать тушение, и неизвестно, что осталось бы тогда от крепости по окончании пожара…

Единственная хорошая новость – умничка Ждан УЖЕ привел подкрепление из Ижеславца! Чуть более тысячи побывавших в сече ратников во главе с опытным воеводой Ратибором, сумевшим отразить все штурмы града, что велись все тем же врагом! И главное, враг ведь ушел из-под стен его крепости несолоно хлебавши, пусть у Бурундая и не было пороков, пусть мы всерьез ударили по осаждающим, лишив их большей части скота…

После недолгих колебаний князь уступил воеводе возможность организовать оборону, и последний принялся за дело со всем пылом. Во-первых, в особый отряд лучников он свел всех ратников, имеющих составные биокомпозиты, а с учетом обеих дружин вышло практически пять сотен дружинников и ополченцев. Все они встали строго за тыном и вблизи него – так, чтобы пущенные ворогом срезни не достали воев, перелетая через стену. И наоборот, чтобы отправленные ратниками едва ли не в вертикальный полет стрелы благополучно взмыли над частоколом и отвесно обрушились на приблизившегося к тыну ворога… Сейчас «особый стрелковый» замер на своей позиции, и каждый лучник воткнул в землю перед собой по четыре десятка срезней, а также стрел с гранеными и долотовидными наконечниками. Есть чем встретить татар!

Во-вторых, частокол, к слову, халатно не обустроенный заборолами, теперь увешан ростовыми каплевидными или круглыми щитами, словно борта драккара (ну, или древнерусской ладьи). Защитникам тына теперь есть где укрыться от вражеского обстрела, но при этом в настоящий момент стену заняли только ополченцы с простыми однодревковыми луками. В том числе и вои из числа прончан, пришедших с воеводой Ратибором – они знают, за что, а вернее за кого сражаются…

Да, собственно, мы все знаем.

Утром, перед самым рассветом, когда солнце еще не взошло, но небо уже посерело, все мы видели, как покидают избы дети, ведомые матерями. Дети, испуганно и тоскливо смотрящие в сторону стены. Дети, издалека кричащие, отчаянно зовущие: «Тятя, тятя, тятечка!» И сколько же сильной, искренней любви было в их тонких, звенящих голосах… Кто-то из ратников откликался, кричал: «Эгегей!», «Мамку слушайся!», «Не бойся!». А один из мальчишек годов шести и вовсе прорвался к самым телегам, и там уже бегал, лихорадочно звал отца, а тот все никак не откликался… И не откликнется уже никогда – из разговоров местных ратников я понял, что родитель мальчишки погиб вчера, а мать ему, по всей видимости, так и не призналась…

Тяжелое зрелище.

Матери сбивали малых в одну большую колонну и провожали их до самых врат, связующих Пронск с детинцем. Нашим последним рубежом обороны, столь малым, что смогли в нем укрыть лишь детей… А потом матери, отведшие зареванных малышей, отчаянно кричащих теперь уже «мама, мама!» и не понимающих, почему их бросают родители, почему оставляют одних, на наших глазах возвращались в свои дома, так же тоскливо голосящие, все в слезах… Возвращались принять ту участь, что уготовила всем им судьба – без шансов на спасение, коли враг прорвется через частокол.

И как-то вдруг стало отчетливо понятно, что, пока мы живы, враг не прорвется…

Не знаю, случайно ли это получилось или воевода Ратибор напоследок специально показал воям, за кого, повторюсь, им умирать, но никто из ополченцев, вставших на частоколе, не возроптал. Хоть и понимают мужики, что в первую линию воевода определил едва ли не смертников… Впрочем, тын хорошо подготовлен к обороне – тут и заготовленные валуны, и вымоченные в воде, покрывшиеся на морозе льдом деревянные чурбаны, и толстые бревна, что могут ломать лестницы, коли сбросить их сверху, и даже деревянные ухваты, как раз чтобы не дать лестницы приставить. Вот оттолкнуть их из-за железных крючьев уже не получится… Колчаны со свежеизготовленными стрелами и целые вязанки сулиц – ратники должны хорошенько потрепать ворога, прежде чем он поднимется на стену! Отдельно стоят также и чаны с уже разогревающимся кипятком – масло решили не лить, чтобы не позволить сгореть уже второму рубежу обороны…

Хотя тут стоит добавить, что в нашем тылу, чуть менее чем в сотне шагов от частокола развернут и третий – из сцепленных меж собой телег и возов, внешние стенки которых обиты досками. Гуляй-город (также вагенбург), издревле известный и русичам, и степнякам, за ним расположились полусотни дружинников, каждая из которых закреплена за конкретным участком тына… Отборные латники-бойцы, чей черед наступит, когда ворог, уже понесший потери и повыбивший ополченцев, поднимется на стену! Тогда-то в сечу и вступят ведомые Кречетом и князем вои; с дядькой остался и недовольный таким решением Микула… Но кто, как не северянин, есть лучший наш поединщик?!

Пусть покуда отдыхают гриди, недосягаемые для стрел ворога, да набираются жажды схватки!

А ведь при случае полоса гуляй-города станет резервным рубежом обороны, на который еще возможно будет откатиться, где еще хоть ненадолго мы задержим поганых…

Сам Ратибор, кстати, остался на стене – вести бой. Я мельком увидел его – неожиданно осунувшийся, ссутулившийся седой мужчина с черной тоской во взгляде, будто он потерял кого-то очень близкого за время боев… Все может быть. Но энергия, властность и уверенные, правильные действия воеводы заставили в него поверить и безоговорочно уважать, как поверить и в то, что под его началом мы и в этот раз отобьемся!

И сейчас, при виде бешено кричащего, пошедшего вперед врага эта вера меня не покидает…

Ратники на стенах притихли, тревожно вглядываясь вперед, в сторону подступающего врага, и тут вдруг сзади снизу послышался звонкий, хорошо знакомый мне голос. Я оглянулся и с некоторым удивлением узрел князя Михаила Всеволодовича на белоснежном жеребце. Начало его речи я пропустил, но теперь вслушался с любопытством и вниманием.

– …мой отец когда-то сказал, что сражения выигрывает не число, не лучшая зброя, и даже не умение. Мой отец сказал мне, что сражения выигрывает мужество воев, что оно способно творить чудеса на поле брани! Когда смертельно раненый последним ударом достает своего убийцу, когда один сражается с десятком и стоит, не дрогнув!

Проскакав чуть вперед, Михаил продолжил кричать все усиливающимся голосом:

– А еще мой отец сказал, что нет сильнее мужества, чем мужество ратников, бьющихся за свои семьи и родную землю!!! И сегодня пришел наш черед защищать любимых, защищать свой дом! Так не посрамим же мы славы предков, ныне взирающих на нас с небес! Они бились здесь же с печенегами, с торками, с половцами и булгарами… Они бились с тем же врагом – и выстояли! И мы выстоим, ибо мы стоим на своей земле, омытой кровью наших отцов и наших братьев! Мы выстоим, ибо мы русичи и с нами Бог!!!

Прервавшись ненадолго, князь заорал уже во всю мощь легких:

– А ЕСЛИ БОГ С НАМИ, ТО КТО ПРОТИВ НАС?! ГОСПОДЬ ДАРУЕТ НАМ ПОБЕДУ!!!

– ДА-А-А-А-А-А-А-А!!!

Дружный рев ополченцев и дружинников был ответом на зажигательную речь князя. А что, даже меня проняло! Сейчас, перед сечей, оно ведь самое то было – зарядить что-то мотивационное. И у Михаила Всеволодовича получилось, еще как получилось…

Глава 20

Рассвело.

Кюган Годжур неотрывно следит за тем, как идет штурм. Лучники-хабуту уже поравнялись с гребнем вала и встали у насыпи, пытаясь найти укрытия среди сломанных, обугленных бревен. Иногда им это удается, иногда нет, а с тына на врага во множестве летят стрелы орусутов. И невдомек ни выборному темнику, ни самим хабуту, что обороняющие частокол вои стреляют по ним из простых однодревковых луков! Но столь ничтожно расстояние между первым, разрушенным рубежом обороны Пронска и вторым, ставшим теперь главной преградой на пути поганых, что пущенные и простыми луками срезни преодолевают его, сохраняя убойную мощь, и регулярно находят свои цели!

Правда, густо летит и ответный поток монгольских стрел, и те тоже неизменно ранят или убивают ратников-ополченцев… И все же у последних на стене много укрытий, гораздо больше, чем у ворога! И потери их пока что значительно меньше…

Но покуда идет бой между лучниками, многие татары разных племен и родов – будь то хорезмийские гулямы, уцелевшие мордуканы, спешенные кипчаки – уже преодолели гребень вала, миновали насыпь и спускаются ниже, в ров между рубежами обороны орусутов. У насыпи, правда, они потеряли многих, очень многих! Ибо, пока перелезали через нее, из защиты располагая лишь собственными щитами, сильно замедлились и потратили много времени, подставившись под срезни орусутов. И те не сплоховали, били часто и дружно, раня и убивая нукеров… Но чем ниже спускаются теперь татары, тем меньше стрел летит в их сторону! Приободрились поганые, тащат с собой лестницы в надежде, что скоро уже поднимутся на частокол, и тогда все, падет вражья крепость!

Но вот уже и свежий лед на дне рва, из гладкой поверхности которого во многих местах торчат куски тел павших при прошлом штурме гулямов, вмерзших вперемешку, в самых причудливых позах… Только вчера они погибли! Однако сильный жар от горящих стен еще вечером растопил снег, покрывший вал, и тот грязными потоками стек на дно перибола, чтобы уже здесь замерзнуть поверх тел убитых… И невольно замирают нехристи, пристально рассматривая павших соратников с мистическим ужасом, вспоминая пугающие рассказы про «злую» землю орусутов – вот, даже тела вчера убитых лишь за одну ночь поглотил лед!

Далеко не все нукеры поняли, что именно произошло, зато у многих захолодели сердца от недобрых предчувствий…

И, как оказалось, не напрасно.

Ибо стоял на стене, до поры укрывшись за щитом-заборолом, воевода Ратибор, потерявший по крови племянника, а по сути сына. Исподволь догадывался уже немолодой муж, что в роковой день гибели Захара отзвук именно его рога услышал он тогда на реке… Но как бы ни сильна была родительская боль, Ратибор понимал: в тот горький, страшный миг он уже ничем не мог помочь храброму тысяцкому, воспитанному им самим настоящим воином и доблестным мужем! Захар сделал свой выбор, задержав тумен, но, вступи с ним в бой отряд воеводы, так целиком бы и сгинул, ни племянника не выручив, ни осажденному граду помощи не оказав…

Но сейчас-то вои воеводы были уже в Пронске, встречали ворога на стенах и за стеной! И когда татары, спешащие вниз, поравнялись с заранее выставленными метками, взревел яростно Ратибор, обращаясь к ожидающим своего часа лучникам – сотням лучников, замерших у подошвы тына!

– Бей!!!

Взмыли в воздух срезни – пять сотен срез-ней! – что в одно мгновение перелетели частокол, а в следующее смертельным градом хлестнули по атакующим! Не успели те среагировать на опасность, не поняли, откуда вдруг рухнули на них сотни гудящих в воздухе стрел, и даже поднятые над головами щиты спасли не многих… Ибо находила оперенная смерть свою цель, ударив в грудь, или живот, или даже в ногу, сбив наземь вопящих от боли поганых…

Всего этого кюган Годжур уже не видел, не мог видеть. Зато он неотрывно следил за тем, как мерно приближается к внешнему валу единственный вихревый камнемет, как замер он на месте, за две с половиной сотни шагов от земляной насыпи. Как принялись суетиться вокруг порока китайцы, готовясь обрушить каменные валуны и вымоченные в воде деревянные чурбаны по воротам тына… И вдруг изумленный кюган разглядел, как сразу три горящих снаряда, оставляя в воздухе пламенные росчерки, устремились к катапульте со стороны орусутов! Правда, всего один попал в камнемет, второй и вовсе ткнулся в землю, а вот третий пронзил насквозь живот, сшиб с ног и пригвоздил к земле нукера из обслуги… Только тогда Годжур понял, что снаряды эти есть короткие метательные копья, называемые орусутами су-лицами. Что метают их станковые стрелометы и что вчера один из них уже принял участие в бою, сумев поджечь первый порок… Понял – и тут же послал гонца-туаджи к китайцам с приказом отступить, вывести катапульту из-под обстрела врага!

Но было уже поздно. Прошло всего несколько секунд – и вновь три пламенных росчерка устремились к камнемету, и в этот раз уже два зажигательных снаряда попали в цель! Причем один из них – в тросы, самое уязвимое для поджога место… Занялось пламя на джутовых канатах, корчится на земле раненый также в живот китаец, сбитый с ног третьим дротиком… Засуетилась обслуга, ведомая храбрым нукером, схватилась за тросы да резко дернула их на себя, отправляя в полет первый валун и стряхнув попавший в канаты дротик! Радостно забилось сердце Годжура, пообещал он себе наградить смельчака, сумевшего организовать растерявшихся китайцев под вражеским огнем! Но уже вновь полетели горящие сулицы в камнемет… Правда, всего две, но обе они ударили точно в тросы!

И как же быстро расцвел в этот раз пламенный цветок на джутовых канатах – быстро и необратимо…

Прикрыл глаза кюган, не желая видеть погибающий в огне порок да сдерживая свои чувства и приводя мысли в порядок. А размежив веки, он улыбнулся: как хорошо, что вчера лишь один стреломет у врага был и что так далеко он не разил! Точнее, разил, но только с маковки самой высокой, надвратной башни… Сегодня мастера орусутов довели его до ума, да еще и новых пороков построили, а будь вчера у них столько же стрелометов, разве удалось бы сжечь ворота да проломить стены поверху, чтобы лестницы к ним приставить?! Нет, ничего бы не вышло, и не было бы сегодня у темника ни единого шансов взять непокорный град!

Потому так легко принял потерю порока Годжур, что не сильно и надеялся он разбить ворота второй стены, все больше полагался на храбрость нукеров, которым некуда уже отступать, да многочисленность штурмовых лестниц. Их уже приставляют к тыну – под частыми залпами вставших за частоколом воев с мощными составными луками да неся от срезней орусутов большие потери… Правда, теперь татары сцепили щиты над головами, но, видя это, приказал Ратибор бить стрелами с долотовидными наконечниками, раскалывающими доски щитов. И полетели они во врага, а следом вновь срезни…

А со стены ратники метают в поганых сулицы, кидают в приблизившихся ворогов камни и обледенелые чурбаны. Лестницы же, что агаряне приставляют к частоколу, русичи стараются оттолкнуть ухватами! Пока, правда, опрокинуть удалось всего две из более чем десятка, ибо хабуту старательно выцеливают и выбивают смельчаков… И уже полезли нехристи наверх, густо полезли, но тут же полетели на них тяжелые бревна, сметая штурмующих с перекладин и ломая лестницы пополам! А на головы тех, кто подобрался к самому частоколу, надеясь избежать разящих стрел и дротиков, обильно полился кипяток, ошпаривая и заставляя обожженных протяжно орать от боли!

Лишь растет вал из тел убитых татар на дне рва-перибола – уже полутора тысяч нукеров не досчитывается вражья рать! Против трех сотен ополченцев, сраженных срезнями степняков… Но вот уже и первые поганые поднялись на стену, однако встречает агарян крепкая, недрогнувшая рука русского ратника, цепко сжавшая чекан с узким лезвием или более широкую, «длиннобородую» секиру! Падают вниз вороги с отсеченными кистями да разрубленными черепами – держат русичи стену! Правда, с каждым мигом число вскарабкавшихся по лестницам нукеров становится все больше, зато летящих со стороны хабуту срезней все меньше, боятся лучники зацепить своих… И тогда прогремел боевой рог воеводы, призывая выжидающих, томящихся от бездействия панцирных дружинников вступить в бой!

В тот миг, когда на стене загремел рог, я закончил затягивать тугую повязку на руке своего «заряжающего», Ладимира. Мастер по дереву сомлел от боли и потери крови – увы, столь плотен был обстрел вражеских лучников, особенно к третьему нашему залпу, что мало кому из отчаянных «артиллеристов» удалось избежать тяжелого ранения… Или гибели. Меня спас «бронежилет» ламеллярного панциря, одетого поверх кольчуги, выдержавший аж три попадания срезней! Остальным с броней повезло меньше – и вот он, результат… Одиноко стоят разряженные стрелометы, к коим уже некому встать – впрочем, и незачем. Порок мы зажгли – это я точно видел, а тягаться в стрелковой дуэли с врагом, когда сам находишься в зоне поражения степных биокомпозитов, не слишком удачная идея.

Да и найдется мне уже другая задача – по плечу. Вон, сразу двое татар бегут к сходням, что у самых ворот, думают вниз спускаться… Зачем только? Ворота заложены изнутри камнем, укреплены подпорками, а внизу врага дожидаются несколько сотен лучников да три сотни гридей, уже устремившихся к стене во главе с князем и Кречетом!

И, судя по изумленным, испуганно вытянувшимся лицам, поганые наконец разглядели дружинников! Замерли спешенные половцы в нерешительности у сходней, но после заметили меня, как раз встающего на ноги… И то ли инстинкт сработал (вдвоем на одного), то ли мозгов у степняков оказалось немного, но ринулись они вперед, воинственно вскричав на бегу!

Что же, вдвоем так вдвоем… Я замер в проеме, ведущем в надвратную боевую площадку, – не обойти. Щит впереди, закрывает корпус, сабля (тяжеловато палашом махать, особенно когда в броне, так что сменил я трофей на уже привычный клинок) развернута плашмя острием к ворогам и прикрывает голову.

– Ну, что медлите? Бей!!!

Словно подстегнутый моим криком, первый ворог бросается ко мне и тут же приседает в коленях, рассчитывая полоснуть сабелькой по моим незащищенным ногам. Ага, конечно… Щит резко опускается, закрывая меня от вражеского удара, а собственный клинок тут же срывается вниз, в длинном выпаде, целя в лицо татарина! Враг увидел мою атаку и попытался дернуться назад, но рухнувшая сверху сабля уже ткнулась половцу под подбородок, пробороздив острием горло чуть выше кадыка…

Рванулся вперед второй противник да рубанул лихо, наискось перед собой! Но я разглядел его движение, успел отпрянуть, подставив под клинок щит, и вражеская сабля, противно лязгнув, сломалась о широкий стальной умбон! Изумленный половец замер, раскрывшись в момент собственной размашистой атаки, а я ударил навстречу, через левое плечо к ключице… Удар больно отозвался в кисти, встретившись с человеческой плотью, прикрытой лишь стеганым халатом, а враг, отчаянно вскрикнув, рухнул на настил, зажимая рукой широкую рубленую рану…

Поединок занимает всего несколько секунд, и я выигрываю его, сумев занять более выгодную позицию в проеме хода, ведущего к боевой галерее, и позволив врагам атаковать меня лишь по одному! А по сходням уже спешат наверх дружинники, они наверняка переломят ход схватки на стене в считаные мгновения…

И вместо того чтобы устремиться вслед за ними в сечу, я возвращаюсь к арбалетам. Сипло выдохнув от натуги, поднимаю один сразу с треногой! Самострел этот с уже натянутым воротом, но пока еще не вложенной в него сулицей, его расчет поганые выбили самым первым…

Тяжелый со станком, зараза! Но мне хватает сил пронести его всего два метра и поставить на настил прямо в проеме, где я минутой ранее принял бой с половцами! Чуть ли спину себе не сорвал, зато теперь по бокам прикрыт узким проемом, да и со спины закрыт углом бревенчатой стеной надвратного укрепления. А спереди меня неплохо защищает собственно массивное тело «скорпиона»! Теперь из него можно жахнуть прямо вдоль стены, где разгорается рукопашная, да только пока вот врагов передо мной нет… Еще можно ударить и по вражеским лучникам, замершим на гребне вала – до тех, кто встал у останков надвратной башни, достану точно! Да и приголубить минующих насыпь татар вполне по силам… Они ведь столь плотно прут, что ни один из дротиков в «молоко» не уйдет!

И, словно спеша проверить достоверность собственного утверждения, я вкладываю сулицу в направляющий желоб, примеряюсь к останкам разрушенной, сгоревшей стены, после чего беру чуть ниже, чтобы наверняка попасть, чтобы дротик не перелетел цель… И нажимаю на спуск.

Хлопок!

– Да!!!

Первая же сулица смела то ли двух, то ли трех поганых, только-только миновавших насыпь да начавших скользить вниз по внутренней заледенелой стенке вала!

Так можно воевать!

Ратибор хмуро смотрел на все прущих вперед поганых, словно муравьи облепивших противоположную насыпь да бесконечно поднимающихся по уцелевшим лестницам. Уже кончились у защитников тына сулицы, камни и бревна, наполовину опустели колчаны стрел, а у тех лучников, кто все еще бьет из-за частокола, на каждого осталось едва ли по пятку срезней! Дальше все – запасы все кончатся… Правда, есть еще впившиеся в землю за стеной стрелы степняков, а сам тын полностью очищен от врага, и теперь его держит уже княжеская дружина… Поразмыслив, воевода приказал спустить вниз всех раненых и все оставшиеся стрелы, а еще скинуть на головы татар тела их соратников! Пусть знают, проклятые, что ждет их наверху… Уцелевшие ополченцы также покинули частокол по приказу Ратибора – пусть отдохнут и наберутся сил у гуляй-города. Многолюдство на боевой площадке тына сейчас только навредит, дав лучникам ворога новые цели, да и гриди пока без труда удержатся…

Туаджи с бледным лицом подскочил к Годжуру и принялся спешно докладывать:

– Темник! Позволь поведать, что сообщают кюганы – более двух тысяч нукеров уже легло в ров, тела их устлали его в высоту едва ли не в человеческий рост! А орусуты отбивают все наши атаки… Как и при штурме прошлой крепости, многие лучники врага встали за стеной и отправляют стрелы вверх, что набирают большую высоту и силу, а после срываются отвесно вниз, разя и раня твоих людей! И тын сейчас защищают свежие батыры врага, все облаченные в илчирбилиг или худесуту хуяг! Нукеры уже бродят сердцем, уже боятся подниматься наверх – орусуты сильны, они сбрасывают вниз тела наших убитых…

Гонец испуганно замолчал, привычно ожидая вспышки гнева, коими часто страдал Бурундай, но Годжур лишь глухо бросил:

– Продолжайте штурм. Иного выбора у нас нет… И пусть вперед идут нукеры в хуягах – сила ломит силу!

Выкрикнув это, кюган бросил тоскливый взгляд на деревянное идолище с бурым, измазанным темным ртом, подумав при этом, что неплохо было бы выманить орусутов предложением о переговорах. Пригласить послов, пообещать этому городу мир и ханскую милость… Только чтобы открыли ворота и дали припасов! А уж там ударить всей мощью тумена, потеснить защитников, заставить их отступить внутрь и на плечах их ворваться в крепость!

Хорошо бы… Но, демонстрируя добрую волю, придется оставить внешнюю стену, отступить, дожидаясь посланников, коли орусуты окажутся столь наивны! Впрочем, наивность – удел отчаявшихся, и когда кажется, что выхода нет, ты будешь готов ухватиться за любую возможность спасти себя и близких! Даже откровенно призрачную… Допустим, орусуты пришлют посланников, откроют ворота. Но если даже удастся схватить вышедших наружу, если даже бросить вперед всадников на самых быстрых лошадях… Разве успеют они быстро миновать наполовину заваленный проход бывшей башни и доскакать до вторых ворот, что отстоят на значительном удалении?! Да еще и по горе трупов?! Вряд ли… Договориться заранее, чтобы убрать тела убитых? А под шумок и проход расчистить? Возможно… Но все одно успеть проскочить даже галопом от одних ворот до других, пока их не закроют, никак не успеть. Да и сколь бы ни наивны были орусуты, наверняка ведь на стенах останутся их лучники, что встретят градом стрел пытающихся ворваться в крепость!

Нет, не пойдет. И потом, разве не сам Годжур обвинял Бату-хана в том, что он разгневал Тенгри убийством посла, и разве не то же самое он и сам удумал свершить? Нет, даже мысли такие стоит гнать от себя! Ибо только на поддержку божества и осталось уповать…

…Больше трех часов идет штурм и больше трех тысяч нукеров уже легло в периболе. Поредели, устали бешено рубящиеся дружинники, но, расстреляв последние стрелы, поднялись на стену лучники, сбили контратакой нукеров в бронях тургаудов, очистили тын, дав возможность вымотавшимся гридям отступить к гуляй-городу… И хотя и сами лучники также крепко утомились за время едва ли не бесконечной стрельбы (таковой она показалась им самим), но все же не столь тяжело им, как бывшим в сечи!

Но русичи еще держатся. Любовь к близким, оставшимся за их спинами в граде, да твердое понимание того, что защищают они свой дом, не дают сломаться даже смертельно уставшим воям! Но у поганых все иначе… Утренний запал их давно иссяк, а страх скорой смерти оказался сильнее голода и понимания того, что проиграй они, и голод все одно добьет их. Только чуть позже… Каждый из нукеров, кто успел миновать гребень внешнего вала, невольно находит глазами гору трупов своих соратников и внутренне холодеет – его ведь ждет та же участь! И хотя стараются татары о том не думать, так ведь все одно сбываются их самые страшные предчувствия – так или иначе поганые находят свою смерть.

И уже со страхом смотрит на Пронск ту-мен, но страх в душах покоренных быстро перерождается в ненависть к тем, кто заставляет их идти на штурм, кто заставляет их умирать на чужбине! Забыта жажда наживы и уверенность в том, что в этот день они насладятся всеми возможными благами в захваченной крепости… Наоборот, вперед теперь вышли старые обиды и затаившаяся ненависть к тем, кто завоевал их, поставил в ряды тумена, погнал вперед, на смерть… Мрачно притихли монголы – арбанаи и джагуны, понимая настроение своих нукеров и страшась, что начни они кричать и гнать людей в атаку плетью, как их растерзают свои же… Шлют гонцов-туаджи к Годжуру прочие кюганы, но последний и сам понимает происходящее, страшится, но не находит выхода…

Наконец приказал он отвести людей от стен непокорного града, а защитникам его послал вестника с предложением замириться, расчистить завалы трупов во рвах его и на валах да обещать мир в обмен на запасы еды.

Сегодня Тенгри оказался глух к мольбам Годжура, но выборный темник все равно придумал, как можно обойти запреты Ясы Чингисхана и взять крепость хитростью, не вызвав гнева божества…

Глава 21

– …У них еще очень много воев, они могут пойти и на второй, и на третий штурм, и тогда точно прорвутся. Может, действительно стоит принять предложение татар, дать им немного еды, чтобы ушли?

Воевода Мирослав первым решился озвучить «примирительную» позицию, и Михаил Всеволодович, собравший меня, Кречета, воеводу Ратибора и того же Мирослава на импровизированное совещание по случаю предложения посланника татар, внимательно выслушал своего старого соратника, определенно раздумывая над его словами.

Чем вызвал мое ничем не прикрытое возмущение:

– Только дурак поверит в эту ложь! Дать им еды?! Чтобы они могли постоять под стенами Пронска еще пару-тройку лишних дней? Не стоит быть столь наивным, Мирослав, коли имелась бы у них возможность взять крепость силой, они бы ее использовали, не сомневайся! Снабжение продовольствием – вот самое уязвимое место наших врагов сейчас, вот их ахиллесова пята! Еды у поганых наверняка осталось немного – это можно понять, смотря на все сокращающиеся отары их скота. А значит, и времени в запасе, перед тем как начнется настоящий голод и придется снять осаду, также практически нет! Думаю, последний приступ был столь долгим и тяжелым как раз потому, что они пытались взять город, уже не считаясь с потерями… Но, очевидно, покоренные были на грани открытого неподчинения, и темнику пришлось остановить штурм в страхе, что начнется мятеж из-за больших потерь и отсутствия еды. Так что я говорю «нет» – ни в коем случае нельзя верить татарам, открывать ворота и отправлять послов к ним на встречу! Вспомните, чем кончилась Калка для киевлян, поверивших обещаниям поганых!

Я бы хотел добавить: «Вспомните, чем кончилась осада Москвы Тохтамышем». Или чуть более близкое: «Вспомните про Колодяжин – сам Батый не смог взять крепость и вынудил ее защитников открыть ворота хитростью!» Хотел, но не смог, ибо эти конкретные исторические события еще просто не произошли…

А может, и не произойдут!

Собравшиеся на военном совете внимательно выслушали меня, и Мирослав не пытался мне возражать, смущенно потупив взор. Кречет и Ратибор одобрительно улыбнулись, у последнего улыбка была хоть и скупой, так, уголком губ, но все-таки улыбка… А Михаил Всеволодович просто и прямо спросил:

– Что ты предлагаешь, тысяцкий голова? Просто отказаться и ждать нового приступа? Если все так, как ты описал, они еще раз пойдут на штурм – у них иного выхода нет!

Я отрицательно покачал головой:

– Если вдуматься, выход всегда найдется. У нас, по крайней мере… Я думаю, стоит пообещать дать им еды.

Все собравшиеся посмотрели на меня с удивлением – это мягко говоря, что удивлением! Но, взяв эффектную, театральную паузу, я продолжил:

– Пообещать дать еды нашим добрым соседям, с коими мы не только воевали, но и дружили, и знаем друг друга много лет, и кого татары также покорили да заставили драться с нами силой! Нужно пообещать дать еду мокше, половцам, булгарам и буртасам, что остались в тумене. Дать ее в обмен на головы монгол и хорезмийцев!

Воевода Ратибор удивленно покачнул головой, а после неожиданно для меня поддержал идею:

– Тургаудов-монголов уцелело немного – по крайней мере, в тумене, что пришел к Пронску от Ижеславца, их нет: все пали во время штурма. А столкновения между погаными случились уже при последнем приступе нашей крепости… Думаю, что тысяцкий голова прав: монголов осталось немного, и покоренных можно натравить на них. Но почему не предложить это также и воям из Хорезма?

Я улыбнулся воеводе, после чего разъяснил свою мысль:

– Да, монголов немного, а потому убийство их не ослабит половцев и мокшан с булгарами. А нам нужно, чтобы тумен сократился наверняка! Кто их знает, поганых, вдруг решатся пограбить на обратном пути? Или вовсе вернуться к Пронску, получив продовольствие?! Да и потом, все названные – они ведь действительно наши соседи, и им есть куда уйти. А хорезмийцам до собственных земель очень далеко, они скорее поддержат темника.

Впервые за время обсуждения заговорил Кречет:

– Идея толковая. Но как передать наши слова покоренным? Посланники ведь наверняка из числа монголов, отправленных к нам воеводой Годжуром. И они не передадут тумену наших слов.

Я согласно кивнул:

– Не передадут, тут ты прав. Но у нас ведь есть несколько раненых кипчаков, взятых с боя да кого не успели добить? Есть. Спустим их со стены на веревках и передадим в качестве жеста доброй воли, на словах согласившись с предложением темника. А половцев предупредим, что еду они получат только в обмен на головы наших общих врагов.

И вновь заговорил Мирослав, низким, тяжелым голосом:

– Опасно. Они ведь видели наши укрепления, видели, сколько воев осталось!

Однако меня аргументы воеводы из колеи не выбили:

– И что же? Что они расскажут? Что ворота укреплены камнем и изнутри их не открыть? Что за тыном всех прорвавшихся ждет еще один рубеж обороны? Или что у нас достаточно воев, чтобы отразить новый? Пронск все еще защищает более тысячи ратников, и пусть мы потеряли в сече под пять сотен мужей, разве потери врага не в шесть раз больше? Наоборот, хорошо, если они расскажут, как на самом деле сильна еще рать орусутов – быстрее убедят соплеменников в том, что наше предложение для них единственно верное!

Что возразить, в этот раз Мирослав не нашелся, промолчал. А подвел итог «военного совета» сам князь, коротко сказав:

– Мне по сердцу предложение Егора. Пусть поганые истребляют друг друга! Но пустим ли мы их сегодня убирать тела своих павших?

Я отрицательно мотнул головой:

– Не стоит. Вот перебьют монголов, тогда можно и дать похоронить сородичей. Но для начала пускай докажут свою верность! А вот еду можно пообещать и завтра к утру… При этом передав половцам и мокше с булгарами, что на рассвете мы желаем увидеть головы наших общих врагов!

Годжур с улыбкой на лице слушал слова туаджи… Пока тот не добавил, что, согласившись на мир и пообещав утром дать круп, молока, сала и свежего мяса, орусуты пока отказываются пустить в ров его нукеров, что должны были убрать тела павших. Сказали, что только завтра утром позволят похоронить убитых!

Выборному темнику ненадолго изменила его хваленая выдержка – он ругнулся сквозь зубы, яростно полыхая глазами! Ведь последнее было самым важным условием воплощения в жизнь его хитрой задумки… Убрать какую-то часть тел до заката, а в сумерках спрятать среди оставшихся во рву убитых сотню-другую отборных батыров! Уже глубокой ночью они закинули бы канаты с крюками на стену, сняли бы часовых и открыли бы изнутри ворота! А если последние заложены камнем, то нукеры подали бы условный сигнал, и тогда тумен тихо двинулся бы на ночной штурм… Вновь приставили бы покоренные лестницы к тыну, вновь бы поднялись наверх, но без яростного сопротивления орусутов, а покуда они спят!

Конечно, план был очень рискованный и мог прогореть в любой момент. Спрятать людей в сумерках еще могло получиться без особых трудностей, но вот сумели бы они бесшумно подняться на стену да снять часовых? Очень спорно. А если бы у них и получилось, то не услышал бы кто из неспящих орусутов, как пошел на штурм весь тумен? Ведь провести десять тысяч нукеров бесшумно просто невозможно…

Но все же этот план давал хоть призрачную надежду. Теперь же осталось лишь ждать рассвета, когда орусуты откроют ворота, и предложить их князю обменяться дарами в знак заключения мира. В этом случае врагу или придется пустить отборных батыров Годжура в крепость, или самим выйти из нее, как раз после того, как расчистят проход во рву. А уж там верные нукеры или продержатся в воротах, пока не прискачет подкрепление, или захватят князя и его ближников в плен! И тогда кюган постарается вынудить горожан открыть ворота, пообещав, что отпустит князя в обмен на богатый выкуп! Но не выкуп нужен монголам – нужна лишь возможность проникнуть в град… А сгодится любая причина, только бы орусуты поверили в его ложь…

Нет, еще ничто не кончено – так думал Годжур, отпуская туаджи и готовясь ко сну в позолоченном шатре Кадана. Он распорядился дать нукерам хороший отдых и досыта накормить их, все одно завтра они добудут новую еду… Или умрут. Но мысли о последнем кюган гнал от себя, а сейчас он и вовсе размечтался разделить ложе с какой-нибудь беловолосой девой орусутов, вкусно пахнущей чистой кожей. Говорят, они все много и часто моются в банях… Для монгола подобные мысли были отвлечением от будущего тяжелого, опасного дня, что может кончиться или победой, или, наоборот, принесет скорбь и смерть… Да, смерть! Ибо Годжуру лучше умереть под стенами крепости орусутов самому, чем от рук палача разгневанного Бату-хана, узнавшего, что выборный темник не смог взять небольшой град, обороняемый горсткой защитников! Ведь ларкашкаки может приказать казнить не только его, но и всю семью в далеком монгольском кочевье… Да, лучше уж так…

Нет, нужно гнать от себя эти мысли, гнать! А сейчас – спать. Ибо душевная усталость кюгана была страшнее усталости сражавшихся днем простых нукеров, и сейчас ему требовалось хорошенько отдохнуть…

У костра одного из кипчакских десятков шел тихий, но напряженный разговор. Десятникарбанай как раз ненадолго покинул их, чтобы поговорить со своим земляком у костра соседей, и нукеры горячо спорили между собой, не боясь быть услышанными и наказанными тот же час:

– Нужно соглашаться с орусутами! Они сражались с монголами вместе с батырами нашего народа двадцать лет назад, они враги наших врагов! Перебьем их и получим от орусутов еду, возьмем себе сколько нужно лошадей и уйдем в родные степи! А там ищи ветра в поле: кто дознается, что подняли мятеж?!

Но горячо говорившего тут же осадил суровый окрик старшего и уважаемого в десятке кипчака Гашкая:

– Говори тише, Ураз, если тебе голова не жмет на плечах! Говори тише…

После того как молодой, чересчур порывистый нукер замолчал, Гашкай взял слово, и речь его была негромкой, но в то же время слышали ее все без исключения степняки:

– Орусуты – наши враги. Орусуты сражались с нашим народом раньше, сражаются и сейчас. Не думаю, что они соврали нам, в их правилах держать данное слово. Но, даже расправься мы с монголами этой ночью, что ждет нас в будущем? Коли прознают они про мятеж, не одним нам ни сносить головы – кочевья целиком вырежут!

Однако не успел закончить Гашкай свою речь, как взял слово Туган, искуснейший стрелок десятка и уважаемый за свое спокойствие и хладнокровие кипчак. Вот и сейчас он заговорил без напряжения в голосе, но при этом веско, будто взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его:

– А разве это не главный повод обратить наши клинки против монголов? Они пришли завоевателями в нашу великую степь, они покорили Дашт-и-Кипчак огнем, саблями, кровью – нашей, кипчаков, кровью, что щедро пролита в каждом кочевье! Но разве наш народ прекратил борьбу? Разве хан Котян еще не сражается с Батыем, разве этой осенью не бились его нукеры с завоевателями? Приняв пищу орусутов, мы возьмем монгольских коней и присоединимся к орде Котяна, не боясь, что враг обернет клинки против наших родных! Или думаешь, Гашкай, что лучше погибнуть здесь, под стенами града орусутов, от голода, или их стрел, или под их топорами? Ты ведь слышал, у них вдесятеро меньше людей, но и их хватает оборонять стену, и стену эту не пробить без пороков… Мы не возьмем крепость и завтра, а что будем есть после? И сколько нас останется после третьего или четвертого штурма, который будет успешным? Сколько из нас останется в живых, сидящих сегодня за костром?! Ведь вся подошва тына уже завалена телами кипчаков, а когда прорвемся, то, верно, вал наших тел поднимется вровень с частоколом!

Гашкай заметно смутился, но попытался все же возразить:

– Но ведь монголы уверены, что нам удастся взять крепость на рассвете…

Туган улыбнулся:

– Они уповают на хитрость, что орусутов удастся выманить из града, удастся убедить их открыть ворота… Но орусуты хитрее монголов, они призвали нас истребить их ночью. И ты думаешь, они выполнят просьбу темника и отправят своих послов, дадут еду, если мы откажемся? Хах, ты рассмешил меня, Гашкай!

– Кому тут смешно?!

Грозный голос, раздавшийся из темноты, что плотным коконом обвила круг света у костра, принадлежал арбанаю Мерчи. Последний только что переговорил со своим другом и земляком Нартой, вместе с ним решив: самый лучший способ удержать нукеров в повиновении – это неизменно показывать им свою силу, подчеркивать превосходство собственного положения. Пусть верят кипчаки и прочие покоренные, что монголы не ведают страха! И ни на секунду не задумываются о том, что после происшествия при штурме Ижеславца в сердцах многих арбанаев и даже джагунов мог появится страх перед собственными людьми… Вот и сейчас Мерчи окрикнул нукеров злобно и резко, желая показать: сейчас кого-то ждет наказание, и арбанай ищет лишь повод и жертву своего гнева! Но прежде чем кто-либо из говорящих ответил ему, вскочил самый молодой нукер из десятка, Дышган, громко воскликнув так, что его услышали и у соседних костров:

– Мерчи, нукеры задумали убить тебя и прочих монголов! Орусуты подкупили их, пообещав еды за ваши головы!

Дышган был молод и труслив и вырос в западном кочевье, что одним из первых покорилось монголам. Все старшие мужчины погибли в боях с захватчиками, а мальчики воспитывались напуганными матерями в полном повиновении бывшему врагу… Дышган не был воином по своей сути и одновременно с тем отчаянно боялся любой мести монголов! И вместо того чтобы тайно предупредить Мерчи, он в голос закричал об опасности, ибо испугался, что дальние соплеменники из восточных орд уже убеждены Туганом и вот-вот набросятся на арбаная!

Арбанай же замер, ошарашенный криком Дышгана. Замерли и прочие кипчаки – все, кроме горячего Ураза, имеющего к монголам свой счет. Вскочив на ноги, он рванулся к десятнику, на ходу вырвав клинок из ножен, и Мерчи, закаленный в боях батыр, рванул собственную саблю да резко шагнул в сторону, уходя от удара! Пропустив мимо сверкнувшую полоску наточенной стали, он коротко ударил навстречу, разрубив горло Ураза… И упал на спину, смертельно раненый в грудь стрелой Тугана!

Не дольше прожил и предатель Дышган, зарубленный Гашкаем, а, убив труса, все решивший для себя нукер громко, яростно закричал:

– Бей монголов!!!

Клич кипчака потонул в звуках разгорающегося вокруг боя – после крика Дышгана он начался сразу у нескольких костров, вокруг которых отдыхали нукеры перед сном…

Однако в эту ночь уже никто не сомкнет глаз на стоянке татар! А кто сомкнет, тот не разомкнет их до самого Страшного суда…

Проснулся Годжур во тьме, сгустившейся над лагерем. Проснулся от какого-то плохого предчувствия, обернувшего кошмаром во сне, и теперь он долго пытался прийти в себя с гулко бьющимся в груди сердцем. Но что это?! Отголосок страшного сна в ушах или он действительно слышит звон стали и крики сражающихся?!

Еще не до конца проснувшись, темник выхватил из ножен саблю и бегом выскочил из шатра, в душе страшась, что орусуты вновь решились на ночной штурм! Кюган не был трусом и готов был тут же сплотить нукеров вокруг себя, повести их в бой – впрочем, трусов в монгольских туменах, покоривших Китай, огромную державу Хорезмшахов и бескрайнее море ковылей Дешт-и-Кипчак, было крайне мало!

Но, оказавшись за пологом шатра, Годжур никак не мог понять, что происходит в лагере и кто напал на него, почему идет бой! Где его телохранители, пусть и немного их было, всего десяток уцелевших тургаудов, охранявших покой его сна?!

Впрочем, телохранителей он вскоре нашел – перебитых стрелами, зарубленных, лежащих рядом со множеством убитых покоренных… Нукеры, как оказалось, нашли свой конец чуть впереди, на подъеме высоты. Смерть настигла их на боевом посту, но, судя по тому, что тургауды не успели облачиться в хуяги, враг напал внезапно…

Зашевелились нехорошие предчувствия в душе кюгана. Но, так и не успев ничего осознать и хоть что-то предпринять, он упал рядом с соплеменниками, пробитый сразу двумя стрелами… И каково же было его удивление, когда Годжур наконец-то понял, что срезни, забравшие его жизнь, ныне по каплям выходящую из ран вместе с кровью, принадлежат кипчакам…

Эпилог

– …Теперь вы можете вернуться в свои кочевья, свои города и селения и разнести по ним весть: монголы не вернутся из похода на Русь! Все потомки Чингисхана найдут смерть на нашей земле! Здесь погибнет каждый монгол, каждый тургауд! Вы можете вернуться в родные земли и сказать сородичам правду: теперь вы СВОБОДНЫ!!! И не обязаны платить дань монголам, платить выход крови, посылая на смерть в далеких землях мужей своего рода!!!

Князь Михаил Всеволодович на короткое мгновение перевел дух после громкого крика, но сразу же продолжил:

– А кто желает – идите вперед, к Батыю, и сообщите своим соплеменникам: пути назад у вас нет! Ни Бурундай, ни Кадан не смогли взять крепостей русских, тумены их разбиты и рассеяны, треть орды легла в землю! Сообщите им это, да скажите – вас БОЛЬШЕ! Вас, покоренных нашим общим врагом половцев, мокши, булгар, буртасов – больше, чем монголов! И кровь десятников и сотников их племени льется так же легко, как и ваша кровь, что враг щедро заставляет проливать в бесплодных штурмах наших детинцев!!! Одна ночь – всего одна ночь! – и монголов, ушедших в поход к последнему морю, не станет! Все – в ваших руках!!!

Покоренные, выжившие в ночной резне, молча слушали князя Пронского, и лица их были мрачны, ожесточены. От десяти тысяч нукеров, что вернулись в лагерь после штурма Пронска, уцелело всего три… Слишком хаотичным и страшным был ночной бой, начавшийся с резни монголов, но переросший в полноценную схватку с тюрками, хорезмийцами, а также собственно кипчаками, мокшей, булгарами, кто так и не понял, что происходит! Или понял, но сознательно выступил на стороне покорившего их врага, желая доказать свою верность и не осознав, что на стороне восставших бьется большинство нукеров тумена…

Сейчас же они молча взирали на возы и телеги с зерном и вяленым мясом, нагруженные на них также торбы с овсом – кажется, что много, но орусуты дали еды лишь на седмицу… А что делать дальше?! Как вернуться домой, как пройти заснеженной степью сотни, если не тысячи верст до далеких половецких кочевий или уцелевших на Итиле булгарских городков да поселений мокши?

Многие степняки и прочие покоренные подумывали даже ударить по крепости орусутов, вновь попробовать взять ее, пока недавний враг расслаблен и уверен, что опасность миновала! А там кто знает, может, и удастся повиниться перед монголами, скрыв, что предали, что сами убили своих арбанаев, джагунов, кюганов и выборного темника! А что, тяжелый был штурм, лишь пятая часть полуторного тумена сумела ворваться в Пронск!

Но пыл врага остудили пять сотен лучников, замерших на внешнем валу и ловящих взглядами каждое враждебное движение, уже наложив срезни на тетивы. Орусуты готовы к бою! Готовы в любой миг отправить в полет сотни степняцких, собранных вчера стрел, что будут разить дважды предателей, решившихся на дерзкую атаку… Подножье вала и крутой подъем перед стрелками усеян запоздало выкованным «чесноком», а подступы к проходу сторожит княжеская дружина. Также пять сотен отборных гридей в сверкающих на солнце кольчугах и чешуйчатых панцирях, дощатой броне! Батыры орусутов не дремлют, не обмануты они легкой победой и мнимой верностью уже раз предавших. Предали один раз – предадут и второй! А потому перевешены ростовые червленые щиты на левые руки воев, ждут своего часа перекинутые за плечи рогатины – не успеют степняки набрать разгон, как тут же сорвется навстречу бронированный клин орусутов… Нет, лучше не искушать судьбу, лучше взять обещанную еду и уйти из-под стен «злой» крепости подобру-поздорову, надеясь навсегда забыть к ней дорогу…

…Скрипят под моими ногами половицы лестницы княжеского терема, ведущей к башне, где расположена светлица Ростиславы. Шумят наверху детские голоса – весь терем заселен малышами, и их пока еще не вернули домой: ждали, чем кончатся переговоры с оставшимися от тумена степняками… Но теперь ушли поганые от Пронска, ушли, сопровождаемые на расстоянии держащимися дозорами! Теперь уже можно вернуть малюток к матерям! Собственно, за тем я и сам отправился… И одновременно с тем страстно желая взглянуть в глаза Ростиславе, пока еще безмолвно сказать одним лишь торжествующим взглядом: мы победили! Я ПОБЕДИЛ! Ибо именно я нашел способ сокрушить многочисленный тумен, не пролив напоследок ни капли русской крови! И хотя еще ничего не решено, и хотя Батый еще силен, но едва ли не треть орды его разбита и уничтожена, а Ижеславец и Пронск выстояли, уцелели!!! И нет теперь у татар хашара, рабов, коих погнали бы поганые впереди себя на штурм прочих городов русских! И нет у них припасов, что захватили бы они в беззащитных весях и у беженцев, пытающихся безуспешно бежать от степняков… И во всем этом, как ни крути, именно моя заслуга!

А особенно сильно мое торжество на фоне отчаяния, что охватило меня после первого штурма… Ибо тогда я даже не помыслил бы показаться на глаза Ростиславе, представься мне такая возможность. Тогда я был едва ли не уверен, что без внешней стены нам не удержаться, и готов был сознательно искать смерти в бою, коли бы враг все же прорвался в город…

Но все отчаяние в прошлом, а сейчас я замираю перед ставшей словно бы такой знакомой и родной дверью, что вдруг щемит в груди! И одновременно с тем мне столь радостно, что я хочу растянуть этот миг, хочу немного продлить его, сохранить в памяти! Нет, после я еще вернусь сюда; отведу малышню по домам, схожу в баньку, смою с себя уже застарелый пот, оденусь в чистое исподнее… И вернусь! Хоть и нельзя нам насладиться близостью с любимой, но даже просто проведя ночь рядом с ней, я буду счастлив! Донельзя счастлив!

И пофиг на князя. Если что, Миша у меня в крупном долгу, на полном основании потребую у него сестру по прошествии сорока дней…

Но вот я наконец берусь за ручку двери и рывком распахиваю ее! Визжит испуганная малышня, но, разглядев дружинника в чешуйчатой броне, дети восторженно замирают… Искренне улыбнувшись крохам, я ищу глазами ее – и нахожу! Улыбающуюся, счастливую и такую теплую, словно от нее исходит мягкий, одному мне заметный и согревающий лишь мою душу свет…

Любимую…

А после проваливаюсь с концами в глубокие омуты дивных зеленющих очей, буквально задыхаясь от восторга перед красотой моей избранницы…

Моей!

Только моей…

Content

Даниил Сергеевич Калинин
Злая Русь. Пронск

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог