Дмитрий Коваленин

Солнце в воротах храма. Япония, показанная вслух

© Дмитрий Коваленин, текст, 2022

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2023

С добрым солнцем!

(Напутствие автора)

Так сложилось, что, работая переводчиком и не только, я прожил в Японии 15 лет. А потом вернулся на Родину – и ещё несколько лет то и дело колесил по российским городам, рассказывая нашим людям о самых разных сторонах японской жизни. И всегда замечал одно: что бы ни происходило с нашими братом-сестрой – интерес к Японии в глазах моих соплеменников не угасает.

И вот, после всех этих подготовок к очередным иллюстрированным лекциям, дружеским беседам и вебинарам, в моих архивах скопилось столько черновиков, постоянно повторяющихся записей и иллюстраций, что я наконец решил всё это обобщить. Разложить по темам – и выпустить в форме предельно лаконичной, но красочной и, надеюсь, доходчивой бумажной книжки с картинками. Не то чтобы манга, но вполне субтропический овощ.

В книге 10 глав, пронумерованных по-японски. Тот, кто доберётся до конца книги, по крайней мере выучит все японские цифры наизусть. А каждая из заявленных глав прослеживается с древних времён и до наших дней. Что и дало мне смелость назвать эти очерки «хрониками».

От всего ко́коро надеюсь, что все эти мало пока известные у нас факты, вперемежку с невымышленными историями, пригодятся и по эту сторону Японского моря. Да не только многоуважаемым кабинетным сэнсэям, – но и всем, кто интересуется историей и культурой одной из самых уникальных цивилизаций нашей матушки-Земли.

Ветра в парус!

Искренне Ваш,

Дмитрий Коваленин,

март – октябрь 2022

Японские предки: кто они?

Попытка разобраться

Для начала разберёмся в главном: о ком мы, вообще, ведём речь? Кто такие японцы, откуда взялись? Почему у этих японцев на севере одни лица, на юге – совсем другие? И вообще – как в разношёрстной толпе отличить японца от китайца, корейца, рюкюсца, тайца, индонезийца? Вы уже научились делать это навскидку – или для вас «все эти азиаты» по-прежнему на одно лицо? Лично я за свои 15 лет жизни «там» вроде бы наловчился – но всё равно иногда ошибаюсь.

Эти генотипы, собранные то ли со всей Азии, то ли вообще с разных континентов; эти разные формы черепов и скелетов; эта галерея осанок и типов лиц. Одни их предки жили на островах, другие – в горах, третьи пришли с равнин, – и всё это были совершенно разные типы людей, которые вроде бы смешались теперь воедино… Или всё-таки не смешались?

Начну с очень странной истории, после которой мой интерес к вопросу, откуда пришли японцы, разгорелся с новой и неожиданной силой. История эта случилось со мной в середине 1980-х, когда я был ещё совсем желторотым студентиком восточного факультета ДВГУ.

Конечно, в вузе, изучая японский язык, мы параллельно штудировали программы по истории, географии, культуре Японии. Но все эти знания из сухих учебников было очень трудно отождествить с реальной, сегодняшней жизнью. Что за люди японцы? Действительно ли они говорят на японском так, как мы его изучаем? Представить это «вживую» хотелось страшно, но получалось с трудом. Владивосток тогда был портом, закрытым для иностранцев, и встретить японца, чтобы «опробовать» на нём свои кровью добытые знания, не получалось довольно долго.

Первые живые контакты с японцами у меня начались, когда я на летних каникулах устроился переводчиком в хабаровский «Интурист». В летний сезон переводчиков не хватало, а японские туристы хотели посмотреть наш Советский Союз. Прибыв в Хабаровск, они прицепляли к себе нашего брата-переводчика – и отправлялись в самые интересные для них города – Москву, Питер, Киев и так далее. Маршрутов на выбор им предлагалось несколько. Но одним из самых экзотических считался тур по Шёлковому пути.

Великий торговый путь, на которым пересекались все крупнейшие цивилизации Евразии, просто сводил японцев с ума. Некоторые сперва отслеживали его из Китая и Монголии, а уже на следующий год ехали в Советский Союз – и проезжали по среднеазиатской его части.

И вот тут я споткнулся о первую загадку, а внутри неё оказалась ещё и вторая – настоящая тайна, расшифровать которую мне не удалось до сих пор.

То есть какие-то советские, академические знания о мировой истории в моей юной голове, конечно, роились. Но всю неделю, пока я дожидался своих японцев, чтобы везти их по «Си́руку-Ро́:до» (от англ. Silk Road), – один коварный вопрос не давал мне спокойно спать: «За каким лешим этим японцам, наряду с такими центрами азиатской цивилизации, как Ташкент, Самарканд, Бухара, – посещать ещё и затерянный в песках Ферганской долины, забытый всеми (если не Аллахом, то советским народом уж точно) городишко с нелепым названием Пенджикент? Этот бывший кишлак, в котором к середине 1980-х обитало всего 20 тыс. народу».

Мало того – даже оттуда, если верить уже выданному мне расписанию, нам предстояло ещё «пилить» на интуристовском автобусе аж 15 км по пустыне! К каким-то древним развалинам, о которых никто ничего не знает, – но ради которых из короткого недельного тура японцы готовы ухлопать целый световой день! Зачем??

И лишь когда я познакомился с группой, хотя бы первая загадка постепенно начала проясняться.

Клиенты мои оказались людьми пожилыми и почтенными, но главное – все они были активными членами японского «Клуба Шёлкового пути». Они-то и рассказали мне, их гиду-переводчику, о научной гипотезе, в которую сами верили настолько свято, что в их устах она звучала как аксиома.

Дело в том, что в Японии ещё в 1970-е гг. начались супермодные эксперименты по изучению хромосом. И когда их генетики попытались отследить истоки японских хромосом, все стрелки тех вычислений начали указывать, как ни странно, именно сюда, на пески Ферганской долины. Туда, где ещё в IV в. до н. э. было основано древнейшее поселение Средней Азии – городище Саразм, что по-таджикски означает, ни много ни мало, «начало земли».

Ирония судьбы заключалась ещё и в том, что наши советские историки открыли этот Саразм гораздо позднее – первая археологическая экспедиция была отправлена туда лишь в 1984 году. А о результатах её раскопок как у нас в стране, так и в мире официально узнали только к началу 1990-х. То есть когда СССР начал разваливаться, и всем нашим учёным стало «немного не до того».

А в Японии уже к концу 1970-х вовсю стрекотали газеты, разнося сенсационную, хотя и ничем в те годы не подтверждённую «новость» о том, что японская нация с большой вероятностью могла зародиться в Центральной Азии, на перекрёстке всех евразийских дорог, в самом сердце Шёлкового пути.

Тут я, конечно, оторопел. Получалось, что мы едем в Колыбель Японской Цивилизации? Включив чувство юмора, я всю дорогу только и поддакивал дорогим клиентам: ну хорошо, мол, хотите – будут вам развалины японской цивилизации в лучшем виде.

До сих пор вспоминаю с дрожью в сердце, как 80-летняя японская бабулька карабкалась на вздымавшийся из песка обломок какой-то древней стены. Позади этой глыбы с её одинокой фигуркой маячил единственный жёлтый бархан, над которым сияло ослепительно синее небо. Больше в том душераздирающем кадре не было ничего, – и я молил всех японских богов, чтобы они не дали почтенной старушке сверзиться с этой чёртовой каменюки и развалиться на хрупкие косточки. Поскольку ещё утром, в автобусе Бухара – Самарканд, она призналась мне из соседнего кресла священным шепотом:

– Если уж суждено помереть – так пускай это случится там же, где появились первые японцы на Земле…

«Только не у меня на маршруте, Морио́ка-сан! – бормотал я про себя в 40-градусном пекле, обливаясь потом и облизывая пересохшие губы. – Только не сейчас и не здесь!»

Но слава Фудзи, всё обошлось – и ещё через пару дней я проводил её, живую и довольную, со всей остальной группой через Хабаровск обратно в Японию.

Сам же этот вопрос – что за «колыбель японской цивилизации» может находиться в сердце Таджикистана? – я бросился изучать с нарастающим любопытством. Увы! На тот момент ни в каких учебниках этого не объяснялось. До интернета, тем более японского, жить предстояло ещё лет 15. Никакие серьёзные археологи ни до Пенджикента, ни тем более до Саразма ещё не добрались, а исследования хромосомных потоков на этом уровне у нас даже не начинались. Это сегодня генетика – наука модная, и в каких-то вопросах без неё как без рук. Но тогда, в 1985-м?

И вот теперь, насколько позволяют нынешние технологии, давайте посмотрим, что же всё-таки сводило с ума моих японских ветеранов из «Клуба Шёлкового пути».

Вот у нас на карте Узбекистан, Таджикистан, Киргизстан. Вот между ними тянутся тянь-шаньские горы, граничащие с хребтами Памира. Ниже, на юго-востоке, уже разверзаются Гималаи. А через все эти навороченные, нескончаемые горные цепи бежит очень узенький, но длиннющий проход, прямо в центре которого и находится городище древнего Саразма, где ещё 6000 лет назад проходил едва ли не самый ключевой отрезок Шёлкового пути…

А ведь это – перекрёсток не просто Индостана и Средиземноморья. Это ещё и Каспий на Западе, и Тибет на юго-востоке! И ведь именно здесь, на самом стыке всех этих гигантских цивилизаций и правда когда-то стоял Пянджикент – важнейший культурный центр Средней Азии и самый восточный город Согдийского царства, которым завладевал ещё сам Александр Македонский!

Так стоит ли удивляться тому, что именно сюда сбегаются стрелки гаплогруппы D, в которую входят и японские хромосомы? Хотя это ещё совсем древние времена, здесь мы ни о какой цивилизации пока не говорим: тогда люди были ещё даже не первобытными, а полуживотными существами. Зародилась эта группа в Африке, на территории нынешней Эфиопии. Люди там жили с абсолютно чёрным цветом кожи, но эта же группа ДНК нырнула в самый центр евразийского континента. От неё уже пошли стрелки на Андаманские острова между Индией и Бирмой. И уже оттуда побежали к Японии, постепенно превращаясь в гаплогруппу протоайнов, первых жителей Японских островов, обитавших там ещё в период Дзёмон – как минимум 3,5 тысячи лет назад.[1]

И вот тут я должен сделать маленькое, но очень важное отступление.

Люди-призраки: японские аборигены в России

Сам я родился на Сахалине. Там – как и на соседних Курилах с Камчаткой – редкими, разрозненными вкраплениями в повседневной жизни ещё встречаются упоминания об айнах. О древнем и загадочном племени, населявшем все островные и прибрежные территории Дальнего Востока от Курил до Окинавы, а также нижнее Приамурье и Хабаровский край.

Сегодня на Сахалине, если хорошенько порыскать по острову, ещё можно отыскать их потомков, хотя чистокровных айнов уже не осталось. Несколько десятков полуайнов-полунивхов обитают в лесных деревнях на материке – в Приамурье и Хабаровском крае (с одной девушкой, выросшей в такой деревне, я даже переписываюсь в сети). И, по слухам, несколько айнских семей ещё осталось в рыбацких посёлках на юге Камчатки. Но за эту статистику я не ручаюсь, и вот почему.

После Второй мировой войны айнов на нашем Дальнем Востоке, согласно переписи, оставалось уже менее тысячи. Хотя сколько на самом деле – не знает никто. В 1960–1970-е гг., поскольку у большинства айнов были японские фамилии, их под общую гребёнку могли загрести в лагеря как иностранных шпионов. Сами они этого очень боялись – и предпочитали менять свои фамилии на русские, да и вообще поменьше о себе говорить. Последние айны России просто-напросто спрятались, ушли в глухое подполье. Сколько их осталось в России сегодня – пара сотен или несколько десятков – не знают, наверное, даже они сами. Поскольку живут эти люди, скорее всего, микрогруппами, никак не сообщаясь между собой, – и своё истинное происхождение стараются не афишировать.

Тут-то мы и подходим к «горячей» теме – вопросу, который так любят муссировать «истинные японские патриоты»:

Так мы всё-таки хозяева своих островов – или до нас здесь жила другая цивилизация?

И вот теперь посмотрим, что говорит об этом бесстрастная госпожа генетика. С лингвистикой и археологией заодно.

* * *

Вернувшись к картам распространения гаплогрупп, мы заметим, что уже с Андаманских островов группа D пошла на восток – и, заселив остров Кю́сю, перекинулась на все японские острова.

Напомню, это были протоайны. Которые выглядели совершенно не так, как нынешние японцы.

Европейцы, впервые столкнувшиеся с айнами лишь в XVII в., были поражены их внешним видом.

В отличие от привычных монголоидов – смуглых, с монгольской складкой века, редкими волосами на лице – у айнов были необычайно густые волосы на голове, а также огромные бороды и усы, которые во время еды придерживались особыми палочками. Их австралоидные черты лица похожи на европейские.

Но, пожалуй, сильнее всего европейцев поражала «улыбка джокера» на лицах айнских женщин. Так они называли айнскую татуировку губ – отличительную черту женщин-айнов. Её начинали «набивать» с 7 лет, постепенно увеличивая по мере взросления женщины. Надрезы уголков губ делали церемониальным ножом – и втирали в порезы уголь. Каждый год добавляли по несколько линий, а завершал «улыбку» жених во время свадьбы. Татуировки делали также и на руках, но только у женщин. То есть фактически это был «паспорт» айнской женщины. По которому можно было понять, есть ли у неё муж, чем этот муж занимается, сколько у них детей. Примерно как у нас делались вышивки на славянских платьях. Пришла в соседнюю деревню – и сразу видно, откуда ты родом, замужем ты или на выданье, чем занимается твоя семья, кто тебя защищает, кто вступится, если тебя обидят, и так далее. Эдакий социально-защитный код, зашитый в этих татуировках так, чтобы их могли считывать и не знающие твоего, то бишь айнского, языка.

Несмотря на жизнь в умеренном климате, летом айны носили одни лишь набедренные повязки, как пауасы. Однако уже на Хоккайдо почти не обходились без шкур. Получалось, что это культура в принципе южная, которая научилась жить и на севера́х?

Но зачем?

За ответом снова ныряем в дремучую древность.

Как заселялась Япония

Японский период Дзёмон объединяет наши европейские неолит и мезолит. У них это всё – один большой Дзёмон, который ещё называют «японским неолитом». Это эпоха от XIII в. по 300 г. до н. э. В самом её начале случился великий ледник, и когда он закончился, уровень океана был примерно на 100 м ниже теперешнего.

Смотрим на карту.

Японский полустров до таяния Великого ледника (13 тыс. лет назад и ранее)

Тонкие линии – это границы нынешних Японских островов. А жирные линии вокруг – это контуры полуострова, который раньше включал в себя и Японию. Как видим, остров Хоккайдо был напрямую соединён с Сахалином, а там и с Приамурьем широкими и очень удобными перешейками. По которым на будущую японскую территорию активно переселялись и мамонты, и саблезубые тигры, и папоротником всё зарастало – в общем, вся прелесть для жизни и быта первобытного человека мигрировала сюда весьма активно. А потому и древние человеческие племена, явившись с материка, также заселили будущие острова с большим, надо полагать, удовольствием.

Именно поэтому вся история заселения этих островов делится, в принципе, на три большие волны. Самая древняя – сразу после того ледника. Потом – несколько тысячелетий до нашей эры вплоть до её начала. И уже потом, к Х в. – ещё одна, третья волна.

Первая (двойная) волна иммигрантов (8–7 тыс. лет до н. э.)

Первая волна шла практически одновременно двумя потоками – как с севера, так и с юга.

С севера это – наши палиазиаты, предки современных народов Восточной Сибири: чукчи, эскимосы, нивхи, коряки, ительмены. Они переселялись туда, где теплее. Всё-таки ледник ещё давал о себе знать, там было куда холодней, чем сейчас. И люди, которые там появились, начали спускаться ниже, к югу.

А с юга и из Юго-Восточной Азии вот эти австралоиды передвигались по дальнему морю вверх. Это перебежчики из всех тёплых экзотических островов, нынешних Индонезии, Филиппин, Индостана и других, которые изначально жили внизу, на юге.

Вторая (тройная) волна иммигрантов (2–1 тыс. лет до н. э.)

Вторая волна к первому тысячелетию захватывала уже не только верх-низ над и под Японией. Вот эта группа, надвигающаяся снизу и слева, говорила на языках австронезийской семьи, которая сейчас очень популярна в Индокитае. На этих языках сегодня говорит около 130 млн человек по всему побережью Кореи, Бирмы, Индии и аж до Мадагаскара.

Что мы, вообще, обычно делаем, если хотим понять истоки того или иного народа? По крайней мере, сегодня у нас для этого есть три пути: генетика, языки и археология. Три инструмента, с помощью которых мы можем вообще что-то выкопать из истории. Три типа наследия: материальное – то, что можно выкопать из земли; языковое – живые наречия и памятники словесности; и генетическое – человеческие хромосомы.

Вот и пути языковых миграций показывают нам, что наречия самых южных островов, Рюкю, имели австронезийские корни. Древний же японский язык сформировался позже – и был сильно перемешан с корейским, то есть в значительной степени пришёл с материка.

В целом же за несколько тысячелетий до нашей эры и сложилось то, что теперь считается протоайнами, – предками нынешних айнов. На японских островах они появились за 13 тыс. лет до н. э., а это подревнее шумеров и египтян!

Как показывают археологические раскопки, именно протоайны и создали на японских островах неолитическую культуру. Лет 20 назад японцы откопали останки человека периода Дзёмон – и нашли там айнские хромосомы. К тому времени протоайны населяли практически все японские острова от Рюкю до Хоккайдо, а также Южный Сахалин, Курилы, Камчатку и нижнее Приамурье.

Однако уже с VI в. до н. э. на Кюсю и юг Хонсю с корейского полуострова стали проникать протояпонцы, то есть прямые предки японцев нынешних.

Подчеркну: мы говорим о двух разных цивилизациях, которые отличались друг от друга даже хромосомами – и никак не желали сливаться в единое сообщество.

Эти пришельцы оказались технически более развиты, нежели аборигены, и считали дикарями всех окружающих, даже не разбирая – где айны, где не айны. Любых побеждённых они порабощали и заставляли воевать с теми, кого оттесняли всё дальше на север.

Протояпонцы умели выращивать рис, были знакомы с бронзовыми орудиями, привезли на острова домашних животных и рисоводство, которые жителям островов с таким климатом были не нужны. «Новые» японцы пытались заставить их жить по-своему, укоренить свой образ жизни, но это получалось далеко не везде.

Третья (круговая) волна иммигрантов – предков нынешних японцев

(последние века до н. э. – первые века н. э.)

Пиком Второго переселения стала Ханьско-кочосонская война – между древнекитайской империей Хань и древнекорейским государством Чосон. То есть пока корейцы с китайцами дрались, их беженцы с обеих сторон утекали куда поспокойнее – в частности, и на Японские острова. Это и стало главным импульсом появления новой цивилизации на уже заселенной айнами территории.

Стоянка Ёсиногари

Ключевой вехой для отслеживания событий того периода явилась стоянка Ёсиногари – крупнейшее из найденных поселений протояпонцев на Кюсю, в префектуре Сага. Протояпонцы обитали здесь в течение всего периода Яёй (VI в до н. э. – III в. н. э.).

Обнаружили её совсем недавно, в конце 1980-х, и раскопки продолжаются до сих пор. Площадь её гигантская – более 40 гектаров, что даёт основания предполагать, что именно здесь находилась столица древнего царства Яматай.

Отсюда, из Ёсиногари, и происходят прародители «тэнно́:ка» – императорского рода Японии.

Сейчас на этом месте разбит национальный парк, где можно погулять и посмотреть, как жили древние люди, – многие здания и бытовые объекты восстановлены очень тщательно. Сама стоянка расположена неподалёку от моря, в очень удобном месте на холме, окружённом низинами, идеальными для разведения риса, – который, впрочем, в те времена никого здесь не интересовал. Эти люди занимались скотоводством, охотой, земледелием и говорили на теперь уже вымершем Пуёском диалекте древнекорейского языка.

Шаманское царство Яматай

Но и до прихода протояпонцев айны были не единственными аборигенами японских островов. Как показывают самые разные источники, задолго до VI в. население Кю́сю и Хо́нсю состояло из самых разных племён.

Поначалу эти люди жили рассеянно – стоит себе на речке маленькое племя и не нуждается в контактах с другими подобными ему. Спустись по речке ещё на 30 километров – обнаружишь «соседей», которые вовсе не обязательно будут говорить на твоём языке. Каждое племя общалось напрямую только с природой. Эти люди охотились на медведя, мясо которого съедали, а из шкуры и костей производили буквально всё, что необходимо для жизни. Для выживания им не нужно было собираться в большие коллективы – малых семейных общин более чем хватало.

На юге эти племена назывались кума́су и хая́то, на севере – эми́си. И хаято, и кумасу исчезли из исторических упоминаний уже к V в., а эмиси, судя по всему, довольно активно перемешивались с айнами, пока те не начали уходить от японцев всё выше на север.

Если мы хотим хоть одним глазком подглядеть, как все эти люди выглядели и жили, подглядеть быт этих людей, – стоит упомянуть знаменитый киношедевр, получивший множество призов на главных международных фестивалях. Это великий мультфильм Хаяо Миядзаки «Принцесса Мононокэ». Именно там рассказывается о племени эмиси. Обо всех его шаманских поверьях и заклинаниях: «Это тебя вепрь заколдовал, нужно снять с тебя это проклятье!»

Несмотря на кочевой образ жизни, племена эти враждовали между собой за охотничьи и рыболовные угодья. И особо воинственные из них начали завоёвывать своих соседей. В первые века нашей эры они захватили уже несколько островов, но прежде всего – ближайший к континенту, «перекрёсточный» остров Кюсю, и самые южные земли Хонсю.

Именно там во II–III вв. эти племена сформировали примитивное раннеяпонское государство – царство Яматай, состоявшее из разрозненных шаманских общин. У них не было ни язычества, ни какой-либо другой единой для всех религии; эти разношёрстные племена заселяли весьма обширные территории Кюсю и южного Хонсю практически со всех четырёх сторон света.

Царством Яматай заправляли женщины-шаманки, которые могли «разговаривать с духами», и которых все эти дикари очень сильно боялись. И не только потому, что они были физически крепкими и очень воинственными (их владычица Химико совершала со своим войском набеги даже на Корейский полуостров!). Но ещё и потому, что были страшно суеверны. Ведь коварные шаманки могут навести на остров любую порчу! И что с ней сделаешь, собери ты хоть целую тысячу воинов с луками и мечами?

В таком мистическо-боевом режиме царство Яматай просуществовало примерно до IV ст., наводя ужас на все окружающие острова. Судя по оставшимся китайским и раннеяпонским записям, они являли собой даже не государство, а скорее гигантскую банду разбойников под предводительством верховной жрицы-атаманши.

Так, особенно воинственная владычица Хи́мико в начале III в. практически полностью поработила племя кума́су. Несмотря на всё несовершенство тогдашних морских судов, она умудрилась получить покровительство правителя китайской династии Вэй – и, платя ему щедрую дань, совершала безнаказанные разбойничьи набеги даже на корейское государство Си́лла.

Когда же «великая и ужасная» Химико умерла, вокруг её могилы было убито и захоронено более тысячи рабов-кума́су.

Первое японское государство – Яма́то

Защищаясь от набегов племён Яматай, мигранты с материка, оседавшие на самом крупном острове, Хо́нсю, всё больше сплачивались. И в результате этого бесконечного противостояния, уже к III в. на территории от острова Кюсю и до центральной части Хо́нсю (вокруг нынешней преф. На́ра) сложилось первое японское государство Ямато.

Под этим названием оно и развивалось до 670 г., когда особым императорским указом было переименовано в Ниппон (яп. 日本) – Японию. Упоминаниями о войнах Ямато против Яматай испещрены все древние летописи Японской истории.

Границы государства Ямато к VII в н. э. К тому времени под словом «эми́си» японцы подразумевали как некогда самостоятельное, но уже вымиравшее племя эмиси, так и вытесняемых всё дальше на север айнов – которые, к тому же, начали смешиваться с эмиси в единый кочевой этнос.

И хотя писалось это «Ямато» очень гордыми и красивыми иероглифами (大和 – «великая гармония, мир»), изначально оно было просто разговорным сокращением от «я́ма-хито́» (山人), что переводится как «люди с гор», или «человек-гора». Так этих пришельцев называли «лесные» айны, которые до их появления практически полностью населяли всю эту территорию.

Эти «люди с гор», по большому счёту, и заложили основу современной японской нации. Они принесли с Большой Земли новые знания, новые виды оружия, технологии изготовления одежды, навыки земледелия и рисоводства, а также зачатки письменности. В их глазах айны выглядели дикарями. Неудивительно, что жители Ямато считали себя очень «цивилизованными», а всех аборигенов стали называть общим презрительным словечком эми́си, то есть «люди-креветки».

И хотя чистокровные айны отходили всё дальше на север, на юге ещё оставалось множество мелких, в том числе и южных племён, не желавших сеять рис и присоединяться к осёдлым Ямато. Поэтому вопрос, кого древние японцы считали «креветками», а кого – «чистыми» айнами, так и остаётся не выясненным до сих пор. Скорее всего, так называли всех аборигенов без разбору – примерно как для европейских колонистов в Америке все индейцы были «краснокожими».

В отличие от рисоводов с Большой Земли, племена эмиси существовали малыми родовыми общинами. Главными занятиями у них были охота, рыболовство и собирательство. В каждой такой общине главная ставка делалась на конкретного охотника или рыбака – и семейную группу, которая его поддерживает. Природа вокруг была столь богатой, что земледелие было им просто не нужно. Заселяться всей группой на каком-то поле, чтобы годами на одном месте возделывать рис – зачем? Этак все звери в округе разбегутся, и вся рыба в речке кончится…

Так что поэтому никакого коллективного сознания у эмиси не было. В своих верования, мифах и представлениях о мире они не озадачивались вопросами о том, как «эффективней» управлять своим племенем. На понятие государственности, как и на осёдлую жизнь, им было глубоко плевать. И это было одной из главных причин, из-за которых пришлые рисоводы никак не могли ужиться с «дикарями»-кочевниками.

Японо-айнские войны

Осваивая новые земли, японцы теснили айнов всё дальше на север, истребляя и порабощая всех, кто не желал им подчиниться. Японо-айнские войны продолжались более полутора тысяч лет! Эпохальные саги об этих битвах и героях айнского народа в сегодняшней Японии популярны ничуть не меньше, чем в США – истории, книги и фильмы об индейцах, защищавших свои вольные прерии.

Именно «благодаря» этим постоянным стычкам с «дикарями», к XII в. в японском обществе и сложилось самурайство. Особо отличившихся вояк стали выделять как класс – и назначать им земельные участки. Таким образом их окончательно привязывали к госслужбе – и посылали в очередные битвы за новые земли. Что интересно, иногда самураями становились даже айны, перешедшие на сторону японцев. Самый известный из таких родов – клан Абэ, на чьих фамильных гербах до сих пор прописываются айнские символы.

К середине XV в. небольшой группе самураев клана Мацума́э удалось переправиться на Эдзо́ – нынешний Хоккайдо. Но, как и в следующие два столетия, колонизация этого острова встретила яростное сопротивление айнов.

Историки насчитывают не менее шести затяжных и масштабных айнских восстаний, каждое из которых готовилось планомерно и продолжались по нескольку лет.

При этом стоит отметить: называть те войны исключительно «борьбой айнов против японцев» было бы всё же не верно. Поскольку на стороне хокайдосских повстанцев сражалось немало японцев. Если говорить точнее – то была борьба большинства жителей Эдзо за свободные промысел и торговлю, за свою независимость от центрального правительства. А правительство это из кожи вон лезло, мечтая заполучить контроль над выгодными торговыми путями. Шутка ли: через остров Эдзо́ можно было проложить новый, альтернативный «шёлковый путь» в Маньчжурию!

Самым же кровавым и значительным из айнских выступлений считается восстание под предводительством Сягусяина 1669–1672 гг.

Сягусяи́н (1606–1669)

Сягусяин не принадлежал к айнской аристократии (ниспа́), но был чрезвычайно харизматичным лидером. Именно ему удалось объединить под своей властью большинство разрозненных кланов южного Хоккайдо.

Он также не являлся традиционным вождём (т. е. старейшиной локальной группы). Но смотрел далеко в будущее и понимал: если айны и дальше хотят жить независимо, им придётся освоить и грамотность, и современные технологии, и дипломатию. Уже в этом смысле он был одним из самых прогрессивных айнов своего времени. Несмотря на традиционную изолированность айнских родов друг от друга, он умудрился собрать под своими знамёнами чуть ли не всех айнов южного Эдзо. А в этой «последней большой войне», которая носит теперь его имя, проявил себя ещё и как прекрасный стратег.

Готовясь к атаке флота Мацумаэ, Сягусяин выстроил поселение-крепость Сибэтя́ри на самой южной оконечности острова – и на самой высокой точке перед впадением реки Сидзунай в океан. В том числе и благодаря этому, повстанцам удалось почти полностью уничтожить армию неприятеля – и, пусть ненадолго, но всё-таки выгнать японцев с Хоккайдо.

Однако после прибытия крупных сил Мацумаэ основные силы айнов оказались разбиты, а сам Сягусяин был вынужден сдаться. В конце 1669 г., во время празднования заключения мира, он, как и другие вожди восстания, был убит японскими солдатами, опьяневшими от сакэ.

Тем не менее, даже потеряв такого выдающегося вождя, восстание продолжалось вплоть до 1672 г.

Сягусяин – один из главных национальных героев айнского народа. В 1970 г. в городе Синхида́ка ему воздвигли памятник. А в 2016 г. на месте лендарной битвы при Сидзунае был основан мемориал, у которого айны собираются ежегодно, чтобы почтить память участников восстания.

* * *

Хотя, конечно, сегодня уже никто не сомневается, что даже восстание такого лидера, как Сягусяин, было обречено изначально – как и все остальные, что предпринимались до него или после. И вот почему.

Охотничья культура айнов никогда не знала больших поселений. Самой крупной социальной единицей для них всегда являлась локальная группа. Эти люди всерьёз полагали, что любые задачи, которые ставит перед ними внешний мир, могут быть решены силами одной родовой общины. В их культуре каждый отдельный человек значил слишком много, чтобы его можно было использовать как безымянный, безвольный винтик.

Система же освоения Хоккайдо «по Мацумаэ» сводилась к тому, что самураям клана раздавались прибрежные участки земли (которая фактически принадлежали айнам). Однако сами эти вояки-аристократы не умели и не желали заниматься на этой земле ни рыболовством, ни охотой. Полученные участки они сдавали в аренду откупщикам, которые и вершили за них все хозяйственные дела, нанимая себе в помощь надсмотрщиков и переводчиков.

А переводчики и надсмотрщики обращались со вверенными им айнами, как со скотом. Избивали стариков и детей, насиловали женщин. Всё их «общение» с местными жителями велось через ругань и рукоприкладство. Под их «хозяйствованьем» айны находились фактически на положении рабов.

Всё это происходило на фоне совершенно туманных, но соблазнительных перспектив на отношения с Россией, чей первый посол Рязанов «за грубость и непочтительность» был с позором изгнан со «священной японской земли» в 1804 г. Но с чьим адмиралом Путятиным уже в 1855-м всё-таки был заключён договор о дружбе и торговле – так называемый Симодский трактат, по которому Япония и получила в свои владения Кунашир, Итуруп, Шикотан и группу малых островков Хабомаи.

Сёгунат торжествовал. Да после такого триумфа не подчинить себе мятежный Хоккайдо было бы просто нелепицей!

Да, как ни парадоксально это звучит, – именно в результате подписания «дружбы» с Россией вся дальнейшая борьба айнов оказалась обречена. И хотя их последним крупным сражением считается восстание на Кунашире в 1789 г., – борьба айнов за свои права на Хоккайдо не утихала вплоть реформации Мэйдзи (1968), когда новое правительство стало активно использовать закупленные у иностранцев пушки и ружья.

Лишь после этого айны сложили свои мечи, копья и луки со стрелами – и покорились страшной судьбе.

В ходе реформ Мэйдзи началась решительная и тотальная колонизация Хоккайдо. Мужчин заставляли стричь бороды, женщинам запрещали делать татуировку губ, носить традиционную айнскую одежду. Всё больше айнов переходило фактически на положение рабов. Многих юношей отрывали от семей и направляли работать на морские промыслы ещё севернее, на Кунашир и Итуруп, где все они жили скопом, в больших бараках, и от традиционной лесной, вольной жизни были отлучены. Остатки несчастной нации утопали в депрессии, а многие просто спивались.

В 1875 г., уже по Петербургскому договору, весь Сахалин был закреплён за Россией, а все Курилы переданы Японии.

Однако северокурильские айны не решились расстаться со своей родиной. И поплатились за это очень жестоко.

Всех оставшихся курильских айнов японцы задумали переселить на японскую территорию. Но не на обжитые острова, а на Шикотан. Решив избавиться от «айнского вопроса» раз и навсегда, – свезли всех на один их крупнейших Курильских островов. Отняли орудия лова и лодки, запретили выходить в море без разрешения. А вместо этого стали привлекать их на различные работы, за которые платили пищевыми пайками – выдавали им рис, овощи, немного рыбы и сакэ. Эта еда совершенно не была похожа на привычный айнский рацион – то есть даже питание у них стало совершенно чужое. Людей вымывали из реальности, и при этом держали в постоянной скученности, к которой они были физически не приспособлены.

Началась паника. Очень многие умерли в первый же год, и резервацию ликвидировали. Уцелевшую горстку – не более 20 человек, больных и обнищавших, – вывезли на Хоккайдо.

Долгие годы после Второй мировой войны прогрессивные учёные и общественные деятели Японии пытались доказать, что все эти 15 веков японское государство занималось геноцидом. Буквально – планомерным и жестоким истреблением исконных жителей Японских островов, растянувшимся на полтора тысячелетия. Но лишь совсем недавно, 19 апреля 2019 г., правительством Японии наконец был принят «Закон о мерах по созданию общества, в котором уважается гордость народа айнов», официально признавший айнов Хоккайдо коренным народом Японии.

Бронислав Осипович Пилсудский (1866–1918)

Погружаясь в эту, казалось бы, совершенно не русскую тему, мы постоянно встречаем одно «вроде бы знакомое», но несправедливо полузабытое славянское имя. Точнее, у нас его, как правило, вспоминают совсем не за то, за что стоит помнить на самом деле.

А ведь именно этому человеку удалось в одиночку – и в предельно суровых условиях! – сохранить память о целой цивилизации, у которой не было своей письменности.

По школьным учебникам мы помним, что Бронислав Осипович Пилсудский, обрусевший польский дворянин, учившийся Санкт-Петербурге в конце XIX в., – не кто иной, как заговорщик-террорист из группы нападения на Александра III. Но если Александра Ульянова за это, как известно, отправили на виселицу, то Пилсудского, поскольку сам он бомбу бросать не собирался, осудили на 15 лет каторги и отправили на юг Сахалина.

Официально – чтобы строить на острове метеостанции. Но, словно уже вдогонку, поручили ему кое-что ещё. Представляю себе эту сцену:

«А поскольку вы у нас, батенька, господин образованный – студент Петербургского университета, юрист, – давайте-ка заодно и разведайте: что это тут за странные племена обитают? Язык, говорят, неведомый, что о себе думают – неизвестно. Вот и поизучайте их там, как можно подробнее, а рапорты шлите нам. Да уж не подведите, голубчик. Преуспеете – глядишь, и до амнитистии доживёте-с!»

И вот старательнейший человек, педантичный аккуратист и интеллигент до мозга костей прибывает на Сахалинскую каторгу – в дичь и грязь, которые ещё совсем недавно описывал Чехов. И вместо того, чтобы пасть духом, – постепенно начинает выполнять эту интереснейшую, по сути, задачу: буквально с нуля фиксировать цивилизацию, о которой никто на тот момент ничего не знал.

Своей письменности у айнов так никогда и не появилось. Сейчас они пишут либо латиницей, либо японской фонетической азбукой, подлаживая знаки катаканы под айнский язык. В обоих случаях искажения неизбежны: получается эдакий странный «японский суржик». Впрочем, и разговорный айнский, наверно, мог бы совсем исчезнуть, если бы не титаническая работа Пилсудского над составлением словаря.

На восковых валиках фонографа Эдисона Пилсудский производил уникальные записи речи айнов, собирая их устный фольклор. И постоянно делал фотографии. Всю необходимую для этого аппаратуру ему присылали из Географического общества.

Представим только: в конце ХIХ в., из Петербурга – на Сахалин. Отправляешь письмо с таким заказом на материк – и ещё через полгодика на санях да редких морских судах что-нибудь из заказанного, даст бог, до тебя и доедет… Это я вспоминаю уже то, что слышал о Пилсудском ещё в своём сахалинском детстве. Даже тогда, в 1970-е гг., о нём по всему Сахалину ходило много поразительных историй. Вот и у моего отца было несколько друзей, чьи родители, а то и деды знавали Бронислава Осиповича довольно близко.

После 10 лет каторги, в 1898-м, Пилсудскому смягчили наказание – и перевели во Владивосток, на работу в этнографическом музее. А в 1901-м, когда его ссылка закончилась, он добровольно вернулся на Сахалин. И уже по поручению Академии наук продолжил изучать айнов, нивхов и орочей, завершая свои бесценные труды.

В итоге вместо назначенных ему 15 лет он провёл на российском Дальнем Востоке аж 18. За эти годы он успел собрать уникальную коллекцию песен и речи айнов, записал целый сборник мифов и легенд айнского фольклора, составил с нуля три уникальных словаря неизвестных доселе языков (10 тыс. слов айнского, 6 тыс. нивхского и 2 тыс. языка орочей), а также запечатлел на фотографиях все типы сахалинских аборигенов, их быт, жилища, основные обычаи и обряды.

В 1903 г. Пилсудский получил медаль от Географического общества за колоссальный вклад в дальневосточную этнографию. И лишь после этого, уже в конце 1905 г., наконец вернулся в родную Польшу. Но уже не через Россию, – а через Хоккайдо и США.

Последний год жизни Пилсудский провёл в Париже, где при невыясненных обстоятельствах утонул в Сене. Современники полагали, что он покончил с собой. Что само по себе звучало не удивительно: после всего пережитого – нетрудно представить, какой непроглядный мрак мог царить у этого человека в душе.

Тем более что в последние годы каторги его интерес к айнам перестал быть «сугубо научным». В мае 1902 г., во время очередного обхода острова, Борис Осипович оказался в селении Ай. Там жил главный айнский староста Сахалина – Киму́ра Богу́нка, авторитет которого распространялся на весь остров. Воспользовавшись его гостеприимством, этнограф решил пожить там какое-то время и продолжить исследование айнов. В итоге он познакомился ещё и с племянницей айнского старосты. Через год эта девушка, Чухсанма́, родила ему сына Скэдзо́, а потом и дочь Ки́э.

После каторги он пытался забрать семью из селенья, но суровый айнский староста этого не позволил. Увидеть свою дочь Борису Осиповичу так и не довелось. Сегодня все потомки как сына, так и дочери Пилсудского – официальные японские граждане, живущие на Хоккайдо.

В 1946 г. именем Бронислава Пилсудского назвали гору на острове Сахалин. Японцы и айны в свои времена называли её «Татэгасэя́ма». Каждый год туристы устраивают восхождения на неё. Я и сам пару раз поднимался. Вроде и невысокая, всего 400 метров. Но поразительных строгости и красоты.

Мифология айнов

Самое оригинальное из айнского фольклора, что я встречал на русском языке, – это книга Пилсудского «Фольклор сахалинских айнов», которую он закончил собирать по записям со своих восковых валиков и послал в Географическое общество в 1903 г. В СССР она издавалась по крайней мере дважды, а недавно её переиздали снова, год 2002, место издания – мой родной Южно-Сахалинск. И теперь этот бесценный кладезь, всем на радость, можно совершенно бесплатно читать в сети.

Причём – обратите внимание: теперь, в сетевой версии книги, к текстам на русском добавлена ещё и айнская транскрипция. То есть можно проговаривать всё на айнском языке, если кому захочется. Рекомендую попробовать – очень необычное ощущение.

Эти сказки и песни Пилсудский начал записывать осенью 1902 г. на восточном побережье Сахалина, куда выехал со своим фонографом на айнские медвежьи праздники. Окунувшись в фантастическую сокровищницу айнского фольклора, он был настолько поражён богатством услышанного, что собирался остаться там ещё на год, чтобы по-настоящему во всём разобраться. В это время он писал своему коллеге и учителю Л. Я. Штернбергу: «Главным образом записываю сказки, предания, песни: имею уже сто с лишним сказок, до 30–40 преданий, 15 «хаюки» (песен о старых войнах), любовных несколько песен, колыбельных, во время плясок, во время работы и т. д. Чем дальше, тем больше хочется накопить, использовать всё и тогда только делать общие выводы. Я не прочь был бы остаться ещё на год среди айнов… работы хватит!»

Каждая история из этой книги – уникальный пример того, как у древних айнов работала голова. С нашим менталитетом, что говорить, даже не сравнить. Вот, например, моя любимая:

Жила одна женщина. Однажды в её дом зашёл очень бледный мужчина и женился на ней. В один прекрасный день заявил, что идёт дрова рубить, взял топор и вышел из дому.

Вскоре услыхала женщина какой-то странный голос. Вышла она на двор и вот что ясно услышала: «Я – снег, и сейчас растаю».

И действительно, на склоне пригорка женщина увидела тающий снежный комок.

Тогда-то она и поняла, что муж её был снегом-мужчиной.

Эту сказку я раньше встречал на Сахалине и в других вариациях, где пояснялось: «поняла» в последней строке означает, что она «забеременела».

В общем, очень своеобразно и любопытно был устроен мозг у этих людей. Подчеркнём, совершенно не земледельческий, не коллективный менталитет – а напротив, сугубо индивидуальный. Ведь и охотник в лесу полагается только на свои инстинкты, он даже и не думает на кого-то рассчитывать. Сам выслеживает что орла, что медведя. Он знает, что в охоте всё зависит только от него.

* * *

Для древних айнов не было другой суши, кроме островов. И самой главной сушей считался остров Эдзо́, то есть современный Хоккайдо.

Вселенная, согласно их мифам, состоит из шести миров. А эта структура мира практически едина для всех наших северных народностей – чукчи, ительмены, саамы, народности всего Северного круга воспринимают мир примерно так же. И мне, как уроженцу Дальнего Востока, это очень знакомо. Я не большой специалист в хромосомах, но как филолог «спинным мозгом чую» в космологии айнов явное влияние Севера.

Все люди, согласно айнам, живут в верхнем мире Ка́нна-моси́ри – это «мир, в котором множество топает ногами». Вообще, в их эпосе часто делается акцент на ноги, мы ещё к этому вернёмся.

Любую сушу айны считали островом. Они верили, что весь мировой океан с островами располагается на спине гигантского лосося. И когда лосось шевелится, на суше происходит землетрясение, а в океане – приливы и отливы. Во время шторма лосось заглатывает суда, потому они и гибнут.

Сразу под миром людей расположен Нитнэ́-каму́й-моси́ри – «мир дьяволов», или «мокрый подземный мир». Влажный и сырой, куда после смерти попадают злые люди.

А по соседству с ним, также под миром людей, расположен Каму́й-моси́ри. Камуй – это боги, верховные духи. Очень созвучно с японским «ка́ми», если заметили. И там же, под землёй, находятся как рай, так и ад, чьи обитатели ходят вверх ногами – так, что ступни их ног соприкасаются с нашими ступнями, пока мы ходим по земле в этом мире.

Под Камуй-мосири расположены ещё два «нижних» мира, о которых, увы, мифологии не осталось – даже Пилсудский успел сохранить далеко не всё. А уже в самом-самом низу расположена светлая и прекрасная страна Тира́на-моси́ри – «самый нижний мир». Хотя и не понятно, зачем, если рай там и так уже уже есть. Но у них, видимо, были на то свои объяснения. Есть над чем поразмыслить, не правда ли…

В самом начале мира суша не была отделена от воды, и все элементы сущего были перепутаны. Земля походила на огромное болото. Задумав создать мир людей, верховный бог Пасэ́- Каму́й призвал на помощь трясогузку. Культовая птичка в их мифологии: когда она трясёт своей гузкой, происходит что-нибудь судьбоносное. И вот, спустившись с неба, она стала бить крыльями по воде, месить лапками, работать хвостом. И постепенно вода превратилась в океан, а на нём появились дрейфующие участки суши.

Ряд мифов посвящён созданию острова Эдзо́ как основного мира айнов. Главных героев, как правило, четверо. Четыре важнейших айнских тотема – медведь, трясогузка, орёл и дерево ива.

Согласно главному мифу о медведе, к одинокой женщине по ночам стал являться незнакомец, «весь в чёрном». Который однажды признался ей, что он – не человек, а бог горы в облике медведя. От бога горы женщина родила сына, а уже от этого сына впоследствии произошли айны.

Орёл также считался спасителем айнов, который во время великого голода накормил весь народ.

Трясогузка же почиталась как создательница «мира людей» Канна-мосири – и как покровительница влюблённых. Это она обучила людей обязанностям мужей и жён. То есть трясогузка – айнская богиня материнства, хранительница семьи.

А дерево ива считалось божеством-покровителем, поскольку человек был создан из прута ивы и земли. Из прутьев сплели, землёй залепили – вот так и получился человек. Сразу после рождения каждый айнский ребёнок получает особый талисман из ивы – «ина́у», который должен охранять его в течение всей дальнейшей жизни.

Жертвенный обряд иёмантэ́

Отсюда же, полагаю, возник один из сакральнейших айнских ритуалов – «иёмантэ́». Ритуальное убийство бурого медведя с целью отправить его в мир духов, где он должен снова стать одним из каму́ев – то есть очередным духом предков.

Примечательный факт: из всех мировых языков именно в айнском больше всего слов для разных частей и фрагментов человеческого тела. Точнее, не человеческого, а медвежьего, которому и уподоблялся человек. Из каждой медвежьей косточки, вынутой в таком-то месте, делались такие-то резцы, такие-то иголки для шкур или ещё что-нибудь полезное. Производство было практически безотходным. И все эти слова, понятно, проецировались и на тело человека. Так, в айнском языке наша ключица состоит из трёх разных иголок, и каждая имеет своё название.

В древности, когда на охоте удавалось завалить большого медведя – это был, естественно, праздник. Всем племенем закатывался пир, на котором загадывались желания и проводились всяческие ритуалы. Эти праздники стали настолько традиционными, что айны решили слишком уж часто на охоте не рисковать – и разработали следующую практику, которая в некоторых местах Хоккайдо, по слухам, выполняется до сих пор.

В конце зимы айны начинают охоту на бурых медведей, спящих в берлогах. Найдя берлогу с медведицей и новорождённым медвежонком, они убивают медведицу, а медвежонка забирают с собой в деревню.

Там его определяют в какую-либо семью, заботятся о нём как о человеческом ребёнке – и даже, по некоторым сведениям, вскармливают его грудным молоком.

Когда медвежонок подрастает, его переселяют из дома в специальную клетку из тонких брёвен за пределами дома. Его кормят только самой лучшей пищей, делают ему подношения и даже одевают в церемониальные одежды. Первые год-два его жизни.

А затем ему назначается ритуал иёмантэ́, на который собирается вся деревня. Медвежонка выводят из клетки, привязывают к столбу в центре деревни, зажимают его шею брёвнами – и приносят в жертву, убивая его из лука. Сначала несколько мужчин стреляют из луков в его тело, а потом ему наносится смертельный удар – или выстрел – в голову. После чего его разделывают – и всё племя угощается его мясом…

Но сначала, заметим, его воспитывали как родного! И всё потому, что этот медвежонок считается духом-камуй, который пришёл в мир людей, как в гости, приняв форму бурого медведя. А теперь, после физической смерти, он должен отправиться обратно в мир духов с помощью специального ритуала прощания, которое и устраивают ему люди, поедая его. Свою плоть медведь, который стремится вновь стать камуем, даёт людям как подарок от себя. Поэтому и мясо, и мех, полученные от его убийства, должны быть разделены между всеми людьми поровну, чтобы каждому достались дары от святого духа.

Ритуалы кормления и убийства медведя известны и у нивхов Сахалина в Приамурье, и у племён выше к Северу, и у евразийских охотничьих народов, живущих в районах тайги или около полярного круга.

Тем не менее в Японии, начиная с 1839 г., ритуал то и дело пытались запретить. Дескать, религия религией, но зачем же бедных животных убивать, да ещё так жестоко, прямо на глазах у женщин и детей?

Вопрос по-своему справедливый. Но у айнов – свои критерии справедливости. Да и от вековых традиций предков так легко не откажешься! И этот запрет стал повсеместно нарушаться. Тем более что и туристы, посещая Хоккайдо, неплохо платили, чтобы на этот ритуал посмотреть… В общем, с тех пор иёмантэ то запрещали, то разрешали несколько раз. В 1955 г. губернатор Хоккайдо запретил его снова – и, казалось, уже навсегда. И только в 2007-м он был окончательно отменён, поскольку министерство окружающей среды Японии объявило, что народные религиозные обряды, связанные с животными, не подпадают под действие закона о защите прав животных.

* * *

Сегодня в Японии проживает около 25 тыс. айнов. Долгое время айны не признавали себя японцами, не принимали японскую культуру, требуя создания суверенного национального государства. В последние годы скандалы вокруг этого вопроса начали докатываться и до ООН.

И всё же, как мы уже отмечали, в феврале 2019 г. японское правительство наконец-то приняло закон, в котором айны Хоккайдо официально признаются коренным народом Японии.

И уже в следующем, 2020 г., на территории огромной лесной резервации близ города Сирао́и, всё на том же Хоккайдо, был построен огромный, сверхсовременный этнографический комплекс – центр возрождения айнской культуры «Упопо́й». С музеями и арт-студиями по возрождению национальных искусств и ремёсел. А также мемориалом для проведения национальных ритуалов (включая иёмантэ).

В том же 2020 г., несмотря на все трудности с ковидными ограничениями, айны приняли участие в церемонии открытия Токийских Олимпийских игр…

Успеют ли айны, благодаря всем этим лихорадочным мерам, всё-таки возродиться в полную силу? Или так и превратятся в экзотическую достопримечательность, туристический придаток японского острова Хоккайдо? Вот в чём вопрос…

В далёком 2003 г. мы с Харуки Мураками приехали на Сахалин. И когда автор «Охоты на овец» наслушался очередных историй про айнов, он посмотрел куда-то за горизонт – и, странно прищурившись, произнёс:

– Так вот кому нужно Северные территории возвращать! Учредить на Курилах Айнскую республику – и дело с концом!

А что, подумал я тогда. Отличная мысль! Донести бы её до кого-нибудь, кто всё это решает…

До тех же богов, например. И до «ка́ми» – и до «каму́и».

Работа с пустотой

Солнце в воротах храма

Практически все, кто пытается разобраться в японской теме «с нуля» – изучая Японию, знакомясь с японцами, а то и приезжая туда пожить или поработать, – волей-неволей задаются вопросом: а чем же эта ваша Япония так уж принципиально отличается от Китая, или Бирмы, или того же Таиланда? В чём её самобытность даже не для нас, людей Запада, а для тех же обитателей стран ЮВА? Как и чем прикажете измерять неповторимость японской культуры?

При всей кажущейся наивности, вопрос этот очень серьёзный, коварный и непростой – в том числе и для самих обитателей Японских островов.

Да, японцы активно употребляют в своей жизни китайские иероглифы. Однако называют они их по-своему, вписывают в свой язык согласно своим грамматике и фонетике, сокращают по своим правилам. А также изобретают свои, чисто японские иероглифы, которые Поднебесная уже импортирует к себе, в китайский язык, как «японские иероглифические заимствования».

Да, китайская культура начала проникать на японские острова примерно в V–VII вв., пока не расцвела буйным цветом в период Хэйан, то есть к VIII в. н. э. К этому времени государство Ямато окрепло – и знать обогатилась достаточно, чтобы подумать о том, что кроме еды есть ещё и Красота. Тогда и начался бурный расцвет японских науки, философии и культуры. И в японском сознании возникли такие базовые понятия, как, например, Большое Слово «Человек».

Большое Слово «Человек» в китайском и в японском языках состоит из двух знаков. Первый знак – НИН – символ человека. Но ещё не само это слово. То же слияние смыслов, что и в русском слове «ЧЕЛО+ВЕК». Чело, то есть лоб, голова – это физическое пространственное понятие. И эта голова существует век. По времени оно существует, условно говоря, 100 лет. Японцы, впрочем, до ста доживают легко. Едят здоровую пищу и живут, обдуваемые семью океанскими ветрами, и долголетие у них записано в генах…

Но так или иначе, когда мы – по-японски или по-русски – говорим «человек», мы имеем в виду то, что наш великий филолог Бахтин определил как понятие «хронотоп». В любом языке есть очень мощные, сильные слова – как существительные с прилагательными, так и глаголы, – которые одновременно являются и терминами времени, и терминами пространства. И которыми, кстати, давно пользуются сильнейшие наши поэты, просто Бахтин этот феномен наконец-то компактно сформулировал. Так, символисты нашего Серебряного века – Гумилёв, Ахматова, Городецкий, Цветаева – в своём творчестве употребляли очень много священных, чудотворных слов, включавших в себя одновременно и временны́е, и пространственные категории.

А вот и центральный хронотоп японскоо языка – НИНГЭ́Н. Читаем: НИН – «человек», ГЭН – «между».

Проще говоря, человеческое существо (human being) – это человеческая букашка, которая существует МЕЖ других таких же букашек.

Ведь человек лишь тогда человек, когда он не один. Не зря же говорят: «один в поле не воин», не так ли? А когда ты один, ты – никто. И словечком перекинуться не с кем, и даже родной язык тебе нужен, как рыбе зонтик.

Да, примерно то же самое утверждает и китайская знаковая эстетика. Но японцы продвинули это чуть дальше.

Они взяли этот второй знак, ГЭН – и превратили его в самостоятельное понятие МА, или АЙДА. Которое стало основой дзэн-буддийского взгляда на пространство-время, мерилом красоты, а в философком смысле – мерилом человеческой жизни в целом.

Дзэнское МА зачастую переводится как Священная Пустота.

Знаменитые храмовые ворота в Хиросиме с каждым приливом погружаются в воду, а с отливом – освобождаются от воды.

Это и есть символ постоянной пульсации Космоса вокруг нас. Начинается день – встаёт солнце, приходит вода. Кончается день – садится солнце, уходит вода.

Каждое утро эта картинка возрождается перед глазами снова и снова: солнце, встающее в воротах храма. Так же, как в иероглифе МА:

Знак МОН – «храмовые ворота», а маленький ХИ внутри него – «день» или «солнце». Со временем, впрочем, значение «храмовые» отпало, сегодня любые ворота называются «мон».

Когда же мы в эти ворота вставляем солнышко, рождается японский хронотоп. Каждое утро солнце встаёт в воротах храма, каждый дзэнский день будут какие-то потери, случатся какие-то катаклизмы, но уже завтра всё опять начнётся с нуля.

Это и есть один из ключевых знаков для понимания нами японцев: Солнце и Ворота, которые в их культуре слились. Приглядевшись к любому произведению дзэнского искусства, мы замечаем это постоянное стремление объединить пространство и время в одно неделимое целое.

Важно помнить, что японцы отличаются от других наций прежде всего тем, что живут они на очень опасных островах. На семи ветрах, посреди огромнейшего океана, да ещё и на одном из крупнейших разломов земной коры.

Когда оказываешься под японским небом, приходится привыкать к тому, что в этом небе может быть несколько погод одновременно. На северном горизонте тучи и дождь, а на западном сияет солнце. Ветер может менять и силу, и направление по десятку раз на день, принося то дождь, то снег или стихая совсем, и эта катавасия творится в одном городе, над одним островом, прямо над вашей головой, меняясь, как у кошки глаза.

И при этом в любую минуту вас может настичь землетрясение или накрыть цунами.

Важно помнить и то, что человеческая популяция, приблизительно равная населению России, затиснута здесь на десяток основных островов (хотя всего их около 3600), но лишь 30 % этих клочков земли пригодны для нормальной жизни, а остальное – горы да скалы.

Поэтому и способы передвижения, и быт, и даже язык у них трёхмерный. Такая вот «нация 3D». Это мы, континентальные люди, передвигаемся и мыслим, в основном, только влево-вправо да вперёд-назад. А у них-то с утра до вечера ещё и вверх-вниз движение, да какое! Представьте себе плотность населения в крупных мегаполисах – до 6–7 человек на квадратный метр. И если даже простые улитки ползают на Фудзи «вверх, до самых высот», что уж о потомках сёгунов и самураев говорить.

А поскольку этих людей постоянно трясёт и заливает гигантскими волнами, они всегда готовы к тому, что а) всё вокруг может немедленно измениться; б) сейчас придётся либо помереть самому, либо немедленно бежать всех спасать, и в) когда всё рухнуло прямо у тебя на глазах, вставать и восстанавливать всё заново. С белого листа. С пустоты.

То есть само понятие Пустоты у японца – совсем не то, что у нас.

«Как можно работать с пустотой? – удивится простой русский человек. – Чего с ней работать? Она же пустота!»

Но для японца пустота – это прежде всего, поле для деятельности. Её можно заполнить своими действиями, своими идеями – что и как ещё можно сделать. Когда у тебя рухнул дом, погибло большинство твоих друзей, близких, соратников, – тебе всё равно нужно встать, ударить пяткой в землю и пойти отстроить всё заново. Ведь ты-то сам ещё жив.

От нашего брата часто слышишь: «Ах, японская пустота? Ну, конечно, они же буддисты!»

Но давайте подчеркнём: японцы, в отличие от китайцев или индийцев, в отличие от многих культур Юго-Восточной Азии, вовсе не буддисты в чистом виде (да и где он когда-либо был, буддизм в чистом виде?). Их истинная религия считается синкретической – то есть смешанной, синтезированной из разных мировоззрений, и требует отдельного изучения.

Одна из уникальнейших черт японской культуры как раз и заключается в том, что они буддисты лишь где-то наполовину, и «половинка» эта очень интересно переплетается с тем, чем они были изначально. А изначально они были и остаются язычниками-синтоистами.

Да, в буддизме тоже есть понятие Пустоты. Но оно исходит из того, что объясняется в одном из важнейших буддийских постулатов – Сутре Сердца, где Гаутама Будда говорит так:

– Здесь, о, Сарипутра, форма есть пустота, а сама пустота есть форма. Пустота неотличима от формы, а форма от пустоты.

Это говорит существо живое, особенно подчёркивая слово «ЗДЕСЬ». И это говорит сам аутама Будда – существо, достигшее Просветления. Оно растворилось в этой Пустоте, потому что сумело отключиться от всех грехов этого бренного мира. Усилиями духа, усилиями мозга, фантазией и так далее, он послал куда подальше всё бренное, потому что стремился к какому-то идеалу внутри себя.

Это, заметим, один подход, буддийский: отрешись от бренного – и тогда ты найдёшь Идеал.

А теперь посмотрим, что говорит Синто́. Религия, которая, в принципе, достаточно равнодушна и к понятию греховности, и к принятию ￼какого-то единого человекоподобного бога. Люди, живущие на разрозненных островах, омываемых океаном, веками варятся в своём природном «супе». Основные рычаги, которые определяют их поведение, – культ предков и поклонение постоянно изменяющейся Природе. В синтоизме нет других заповедей, кроме общежитейских предписаний: соблюдать чистоту, придерживаться естественного порядка вещей и боготворить эту самую Пустоту, которая рождает все окружающие их предметы и вещи. А значит, каждая из вещей запросто может быть отдельным, самостоятельным богом.

И это уже совсем другой, казалось бы, прямо противоположный подход: вглядись в вещи вокруг себя, растворись в них – и там, в слиянии с этими вещами, обретёшь Идеал.

Но что самое интересное – эти две, казалось бы, зеркально противоположные философии уживаются в японском сознании, совершенно не противореча друг другу.

Да, Япония – чуть ли не единственная из больших цивилизаций в истории нашей планеты, которая сначала долго жила в язычестве, но не стала вырезать язычников калёным железом, как только для укрепления государства потребовался монотеизм.

Вспомним, что творилось на Руси в X–XI вв. Как бросали с обрывов Днепра идолопоклонников, как их пытали, сжигали и вырезали целыми семьями дружины князя Владимира и иже с ними. Вот и в средневековой Европе то же самое творила Святая инквизиция столетия напролёт. И в Аравии VII–VIII вв., с приходом мусульманства, все эти газаваты с джихадами несли горе и погибель нескольким поколениям ни в чём не повинных людей. И даже в Тибете – с приходом «мирнейшего», как сегодня считают, буддизма – шаолиньские монастыри создавали целые армии монахов-воинов, защищавших учение Будды отнюдь не только мирным путём. Так, много споров в буддийском мире до сих пор вызывает знаменитое «деяние Зла для защиты Добра» в IX в., когда буддийский послушник совершил безупречно спланированное убийство Лангдармы – последнего царя Тибетской империи, приверженца языческой религии бон.

И только в Японии, как ни странно, ничего подобного не происходило. Наоборот: именно единобожники – как буддисты, так и христиане на разных этапах японского средневековья – нередко обвинялись в изменах и карались с пресловутой языческой жестокостью.

И тем не менее, если сегодня в Японии вы посетите обычный буддийский храм, – то почти всегда увидите прямо там же, где-нибудь в уголочке двора, ещё и небольшую синтоистскую молельню. Для японца это совершенно естественно!

О да, для обретения душевного покоя, для разборок с собственной совестью или усмирения мятущегося духа – японец идёт пообщаться к Будде. Но что если ему до зарезу требуется прогнать с огорода енотов, которые вытаптывают очередной урожай? Или женить своего племянника на дочке старосты из соседней деревни? Стоит ли по таким мирским, бытовым мелочам беспокоить самого Гаутаму? Нет, конечно! Для этого можно свернуть по тропинке – и совершить подношение тем, кого называют японским словом ка́ми. То есть – уже синтоистским духам Природы. Своим, «домашним» божествам.

Как говорится, и ка́ми сыты, и будды целы.

Вот такой синкретический феномен: две главные японских религии – многобожие и единобожие – не только не противоречат, но и помогают друг дружке чуть ли не в каждой отдельной взятой японской голове.

Пустота как зазор между внешним и внутренним

Именно этому парадоксу – «машинке», которая до сих пор прекрасно работает в японском сознании – посвятил свой знаменитый, оскароносный мультфильм всеми любимый японский сказочник Хаяо Миядзаки. О трудностях перевода этой эпохальной саги – «Унесённые призраками» (а точнее – «Похищенная богами Сэн-Тихиро») мы ещё порассуждаем в отдельной главе. Сейчас же просто вспомним, что, когда героиню Тихиро похищают синтоистские духи-ками, её имя меняет чтение: с родного японского – на «потустороннее» китайское. И это очень похоже на психологическую загадку, которая терзает душу нашего брата, всё последнее тысячелетие вопрошающего себя: «так я всё-таки европейский – или сугубо русский человек?»

Точно такой же вопрос – и примерно так же долго и мучительно – задавал себе и собирательный, «классический» японец. «Да, я вроде бы человек планеты, – размышлял он на протяжении последней пары тысяч лет. – И, конечно же, впитываю в себя знания и культуру с Большой Земли!» Но при этом то и дело захлопывал страну от всех иностранцев, оставаясь «при своих богах», которых при случае был не прочь навязать и своим соседям по океану – от корейцев с китайцами до Индонезии и Филиппин, не говоря уж о бедных айнах.

Но, конечно, в отличие от нас, Европа и США для Японии исторически всегда были слишком далеко. Главным же «коварным, но соблазнительным» Западом, влиявшим на формирование японской культуры, во все века оставался континентальный Китай. Эти процессы вполне сравнимы с тем, что у нас творилось в отношениях с Европой в XVII–XIX вв. То мы учили их языки и перенимали моду, литературу и технологии, – то проклинали и предавали анафеме. То завоёвывали их мелкими кусочками, – то отбивались от супостатов себя не помня. То ли Наполеон у нас герой, то ли враг. Да, мы отдаём Москву, но так, что не отдадим», и так далее…

Очень многие крайности и противоречия, в которые мы, русские, впадали с нашим французским братом, на удивление схожи с зигзагами отношений Японии и Китая.

И вот, как бы странно это ни читалось на первый взгляд, лично мне кажется, что во многом эти противоречия объяснялись и различиями в японском и китайском отношении к Пустоте.

Попробуем же проследить, в каких сторонах жизни Пустота у островитян отличается от Пустоты у жителей континентов.

Пустота для выживания (в борьбе со стихией)

Как известно, после любого большого землетрясения приходит ещё и большое цунами, которое сметает на своём пути всё, что было создано человеком. После него остаётся пустота, которую человеку приходится снова и снова заполнять своей жизнью с нуля.

Почему у японских детей чуть ли не главным «героем» игрушек, мультфильмов и видеоигр выступает такой персонаж, как робот-трансформер?

Да потому, что это – непобедимое существо, готовое в любую секунду подладиться под непрерывно меняющуюся среду.

Именно эту способность японцы стараются развивать в себе повсеместно – в детских садах и спортивных секциях, в школах и вузах, в частных компаниях и госучреждениях.

Сам я, например, 10 из 15 лет своей «японской жизни» прослужил в порту Ниигата, на севере острова Хонсю. Там, где особо сильных землетрясений обычно не происходит. За все эти годы нас тряхануло раза четыре – и максимум балла на три.

Но тем не менее, дважды в год по всему городу проводятся массовые учения по гражданской обороне. Объявляется учебная тревога, звучат сирены, над головой начинают стрекотать вертолёты, вокруг мигают-завывают «скорые» и пожарные машины. Все организованно выбегают из своих офисов, школ, магазинов, домов – и организованно бегут на ближайшие детские площадки, где их всегда ожидает спасительная, а точнее – Спасательная Пустота, в которой сверху уже ничего не упадёт и никого не завалит. И вот там, в этой Спасательной Пустоте, специальные служаки из мэрии и солдаты из Сил самообороны показывают всем, как разбивать палатки для временных лагерей, как тушить пожары, как делать искусственное дыхание и оказывать первую помощь пострадавшим.

Попробуйте у нас сегодня поймать на улице первого встречного и спросите его: если вдруг случится стихийное бедствие, что вам понадобится прежде всего? Боюсь, что у нас и половина случайных прохожих ответит неправильно.

А ведь первое и самое важное, в чём нуждается человек, – это пресная, питьевая вода. Для её запасов под каждой детской площадкой создается ещё одна Пустота – огромный резервуар с водой. А по краям площадки вы и в мирное время можете увидеть водяные колонки с пломбами. Как только случается настоящее землетрясение, эти пломбы срываются – и люди получают воду, которой тушат пожары, утоляют жажду, промывают раны и охлаждают перегревшиеся тела.

А ещё одна пустота устраивается у самого выхода из любого японского дома. Неважно, бедный тот дом или богатый, – где-нибудь в прихожей обязательно есть ниша в стене или специальный шкафчик, где стоит чемоданчик или сумочка, готовые к выносу немедленно. Там уложены самые крепкие ботинки, самые тёплые рубашки, самые нужные медикаменты, сухой паёк, немного воды, фонарик, спички и так далее. Этакая «выживательная сумочка», которую хватаешь и бежишь, если вдруг грянет гром.

У многих ли у нас она готова? Я не знаю. Но, по-моему, нам есть чему у них поучиться. Такой вот «выживательной» работе с пустотой. Кто знает, что будет дальше? Какая именно пустота ждёт нас впереди? Но по мере сил, опыта и взаимосвязи с богами, мы должны быть готовы заполнить любую.

Пустота как элемент композиции (в искусстве)

В разных ситуациях и способах выражения МА – понятие и звуковое, и ритмическое, и эстетическое. Это может быть промежуток между элементами в картине или веточками в икэбане. Или пропуск между взлётом и приземлением кисти на шёлке, застывшими в шедевре каллиграфии на века. Или пауза между звуками в музыке. Или поза артиста, замершего между танцевальными па. Но так или иначе, это – та самая пустота, в которую художник, артист, поэт помещает (из которой вызывает?) своего духа – ка́ми.

Вот знаменитые танцы Кабуки, которые нашему человеку понять сложно, но можно. Вот выходят танцоры. Вот они вышли – замерли. Вот повернулись – застыли. Пропели какую-то фразу – снова окаменели. Что-то сказано, сделано, показано – пауза. Всё, что имеет хоть малейший смысл, акцентируется ритмическими остановками – и филигранно выдержанными паузами.

Постепенно этот ритм овладевает зрителем, вводит его в некий особый транс.

Вспоминаю, как мы в конце 1990-х пригласили в Японию Бориса Борисовича Гребенщикова с супругой Ириной и показывали им всякие японские прелести. Как известно, этому своему путешествию он потом посвятил альбом «Пси», большинство песен там так или иначе японской тематики. И когда мы спрашивали: «Что бы ещё вам показать?» – он всё повторял: «Нам бы ритуалов, ритуалов побольше!» И вот, уже после того, как мы обвенчали их в синтоистском храме, они захотели, чтобы их сводили в Кабуки.

Лично я, честно говоря, больше 15–20 минут Кабуки не выдерживаю. Чтобы в этом тягучем ритме плавать, все эти паузы отслеживая, – уж очень специальную работу приходится совершать, я пока ещё слишком нетерпеливый. Но Борис Борисыч, как выдающийся музыкант, отсидел все три часа, вышел совершенно просветлённый и произнёс: «Прекрасно!»

Что ж – дай бог, чтобы всё это пригодилось ему и дальше.

Сам же я в последнее время занимаюсь видеопоэзией, мелодекламацией – и лично мне очень пригождается вот эта самая логика театра Кабуки. Самое удачное получается там, где выдерживаешь правильные паузы. Это не значит – в принципе побольше молчать, дело в другом.

Хотим мы того или нет, но в целом сейчас всё движется к тому, что книги перестают читать глазами и буквами, а всё больше начитывают голосом, это очень интересная тенденция, стоит отдельной лекции. На первый план выступает голосовая интонация. Но тогда, получается, нам надо уметь работать именно с паузами! А пауз-то мы пока ещё держать не научились! Пустота в любом созидании – штука столь же необходимая, как паузы в песне. Любые по-настоящему глубокие мысли и сильные фразы нуждаются в отдельном времени для их осмысления. Иначе никакого Ками нам не видать, как своих ушей.

Пустота как обитель богов (в интерьере)

Если мы войдём в традиционный японский дом, то в главной комнате, гостиной, – с соломенными татами на полу и раздвижными ширмами-сёдзи – наш взгляд провалится в глубокую нишу в стене, своеобразный альков. Эту нишу называют То́коно-ма́ («альковная пустота») – и именно в ней обитает дух-ка́ми этого дома. Или, по-нашему, домовой.

Для него в эту нишу ставят веточку икэбаны или горшочек с бонсаем, иногда, по сезону, кладут какой-нибудь фрукт. А на стену за ними вешают какэмо́но – красивое изречение, сезонное стихотворение или пожелание, выписанное кистью на бумаге или шёлке. Как правило, его заказывают хорошему мастеру либо пишут сами – если глава семейства увлекается каллиграфией. «Наш дедушка это писал», – гордо сообщают гостям. Каждый сезон это какэмоно хорошо бы обновлять – для осени одно пожелание, для лета – другое. Дескать, а этой зимой, дорогие сородичи, будем жить под таким лозунгом: «Пускай луна даже в самую холодную ночь озаряет нас своим светом…» и так далее. У мастеров каллиграфии существуют целые школы классических образцов какэмоно и советов, как желать своему дому чего-нибудь дальше.

А всё потому, что дом для японца – это живое существо, у него есть душа. Которая и живёт в этой самой токоно-МА, то есть в специально отведённой для неё Пустоте.

И даже современный интерьерный дизайн всегда хоть немного напоминает старину. Говоря об этом, я сразу вспоминаю свой любимый японский стол. Вот я работал в обычной японской фирме, зарплату получал средненькую, особо не шиковал. Но однажды всё-таки не выдержал, купил себе такой стол – и ещё полгода потом кредит за него выплачивал. Просто не смог удержаться, когда увидел это в очередной раз. Представьте только: срез гигантского дерева – два метра в диаметре! – превращённый в столешницу. Отполирован, залакирован, и внизу приделаны ножки.

Способность удерживать это ощущение – собственно, и есть практический синтоизм. То, что японцы имеют в виду, когда говорят: «Духи-ками среди нас – везде и всегда». Да, синтоистские боги не похожи на богов других традиционных культур. Потому что это и птицы, и звери, и горы, и реки, и даже неодушевлённые предметы вроде любимого заварного чайника или старой дедовской тушечницы – всё это Ками, которые оживают и обладают магической силой, если правильно к ним относиться.

Пустота в литературе. Очарование печалью вещей

К концу VIII в. по воле императоров все главные мифы и легенды Японии постепенно собрали в одну из первых летописей, которую назвали «Ко́дзики» – «Сказания о деяниях древности». И там есть такая фраза:

«Ками не существуют вне природы, сами по себе, они в вещах, наполняя каждую из них божественным смыслом. Ками – одухотворённость всех вещей во Вселенной».

Фактически то было первая попытка сформулировать понятие МО́НО-НО-АВА́РЭ – появление вещи из себя, раскрытие её сути, выплывающей к нам из небытия. Из абсолютной пустоты вдруг появляется вещь, и эта вещь начинает говорить.

Как писалось в тех же «Кодзики», лучше всего вещи начинают проявлять себя, когда мы рассказываем о них какую-нибудь историю. Как хайку или танка, о которых мы ещё поговорим, так и долгие, неспешные рассказы. Японская проза – то есть длинные повествования – до сих пор так и называется: МО́НО-ГАТА́РИ. Где МО́НО – вещь, а КАТА́РУ – говорить. Буквально – «говорящие вещи».

Классическая японская литература – это повествование говорящих вещей. Вот почему, когда мы читаем что «Записки у изголовья» XI в., что «Повесть о принце Гэндзи» XIII-го., что «Женщину в песках» уже XX-го, – мы постоянно ловим себя на странном ощущении: мы хотим увидеть там живых людей, но эти люди присутствуют там лишь как некие тени. Зато сколько вокруг вещей! Какой-нибудь глиняный чайник может описываться полторы-две страницы. А потом вдруг случайно мелькнёт человек, который и наливает из него чай.

Моногатари – это и есть ви́дение себя через вещи, синтоизм в чистом виде: наши вещи сами за нас говорят. Об одном и том же чайнике поэт может написать три разных хайку – и это будут уже три разных чайника. Которые и покажут нам одного и того же поэта с трёх разных сторон.

Вот, пожалуй, это и отличает японскую культуру от той же китайской, островной взгляд на пустоту – от континентального.

Отрешись от этих вещей, говорят тебе мудрецы на континенте. Ведь вокруг столько места! «Хочешь воспарить к астралу – отринь от себя эту бренность вещей и рвани к небесам!»

Но у островитян-то и земли с гулькин нос, и вещей раз два и обчёлся. Они, наоборот, в каждой малой вещичке пытаются смысл найти. Может, лучше вслушаться в каждую – и найти в ней нечто неповторимое? То, что никто бы и не расслышал в этой потускневшей безделушке там, на Большой Земле?

Вот и Сэй-Сёнагон ещё в XI в. рассуждает в своих записках:

«Мне нравится, если дом, где женщина живёт в одиночестве, имеет ветхий и заброшенный вид. Пусть обвалится ограда. Пусть водяные травы заглушат пруд, сад зарастёт полынью, а сквозь песок на дорожках пробьются зелёные стебли… Сколько в этом печали и сколько красоты!»

Для японцев очень важно, чтобы в объекте было сконцентрировано время. Наполненное событиями, наполненное людьми. Вот он, этот знаменитый термин-катамаран – эстетика САБИ-ВАБИ.

ВАБИ – очарование простыми вещами. Её можно условно сравнить, например, с «эстетикой потёртой джинсы́». Однажды в нашу жизнь пришли джинсы, и потёртость вдруг стала модной. Да настолько, что вскорости из неё стали делать и гламур, и глянец – уже супер-протёртые эти джинсы, да ещё и с дырками, и всё это стало стоить отдельных денег. С практической точки зрения – абсурд. Чем же это объяснить?

А просто человек понял, что история вещи гораздо ценней, чем её сиюминутная функциональность.

И вот это уже – чисто японское. «Ва́би» – красота в простоте, а «са́би» – очарование архаичности. И всё это сливается в едином восприятии, как музыка в стереозвуке. В этом двойственном термине – простота выражения, которая уносит тебя вглубь веков. Это как машина времени, на самом деле. Ты чувствуешь на кончиках пальцев ушедшие столетия, проваливаешься в Историю – только оттого, что прикоснулся к этому предмету. Да просто посмотрел на него!

Или, скажем, уникальное искусство КИНЦУ́ГИ («золотые заплаты»). Вот разбилась у вас любимая чашка. Что будем делать? Склеивать? А вокруг говорят: ох, лучше выкинуть, ведь это несчастье приносит…

Но у японцев – любая трещинка, любой изъян неотъемлемы от истории этой чашки. Она не заслуживает ни забвения, ни маскировки. Давайте, наоборот, выделим её золотом или серебром! И вот эту чашку склеивают всё тем же лаком уруси, добавив в него золотой или серебряный порошок, – и рождается новый шедевр. Разбитая чашка перерождается, можно называть это реинкарнацией, как угодно. Но в первую очередь – таким образом восстанавливается связь предмета с его духом-ками. И тут уже фантазия работает на полную катушку, ведь это очередная работа с пустотой.

Всё пропало, исчезло, сломалось – а ты создал заново. Потому что вспомнил о духе того, что исчезло. Это работа с памятью, со временем, с прожитыми жизнями. Разговор с предками. Искусство не забывать о том, что было раньше, для того, чтобы продвигаться вперёд. Современные технологии могут меняться сколько угодно, но грош им цена, если вовремя не вспомнить: а как там делала моя бабушка?

Кстати о бабушках. Несколько лет назад посчастливилось мне переводить гениальный мультфильм «Твоё имя» Макото Синкая. Такое красивое фэнтэзи о девочке и мальчике в современной Японии. Он живёт в Токио, она – в затерянной меж гор деревушке. Но благодаря современным технологиям – смартфонам и интернетам – их жизни начинают чудесным образом пересекаться. Возникают параллельные миры, и она вселяется в него, а он в неё. Этот парадокс разрастается, ещё немного – и они оба просто исчезнут, растворятся в наползающей Пустоте!

Но тут за всей этой фантастической катавасией встает фигура девочкиной бабушки – седенькой жрицы старого деревенского храма, которая живо находит причину «сбоя» – и придумывает, как детишек расколдовать. Очень показательная история о том, как важно общаться с прошлым, которое даёт нам и силы, и мудрость, чтобы одолеть наползающую Пустоту. Тут нам и простота ваби, и старина саби – в очень искреннем, незамутнённом виде.

Пустота в мире цвета

В древнем японском языке было всего три цвета: красный (АКА́Й), лазурный (АО́Й) и жёлтый (КИИРО́Й). То есть, конечно, сегодня у них есть слова и для всех остальные цветов – как и у нас, а то и поболе, – но те слова не изначально японские, а заимствованные, они все пришли потом.

Белый и чёрный за цвета не считались. И то, и другое – это отсутствия цвета; пусто́ты, которые нужно чем-нибудь заполнять.

Современный коричневый назывался, например «тёмно-жёлтым». Оранжевый – «пожухло-красным». Лазурный – сами понимаете, может сползáть и в «небесный», и в «бирюзовый», и в «морскую волну». А уж чисто зелёный – МИДО́РИ, то есть «трава, зелень» – это для них даже не цвет! Это уподобление конкретной травинке, или хвое, или ещё чему-то зеленеющему от природы. Просто потому, что оно живое. А вовсе не потому, что ещё и как-то цветёт!

И вот этих-то уподоблений у них столько, что замучаешься переводить! Глициниевый, павлониевый, гортензиевый… «О, какая на тебе замечательная гортензиевая кофточка!» – слышишь иной раз где-нибудь на японской улице. Наш западный брат даже в точном переводе не сразу поймёт, что это, вообще, за цвет. Ладно бы ещё сакуровый, этому нас учить как бы уже не надо. Но многие ли из нас помнят, как выглядит гортензия?

А у японцев любой приличный садик – прямо у дома, за окошком – организован так, что почти круглый год там что-нибудь цветёт. Какая-нибудь домохозяйка Вака́ко может кричать через заборчик соседке Хиро́ко: «Здорово у тебя расцвёл этот стронгилодончик! Точь-в-точь как моё кимоно для Праздника моря!» Редкие, особо изысканные цвета – десятки, сотни оттенков! – в японском языке передаются через любимые и всем известные растения и цветы. Что очень удобно: и поэтичнее, и уж по-любому точней.

Пустота в мире вкуса

Японский рис не терпит суеты. Он должен быть абсолютно белоснежным, рассыпчатым, и нём не должно быть никаких добавок.

Западному человеку, увы, пока ещё плохо понятно, в чём же, собственно, прелесть такого блюда, как японские суси, хотя у нас уже давно суси-бары. Думаете, вы поняли, что это такое? Нет! Потому в настоящих «суся́х» (уж извините, но пора уже склонять это замечательное слово по-русски!) необходимо, чтобы рис был только что сваренным, а рыба – только что пойманной. И если вы не скормили эту рыбу клиенту в течение несколько часов после вылова, вас могут очень сильно оштрафовать, а то и лишить лицензии.

«Ну, он же пресный совсем, никакого вкуса-то нет!» – то и дело жалуются в Японии иностранцы – и начинают пихать в рис то масло, то кетчуп, то соевый соус, лишь бы придать ему хоть какой-нибудь вкус. Чем повергают японцев в самый неподдельный, почти суеверный шок.

Потому что рис в океане японских блюд – это священная пустота. Что бы японец ни ел – он всегда заедает рисом. Чтобы понять тончайший вкус рыбы – ты должен сравнить его с Пустотой.

Впрочем, будем объективны: если привыкнуть к их рису, начинаешь понимать: есть у него и вкус, и оттенки этого вкуса, как есть и любители поспорить, какой рис вкуснее – скажем, «Косихика́ри» с полей Ниига́ты или «Сасаниси́ки» из префектуры Мия́ги. Первый более липкий и насыщенный, второй – преснее и легче глотается. Это – два самых популярных сорта в стране, хотя всего по Японии сегодня продается более сотни сортов. И уж сами японцы-то различают все оттенки этой «пустоты» во рту очень даже неплохо.

Вспоминаю, как я гостил в японских домах, в семьях своих сослуживцев. Посидим-поболтаем до ночи, потом всех укладывают спать, а утром нам на работу бежать, детям – в школу. И вот мы все раненько встаём, но хозяйка всё равно просыпается ещё на полчаса раньше, чтобы на всех приготовить рис. И заготавливает большую бадью-термопот этого риса, который всегда, в любую минуту готов к употреблению. Сколько кому ни захочется в течение дня – всегда можно тут же положить ещё. Иначе – ради чего боролись?

Вот он белый, безвкусный, только что сваренный и готовый. Как только он начинает клёкнуть и подсыхать, его немедленно убирают – такое уже никому предлагать нельзя. Пустота вкуса должна ждать тебя, что бы ты ни собрался съесть. Эталонная пустота. Основа еды, от которой отталкиваются при оценке любого другого вкуса.

А кроме того, рис – это то, что связывает тебя с природным естеством, поэтому с ним надо обращаться очень аккуратно, ведь это может быть переход в другой мир. И с этим убеждением связан особый этикет, нарушение которого считается дурным тоном, а то и вызывает суеверный ужас, и вот почему.

В процессе любой японской трапезы палочки, которыми едят рис, никогда нельзя поворачивать «от себя», то есть утолщенными концами наружу. Так поступают только на поминках – или если в доме недавно кто-нибудь скончался. В обычной ситуации это означает, что ты предлагаешь рис тому, кого здесь нет. Ты угощаешь Пустоту, которая может тебя услышать – и вызвать голодных призраков, встреча с которыми не сулит ничего хорошего.

Кроме, того, ни в коем случае нельзя втыкать палочки в рис вертикально, «рожками», – иначе Священная Пустота решит, что ты вызываешь чертей, а то и самого Дьявола…

Загробная пустота

И вот тут, пожалуй, впору «вернуться к исходу».

Удивительно чувство охватывает, когда приходишь на японское кладбище. Чувство это – лёгкое и светлое, известное любому японцу как очищение – приходит, когда почти физически осознаёшь: а покойников-то вокруг тебя нет! Никто не выкапывает ям, ничья плоть не тлеет в земле. Только сверху, НА этой земле, установлены семейные мавзолейчики, в которых хранятся урны с прахом многих поколений одной и той же семьи.

Более 99 % японских покойников во всех городах и сёлах сжигает Муниципальная служба кремации.

Когда японец приходит на семейную могилу – он посещает пепел. И в его голове сам обряд очищения огнём не связан ни с какой из местных религий. Да, принято считать, что кремацию распространили в Японии буддисты примерно к XIV в. Трупы эти гнили, и зараза расползалась по деревням и городам. И когда участились междоусобные войны, оставлявшие после себя горы трупов, в среде буддийских бродячих священников зародилось движение «очищения огнём». Они стали собирать эти трупы в лесах и полях, да там же их и сжигать.

Это движение вызвало поддержку как властей, так и простого населения. Наученные горьким опытом, все уже понимали: если после очередного землетрясения могильники вывернет наизнанку, – новая чума накроет их сёла и города.

Благодаря этой активности ритуальные услуги начали всё чаще доверять именно буддийским храмам, которые примерно до конца XVIII в. продолжали хоронить умерших в земле, но уже сожжённых.

Современная же кремация, как «здоровый» или «экологичный» способ погребения, приобрела в Японии массовый характер лишь к концу ХХ в. Именно тогда в городах стали строиться общественные кладбища – муниципальные или частные, на которых тут же не стало хватать места, – а технологи добились идеальной очистки воздуха после сожжения тел.

В общем, не важно, кто ты – синтоист или буддист, христианин или мусульманин, потомок язычников-айнов, атеист или агностик, – после смерти тебя всё равно сожгут. Примерно к концу ХХ в. кремация в Японии окончательно оформилась как гарантируемая госуслуга, к которой прибегают практически все хоронящие своих мертвецов.

Нет, если ты очень богатый и тебе захотелось, – можешь и могилку себе позволить. Но вообще-то, земля очень дорогая. И даже если она твоя – тому, кто её от тебя унаследует, всё равно придётся платить бешеные налоги. «Пожалуйста, хоронись, – словно бы говорит тебе японский Закон. – Но ты уверен, что тебе это надо?»

Вот никому и не надо. И потому сегодня в Японии ты приходишь на могилу к своему близкому человеку – и думаешь не о том, что его косточки и плоть гниют в чернозёме. И разговариваешь с ним там, на Небесах, а не здесь, на этой бренной и грязной земле.

Не знаю, у кого как, – но у меня чуть не треть друзей и знакомых на вопрос о кремации крестится и говорит: «Да чур меня, нет уж, давайте по-христиански! Хотя бы всегда можно цветочки на могилку принести»…

Мне это непонятно, я с удовольствием заявляю на весь белый свет: пожалуйста, кто там останется после меня, сделайте так, чтоб мой прах развеяли над Тихим океаном, я родился на Сахалине, вот пускай он где-нибудь там и развеется. Мне с моей Пустотой так будет спокойнее.

Обряд «ко́цу-агэ́» (骨上げ): сразу после кремации ближайшие родственники или знакомые усопшего собирают его прах специальными палочками в погребальную урну.

Если же говорить о древнем, языческом отношении японцев к похоронам – очень познавательные истории оставили после себя японцы, пережившие сибирские лагеря.

Как известно, в 1945-м более 600 тыс. японских солдат было «интернировано» из Маньчжурии прямиком в Сибирь, Приморье, Алтай, Бурятию, Таджикистан и на строительство БАМа. Около 20 % из них официально погибло от морозов, болезней и тяжких условий труда. Остальных возвращали на родину отдельными группами, полностью репатриировали только к 1956 г. И сегодня – как в японских книгах, так и в сети – можно без труда найти оставшиеся от них записки, зарисовки и дневники.

Так вот, согласно этим запискам, когда очередной японец умирал на Сибирской земле, все его соратники – те, кто ещё оставался жив, – состригали ему ногти, или отрезали прядь волос, или сохраняли выпавший зуб и так далее, стараясь сберечь хоть какие-нибудь его останки – чтобы, вернувшись в Японию, передать их родне усопшего для захоронения в семейной могиле. Ибо сами же умирающие в последнюю минуту просили:

«Донеси до моего дома хоть что-нибудь от меня. Чтобы дети и внуки всегда могли помолиться за мою душу».

Подобное отношение к смерти – пожалуй, даже не буддизм, а японское язычество Синто́, культивирующее возврат любой жизни в Мать-Природу. Древняя вера в то, что прах всей семьи должен лежать в одном месте, чтобы перед всеми своими предками молиться одновременно. В одной на всех Пустоте.

Вот такая картинка получилась – портрет японской Пустоты. Как говорится, с чего начали, тем и закончили. Дай нам всем бог здоровья, долголетия – и умения заполнять собой самые разные ниши, каверны и пространства.

Ну, а когда с нами всё же случится неизбежное, – желаю нам всем уйти в эту Пустоту с осознаньем того, что всё это было ну хоть немножечко… не зря? По-моему, это самое главное. Спасибо!

Хайку или хокку?

Загадки и фокусы японских трехстиший

Казалось бы, коротенькие трёхстишья… А ведь один только Кобая́си И́сса, о котором ещё пойдёт речь, настрочил за свою жизнь в XVIII в. аж 20 тыс. таких трёхстиший! И практически все стали неотъемлемой частью японской культуры.

И это не считая хай-га́ – иллюстрированных стихов. Когда сам же поэт создаёт рисунок к собственному стихотворению, и это всё становится цельным произведением, вешается потом в музее, в таком виде цитируется и так далее. Таких у него – ещё несколько сотен. То есть такие «мэтры короткого метра», как Мацуо Басё, Кобаяси Исса и иже с ними, должны были всю жизнь писать как пулемёт, выдавать стихотворение за стихотворением, точно фотокамера в режиме стробоскопа.

Потому что японская поэзия, про которую мы сегодня в разных её формах будем говорить, она похожа на фотографию по состоянию ума, рождающего эмоцию. Из эмоции создаётся стихотворение. Из невидимого создаётся видимое или, по крайней мере, читаемое.

История жанра трёхстиший

Итак, вопрос: хо`кку или ха`йку?

Даже тот, кто не знает иероглифов, без труда разберёт, что финальное КУ здесь одинаково для обоих слов. А означает оно «строка» или «строфа», то есть это – высказывание, завет, высказанная мысль, статья.

А вот первый иероглиф в этих терминах различается, и в случае «хокку» означает «возникать, порождать, начинаться, становиться». То есть буквально ХОК-КУ – это Начальная Строфа.

Что же касается ХАЙ-КУ – там первый иероглиф значит «актёрство, лицедейство». То есть осознанное искусство игры. Что же – получается, у них разное назначение?

Да, в быту люди постоянно путают два этих термина – говорят и так, и эдак, хотя имеют в виду одно и то же. И таких у нас очень много, поэтому давайте разбираться.

Берём первое самое большое понятие – жанр лирической поэзии Ва́ка (和歌).

ВА （和）– это, собственно, «Япония». Очень много слов у них начинается на этот иероглиф ВА, он – традиционной символ всего «исконно японского».

А второй знак, КА （歌）, означает «песня». «Японская песня» – вот как они называют и воспринимают свою поэзию. Для японцев поэзия вака – «песни родных краёв». Сумеешь ли спеть их как следует – вопрос другой. Но в принципе, когда любой автор сочиняет, его душа поёт, и сердце пребывает в процессе создания Прекрасного.

Поэтому Вака – самый общий, очень вместительный термин: это любая поэзия, написанная на японском языке. В любой форме – от юмористической до глубоко лиричной или, скажем, патриотической, не важно.

Жанр трёхстишия известен с периода Хэйан (VIII–XII вв.). А это целых четыре 4 просвещения, развития культуры и литературы.

Периоду Хэйан предшествовал период Нара – это VII–VIII вв., когда в Японию начал активно проникать буддизм.

А до периода Нара у Японии никакого активного сообщения с материком не было. Первые поездки на судах, способных выдержать долгое плаванье, начались ещё в первые века нашей эры, но были очень редки. Технологии улучшались, корабли заплывали всё дальше. И к VII–VIII вв. японцы начали осознавать, что на Западе существует огромный кусок суши, на котором живут, говорят и мыслят как-то совсем по-другому. И стали впервые задумываться о государстве, которое объединило множество их малых островов между собой. Но как оно должно выглядеть, и как им следует управлять?

Эти идеи они и начали брать из Китая, то есть через буддизм. И началась волна перенесения многовекового китайского опыта на островную, японскую почву.

Главных интересов к Китаю у них было три: торговый, религиозный и государственный. О каких-либо войнах или экспансиях речь тогда не шла: любопытные к новым идеям, японцы и сами были рады их перенять.

К VIII в. у них уже были основы элементарного государственного управления: они знали, как брать налоги с крестьян, как управлять своей армией, как делить страну на верховного правителя и его подчинённых.

Чем дальше, тем больше японцев стало выезжать в Китай на учёбу. А поскольку образование тогда передавалось исключительно религиозным путём, – то и роль «заграничных вузов» играли буддийские монастыри. Японские монахи выезжали в Китай надолго, по нескольку лет там учили китайский – и все знания, полученные там, привозили домой «под буддийским соусом».

И к началу эпохи Хэйан японцы волей-неволей воспринимали будизм как течение модное и прогрессивное. Что, конечно же, сильно повлияло на формирование «нового стиля жизни» японской знати.

Это вполне сравнимо с тем, как мы в своё время увлекались Францией, и в любом приличном доме говорить по-французски было признаком образования и светских манер. Это понятно, порождало и много «провинциальных» комплексов – дескать, «мы здесь не в Кукуевке сидим, а тоже принадлежим Большому Свету». И естественно, японская аристократия так же стала делиться на два лагеря: прокитайских «западников» – и патриотов-«японофилов».

Учить китайский в японском свете стало модно, а знание языка приносило и буддийские идеи об устройстве мира. Хотя по житейскому укладу большинство островитян всё равно оставалось язычниками. Буддизм, наложенный на синтоизм, породил совершенно уникальную синкретическую культуру, в которой отделить чисто японское от чисто китайского очень трудно, а порой и невозможно.

В любом сегодняшнем японском городе можно увидеть буддийские храмы, куда жители несут свои внутренние, душевные вопросы к Будде и его воплощениям, – а бытовые, практические проблемы решают с духами-ка́ми: тут же, во внутреннем дворике, стоит и крошечная синтоистская молельня. Языческий храм внутри храма монотеистического! Нам это представить почти невозможно, а в японской голове это смешивается совершенно органично.

При дворах японских вельмож служили образованные китайцы, как у нас когда-то немцы или французы – учили местную знать наукам, искусствам, игре на инструментах. Много средневековых японских музыкальных инструментов было фактически модернизацией китайских.

Если же говорить о литературе, то период Хэйан породил безумный всплеск любовной лирики среди аристократов, особенно фрейлин. Какая-нибудь образованная фрейлина могла ночами напролёт писать письма в стихах своему любовнику на очень странном языке, на котором никто не говорил.

Это был смешанный письменный язык, поскольку настоящий китайский они всё-таки знали мало. Но начали употреблять китайские знаки в родной речи только по звучанию, как буквы, что бы те изначально ни означали.

Примерно как мы используем букву «А» от финикийского «Алеф – бык». Но никто же теперь не думает, что это «бык», просто все условились, что так этот звук записывается, и всё. Вот так же писались и те стихи.

Обычно после бурной ночи считалось хорошим этикетом написать своему любовнику письмо.

Есть такой забавный эпизод в «Гэндзи-моногатaри» – «Повести о принце Гэндзи», великом любовнике, японском донжуане. О том, как он немного с удивлением и досадой упрекнул свою случайную любовницу в том, что она не написала ему любовное письмо. А ей жарко, и вообще она плохо себя чувствует, ей не до любовных записочек, и отвечает она ему в духе чуть ли не пушкинского «ах, оставьте»…

Но если такие вот записочки писала особенно одарённая и образованная женщина, как та же Сэй-Сёнагон, или позже Мурасаки Сикибу – то зачастую это превращалось и в хорошую, большую литературу, которая осталась нам на века. По которой мы изучаем не только полёт поэтической мысли, а быт и нравы японского общества тех уникальных времён. И теперь благодаря им очень много восстановлено для понимания того, как это было в X–XI вв. – скажем, по описаниям забытых инструментов или предметов мебели в тех же «Записках у изголовья» Сэй-Сёнагон. А она просто писала любовнику записку, описывая так или иначе, что вокруг неё лежит. Но сегодня в японских музеях есть даже целые комнаты, восстановленные по описаниям Сэй-Сёнагон. То есть это кладезь памяти ещё и о материальном мире тех времён, о культуре ещё и в археологическом смысле.

И вот она пишет ему письмо полукитайскими стихами, хотя уже к концу периода Хэйан всё отчётливей считывается желание писать всё-таки на своём родном языке. Помните эти мучения пушкинской или толстовской аристократии – когда несчастная женщина пребывает в таком сердечном раздрае, что даже не знает, какой же язык ей выбрать, чтобы ещё точней, ещё образней выразить всю трагедию своей тонкой души… И так же, как её сердце разрывает на части, она пишет то на чужом, то на родном наречии. Вот примерно такие же эпистолярные страсти разрывали души и праздных японских аристократов.

Но отдельный интерес тут ещё и в том, как это всё было связано с тогдашней международной обстановкой. Китайская империя Тан к концу X в. уже «наложила лапу» на все три корейские царства. Даже если не присутствовала там в военном смысле, то держала их полностью под контролем. И постепенно подбиралась к Японии.

В XIII в. хан Хубилай, внук Чингисхана, владевший уже всем Китаем, тогдашней Кореей и Монголией, дважды пытался напасть на Японию при помощи построенного им гигантского военного флота. Но оба раза на корабли его налетал свирепый тайфун – и разносил эти армады в щепки. Тогда-то японцы и придумали этим спасительным тайфунам имя Ка́ми-Ка́дзэ – Божественный Ветер… В итоге монголо-китайцы махнули на Японию рукой – мол, себе дороже распространять свои влияния ещё и на эти «богами про́клятые» Японские острова. А ведь владения Хубилая к тому времени простирались уже почти до Чёрного моря!

Но это, напомню, XIII в. Хотя уже к XII ст. японцы начали всех этих «культурных» китайцев побаиваться. И по приказу господина стали набирать войско, чтобы защищаться, как уже говорилось, «от иноземных варваров». Появился даже эпитет, такая приставочка к имени сёгуна: «Великий Сёгун, Защищающий Нас От Варваров».

По всей Японии начала насаждаться идея о том, что внешний враг накапливается везде: с запада грозят китайцы, а с севера ещё и «дикие племена» поджимают – все эти айны, эмиси и прочие «люди-креветки», о которых мы уже говорили. А потому, дескать, японскому народу нужна очень сильная армия, которая всех нас и от Китая защитит, если что, и от дикого Севера.

Вот в этих условиях и было создано знаменитое самурайское сословие – система, которая довольно сильно напоминала наше казачество. Если ты умеешь махать мечом, ты получаешь вот эту землю, а за это защищаешь всех остальных вокруг себя. За это ты нам и служишь, а если придётся – то и голову сложишь, ибо таков кодекс самурайской чести Бусидо́. Первые военные землевладельцы, которые потом и стали самурайским сословием, появились уже в XI в.

Понятно, что на этом фоне «любовь ко всему китайско-буддийскому» стала охладевать, и отношения с Китаем совсем испортились. Что, конечно же, отразилось и на литературе, и на поэзии, в частности, и вообще на письменном языке.

Рождение японской азбуки

Тем не менее, в славную эпоху Хэйан Япония сумела обобщить все прогрессивные знания и навыки, накопленные примерно с VI ст. – и начала уверенно укреплять свою самобытную национальную культуру. А уже к концу ХI в. японцы разработали одну за другой аж две фонетических азбуки – по 50 знаков в каждой – для всех слогов своего языка.

Оба алфавита назывались общим словом кана́ и произносились одинаково, но разделялись по письменному формату на угловатое, печатное «письмо клинком» (ката́-кана) – и округлое, полукурсивное «письмо рукой» (хира́-гана́). Сначала появилась ката́кана, которую ещё называют «мужской» азбукой, – а «женская», хира́гана, появилась ещё лет 20 спустя.

Оба этих алфавита, в синтезе с китайскими иероглифами (от 2 до 3 тыс. знаков) и составляют основу современной японской письменности. Иероглифами, как правило, прописываются корни слов, а для приставок-суффиксов-окончаний используется «мягкая» хирагана. «Жёсткой» же катаканой прописывают иностранные заимствования или акцентируют что-либо в тексте на манер нашено курсива.

Речь идет о полусотне слогов, из которых и состоит вся японская фонетика. Каждый слог – либо открытая гласная, либо звуковая пара согласная+гласная. Единственное исключение составляет последняя буква японского алфавита – носовое «Н».

А – Ка – Са – Та – На – Ха – Ма… – и так далее.

Катаканой эти же слоги пишутся так:

アカサタナハマ・・・

А хираганой – так:

あかさたなはま・・・

При таком подходе, понятно, многих наших звуков у них попросту нет. Но главное – далеко не все их звуки можно передать буквами европейских алфавитов.

Над тем, как это всё записывать, долго ломали голову востоковеды по всей планете. По крайней мере, российские японисты думали об этом более века – вплоть до 1930-х гг. Пока, наконец, Евгений Поливанов не разработал-таки единую систему кириллической записи японских слов.

С тех пор каждое новое поколение японистов то и дело рвётся «оспорить» систему Поливанова, предлагая «усовершенствовать» её так или эдак. Но очень быстро «сдувается». Ничего логически более стройного для записи русскими буквами японских слов даже самые продвинутые наши филологи придумать так и не смогли.

«Мы говорим только необходимыми намёками. Раз они вызывают нужную нам мысль, цель достигается, и иначе говорить было было бы безрассудной расточительностью».

Евгений Дмитриевич Поливанов (1891–1938 гг.) – выдающийся российский и советский лингвист, востоковед, автор первого в мировой науке описания фонологии японского языка. В 1938 г. расстрелян органами НКВД как «японский шпион». Реабилитирован в 1963-м.

* * *

Согласно преданию, катакану в Японии разработали военные, то есть мужчины. Как мы видим, такие жёсткие, рубленые буквы можно легко высекать на земле, мокром песке, дереве – то есть быстро написать любое послание на чём угодно, даже не выпуская оружия из рук.

Но ещё с полвека спустя придворные фрейлины придумали свою, «секретную» хирагану. Просто взяли эти «мужские буквы» и зашифровали их по-своему. Да чтобы не мечом вырубать, а нежной кисточкой так эти ниточки закрутить-замутить, что обычный грамотей и прочесть не смог бы.

Долгие годы мужчины не могли разобрать, о чем они пишут. Даже если их шпион и перехватывал записку, разобрать подобную вязь им было не под силу. В итоге – кто подкупом, кто силой, а кто и своим умом – они эти каракули всё-таки расшифровали. И оказалось, что в быту – не всё же шашкой махать! – пользоваться хираганой куда удобней. Ведь эти знаки можно связывать между собой и писать практически безотрывно, как наши прописи, а то и на скоропись перейти. Катакана же при любом скруглении тут же становится неразборчивой.

В результате самой активной азбукой стала хирагана. А катакана осталась в языке для акцентов и иностранных слов – на манер нашего курсива.

Допустим, «компьютеризация» по-японски будет «КОНПЬЮ: ТА:-КА» (コンピューター化). Английский корень «конпью: та:» пишется катаканой, а финальное «-ция» – чисто японский хвостик – приписывается уже иероглифом.

Собственная азбука дала мощнейший толчок развитию оригинальной японской литературы, и в первую очередь – поэзии, рождаемой из сиюминутности.

Тут уже не то, что раньше – заказали поэту посвятить оду Императору, и какой-нибудь «японский Тредиаковский» при дворе VII в. сидит и долго, с расстановкой, наматывает на кисточку древние китайские иероглифы…

Нет, здесь возникло то, что можно сравнить с фотографией. Эта поэзия очень фотографична, потому что она схватывает ощущение момента. И для этого нужно смешивать время и пространство – то есть письмо должно сливаться с настроением воедино.

Здесь мы встречаем то, что наш великий филолог Михаил Бахтин (1895–1975 гг.) определял как понятие хронотопа.

В любом языке есть свои слова, которые обозначают сразу и время, и пространство. Точно так же, как есть произведения любых жанров, в которых мы чувствуем, как верно схвачен момент. И одобрительно киваем: «Ох, как верно он поймал за хвост и пространство, и время!» А кто-то находит там и третье, а то и четвёртое измерение…

И чем больше всяческих измерений поэт собрал, тем больше у читателя вздрагивает сердце, душа, нутро – пресловутое японское «ко́коро». А если у японца вздрагивает ко́коро, то и наступает дзэнское просветление – сатори. Как там у Станиславского – заставьте моё сердце встрепенуться, иначе я вам не поверю…

По приказу императоров лучшие из этих стихотворений начали собирать в поэтические антологии. Сначала там были представлены как придворные поэты, так и балующиеся поэзией вельможи-аристократы. Тематика у этих стихов была пейзажно-абстрактна и оторваны от реальной жизни. Но постепенно это новое веяние разошлось волнами и в среде обычных горожан. В городской среде стали популярны собрания «ута́-ка́й» – поэтические встречи по случаю знаковых событий или сезонных праздников – Новый год, любование луной, сакурой и т. д. А любители ощущений «погорячей» собирались на конкурсы «ута́-авасэ́» – поэтические турниры между двумя командами по сочинению «моментальных стихов» – на тему, которую организаторы всякий раз объявляют отдельно.

Что интересно – уже тогда, с XII в., во всех этих «утакаях» могли участвовать женщины. Было очень много образованных женщин, и некоторые из них выдавали свои стихи за мужские, чтобы их лучше приняли в свете.

Сочинённые стихи тут же, «с пылу с жару», исполнялись под аккопанемент японской лютни «би́ва». При этом читались они медленно и нараспев – чтобы слушатель успевал задуматься и представить, какими знаками это может быть написано, какая игра слов подразумевается в каждой строке.

В японском языке очень плотная омонимия, но не существует понятия рифмы – ведь всё состоит из слогов, которые слишком часто повторяют сами себя. А сами слова очень коротенькие – в два, от силы три слога. Сколько ни мучайся – лучшей рифмы, чем «ботинки-полуботинки» всё равно не выйдет. Слишком частотно и сразу надоедает; никакой красоты из этого не создать. Даже наш «Евгений Онегин», великий роман в стихах, на японском – просто роман, его читают как обычную прозу. Что поделаешь? Сама структура языка не позволяет рифмы – и всё тут.

Зато уж японским играм с омонимами можно только завидовать.

Допустим, яркий пример – слово МА́ЦУ. Это и глагол «ждать» – и существительное «сосна». Если на письме «отбросить» иероглиф и прописать слово звуковой азбукой – получатся два смысла в одном. О том, кого и как эта «сосна» может «ждать», можно наворачивать целые антологии.

Этот скрытый зазор между написанным и прочитанным очень богат на идеи. Слушать всё это в оригинале – отдельная игра ума, которую никаким другим языком не передать, увы, никак.

То и дело меня постоянно спрашивают: «А это вообще одно и то же стихотворение? Вот у меня переводы Марковой, Глускиной, Соколовой-Делюсиной. По словам они вроде бы схожи. Но это – одно и то же, или всё-таки нет?»

Иногда я отвечаю «да», иногда – «нет», а порой и сам понять не могу. Что и как тут сравнивать? У кого точнее? Или у кого красивее? Есть ли точный критерий или инструкция, как следует описывать именно этот пойманный миг? Три разных переводчика создают три разных произведения на своём, родном языке. Что именно они переводят – сами кирпичики слов? Или всё-таки ощущение, посетившее Ки-но Цураюки тысячу лет назад? Так что же это за ощущение?

Тут уж уловил или нет. Слова можно переставлять весьма произвольно, но поймал ли тот самый момент, затрепетало ли в тебе именно там, где нужно? А где именно нужно – вот вопрос… И опять всё по кругу.

* * *

Самой ранний поэтической антологией считается «Манъёсю» – «Собрание мириад листьев». Это старейший источник японской поэзии, собранной ещё в VII–VIII вв.

Вот характерный пример такой поэзии в переводе А. Глускиной:

Над водной равниной морского владыки,

Где знаменем пышным встают облака,

Сверкают лучи заходящего солнца…

Луна, что появится ночью сегодня,

Хочу, чтобы чистой и яркой была!

Как можно заметить, эти стихи ещё далеки от «сиюминутности». Здесь скорее рисуется очень красивый, но вековечный пейзаж, который вовсе не собирается исчезнуть через секунду-другую, он может тянуться перед глазами до бесконечности.

«Содержанием здесь служит сама жизнь во всем её многообразии, – написала в 1971 г. сама же Анна Евгеньевна Глускина в предисловии к трёхтомнику её переводов древней поэтической антологии «Манъёсю». – Здесь одинаково воспеваются красоты природы и детали быта, старинные обычаи и обряды, исторические события и картины труда»…

Да и сами иероглифы в оригинале так тяжелы, что никакой игры смыслов не предполагается: от начала и до конца стихотворения в нас ничего не изменится, и никакая бабочка в животе не вспорхнёт. Что ж – всему своё время.

А уже через 200 лет после «Манъёсю», в начале Х в., император Дайго́ повелел своему придворному поэту Ки́-но Цура́юки собрать очередные шедевры японской поэзии в поэтическом сборнике «Коки́н Вакасю́» (сокр. «Кокинсю́») – «Собрание старых и новых японских песен».

Вот тут уже и мелькают первые искорки пятистиший танка, из которых вычленяются трёхстишия хо́кку – которые, в свою очередь, уже к XIX в. обособляются в самостоятельные ха́йку.

Что же такое танка – и почему без неё в разговоре о хайку не обойсь?

Для начала запомним раз и навсегда:

Хо́кку – это начало пятистишия танка. А ещё точней – её первые три строки.

Само же танка устроено так, что в первых трёх строках, собственно, и схватывается момент. А оставшимися двумя строчками подводится некая черта, делается вывод – примерно как у Крылова: «мораль сей басни такова».

Структура танка жёстко организуется как по количеству строк, так и по числу слогов для каждой строки в следующем порядке: 5–7—5—7–7. Всего 31 слог. Рифмы нет в принципе. Например:

Первые три строчки (5–7—5) рисуют картинку или задают вопрос, а последние (7–7) её «разжёвывают»: делают некий вывод, что-либо прославляют или к чему-то зовут.

И хотя танка писались на самые разные темы – неудивительно, что эти пять строк в них стали всё чаще сокращать до трёх. Последние строчки – вывод, «разжёвывание», «анекдот рассказан, а смеяться вот здесь» – начали отваливаться сами.

Вот представьте, к примеру, пишет поэт (это я прямо сейчас сочиняю, на ходу)… «О, рассветное солнце! Сколько воспоминаний будят нежные твои блики на горизонте», – восклицает поэт в трёх первых строках, и больше тут, вроде, сказать уже нечего. Но чтобы соблюсти жанр, последние две строки нужно забить чем-то ещё. И вот он уже привинчивает: «Спасибо тебе, о Сёгун, что защищаешь нас от варваров!» Прямо как наши придворные поэты допушкинских времён, писавшие оды на заказ. Да-да, чуть ли не половина «классических танка», писанных при дворе, просто сочились таким вот подхалимажем, хотя ни к какой красоте, да и к нарисованной до этого картинке эти «припевчики» уже отношения не имели.

Пэтому от чистой поэзии, в которой душа летает как птица, такие чужеродные хвостики начали отваливаться. И всё чаще цитировалась только верхняя часть танка – первые три строки. Которые и назывались хок-ку (発句) – «строки зачина», или «стартовая строфа» пятистрочия.

И хотя классическое танка никуда не уходило и продолжало бередить людские умы и души, – трёхстишия (5–7—5) начали сочинять уже отдельно, без двустрочного продолжения. Они-то и получили название хайку (俳句), то есть авторская, «актёрская» строфа.

Если не родоначальником, то главным теоретиком хайку как самостоятельного жанра считается непревзойденный поэт и философ и «солнце японской поэзии» Мацуо Басё (1644–1694 гг.). «Стиль Басё» определил развитие японской поэзии почти на 200 лет.

Во многом благодаря ему именно «хайку» как отдельный жанр (напомним: хокку – не жанр, а часть танка!) уже к концу периода Эдо занял, наряду с танка, лидирующую позицию в арсенале классической японской поэзии.

* * *

И вот теперь, разобравшись с терминами, вернёмся обратно к истокам. Как же все эти танка начали складываться? Откуда взялась сама эта практика, «три плюс два»?

А дело в том, что с появлением поэтических турниров (XIII в.) самой популярной формой совместного стихотворчества стал такой коллективный жанр, как рэн-га (連歌), то есть «нанизанные строфы», а ещё буквальней – «песни, цепляющиеся друг за друга».

На всех этих турнирах, как и положено бойцам, поэты «сходились» по двое, а то и по трое. Самая же знаменитая троица известных нам рыцарей «круглого японского стола» – Басё, Кёрай и Бонтё – сражалась за поэтическое первенство в конце XVII в.

Фрагменты тех ристалищ известны у нас в блестящих переводах Веры Марковой. Вот, например, отрывок из сборника «Соломенный плащ обезьяны» (1691–1698 гг.).

Начинает Басё:

Здесь как на чудо глядят

На серебряную монету —

Глухая харчевня в горах.

Он пишет три строки, создаёт некий пейзаж, задаёт сцену. Следующий за ним Кёрай должен написать две строки 7–7. Причём, чтобы не заскучала публика, которая за всем этим наблюдает, он должен как-то изменить сюжет, как в кино: следующая сценка должна быть контрастной. Или удиви, или подсмейся над предыдущей сценкой, или выверни ситуацию наизнанку – в общем, покажи, что умеешь! Как сегодня проходят рэперские бэтлы – «Ну, и что ты на это скажешь?» Ответишь скучно, в том же ключе – ты проиграл!

И вот – Керай задумывается. Глухая харчевня в горах, видимо, в ней кто-то пытается есть, какие-то путники…

Вот уж совсем не к месту —

У парня длинный кинжал!

Интрига, однако! А третьему-то, Бонтё, нужно всю сценку ещё куда-нибудь повернуть… Что бы такого нового разглядеть в этой темноте?

Вдруг выпрыгнет в темноте

Вспугнутая лягушка

Из чащи спутанных трав…

И теперь – снова первый, и он должен этот сюжет закончить. Басё выстреливает – двумя строками, но в яблочко:

Сбиравшая травы женщина

Роняет из рук фонарь.

Она испугалась? Что между ними произошло? Увидев у парня длинный кинжал, женщина, испугавшись, роняет фонарь?

Здесь могут угадываться и эротические элементы, и темнота, в которой вокруг никого, горная бедная деревушка. Думай что угодно, очень много эмоций переплетено, когда остаётся за кадром недосказанность ситуации, которую на ходу сочинили трое поэтов… Не знаю, читал ли это Альфред Хичкок, но уверен, ему бы понравилось.

И это ещё – самая короткая из возможных цепочек-рэнга. В самых длинных вариантах бывало, что турниры продолжались по нескольку дней, когда в «цепочке» создавалось до тысячи звеньев!

Нидзё Ёсимото, японский поэт и теоретик, писал о рэнга так:

«Если вникните в форму рэнга, то увидите, что один стих продолжает другой, отражая великое разнообразие вещей: одно процветает, другое увядает, одно светится радостью, другое омрачается печалью, но всё существует рядом друг с другом, всё пребывает в движении. Это и есть дао нашего времени. Прошлое становится настоящим, весна – осенью, цветы – жёлтыми листьями, всё уносит поток времени, и отсюда – ощущение быстротечности».

Как писать хайку (краткие советы)

Итак, мы возвращаемся к тому, что все эти танка, хайку, хокку – очень времясберегающее искусство. Потому что в них схватывается миг. И теперь я постараюсь перечислить наиболее практические советы, как лучше писать хайку на русском языке – для тех, кого этот жанр «зацепил».

Не стоит бояться, что вы не знаете японского. Как показала мировая практика, по крайне мере, последней сотни лет, и танка, и хайку – жанры действительно интернациональные. И если изучить каноны, которым в них нужно следовать, для вас не будет преград, – технически вы сможете сочинять хорошие танка хоть на языке племени маори. Другое дело – насколько глубоко вы способны вглядеться в окружающий мир…

Из всех известных ценителей хайку, не знающих японского языка, глубже всех погрузился в этот вопрос мой питерский и московский друг и товарищ, поэт и писатель Алексей Андреев. Он настолько истый поклонник этого искусства, что вот уже лет 30 ведёт и по сети, и вживую огромную просветительскую работу в этом ключе, продолжая и развивая традиции хайку в русском языке.

И вот у него в писательском архиве есть такая программная, базовая статья – «Что такое хайку?», можете с большой пользой ознакомиться с ней в интернете. Там он приводит роскошную, на мой взгляд, метафору: что происходит с нами, когда мы читаем хайку.

Андреев называет это «эффектом недостроенного моста»:

«Возможна и такая аналогия: представьте, что вы гуляете у реки и видите недостроенный мост. Например, он доходит лишь до середины реки; или несколько свай вбиты в дно; или просто руины – несколько каменных блоков на этом берегу, и еще пара – на том. В любом из этих случаев моста нет. Однако вы можете моментально представить себе этот мост и сказать точно, откуда и куда он ведет. Примерно так работает поэзия хайку».

Вот эта метафора недостроенного моста очень перекликается с тем, что у нас в начале XX в. происходило с имажинистами, футуристами, символистами нашими, серебряный век тогда ещё пошёл – но они уже научились работать с таким понятием, как недосказанность, суггестивность.

Вот эта самая суггестивность – она вообще в японской культуре важна. В искусстве недосказанности, по сути, и заключается знаменитая японская супервежливость. Описывать которую, конечно, можно по-разному, но прежде всего – она вся построена на намёках. Не задень словом, намекни, но не «забивай гвозди» в голову собеседника – это стремление и в японской поэзии очень сильно́. Она же, недосказанность, и создаёт основу Тайны, загадки, интриги. Культура тайны – вот что отличает и хайку от остальных, более привычных нам поэтических жанров. Ведь самое священное не называется, как известно, в любых религиях мира. Мало кто задумывается, что слово «святиться» в молитве «Отче наш» означает «оставаться не названным». А в том же Исламе Пророка даже и рисовать нельзя… Хороший поэт никогда не ткнёт пальцем в самое главное, что хочет сказать, никогда не назовёт это конкретным словом. Сей принцип, согласитесь, вполне логичен и убедителен не только в поэзии. Но с большим тактом и чувством соблюдается в японских «коротких песнях» – та́н-ка́ (短歌):

На северном берегу,

Где ветер, дыша прибоем,

Летит над грядою гор,

Цветёшь ли ты, как бывало,

Шиповник, и в этом году?

Это пятистишие написал Исикава Такубоку уже в конце XIX века. Вообще, технически Исикава считается одним из корифеев именно современной танка, но по эстетике, по отношению к ностальгии, боли, страданию, я бы, скорее, назвал его ярко выраженным символистом.

Вот и Алексей Андреев, давая советы, как писать хайку, считает дурным тоном называть своё чувство. «Забудьте о словах «мне плохо, мне больно, мне грустно», – рекомендует он. – Создайте ощущение боли, ощущение грусти. Только тогда вы и выполните свою работу»…

Просто заявив на весь мир: «ах, мне грустно!» – ты ещё ничего не создал, просто информацию сообщил. Ну да, тебе человеку грустно, поняли все вокруг. И что? Где поэзия-то? Никакого искусства, никакой красоты в этом нет!

Ещё одно стихотворение Исикавы – очень показательный пример. Тут нам и хайку, и танка одновременно, разломить пятистишие надвое здесь не составит труда: первые три строки (хокку!) будто являют собой отдельный фотографический снимок:

На северном берегу

Ветер, дыша прибоем,

Летит над грядою гор…

Уже законченная, да ещё и динамическая картина, не правда ли? Но в формате танка это продолжается дальше – и заканчивается вопросом:

Цветёшь ли ты, как бывало,

Шиповник, и в этом году?

Так написал человек, который несколько лет угасал от туберкулёза, не зная, когда он умрёт. Могу ошибаться, но, по-моему, именно кисти Исикавы Такубоку принадлежат самые грустные и трагичные танка чуть ли не за всю историю этого жанра.

* * *

Как я уже отмечал, всегда очень забавно сравнивать, как одно и то же стихотворение переводят разные люди.

Вот Бреславец Татьяна Иосифовна, мой учитель, мой сенсэй непосредственно по древней японской литературе в дальневосточном университете. Я писал у неё диплом по японским символистам начала ХХ в., хотя сама она – теоретик и переводчик именно древней, классической поэзии ва́ка. Того же Мураками традиционно не принимает на дух – как, впрочем, и почти вся наша советская школа японистов. Но пятёрку мне поставила, всё-таки диплом тот получился весьма интересный.

И вот несколько известных переводов Басё.

Алексей Андреев:

Старый пруд.

Лягушка прыгнула в воду.

Всплеск в тишине.

Вот – перевод Веры Марковой:

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

Вот – Татьяны Григорьевой:

Старый пруд!

Прыгнула лягушка.

Всплеск воды.

А вот – сам Николай Иосифович Конрад, наш японист-патриарх, «апостол и апофеоз»:

Старый пруд заглох.

Прыгнула лягушка.

Слышен тихий всплеск.

И так далее, это ещё признанные мэтры переводили. А сколько ещё попыток можно найти в интернете – отдельная ярмарка споров, мнений, эмоций и тщеславий…

Так что же именно мы там видим, когда читаем это по-японски? Вглядимся внимательно во все эти 5–7—5:

Фуру́-икэ́ я

Кава́дзу тобико́му

Ми́дзу-но о́то

Фуру – старый, икэ – пруд, я – о! (восклицание);

Кавадзу тобикому – лягушка впрыгивает;

Мидзу-но ото – звук воды.

Это я перевёл совершенно буквально, словно какой-нибудь «гугль-транслейт».

Смотрим сразу на последнюю строку – «Звук воды». Никакого тебе «слышен», никакого «в тишине». У Бреславец, пожалуй, точнее всего. Единственное отступление – «прыгнуЛА». Прошедшего времени здесь нет, всё совершенно нейтрально – прыгаЕТ (причём именно внутрь).

В старый пруд прыгает лягушка…

Лично я бы вместо «прыгает» поставил «сигает» – так оно вроде и ритмичней, и стремительней. Хотя меня могут упрекнуть в излишней, вульгарной «разговорности», ну да ладно.

Но что делать с последней строкой?

Один из лучших вариантов предложил Аллен Гинсберг, который решил: Да просто «бултых» – и всё!

Бултых!

Одним словом схвачены и пространство, и время, и звук. Чем проще, тем идеальнее. По инерции, по привычке всё дообъяснять от себя, мы «наворачиваем красоты»… А надо ли? Может, просто отсечь всё лишнее, вот и будет нам «Мыслитель» Родена?

Но вот какие две особенности стоит учитывать, чтобы даже на русском у таких стихов соблюдался канон: Киго и Кирэ́дзи.

Киго́ (季語) – это сезонное слово, оно должно присутствовать так или иначе. Слово – или словосочетание, дающее понять в какое время года происходит действие. Эти рэнга-турниры могли продолжаться очень долго – и в переписках, в том числе. Один такой турнир мог длиться целый год! И по тому, как менялись описание сезонные слова, – когда цветёт глициния, когда улетают журавли, когда в полях сжигают прошлогоднюю траву и так далее, – можно было понять, какое на дворе время года, а то и месяц.

И второе понятие, Кирэ́дзи (切れ字). Само слово происходит от глагола «киру» – резать, обрывать. Так вот, кирэдзи – это логический обрыв, вовремя оборванная строка, в которой чувство, я бы сказал, проявляется «обнажённым на взлёте». Слово-другое – и пауза, после которой продолжение, но уже с другой стороны, о другом, неожиданный поворот темы или эмоции. Как кульбит в танце – умение резко развернуться в полёте и приземлиться в новой позе, на другой ноге и т. п. Раз уж бултых, так и правда бултых!

Создать такой танец в воображении – большое искусство. Вот что пишет о кирэдзи Николай Леви в статье «Русские хайку»:

«Чтобы хайку читалось легко и естественно, лучше всего делить его на две взаимосвязанные части. Чем дальше они будут разнесены – при внутреннем тяготении друг к другу – тем сильнее будет пробегать ток от одного полюса стиха к другому».

Вот, например, яркое кирэдзи от Ки-но Цураюки (перевод Александра Долина):

Дымкой осенены,

На ветвях набухают бутоны.

Снегопад по весне…

Будто бы, не успев распуститься,

Облетают цветы с деревьев.

Судить, насколько это получилось легко, что и как можно было бы подправить – всегда очень непросто. Но один из вернейших критериев, как с пресловутым «бултых», – лаконичность. Хорошо бы вложить в одно-два слова слово как можно больше смысла и эмоции, времени и пространства – так, чтобы никакие лишние слова были уже не нужны. Тогда и наступит Озарение.

Если заглянуть в биографию Мацуо Басё, можно сразу отметить, что он был сыном небогатого самурая – и стал бродячим философом-буддистом. Причём – именно дзэн-буддистом. Именно дзэнское моментальное просветление, или Озарение – это, можно сказать, и цель, и эстетическая основа всей поэзии хайку.

Больше половины жизни странствовал, и в пути сочинял стихи обо всём, что видел. Родился он в префектуре Ига, знаменитой своими ниндзя. Когда-то я ездил туда к своему японскому другу отмечать Новый год. И меня водили смотреть там замки ниндзя, все эти музеи средневекового шпионажа и прочие памятники междоусобных войн. И как-то особенно символично посреди всего этого батального ужаса сохранился домик Басё, где он жил в юности, а потом возвращался туда то и дело между своими путешествиями. Там вокруг очень много полей, гор невысоких, по которым можно спокойно гулять. И все его знаменитые путевые заметки, несколько отдельных сборников, – это гениальный портрет состояния мозга человека в пути.

Всего Басё оставил после себя семь антологий.

Но самое знаменитое его трёхстишие – «Ворон» – все мы где-нибудь хоть раз, да встречали. Тем интереснее будет разобрать его по косточкам. По-японски оно звучит так:

Ка́рэ-э́да ни

Кара́су но тома́рикэ́ри

А́ки но курэ́

БУКВАЛЬНО: «На увядшей ветке / Ворона застыла / Осени закат».

Самый известный перевод:

На мёртвой ветке

Чернеет ворон.

Осенний вечер.

Этот, самый первый и самый популярный из переводов принадлежит неизвестно кому, хотя часто его по ошибке приписывают Константину Бальмо́нту (1867–1942). Однако сам Бальмонт японского толком не знал – по его же признанию, к этому языку он лишь прикасался – «но, к сожалению, слишком поверхностно», и лишь иногда «баловался с подстрочниками». Тем не менее, он собирал из японской поэзии всё что мог – и публиковал в своём литературном журнале. При публикации именно этой версии «Ворона» не было указано имени переводчика, и вполне вероятно, что перевод выполнил некий таинственный инкогнито.

А случилось это в начале ХХ в. – когда в мысли и души читающих людей всего мира активно входило творчество Эдгара Аллана По. Чью готическую поэму «Ворон» (заметим: “Rаven”, а не “Crow”!) тот же Бальмонт перевёл ещё в 1894 г. Вот и в переводе хайку Басё тоже фигурирует именно «ворон», а не «ворона». А ведь это птица даже биологически другого вида! Из нескольких вариантов этого стихотворения, которые вы можете найти в сети, «вороном» его называет примерно половина переводчиков. Кто-то решил, что «так оно мистичнее», а кто-то просто по инерции, потому что бальмонтовский ворон уже впился в наше сознание, и вроде бы уже никуда от него не денешься. А о том, что это может быть просто ворона, привычная птица с другими образом и повадками, многие даже и не задумываются…

Видите, что происходит с этими хайку? Каждый переводчик волей-неволей вносит в оригинал свою персональную эстетику, заполняет собой. Десять человек переводит одно и то же, даже зная прекрасно японский язык, – и каждый уводит куда-то в свои персональные миры… Вот это, пожалуй, и есть – чудо поэзии хайку.

Вот и этот перевод по ощущению – чисто бальмо́нтовский: тут нам и ворон вместо вороны, и на «мёртвой» ветке, заметим, а не на просто «сухой». Тут нам и чёрный цвет, которого в оригинале не указано – словно «Чёрный Человек», который в стихах у Бальмонта вечно между строк гуляет. Вся эта символистская эстетика, весь этот «бальмо́нт-нуа́р» проступает, как на ладони.

Да и насчёт «осеннего вечера» – вопрос остаётся открытым. Ибо в оригинале у Басё – «осени закат», то есть кончается сама осень, вся целиком, а не отдельно взятый осенний день…

Вот такие метаморфозы переводов.

Попробуйте сами. Может, у вас получится уже совсем не «бальмо́нтово», а как-то совсем по-другому?

* * *

В целом же, говоря о хайку, мы вспоминаем навскидку три великих имени: Ки-но Цураюки, Мацуо Басё и Кобаяси Исса. Это – столпы хайку, жившие в разные эпохи, и поэзия каждого пробуждает в нас свои неповторимые эмоции, мысли и состояния.

Кобаяси Исса (小林一茶、 1763–1828 гг.) – это и есть третий столп. Cын бедного фермера, в 13 лет он уехал на заработки в Э́до, нынешний Токио. Так и не разбогатев, в 25 лет начал изучать поэзию под руководством извесных столичных сенсэев. Стал профессиональным поэтом, бродил по разным провинциям, зарабатывая на жизнь сочинением хайку. То есть люди стихи читали, им за это деньги платили, кормили и так далее. Вот так относились к этому творчеству даже на уровне деревень, городов. Заодно он учил их грамоте, останавливаясь, нёс на себе некий культурный багаж. «Бродячий сэнсэй пришёл!» А он и новости о других городах расскажет, и стихи почитает, и новыми сказками для детей поделится. А если надо, то и покойника отпоёт или молитву за что-нибудь важное прочитает. В общем, для своего времени это был колоссально эрудированный человек. Этот пытливый ум привлекал не только простых селян-горожан. В итоге очередного такого путешествия его нанял просвещённый феодал, чтобы он образовывал его детей. За всю свою жизнь, как мы уже говорили, он создал более 20 000 хокку.

Визитная карточка Иссы – это, конечно, его знаменитая «Улитка». Заглянем же «под её панцирь» и посмотрим, из чего она состоит.

Оригинал звучит так:

Катацуму́ри

Соро́-соро́ ноборэ́

Фу́дзи-но я́ма

И вот, пожалуй, самый известный перевод – Веры Марковой:

Тихо, тихо ползи, улитка,

По склону Фудзи

Вверх, до самых высот!

Впервые я прочёл это школьником, когда никакого японского ещё не знал. Сборник древней японской поэзии стоял дома на полке, родители увлекались. И я, признаться, не понял, точнее – не ощутил: а где и на чём тут акценты? И лишь когда начал японский учить, кое-что для меня проступило, как силуэты смысла из вулканического тумана.

Катацуму́ри – улитка. Без вариантов, и тут комментировать особо нечего.

Соро́-соро́ – «потихоньку-полегоньку». Это и о скорости, и о поступательном движении. Сам этот повтор, как и у нас – шажочек за шажочком, step by step. Но – медленно, не спеша и не суетясь. Такое вот японское ономатопоэтическое выражение.

А вот глагол ноборэ́ – это уже резкий приказ. «Взбирайся! Взмывай!» Сразу после «медленного» соро-соро звучит очень контрастно и неожиданно. «Тихонько-тихонько – а ну-ка, взмывай!» Или даже нечто вроде понукания лошади: «Ну же, ну же – давай, милая!»

Конечно, если посидеть-подумать – наверняка у каждого придумается что-нибудь ещё и перевести это по-другому. Но ведь и к Марковой тоже особо не придраться – буквально-то она всё перевела! Модуль стиха восстановлен. Как же теперь вдохнуть в него ещё и душу? Вот вопрос… Но идём дальше.

Фудзи-но яма…

На японский слух – звучит весьма загадочно. Тут, вообще, сразу следует оговориться: «Фудзияма» в Японии не говорит никто. Правильно – либо Фудзисан, либо просто Фудзи. Да, в принципе иероглиф «гора» читается либо «сан», либо «яма», но – не в этом случае. Так когда-то прочёл кто-то неграмотный, да так и увёз это с собой в какую-нибудь Португалию, откуда этим ложным названием заразился весь западный мир.

Мало того, это китайское чтение «сан» – омоним уважительного суффикса «господин». Отчего прочтение «Фудзи-сан» воспринимается ещё и как «господин Фудзи», то есть гораздо учтивей – и даже, что важно, патриотичнее.

При этом – именно «господин», а не «госпожа». Во многих японских фольклорных легендах и преданиях Фудзи выступает как некий старец или самурай, седовласый путник, который присел отдохнуть – да так и застыл, задумавшись о вечных вещах. Поэтому и я в своих переводах всегда склоняю Фудзи в мужском роде: «старый Фудзи», «вечерний Фудзи» и так далее.

То есть, подчеркиваем: «Фудзияма» говорить нельзя, это смешанное японо-китайское чтение, которое режет японцу ухо.

А вот «Фудзи-но-яма» – так сказать можно, хотя и звучит непривычно. Потому что притяжательная частица «-но» – это как английский апостроф «‘s». Что-то чему-то принадлежит. Чья-то гора. Гора кого-то по имени Фудзи… Кого же?

Или речь о духе горы? Так, может, пока эта улитка ползёт, она разговаривает с Духом горы Фудзи? И как раз он-то ей и советует – «Ну, милая, давай ещё поднажми»?

И, конечно, последняя строка – это указанная цель, достижение Вершины. До которой она, конечно, взбирается по-улиточьи. Но с точки зрения горы, в масштабе тысячи лет – это же всё равно что взмывает! И как раз здесь, в последней строке, Вере Николаевне стоит отдельно поаплодировать: этот «медленный взлёт» ей решительно удался.

Интересная, особая связь с этим трёхстишием у нас получилась через братьев Стругацких. Их роман «Улитка на склоне», в котором это трёхстишие выступает эпиграфом, в переводе на японский так и называется: «Соро́-соро́ ноборэ́, катацумури». То есть – «Взмывай потихоньку, улитка!»

Вот такой получился литературный бумеранг… Будто эхо нашего голоса отразилось от склонов седого Фудзи.

* * *

Итак, чтобы написать хорошее хайку по-русски:

1. Будьте предельно кратки, это я уже объяснил на примере «бултых».

2. Забудьте любые «как», «будто», «словно», «вроде», любые уподобления из цикла “it’s like” – все эти «костыли» в настоящей поэзии не работают, а в хайку и подавно.

3. Забудьте о названиях ваших чувств – «мне плохо, мне грустно, мне тяжело». Создавайте эмоцию, но не называйте её.

4. Находите небанальное киго́ – «сезонное слово». И хотя в последнее время это сезонное слово начало гулять из начала в конец строфы, а то и вовсе исчезать, – больше половины сочинителей нынешних танка и хайку всё-таки этот канон соблюдают. Другие, впрочем, уже обходятся без киго, находят что-то взамен. Но если вы придумаете новое, не заезженное веками киго – это всегда интересно, так что дерзайте.

5. Если вы пишете по-русски – постарайтесь обойтись без японских слов, не спекулируйте на Японии. Создавайте свои образы, иначе это звучит фальшиво и никем всерьёз не воспримется. Пример дурного хайку (взято навскидку из интернета):

Тайфун миновал…

Видишь, сияет солнце?

Сядем на рикшу!

No further comments, как сказали бы англичане.

Из отличных же примеров хайку, сочинённых на русском, с удовольствием приведу трёхстишие Вячеслава Васильева (ученика А. Андреева, кстати говоря):

Бабье лето…

Над уличным проповедником

Смеются дети.

Смотрите, сколько слоёв:

Бабье лето – очень небанальное «сезонное слово». Плюс – косвенная отсылка к женской, любовно-романтической теме (а то и к даме определенного возраста).

Над уличным проповедником – то есть это монах, который без женщин живёт, в своей жизни обходится как-то, да только зачем? Детям это смешно…

Смеются дети – которые рождаются от тётенек и дяденек. Смотрите, сколько тем и намёков пересекается, перетекает из одного в другое. Мне кажется, такому русскому трёхстишию японцы похлопают с удовольствием!

Если удачно переведут, разумеется.

Следящая за порядком изнутри

Исторические роли японской женщины

Какой сегодня представляют на Западе японскую женщину?

В целом, имиджа у неё как минимум два. Причём – диаметрально противоположных.

В глазах человека образованного, знакомого хотя бы с основными образцами классической японской культуры, японская женщина – это, прежде всего, хранительница очага, внимательная жена и заботливая мать.

А в глазах, скажем так, человека, воспитанного на штампах поп-культуры, японская женщина куда больше ассоциируется с тем, что принято называть «гейша», – явлением, которое на Западе зачастую трактуют весьма ошибочно, очень часто задевая этим самих же японцев.

Впрочем, обе эти крайние трактовки сходятся в одном: для западного человека японская женщина – некая молчаливая овечка, лишенная в обществе голоса и многих прав, обычных для японцев-мужчин.

Насколько корректен такой образ в сравнении с реальностью? И было ли так всегда?

Взгляд в японскую историю показывает: нет, так было не всегда. И вообще всё далеко не так просто. Как у всякого клише, у этого образа есть как своя предыстория, так и обратная, «зазеркальная» сторона.

Добуддийская древность

Начнем с того, что в Древней Японии женщина обладала гордым и весьма высоким статусом. Даже главное японское божество, Аматэрасу, управляющая всеми остальными божествами, – женщина, в отличие от западных верховных богов вроде Зевса, Осириса или Одина. Ибо в древности японцы искренне полагали, что именно женщины наделены особой, сверхъестественной силой, позволяющей людям общаться с небожителями.

Мало того: древняя японская история насчитывает более десятка императриц, которые реально и подолгу управляли страной. Так, женщины-правители периодов Асука-Нара (VI–VIII вв.) создали в Японии целую государственную программу для превращения буддизма в официальную идеологию. Само строительство буддийских храмов в стране началось в 594 г. по приказу императрицы Суйко. Её же, кстати, называли еще и «верховной жрицей» за активную роль «посредника между богами и людьми».

Заметим: особенно активно Суйко пропагандировала «Сутру о Вималаки́рти». В этой сутре содержится один из важнейших для махаяны постулатов – о том, что женщина также способна достичь состояния Будды, не изменяя свой пол.

В этом смысле и в Индии, и в Китае I–II вв. приход Махаяны как «мирской» религии оказался, конечно, просто революционным. Ведь в раннем буддизме считалось, что женщина не способна войти в Нирвану из-за своей изначально греховной природы. Она могла добиться этого, только переродившись в теле мужчины! Теперь же, в Махаяне, было объявлено, что нет различия между сансарой и нирваной, а значит, не должно быть и разделения на «женское» и «мужское»…

В простонародной, крестьянской Японии вплоть до VIII в. фактически царил матриархат. Для добуддистских японцев-язычников повседневная жизнь подчинялась воле синтоистских духов-ка́ми. Эти духи не были однозначно ни добры, ни злы, относились к людям ровно так же, как те поступали с ними, и вопросы «гендерных статусов» населения практически никак не регулировались ни религией, ни идеологией.

Среди земледельцев, рыбаков и купцов, составлявших подавляющее большинство населения, женщины, трудясь наравне с мужчинами, считались равноправными членами общества и пользовались той же степенью свободы, включая вопросы любви и брака.

Раннее Средневековье

Что же случилось с независимой ролью японской женщины к средним векам?

С VIII в. в страну проникает буддизм – модное веяние для прослойки образованных горожан, которая чем дальше, тем больше «китаизировалась» и отдалялась от жизни простых крестьян. Буддийские монахи всё сильнее влияли на столичную власть. И в итоге это привело к расколу внутри правящей японской элиты, которой многие годы заправляли женщины-императрицы.

Первый удар по японскому матриархату был нанесен в период На́ра (710–794 гг.). Новая японская столица Хэйдзё-кё (平城京, нынешняя Нара) была основана в начале VIII в. – и стала первым японским городом, спроектированным по китайским стандартам. Её прототипом явился Чанъань (нынешний Сиань) – столица китайской империи Тан. Город напоминал по форме прямоугольник, разбитый на одинаковые кварталы наподобие шахматной доски, укреплённый толстыми высокими стенами. Населения Чанъаня в середине VIII в. составляло более 1 млн человек, что делало его крупнейшим городом тогдашнего мира.

Особенность той «китаизированной» эпохи – натурализация буддизма. Поначалу именно новомодный буддизм был объявлен «защитником государства», то есть определён как государственная религия. Императоры начали обращаться в буддизм и штудировать сутры, а буддийские монахи, отучившись в Китае, – занимать высокие должности в госаппарате.

Однако такой отход от традиционного, «родного» синтоизма нравился при дворе далеко не всем. И сильнее всего он не нравился военной аристократии во главе с кланом Фудзива́ра.

Противостояние между сторонниками и противниками «буддизации» назревало несколько десятилетий – пока не переросло в в открытый конфликт, спровоцированный императрицей Кокэн. Точнее, даже не столько ею, сколько её фаворитом – буддийским монахом Докё (700–772 гг.). После того, как Докё исцелил императрицу от тяжёлой болезни, она фактически полностью подчинилась его воле. Этим воспользовались влиятельные буддисты – и попытались, ни много ни мало, сделать Докё новым императором страны.

Но клан Фудзивара помешал перевороту. В итоге монаха сослали, императрицу отправили в монастырь, а совет министров наложил многовековой запрет на право женщин занимать престол японских монархов.

В результате этих гендерно-религиозных склок «эстетствующий» буддизм отошел на второй план. В законах тех лет, а также в первых исторических летописях Японии – «Ко́дзики» и «Нихонсёки» – именно синтоистские ритуалы и церемонии начали прописываться как общегосударственные. Главные буддийские божества стали наделяться свойствами синтоистских духов-ками, а мирную, «общенародную» до тех пор языческую религию Синто заковали в цепи новой государственной идеологии – конфуцианства.

Согласно Конфуцию, женщина по отношению к мужчине занимает «место инь по отношению к ян, как Земли по отношению к Небу». Ни о каком равноправии не может быть и речи. Мужчина формально – абсолютный глава дома. Добропорядочная женщина должна быть незаметной, как тень. Она должна на коленях вползать – и, пятясь, выходить из любой комнаты, где находятся мужчины. И даже мысль о том, чтобы пожаловаться, для неё недопустима. Конфуций писал: «О добродетельной женщине ничего не должно быть слышно за пределами дома». Наградой такой женщине было уважение родных, гарантии от обид и унижений, безупречная репутация и «идеальное партнёрство» через достижение гармонии между инь и ян.

Второй – и, пожалуй, сильнейший в японской истории удар по женским правам нанесло становление самурайства (武士, буси) в эпоху Хэйан (VIII–XIII вв.). До этого, в период Нара, действовала рекрутская система, при которой солдат набирали из большого числа крестьян со всех 60-ти с лишним провинций страны. Такая огромная армия нужна была для сдерживания потенциальной угрозы со стороны империи Тан.

Но к IX в. империя Тан ослабла. Япония усилила политику изоляции от внешнего мира, потребность в гигантской армии отпала. Внешний враг исчез – и профессиональные воины-мужчины стали основным классом, сгруппированным вокруг своих военачальников в разрозненных городах. Эти города начали враждовать между собой, и Япония погрузилась в мрачную эпоху затяжных междоусобных войн, не прекращавшихся вплоть до XVII вв. Военизированный «мачизм» стал главной особенностью атмосферы японского общества в целом.

Таким образом, всё японское Средневековье (вплоть до второй половины XIX в.!) жизненный уклад женщины любого сословия определялся конфуцианской этикой, которая предписывала ей «три вида покорности»: в молодости – отцу, в браке – мужу, в старости – детям.

Именно в среде самураев неравенство между мужчиной и женщиной проступало куда отчётливей, чем во всех остальных сословиях. Официальную жену выбирали по политическим соображениям, а вовсе не по велению сердца. Даже в канонах «воинского пути» Бусидо́ было чётко прописано, что к такому серьезному делу, как женитьба, нельзя относиться необдуманно, «просто по любви», а нужно «учитывать все обстоятельства».

Глава семьи (а тем более – родового клана) прежде всего заботился о сохранении семейной собственности, традиционной фамильной профессии, осуществлял контроль над всеми своими домочадцами. Отправлял культ предков и командовал своим клановым подразделением на войне. Его авторитет был непререкаем, в его решения не вмешивался даже сёгун. Ни счастливая личная жизнь, ни чувства вступающих в брак никого не интересовали и ничего не решали.

Для дочерей самураев не было школ – их воспитывали дома. И прежде всего учили тому, как вести домашнее хозяйство и «быть хорошими жёнами». Специально нанятые учителя обучали их грациозному исполнению традиционных ритуалов – аранжировке цветов, чайной церемонии, танцам, пению, игре на музыкальных инструментах. Они учились писать нестрогим японским стилем (а не уставными китайскими иероглифами), читать классические японские романы и стихи. На этом – всё. Никаким конкретным профессиям городских женщин не обучали, они оказались фактически изолированы от какого-либо практического участия в обществе. Не случайно один из самых классических терминов для понятия «жена» (奥さん о́ку-сан) буквально переводится как «та, что сидит в глубине дома», следит за порядком «изнутри» – и не показывается людям на глаза.

Развитие городской культуры. Квартал Ёсивара

С укреплением самурайских доктрин семейная жизнь горожан скучнеет и замирает, превращаясь скорее в нудное выполнение обязанностей, нежели в источник радости, вдохновения и любви. Практически любая женитьба превращалась в скучный союз породнившихся семей, но не самих молодожёнов.

И романтические отношения, не находя почвы в браке, распустились пышным цветом в городских «веселых кварталах», чайных домиках и апартаментах элитных куртизанок. Такого разгула фривольно-запретной любви не ведал даже Китай! Средневековый японский город, особенно к ночи, превращается в клоаку разгульной жизни и плотских утех. Чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, в 1617 г. сёгунат Токугава выпускает приказ, запрещающий проституцию вне специально огороженных кварталов. И уже в новой столице Э́до (будущем Токио) одним из популярнейших центров ночных развлечений становится «квартал красных фонарей» Ёсива́ра.

К началу XVIII в. квартал Ёсивара стал домом для нескольких тысяч служительниц «развлекательной» сферы услуг. Почти две тысячи из них работали официально зарегистрированными проститутками. Родители из бедствовавших семей нередко продавали в бордели своих дочерей в возрасте от 7 до 12 лет. Если девочкам везло, они становились ученицами куртизанок высшего ранга. Завершив обучение и повзрослев физически, они сами становилась куртизанками. Как правило, бордели заключали с ними долгосрочный контракт на 5–10 лет. Но огромные долги зачастую удерживали женщин в публичном доме всю жизнь.

Единственным законным способом покинуть Ёсивару досрочно был чей-нибудь выкуп. Богатый покровитель выплачивал борделю остаток контракта со своей фавориткой – и дальше содержал её сам в качестве жены или наложницы.

Впрочем, если «бизнес» у женщины шёл успешно, она могла выкупить себя и сама. Хотя такое, увы, происходило не часто. Многие проститутки умирали до окончания срока договора от венерических болезней или неудачных абортов. Многие отрабатывали контракт до конца, а потом выходили замуж за клиента, находили другие занятия (в том числе, другие формы проституции) или возвращались в свои семьи. Авансовые платежи, полученные их родителями при заключении контракта, могли откладываться для будущей оплаты её приданого, поскольку браки с бывшими проститутками вовсе не считались зазорными.

Как и в подобных кварталах других больших городов, в Ёсиваре не было строгого разделения на социальные классы. Простолюдина с деньгами обслуживали так же, как и самурая. Хотя мораль Бусидо не одобряла посещение борделей вояками, те заглядывали туда постоянно. Единственное, что от них требовалось – оставить своё оружие у ворот.

Уже к середине XVIII в. квартал Ёсивара стал процветающим коммерческим районом. По традиции, проститутки должны были носить только простые синие одежды, но это правило соблюдалось редко. Как гейши, так и куртизанки носили красочные кимоно из шёлка, стильные дорогие аксессуары, замысловатые украшения для волос – и фактически выступали законодателями мод для всей остальной Японии. А поскольку мода в городе постоянно менялась, спрос на купцов, ткачей, портных и прочих ремесленников рос как на дрожжах.

Увеселительный бизнес Ёсивары кормил представителей самых разных профессий: уличных комедиантов, танцоров, актёров Кабуки, чайных девушек, художников, профессиональных куртизанок и образованных гейш, не говоря уже о преподавательницах искусств, которые обучали гейш. В отличие от «жрицы любви», образцовая гейша (芸者, «человек искусства») занималась исключительно организацией и культурным оформлением светских раутов и приёмов; интимные же контакты с клиентами для нее были запрещены.

В итоге кварталы, подобные Ёсиваре, породили в городской среде целые волны развития самых различных искусств, включая гравюры укиё-э и знаменитый театр Кабуки, основателем которого, как ни удивительно, также является женщина.

Театр кабуки как вызов самурайской морали

В том же 1603 г., когда к власти приходит сёгунат Токугава, никому не известная дочь кузнеца, храмовая танцовщица Окуни приезжает в Киото и начинает исполнять ритуальные буддийские танцы на шумных улицах древней столицы. Её красота и грация приносят ей громкую славу, толпы поклонников и покровительство феодальных князей. Выступления труппы Окуни становятся всё более светскими. Игра на народных инструментах, традиционные танцы, народные баллады, стихотворные импровизации, пантомима, комические куплеты на злобу дня – всё это объединяется в самостоятельное шоу под названием «театр Кабуки» (歌舞伎, «искусство пения и танца»), в котором выступают молодые танцовщицы. Театр активно гастролирует, выступает в О́саке и Э́до (нынешнем Токио). Новый вид искусства быстро распространятся по разным провинциям, вызывая множество подражаний. Сама Окуни в 1604 г. строит собственную театральную площадку на территории синтоистского храма Кита́но. В её репертуаре появляются в том числе и мужские роли.

Но несмотря на оглушительный успех нового театра, самурайская власть относилась к нему настороженно. Хотя Окуни-сан снискала покровительство самого Хидэя́су, сына великого сёгуна Токуга́вы, и стала дамой высшего света, репутация созданного ею театра воспринималась в высшем свете неоднозначно. Многие актрисы и актёры, выходцы из низших, презираемых сословий, вели слишком свободный, фривольный образ жизни, за что постоянно обвинялись городскими моралистами в безнравственности и распутстве. Популярность Кабуки в Эдо приводила к тому, что самураи до безумия влюблялись в танцовщиц и устраивали дуэльные поединки, дабы завоевать их симпатии.

Решив, что вольный стиль жизни и независимое поведение актрис пагубно влияет на общественную нравственность, правительство Токугавы издало целый ряд декретов, запрещающих появление женщин на сцене. Так, указ 1608 г. допускал выступления Кабуки только на городских окраинах, где его «тлетворное влияние» сказывалось бы на обществе меньше всего. Несколько придворных дам, которые завели романы с красивыми актёрами Кабуки, были отправлены в изгнание. А в 1626 г. на представлении в пригороде Эдо театр оказался настолько переполнен, что публика передралась, беспорядки выплеснулись на улицу, и шоу было с огромным скандалом остановлено.

Подобные случаи происходили всё чаще – пока, наконец, в 1629 г. указом третий сёгун Иэми́цу не издал особый указ, запрещавший любые представления с участием женщин. Театр О́нна-Кабу́ки (женский театр Кабуки) был уничтожен. Его место занял Вакасю́-Кабуки (мужской театр), в котором любые роли играли только мальчики и молодые люди. Так профессия «оннага́та» – мужчин, исполняющих женские роли – стала совершенно необходимой и сохранилась до наших дней.

В целом, судьба театра Кабуки – прекрасный пример того, как военизированное, «мачистское» общество упорно и целенаправленно выдавливало японских женщин из светской жизни.

Вообще, роль, которую сыграл в истории Японии клан Токуѓава, до сих пор вызывает множество споров. Да, первый Великий Сёгун Токуга́ва Иэя́су (1543–1616 гг.) объединил разрозненную страну и прекратил междоусобные войны. Но тут же под страхом смертной казни запретил иностранцам въезжать в страну, а японцам выезжать за ее пределы! И Япония на целых два века превратилась в «консервную банку» – замкнутый мир почти без каких-либо входа и выхода. В результате политики самоизоляции (鎖国 сако́ку, букв. «государство в цепях») страна оказалась за железным занавесом: практически все средние века она не вела почти никакой торговли и никак не общалась с другими странами (редкое исключение – Китай и Голландия).

Железной рукой Великого Сёгуна император был фактически отстранен от власти, а всё общество жёстко разделилось на четыре сословия: самураев, крестьян, ремесленников и купцов. Выше этих сословий были только представители власти – придворные вельможи и священнослужители, а ниже – бесправные парии. Больше всего прав над окружающими получали охранники власти – воины-самураи. Все остальные сословия оставались фактически бесправны, а крестьяне в деревнях, в отличие от городских мастеровых и купцов, ещё и бедны. И в каждом из этих сословий самыми бессильными, безголосыми и безликими неизменно оставались женщины.

Разумеется, жёны феодалов-даймё, самураев и зажиточных купцов могли позволить себе не заниматься домашним хозяйством, тогда как жёны крестьян проводили за тяжелой физической работой всю жизнь. Но как над теми, так и над другими с рожденья до смерти нависали постулаты конфуцианской морали, которая обязывала их всегда и всюду подчиняться отцу, мужу или сыну.

Игра сугороку – зеркало женской доли

В эпоху сёгунов Токугава, с окончанием междоусобных войн, в Японии начали активно развиваться внутренняя торговля и ремёсла. Поистине филигранных высот достигла техника деревянной гравюры – ксилографии укиё-э, благодаря которой мы сегодня можем почти «воочию» отслеживать жизнь позднего японского средневековья – как в пейзажной графике, так и в портретах, что мы ещё проследим в отдельных главах чуть ниже.

Но помимо «чистого искусства», был у деревянных гравюр еще один уникальный способ применения, благодаря которому мы можем очень детально познакомиться с основными линиями судеб японских женщин XVII–XIX в. Поскольку техникой «укиё-э» оформляли сверхпопулярную для того времени настольную игру под названием «сугоро́ку».

Сугороку (雙六) – это игра в кости с передвижными фишками (нечто среднее между лото и «Монополией»). Саму игру изобрели в Китае в эпоху Троецарствия, а в Японию её первые образцы доставили по Шёлковому пути ещё в VII веке. Однако именно с развитием ксилографии (читай: тиражирования) эта игра получила всенародное признание и популярность уже в средние века.

Игральная доска для сугороку внешне напоминает поле, поделенное на множество прямоугольных частей с различными изображениями. Каждая часть поля – своеобразный шаг на пути к конечной цели. Игроки движутся по этому полю согласно числам, выпавшим на костях.

Уже к концу XVII в. в игре наметилось несколько жанров: путешествие (игроку предлагалось посетить на игральной доске знаменитые места Японии), театральный, исторический и другие. Но отдельной популярностью до сих пор пользуются игры, посвященные жизни японских женщин.

Одну из первых японских сугороку для женщин разработал знаменитый философ конфуцианства Кайба́ра Эккэ́н (1630–1714 гг.). Поскольку уровень образования японских дам оставался крайне скудным, главные истины, которые играющим следовало усвоить в такой игре – так называемые «три покорности женщины»: обязанность повиноваться своему отцу в девичестве, мужу в браке и сыну – на старости лет.

Одной из самых «эстетских» женских сугороку стала игра «Цвет целомудрия нашей страны: мудрые и верные жены». Разработал её легендарный художник и мастер ксилографии Кэйса́й Эйсэ́н (1790–1848 гг.) по мотивам судеб выдающихся женщин Японии, в том числе и знаменитой писательницы и придворной дамы Мураса́ки Сикибу́. Игральную доску он украсил изображениями известных женщин в разных жизненных ситуациях. По замыслу создателя игры, героини японской истории должны были привить дамам, играющим в сугороку, воспитанность и благочестие.

Но, пожалуй, одной из самых показательных в нашем контексте можно назвать игру «Женская дорога в жизни», которую уже в начале XIX в. разработал знаменитый график и книжный иллюстратор Утага́ва Куниса́да (он же – Тоёкуни III, 1786–1865 гг.). В ней доска делится на 28 частей, 27 из которых представляют из себя погрудные женские портреты.

В ней расписаны практически все основные социальные роли женщины позднего японского Средневековья, среди которых в стартовой части игры можно увидеть маленькую девочку, затем – юную кокетку, невесту, старшую и младшую жену (или наложницу) мужчины-аристократа, потом – ворчливую жену средних лет, свекровь, а уже в финале – престарелую женщину.

Однако процесс игры мог увести играющую даму и другой дорожкой – например, к карьере прислужницы. Градация женщин-слуг здесь представлена следующим образом: няня, служанка, экономка, служанка благородных кровей, прислуживающая даймё или сёгуну. Не обделялись вниманием и жительницы веселых кварталов. У таких женщин также имелась своя иерархия: любовница, куртизанка высшего ранга, хозяйка борделя, прислужница куртизанки и уличная (нелегальная) проститутка. По самой этой градации видно, сколь ветвист был путь японской куртизанки. С возрастом из преуспевающей «жрицы любви» она легко могла превратиться в дешевую уличную проститутку и влачить очень жалкое существование.

Была в той игре и третья группа женских ролей – профессиональная. Здесь играющая могла стать учительницей частной начальной школы, иглотерапевтом, повивальной бабкой, продавщицей крахмала, официанткой в чайной, швеей, артисткой или слепой уличной певицей. Следуя тому, как выпадут кости, наложница могла перейти в разряд куртизанки высшего ранга, стать женой аристократа, актрисой и престарелой дамой. Молодая девушка могла стать невестой, наложницей, остаться одинокой либо выйти замуж за аристократа. Служанка могла перейти в разряд няни, прислуги в знатной семье, экономки, уличной проститутки и даже выйти замуж за аристократа. Швея имела перспективу стать уличной проституткой, продавщицей крахмала, хозяйкой борделя, свекровью и ворчливой женой. Учительница легко превращалась в терапевта, служанку в доме знатных людей, хозяйку борделя, одинокую незамужнюю женщину или невесту.

Куда менее перспективной была судьба прислужницы куртизанки – она могла стать слепой уличной певицей, проституткой низшего ранга, служанкой, ворчливой женой или экономкой. Еще обреченней представлялась судьба уличной проститутки – та могла стать только слепой уличной певицей, повивальной бабкой, няней, продавщицей крахмала или ворчливой женой. Что же до куртизанки высшего ранга, ее также могли ждать разочарования – она легко переходила в состояние уличной проститутки, наложницы, но могла выйти замуж за аристократа. Впрочем, жены аристократов также не были застрахованы от превратностей судьбы: они могли стать уличными проститутками, свекровями, торговками крахмалом, учительницами, незамужними женщинами и престарелыми дамами.

Но так или иначе – именно «престарелой дамой» необходимо было стать, чтобы выиграть. Положение «дамы на покое» действительно являлось высшим для женщины любого сословия. В преклонном возрасте женщина становилась авторитетным членом семьи, лишалась своих семейных обязанностей и находилась на обеспечении у главы семьи – своего сына или зятя. В конце такой жизни женщина становилась по-настоящему свободной, имела собственные денежные средства и могла распоряжаться своей судьбой.

И лишь у одной из всех перечисленных социальных ролей не было выхода. Это роль слепой уличной певицы. Попав на клетку с портретом этой женщины, игроку приходилось начинать игру сначала, да при этом ещё и заплатить за лечение.

Таким образом, круг ролей у женщины эпохи Токугава был крайне ограничен, а судьба её непредсказуема. Начав жизнь молодой девушкой, она легко могла попасть в веселый квартал (куда ее могли продать за долги родители), сделать там блестящую карьеру куртизанки и достигнуть высшего ранга. Далее, при выдающихся данных, она могла выйти замуж за аристократа, богатого и искренне влюбленного, или же, благодаря сноровке и уму, превратиться в хозяйку борделя. Но так же легко, не найдя богатого жениха, который заплатил бы за нее выкуп, она могла стать никому не нужной старухой или уличной проституткой и сменить шикарные наряды на лохмотья. На подобного рода «жриц любви» сёгунат устраивал регулярные облавы, поскольку такая деятельность считалась нелегальной, в отличие от труда зарегистрированных куртизанок. Пойманных на уличной проституции избивали палками или плетьми, и это наказание нередко заканчивалось смертью.

Относительно стабильным выглядело положение женщин-профессионалок, занятых в сфере обслуживания. Служанками часто становились уже в детстве. Нередко девочку отдавали служить в богатую семью в надежде, что она понравится хозяину, тот возьмет ее в жены, и тогда ее будущее будет обеспечено.

Даже если до женитьбы не доходило, она продолжала работать и имела возможность карьерного роста. В эпоху Токугава работа прислуги оплачивалась и осуществлялась по кратко- или долгосрочному контракту. Две трети женщин-прислуг имели долгосрочные контракты, что помогало им «держаться на плаву» большую часть жизни.

Но почти все вышеперечисленные профессии были уделом жительниц городов. Куда более рутинно и уныло протекала жизнь в деревнях. Сельской женщине было суждено выйти замуж, помогать во всём мужу и слушаться свекрови, которая перекладывала все свои обязанности на невестку. Ей оставалось только ждать, когда женится её старший сын, чтобы самой наконец насладиться «легкой» жизнью свекрови. В целом же сельская женщина находилась в положении существа второго сорта, не сказать – домашнего скота. В некоторых провинциях (например, Симаба́ра) феодалы использовали жен и дочерей крестьян, не плативших налоги, в качестве заложниц. Их либо возвращали домой за выкуп, либо, если у семьи денег не было, сживали со свету.

Куклы-девочки кокэси: два лица «японской матрёшки»

Но если сугороку можно считать своеобразным зеркалом жизни городских женщин, – то жительниц японских сёл и деревень весьма ярко символизируют знаменитые японские куклы-кокэ́си.

Кокэ́си (яп. 小芥子) – расписная деревянная кукла-девочка без рук и ног, разработанная в начале периода Э́до (XVII–XIX вв.); по некоторым версиям – прототип русской матрешки.

В разное время эти куколки выражали разные вещи, а история происхождения у них так же многолика, как и образ женщины в японской истории.

У нас этих кукол частенько называют «прототипом русской матрёшки», хотя никакими фактами это не подтверждается. Да, существует версия, довольно бездоказательная, о том, что ещё в конце XIX в. наши православные монахи посещали Японию с миссионерской целью – и якобы тогда приметили куколок кокэси и начали мастерить их на свой лад. Но ни в переписках наших аристократов, привозивших кокэси в Россию ещё в XIX в., ни в мемуарах первых мастеров русских матрёшек никакой особой «преемственной связи» с японскими куклами не прослеживается. Да и самого принципа «вставной куклы», как в матрёшках, у кокэси никогда не было, а внешне они и вовсе не похожи. В целом, кроме того, что заготовки для них обоих изготавливают на фрезерном станке, кокэси с матрёшками ничего особенного не связывает.

Идея кокэси берёт своё начало, скорее всего, от да́румы – традиционной индийской, а позже и китайской фигурки буддийского Бодхидхармы.

В самой Японии бытует две версии просихождения кокэси.

Первая, красивая и популярная, – это история XVII в. о жене сёгуна, приехавшей на горячие источники в районе Тохо́ку. Эта дама долго мечтала о ребёнке, но никак не могла зачать. А после посещения знаменитых лечебных вод наконец забеременела и родила прекрасную девочку. И уже это радостное событие увековечили местные мастера, создав кокэси как традиционный девичий оберег.

Эта история – а скорее, даже приукрашенная легенда – широко используется туроператорами, зазывающими клиентов со всего света на знаменитые онсэ́ны – курорты с горячими источниками, причём давно уже не только в Тохоку. Как небольшие фигурки, так и огромные, подобные памятникам, статуи кокэси украшают в таких местах отдыха всё и вся. Клиентам и покупателям сувениров просто-таки внушается мысль о том, что кокэси – это символ женского здоровья, чудесного рождения, благоволения Небес, удачи и так далее.

Однако у серьёзных исследователей куда больше доверия вызывает другое, очень мрачное объяснение происхождения этих кукол. Дело в том, что в средние века очень многие крестьянские семьи нередко избавлялись от новорожденных, которых не могли прокормить. И после умерщвления собственных детей они выставляли в домах символические фигурки несчастных младенцев в качестве поминальных кукол (отсюда – одно из написаний слова «кокэси» в значении «забытое дитя»). Мальчики в таких семьях ценились выше, поэтому гораздо чаще избавлялись именно от девочек. Возможно, этим и объясняется, что традиция кокэси именно как девичьей куклы закрепилась и осталась до наших дней. А участие куколок-кокэси в различных фольклорных историях – «страшилках»-кайданах и японских фильмах ужасов – только подчёркивает, что с куколками кокэси, и уж тем более с девочками в японской истории далеко не всё было так уж радостно и волшебно.

* * *

Но, как говорится в любом языке, – «сколь веревочка ни вейся…»

Верёвочка безнадёжной женской доли в Японии «начала заканчиваться» с падением сёгуната.

Военно-феодальная машина, пять веков подряд заправлявшая страной, наглухо закрытой от внешнего мира, рухнула в 1868 г. – с так называемой «бескровной» революцией Мэйдзи.

Хотя, конечно, совсем уж «бескровной» её назвать было нельзя. Примерно два года императорские войска воевали против остатков армии сёгунов, вытесняя их всё дальше на север и добивая по окраинам страны разрозненные мятежи. Но в итоге сёгунат пал, императора вернули на трон – и заставили на новой, демократической конституции поклясться, что он будет следить за страной «только во благо нации».

В результате реформ Мэйдзи, уже к концу XIX в. Япония разительно преобразилась. Освободившись от заплесневелых самурайских пут и открыв границы, японцы начали перекраивать страну экономически, юридически, технологически. В этих условиях, естественно, наконец-то подняла голову и женская эмансипация.

Но если новым законам их учила Англия, новым технологиям – Германия, то в создании «нового японского имиджа» огромную помощь оказали законодатели мировой моды – французы и «борцы за женские права» – американцы.

Хотя первый прорыв в этом направлении был сделан ещё за год до революции Мэйдзи. В 1867 г., когда японцы вдруг задумываться над замечательным вопросом: «А что, помимо экзотических товаров, мы можем предложить миру?» – младший брат великого сёгуна Токугавы, наследный принц Акитакэ́, был послан на всемирную выставку в Париж. Да не один – а в сопровождении трёх столичных гейш высшего ранга, которые своей экзотичностью, красотой и манерами очаровали европейскую публику до глубины души. Об этом восторженно писали ведущие парижские газеты. Подражая японским мотивам, в Европе начали создавать специальную моду «а-ля Жапон».

В 1988 г. в Париже начал выходить журнал “Le Japon artistique”, причём сразу на трёх языках – французском, английском и немецком. Богато иллюстрированное, это издание публиковало серьёзные научные статьи о проблемах изящного и прикладного японского искусства – гравюрах укиё-э, японской керамике, мечах, гребнях, миниатюрной скульптуре нэцке, архитектуре и театре.

Разумеется, влияние было взаимным. Японцам, которые поначалу буквально захлебнулись в новом информационном потоке, потребовался не один десяток лет, чтобы разобраться в иерархии ценностей и образном строе западной культуры. И уж тем более – в таких, на первый взгляд, «чисто западных» категориях, как права женщин на социальное равенство с мужчинами.

Первый серьёзный прорыв в борьбе за гендерное равенство в Японии совершил школьный директор из Ямагаты, христианский просветитель из Нарусэ́ Дзиндзо́ (1858–1919 гг.). В 1888 г. он создал первый в японской истории женский колледж в Осаке. После чего поехал обучаться в США, а вернувшись обратно, уже в Токио, в 1901 г., основал ещё и первый в Японии женский университет. В своих работах о необходимости реформировать японское образование он, в частности, писал:

«Женщины должны быть воспитываемы не только как женщины, но и как члены общества и гражданки. До сих пор наше женское образование хромало в этих пунктах. […] Впредь мы должны расширять кругозор женщины в этом смысле и укреплять в ней сознание, что она член общества, и должна прямо или косвенно приносить пользу государству».

Так, основой женского образования становится концепция «хорошей жены, мудрой матери», или рёса́й кэмбо́, которая гласит, что женщина обязана, в равной степени успешно, как справляться со своими домашними обязанностями – так и работать на благо семьи и государства.

При этом, что важно, «хорошими женами» и «мудрыми матерями» должны были становиться лишь девочки из обеспеченных семей. От крестьянских девушек образованности не требовали. Хотя именно их нанимали на фабрики за гроши, обеспечивая индустриализацию страны. В беднейших семьях дочери нередко попадали в сексуальное рабство, поскольку отношение к торговле секс-услугами в Японии ещё долго оставалось весьма терпимым.

Во время русско-японской войны возникают женские патриотические ассоциации, выходят книги о том, как женщины могут помочь своей стране «на домашнем фронте». Такой идеал общественного устройства определял жизнь женщин в Японии вплоть до поражения во Второй мировой войне.

Но Запад Западом – а посмотрим на карту. Ближайшим Западом для японцев начала ХХ в. стала всё-таки Россия. Со всеми её ничуть не менее серьёзными и трагическими революционными изменениями. Столь же парадоксально, сколь и закономерно – на японскую литературу рубежа XIX–XX вв. оказали огромное влияние Чехов, Тургенев и Достоевский. И в целом русско-японская война – как это случается при любых войнах, к счастью или к сожалению, – подстегнула интерес японцев к русской литературе и академическому театру.

Многие женщины получили возможность жить и учиться за границей, а по возвращении на родину так или иначе влиять на ситуацию в японском обществе.

Каё Сэнума – символ «новой японской интеллектуалки»

Весьма характерно, что первым переводчиком русской литературы на японский стала женщина. Именно в её переводе в 1915 г. впервые в Японии прозвучал чеховский «Вишнёвый сад», который по ставили на сцене «Императорского театра» и показывали ежедневно с полным аншлагом три недели подряд.

В целом же, биография Каё Сэнумы (1875–1915 гг.) – прекрасный пример «новой женщины», отстаивавшей своё право на голос, взгляды и стиль жизни уже меняющейся, но всё ещё очень патриархальной стране. Молодая православная японка, сумевшая своими эрудицией и трудолюбием повлиять на умонастроения Японии начала ХХ в. – настоящий общественно-исторический феномен.

Официально русский язык в Японии тогда ещё не преподавали. Обращённая в православие родителями, Каё обучалась у самого архиепископа Николая Касаткина, легендарного миссионера и основателя Православной церкви в Японии. По-русски говорила блестяще, дважды посещала Россию. А к 30 годам зарекомендовала себя ещё и крепким прозаиком, пройдя отличную школу у одного из серьёзнейших романистов конца XIX в. – Коё Одза́ки. Сначала (в их совместном переводе) на японском впервые «заговорила» Анна Каренина. А затем Каё стала работать самостоятельно – и всю дальнейшую, хотя, увы, короткую жизнь посвятила японификации пьес и рассказов Чехова, а также малой прозы Достоевского, Тургенева и Куприна.

Не менее бурно складывалась и её личная судьба. В те годы православие как образ жизни в Японии неизбежно означало «путь бунтаря». Когда Каё было восемь, прах её матери, скончавшейся от туберкулёза, отказались хоронить в семейной могиле. Всю молодость окружающие смотрели на неё косо, и жить приходилось в режиме жёсткого противостояния «сэкэну» – японской молве. Как везде и во все времена, малограмотная публика на дух не переносила странных интеллигентов, почитавших чужого бога и зубривших язык непонятной страны, «с которой, к тому же, мы ещё и землю никак не поделим». А в 1909 г., уже после русско-японской войны, в одной из столичных газет даже опубликовали клеветническую статейку, выставлявшую Сэнуму и её мужа шпионами России. Но Каё, наплевав на скандал, тут же отправилась в одиночку во Владивосток, откуда почти три месяца вела репортажи для газеты «Ёмиури» о жизни российского Приморья.

Детей у неё было трое, причём третью дочь она родила от любовника на 10 лет младше её – русского студента, учившегося в Токийском университете. Случилось это в 1911 г., после чего она – опять же в одиночку, но уже с новорожденной дочерью на руках! – вновь доплыла на судне до Владивостока, откуда поездом по Транссибирской магистрали за три недели добралась до Санкт-Петербурга. Там она провела почти полгода, преподавая японский язык и подрабатывая в магазине на Невском. В свободное время продолжала переводить – а также активно посещала русские оперу и театр, которым посвятила несколько программных эссе.

Увы, от сурового климата Северной столицы её хронический туберкулёз обострился, и к осени ей пришлось вернуться на родину.

Скончалась Каё Сэнума от осложнений при родах четвёртого ребёнка, прожив на этом свете всего 40 лет.

Разумеется, уже к 1930-м годам чеховских переводчиков в Японии стало по пальцам не перечесть.

Но благодаря Каё Сэнуме и её неутолимой «жажде жизни» японское общество получило Чехова именно в тот исторический момент, когда нуждалось в нём острее всего.

* * *

Увы, демократическим преобразованиям Мэйдзи не суждено было длиться долго. В Первой мировой войне Япония приняла сторону Антанты – и принялась активно расширять свои территории, захватывая вокруг себя буквально «всё, что плохо лежит».

Да, реставрация Мэйдзи превратила Японскую империю в индустриальную мировую державу. Но «родовые пятна» самурайского мачизма давали о себе знать ещё очень долго. После победы в японо-китайской (1894–1895 гг.) и русско-японской (1904–1905 гг.) войнах Япония захватила Корею, Тайвань и южный Сахалин.

И даже внутри страны относительно мирный период Тайсё (1912–1925 гг.) упёрся в национальную катастрофу. В 1923 г. случилось Большое Кантосское землетрясение – самое страшное стихийное бедствие, поражавшее Японию за много веков. Оно фактически сравняло с землёй столицу Токио и его ближайшие сателлиты, включая Иокогаму.

Японию парализовало так, что на восстановление порядка была мобилизована вся японская армия, которую к тому же начали быстро расширять. И в течение 1930-х гг. военные заняли все руководящие посты в государстве. Японцы завоёвали Маньчжурию и со скандалом вышли из Лиги наций. А в 1937-м вторглась уже в глубь Китая и устроила Нанкинскую резню. Дальше – хуже: 1941 – Пёрл-Харбор, война с США и Великобританией. Захвачены Гонконг, Филиппины, Малакка. Остановить озверевших нео-самураев удалось только бомбардировками Хиросимы и Нагасаки авиацией США и разгромом Квантунской армии танками СССР.

Естественно, во всей этой милитаристской жути и пропагандистском мракобесии японская женщина, пусть даже самая эмансипированная, никак толком проявить себя не могла. Всё, что ей оставалось – это сидеть дома и выращивать очередных камикадзе. Шутка ли – к концу войны в кровавую мясорубку посылали уже пятнадцатилетних мальчишек!

Но всё это оказалось бессмысленно: в 1945-м, после атомных бомбёжек, сам Император объявил капитуляцию – и признался нации в том, что он, оказывается, совсем не бог, и «умирать за него не стоило».

В итоге, согласно введённому плану Маршалла, Япония лишилась армии – и все остававшиеся силы вложила в исключительно мирное развитие. И понемногу как в японском обществе, так в образе японской женщины начали происходить крайне любопытные метаморфозы.

Во-первых, здоровых мужчин в обществе осталось катастрофически мало, и большинство забот по восстановлению элементарного семейно-домашнего быта легло на женские плечи. Но вокруг свирепствуют разруха, голод и безработица. На достойно оплачиваемую, официальную работу женщинам было устроиться крайне сложно. Чтобы прокормить семьи без отцов и мужей, многие японки пускались во все тяжкие, зарабатывая чем попало и где придётся – в том числе, и торговлей на чёрном рынке, и проституцией.

Во-вторых, открывшаяся японцам правда о самих себе привела большинство обывателей в полный шок. После отречения Императора от своей «божьей сути» по всей стране прокатилась волна массовых самоубийств. Теперь, когда протезы милитаристской пропаганды были сломаны, в головах и душах «маленьких людей» возникла дичайшая пустота, которую нужно было чем-то заполнять, чтобы не сойти с ума от ужаса и стыда. Именно тогда и возникла народная присказка, цитируемая японскими стариками до сих пор:

«Нам пришлось создавать добро из зла, потому что больше вокруг ничего не осталось».

Лишённая возможности бряцать оружием, Япония начала внимательно вглядываться в окружающий мир. Отслеживать, впитывать любую информацию – и не только о том, как выжить на пепелище. Но и о том, что люди на всём белом свете носят, что они едят, пьют, танцуют и поют, какие фильмы смотрят, какую музыку слушают, отчего плачут и смеются.

Япония начала активно изучать языки, одеваться в западные одежды, смотреть западное кино и слушать джаз, а молодые японки девушки стали крутить романы с американскими солдатами.

То был крайне парадоксальный период, полный разочарований, скорби, раскаянья, а для многих потерей всякого смысла в жизни, – но одновременно приносивший долгожданное облегчение, искрящийся надеждами на обновление и светлое будущее.

Женские образы в послевоенном японском кино

Лучшими визуальными иллюстрациями того страшного, жестокого и, как ни странно, романтического времени, сохранившимися до наших дней, можно считать шедевры послевоенного японского кино, в особенности – таких «китов» режиссуры, как Кэ́ндзи Мидзогу́ти, Кэйскэ́ Кино́ситы и Ясудзиро́ О́дзу. Этими мастерами была создана целая галерея героинь, которым ради выживания своих семей и близких приходилось многим жертвовать, опускаясь порой на самое «дно», а то и рисковать самой жизнью, – но на поверку именно они зачастую оказывались честней, милосердней и порядочнее многих «спасаемых» ими мужчин. Приведём три показательных примера – три шедевра, на мой взгляд, обязательные к просмотру для всех, кто интересуется Японией всерьёз.

1. «УЛИЦА СТЫДА» (1956)

Среди фильмов Кэндзо́ Мидзогу́ти стоит выделить, прежде всего, его последнюю работу – скандальную «Район красных фонарей» (в российском прокате – «Улица стыда», 赤線地帯 акасэ́н тита́й, 1956 г.).

Примечательно, что этот фильм – экранизация романа Ёсико Сиба́ки, одной из выдающихся романисток ХХ в. и лауреатки премии Акутагавы, женщины со сложной судьбой, которой ещё в военное время довелось служить корреспонденткой в Манчжурии и своими глазами наблюдать истории, лёгшие в основу многих её рассказов и романов.

В основе фабулы «Улицы стыда» – уже послевоенная Япония. Для проституции в стране наступают не лучшие времена. Правительство стремится её запретить, клиентов становится меньше, а девушки всё больше опасаются такой работы. Перед зрителем разворачиваются душераздирающие истории четырёх обитательниц одного из публичных домов в токийском районе красных фонарей – беспомощных жертв системы, доводящей кого-то из них до помешательства, а кого-то и до самоубийства.

«Улица стыда» произвела в Японии глубокий шок и общенациональный фурор. И в том, что всего через несколько месяцев после премьеры этого фильма проституция в Японии наконец-то была официально запрещена, многие до сих пор видят заслугу таланта и усилий как самого Мидзогути, так и его актёрской команды.

2. «ДВЕНАДЦАТЬ ПАР ГЛАЗ» (1954)

Один из самых душевных женских портретов тех времён выписан в фильме бывшего военного лётчика Кэйсукэ Киноситы «Двенадцать пар глаз» (二十四の瞳 нидзю: си́ но хито́ми, 1954), экранизация одноимённого романа Сака́э Цубо́и. Эта картина – лауреат премии «Золотой глобус» 1955 г.

Действие начинается накануне Второй мировой войны во Внутреннем Японском море – и охватывает почти 20 лет жизни персонажей. Молодая учительница Хисако (её играет Хидэ́ко Такаминэ́) получает назначение в местную начальную школу – и сразу же приковывает внимание всего посёлка: носит современную западную одежду и ездит на велосипеде. Ей достаётся первый класс из 12 детей, мальчиков и девочек, с которыми учительница прекрасно ладит.

Но надвигается война, многие ученики вынуждены бросать учёбу из-за крайней бедности – и в поисках работы покидать родные края. Хисако старается помочь каждому из своих питомцев, насколько хватает сил, противостоит милитаристскому безумию в головах окружающих взрослых…

3. «ТОКИЙСКАЯ ПОВЕСТЬ» (1953)

В творчестве классика Ясудзиро́ О́дзу абсолютной вершиной считается фильм «Токийская повесть» (東京物語 то: кё:-моногатари, 1953), в котором с высочайшим драматизмом показана пропасть, разверзшаяся между поколениями родителей и детей после капитуляции страны. Фильм построен на тончайших диалогах и так прекрасно поставлен и сыгран, что у многих (и не только японцев) вызывает желание пересмотреть, а точнее – «пережить» его снова.

Престарелые супруги приезжают из провинции в послевоенный Токио, в гости к своим детям. Те поначалу проявляют к родителям показное радушие, но на самом деле ни они сами, ни их дети не испытывают к старикам ни доверия, ни тепла – и при первой возможности «сплавляют» их на ближайший морской курорт. По-настоящему тепло и милосердно к «выкинутым за борт» пожилым родственникам относится лишь один человек – молодая вдова их погибшего на войне сына. Её глазами, в итоге, зритель и оценивает всю ситуацию целиком.

Несмотря на всю жёсткость отношений героев и горечь ситуации, финал картины всё же приносит некое мудрое просветление: старик сидит в опустевшем доме уже совсем один, по улице едет автобус, с реки доносится пароходный гудок – жизнь идёт своим чередом…

* * *

Да, жизнь действительно шла своим чередом. Отдельные феминистки и их инициативы – например, журнал «Сэйто» («Синий чулок»), основанный писательницей Хира́цукой Райтё, – оставались известными лишь в узких столичных кругах. Они добились, в частности, принятия поправок в законодательство, благодаря которым японки получили право создавать свои политические ассоциации. Хотя тут же отметим: право голосовать на выборах японские женщины получили только в 1945 г. – почти на четверть века позже, чем мужчины.

Но несмотря на все эти преобразования, и система налогообложения, и система пожизненного найма – как в частные компании, так и на госслужбу – оставались вопиюще патриархальными, а многие их острые вопросы остаются нерешёнными до наших дней.

«Женщина на работе – это несерьёзно! Все знают, что ей на два-три года поручишь какой-нибудь проект, а она пошла родила, и жди её потом из декрета? Так дела не делаются!» – считали и до сих пор считают многие японские политики, формирующие законы страны.

Лишь в 1985 г. был введён закон о гендерном равенстве на рынках труда, что вынудило работодателей включать женщин в пожизненный найм. И японские крючкотворцы, скрепя сердце, создали специальную «категорию пожизненно нанятых женщин», которая действует до сих пор – но, подчеркнём, так и не подразумевает ни обучения, ни ротации, ни повышения женщины в должности с выслугой лет.

Закон о гендерном равенстве, хотя и вызвавший множество споров, помог взойти настоящей звезде японской эмансипации ХХ в. Такако Дои (1928–2014 гг.) – первой женщиной-политиком в составе японского Парламента.

Сильнейший лидер борьбы за женские права, она возглавила соцпартию Японии в 1980-м, добилась введения вышеупомянутого закона – и переизбиралась на свою должность 11 раз вплоть до 2003 г. Именно она послужила символом женского противостояния «мачизму» в Японии и кумиром для многих японок. Благодаря движению, созданному Дои, за последние 30 лет в Японии сделано много для того, чтобы женщины получали адекватно своему труду.

А в 2013 г. Синдзо́ А́бэ, ушедший с поста премьер-министра, начал продвигать в стране политику т. н. «вуманомики» – программы по расширению прав и возможностей женщин и достижения гендерного равенства. С тех пор «вуманомика» активно стимулирует женскую занятость и уже в 2019 г. более 70 % женщин в Японии работают, и эта доля значительно выше, чем в штатах и в Европе.

И тем не менее по разнице между оплатой мужского и женского труда Япония среди стран экономического развития Япония до сих пор занимает лишь 6-е место. В среднем женщины получают на 25 % меньше, чем мужчины, за тот же труд. И это всё ещё очень большой разрыв – куда больше, чем в развитых странах Запада.

Бум женской литературы на рубеже XX–XXI вв

В 2000 г. в Москве у меня состоялась любопытная беседа с японским литературным гуру, профессором Токийского университета Мицуёси Нумано. В которой я спросил его:

– По-вашему, сэнсэй, у литературы в Японии есть такой потенциал – спасти дальнейшую судьбу мировой прозы?

– Трудно сказать… – усмехнулся сэнсэй. – Все-таки Япония чересчур истончила, рафинировала самое себя, есть у нее такая проблема… Впрочем, я говорю о высокой, элитарной литературе. О массовом чтиве, конечно, отдельный разговор.

Что ж. Теперь, двадцать с лишним лет спустя, очевидно: давно стоит дописать во все википедии: «Японская литература первой четверти XXI в. переживает феерический женский бум». Или – бунт? А может, то затяжная осада – из тех, что устраивали острову Кюсю шаманки-завоевательницы из дикой страны Яматай?

Но факт остаётся фактом: за последние 30 лет женщины в Японии сочиняют и больше, и чаще, но главное – страстнее и аппетитнее, чем вконец заработавшиеся зануды-мужчины.

Да, суперпатриархальный уклад, тормозивший первую страну, научившуюся жить без армии, начал трещать по швам. Уже к середине 1980-х, с победами Такако Дои на фронте борьбы за женские права, «бабий бунт» случился и в японской литературе. Причём, дуплетом – сразу и в поэзии, и в прозе.

В 1987 г. скромная школьная учительница, преподававшая детям основы японского стихосложения, выпустила книгу, в которой описала жизнь современного ей Токио в тысячелетней давности форме виртуозных пятистиший-танка. Авторский взгляд на себя и свои чувства будто из глубины веков оказался поистине снайперским – и со страниц уважаемых литжурналов, а затем и с первых полок ведущих книжных универмагов Японии заструились «сверхновые танка» Тавары Мати.

Ее дебютный поэтический сборник «Именины Салата» вызвал такую мощную волну подражательниц как феминистского, так и эротического толка, что сама же Тавара-сан, поначалу возглавив было целое направление поэзии «женское нео-танка», в итоге махнула рукой на фанатов и ушла переводить антологию древних стихов «Манъёсю».

Но именно тогда же, в 1987-м – случайности не случайны! – на небосклоне японской прозы засияла и звездочка Ёсимото Бананы. Ее дебютный роман «Кухня» – неосенсуальная медитация на темы потери близких, смены пола и самоисцеления кулинарией – на сегодня выдержал уже более 70-ти японских переизданий.

Дальнейший период, 1980–1990-е в японской литературе, – судя и по тиражам, и по читательской популярности, – сами же японцы называют «эпохой Мураками и Ёсимото». Женщины в этом потоке, заметим, участвуют уже по крайней мере на треть – если, конечно, под «Мураками» подразумевать и Харуки, и Рю вместе взятых…

Но сегодня, в начале 2020-х гг., на вопрос «что нового пишут в Японии?» лично я навскидку называю уже одних только женщин:

Ёко Ога́ва, Ёко Тава́да, Као́ри Эку́ни, Ю Ми́ри, Э́ми Яма́да, Кана́э Мина́то, Ю́кико Мо́тоя, Сая́ка Мура́та…

«Новые японские мужчины» почему-то в памяти не всплывают, хоть плачь. Зато женские имена вспоминаются одно за другим. Именно от них сегодня ломятся полки современных книжных магазинов – Японии и не только.

И это, несомненно, ещё одна из ярких исторических побед неутомимых «наследниц Аматэрасу», следящих за порядком изнутри.

«Ускользающие миры» укиё-э

Ёситоси Цукиока

В период Э́до – эпоху правления сёгунов Токугава (1603–1868 гг.) – с окончанием междоусобных войн, начали активно развиваться торговля и ремёсла. Это время – золотой век поэзии и деревянной гравюры, подаривший миру гения хайку Ма́цуо Басё, а также целую плеяду величайших художников японской истории – Моронобу, Хокуса́я, Утамаро́, Утагаву и Хироси́гэ.

Жизнь горожан, точно в зеркале, отражалась в популярнейшем виде изобразительного искусства того времени – гравюрах «укиё-э». Картины эти представляли собой оттиски с деревянной основы и посвящались самым разным сторонам неформальной жизни горожан. Именно благодаря деревянной гравюре мы можем представить жизнь японцев позднего средневековья во всей ее полноте.

Сама техника ксилографии – печати с деревянных досок – зародилась в Японии еще в период Хэйан наряду с новой волной расцвета буддизма. В начале ХVII в. появились первые иллюстрированные ксилографические книги, издаваемые массовым тиражом. В ранних изданиях текст и иллюстрации печатались черным цветом. Но уже к концу XVIII в. они стали многоцветными: каждый цвет на гравюру наносили отдельно, слой за слоем, используя для этого разные доски.

Процесс создания укиё-э был цеховым, в нём участвовали, как правило, художник, гравёр и печатник. Важную роль также играл издатель, изучавший спрос и определявший тираж. Художник делал контурный рисунок тушью на тонкой, прозрачной бумаге. Гравёр, наклеив рисунок лицевой стороной на доску из вишни, груши или самшита, вырезал первую печатную форму. Затем делалось несколько черно-белых оттисков, на которых художник обозначал задуманные цвета. Дальше гравёр изготовлял необходимое количество (иногда более тридцати!) печатных форм, каждая из которых соответствовала одному цвету или тону. Печатник, обсудив с художником цветовую гамму, наносил краску (растительного или минерального происхождения) – и на влажной рисовой бумаге вручную печатал гравюру.

Доски раскрашивали от руки, лощили, задували золотым или серебряным порошком. Японская гравюра стала синонимом изысканности и хорошего вкуса. К концу XIX в. гравюры укиё-э приобрели популярность во всем мире, их коллекционировали Уистлер, Мане, Дега, Гонкур, Золя.

Основателем направления считается Мороно́бу Хисика́ва, или Китибэ́ (ок. 1618 – ок. 1694 гг.), японский живописец и график из Эдо. Позднее классиками укиё-э стали основатель пейзажной графики, великий Кацусика Хокусай, создавший историческую «вершину» укиё-э – знаменитое собрание гравюр «Тридцать шесть видов Фудзи» (富士三十六景, 2 серии по 36 работ в каждой), его последователь Китагава Утамаро, а также Андо (Утагава) Хиросигэ и его «Сто знаменитых видов Эдо».

Буквально «укиё-э» (浮世絵) переводится как «картины ускользающего, преходящего мира». Этакое «остановись мгновенье, ты прекрасно!» – только на деревянной доске.

Название жанра говорит само за себя: большинство работ укиё-э повествует именно о бренном и преходящем, о том, что может в любую минуту исчезнуть, – а потому и публика готова была заплатить, чтобы на это взглянуть. Именно деревянная гравюра, не скованная канонами так, как классическая живопись, стала самым массовым и доступным видом искусства для горожан.

Темами для укиё-э чаще всего являлись события из повседневной жизни города, сюжеты жанровых рассказов и книг, пьес театра Кабуки, древней и современной поэзии. Благодаря возможности массового тиражирования, ксилографии все чаще украшали частные дома, использовались для создания книжных иллюстраций, плакатов, реклам и афиш, оформляли практически весь быт горожан. Не случайно первые укиё-э, с которыми познакомился европейский Запад (включая работы Хокусая и Утамаро), были дешевыми оттисками на оберточной бумаге, в которую голландские купцы заворачивали купленные в Японии товары.

Но помимо красочности и филигранности исполнения, гравюры эти пользовались столь бешеной популярностью еще и потому, что их авторы совершенно не стеснялись в выборе тем. Вольные издатели (книг, журналов, плакатов, афиш и т. п.), определявшие, что именно изображать, из кожи вон лезли, стараясь угадать желания читающей публики. А публика, страдавшая от «жёстких рукавиц» диктатуры сёгуната, жаждала бурных развлечений, низвергания догм и нарушения моральных запретов.

Неслучайно именно благодаря укиё-э мы становимся свидетелями откровенных сцен в кварталах «красных фонарей», изучаем во всех подробностях жизнь куртизанок, визуально участвуем в вакханалиях с актерами Кабуки, невольно погружаемся в смакование всех мыслимых грехов, разврата и смерти. Даже самые классические мастера деревянной гравюры не чурались этих тем. Так, по мнению некоторых критиков, знаменитая гравюра Хокусая «Осьминог и ныряльщица» (1814 г.) – не говоря уже о сценах из жизни гейш или отдыха в общественных банях – фактически обусловила зарождение японской порнографии. Да и, строго говоря, половину, если не больше, всей популярной продукции укиё-э даже в наши дни стоило бы выпускать под грифом «18+». Однако именно наследие укиё-э и позволяет нам ощутить, чем жило подсознание японцев в эпоху тотальной общественной консервации при диктатуре сёгуната Токугава, – и чем, помимо всего, обусловлен «большой взрыв» буржуазной революции Мэйдзи 1868 г., обеспечившей мощнейший толчок для становления и развития той Японии, какую мы наблюдаем сегодня.

Как ни жаль, феерическая история «укиё-э» заканчивается с приходом западных технологий. В 1868 г. произошла революция Мэйдзи, сёгунат пал, императора вернули на трон – и Япония открылась миру и открыла мир для себя. В страну хлынули новые технологии – в частности, и фотография, и литография. А деревянная гравюра – так же как и самурайское искусство махания мечом, – отошла в прошлое.

Последним из великих гуру укиё-э, наравне с Хиросигэ и Хокусаем, творившим за 100–200 лет до него, был мастер Ёсито́си Цукио́ка (наст. имя – Ёнэдзиро́ Ова́рия, 1839–1892 гг.). Одной из главных его заслуг перед миром считают галерею потрясающих портретов японских женщин периода Эдо, созданных им в период, когда гравюра по дереву уже отмирала.

Бурный прорыв в торговле с Западом подарил японцам сразу два технологических новшества в изобразительном искусстве: литографию и фотографию. Больше никто не хотел тратить время и силы на долгий, многоступенчатый процесс оттиска с деревянных блоков. Отпала необходимость и в цеховой организации для создания гравюры. Новые технологии экономили время и обеспечивали огромные тиражи для массовой печати, на фоне которых потеря в уникальном качестве изображения казалась уже несущественной. К концу XIX в. из всех мастеров укиё-э один лишь Ёситоси продолжал работать в старой манере. В Японии, которая, по его мнению, «отказывалась от своего прошлого», он практически в одиночку сумел вывести искусство укиё-э на новый уровень.

Родившийся при сёгунате Токугава, Ёситоси пережил революцию Мэйдзи и застал уже обновляющуюся Японию. Как и многие японцы, он с огромным любопытством осваивал новшества, привносимые из остального мира. Но чем дальше, тем горше сокрушался над утратой многих аспектов традиционной японской культуры. В своих «уплывающих мирах» он старался отражать редкие, неповторимые моменты японской жизни, искренне стараясь «напоминать японцам, кто они сами по себе».

Родился Ёнэдзиро в семье богатого купца, купившего статус самурая. После смерти матери его отец сошелся с новой женщиной, для которой пасынок стал нежелательной обузой. В трёхлетнем возрасте мальчика отдали на воспитание бездетному дяде, который и усыновил его. А в 1850 г. он поступил в ученики к легендарному гравёру Утага́ве Куниёси, который и дал ему имя Ёсито́си.

Первую работу Ёситоси опубликовал в 14 лет. Это был триптих, посвященный морскому сражению при Данноура – исторической битве далёкого 1185 г., положившей конец феодальной войне кланов Та́йра и Минамо́то.

С 1853 г. Япония переживает нелегкие времена. У Ёситоси умирает учитель, а через два года и родной отец. Юноша переживает долгую «черную полосу» нищеты, голода и безработицы. В 1963 г. его усыновляет художник Сэсса́й Цукио́ка, и Ёситоси принимает фамилию отчима.

Первый большой успех приходит к Цукиоке только в 1865 г. – вместе с серией гравюр «Сто историй о привидениях из Японии и Китая».

Всю дальнейшую жизнь изображение мифических духов, привидений и прочей нечисти составляло один главных «коньков» мастера и приносило ему неплохой доход. Однако с 1860-х гг. он пробует себя и в других популярных темах. Создаёт портреты городских красавиц, гейш, актеров Кабуки, эротическую графику «сюнга». Большое внимание уделяет и кровавым образам: военным баталиям, смерти в бою, самоубийству-харакири. В 1866 г. совместно с художником Отиа́и Ёсии́ку он выпускает серию гравюр «Коллекция садизма и крови». Затем, уже единолично – серию «Искусство смерти».

В 1868 г., сразу после падения клана Токугава, он описал последнее кровавое сопротивление подданных сёгуна под Уэно, создав серию «Сто знаменитых воинов в сражениях».

Увлечение мастера темами ужасов и привидений заставляло многих его поклонников предполагать, что он был душевнобольным. Возможно, в том была некая доля правды. Нужда и голод, в которых жил художник, наносили непоправимый вред его психике. Но не будеми забывать, что тема смерти в принципе имела долгие традиции в укиё-э – и всегда была востребована широкой публикой. А подобные настроения навевала и сама атмосфера насилия и беззакония, царившая в годы свержения власти сёгуна.

В 1871 г. Цукиока впал в глубокую депрессию, не мог работать, мучился чувством бесполезности и неизбежной беды. Он жил со своей подругой в промерзлой развалившейся хибаре. Оба были вынуждены продавать свою одежду, имущество, разбирать половицы дома, чтобы согреться. В год он готовил всего несколько гравюр, да и те не находили покупателя. В итоге подруга решила, ни много ни мало, продать себя в бордель, чтобы на вырученные деньги хоть как-то поддержать своего гениального возлюбленного.

К 1873 г. художник поправляется, а признание его таланта возрастает. Он получает заказ за заказом, ему предлагают сотрудничество в солидной газете «Хо́ва-Симбун». В 1875 г. он работает там иллюстратором. Его благосостояние улучшается, известность растёт. Он меняет свою фамилию на Тайсо́ («большое возрождение») и с головой уходит в работу.

В 1877 г. Цукиока становится живым очевидцем восстания самураев княжества Са́цума против императора. Его рисованные очерки о ходе восстания и разгроме пользуются огромным успехом. Жизнь становится стабильнее. Он наконец-то разделывается с долгами, покупает дом и сходится с бывшей гейшей по имени Тайко́ Сакама́ки, на которой позже и женится.

Безопасность и благополучие настраивают его творчество на более гуманный лад. Он создаёт гравюры о событиях в бытовой, повседневной жизни, пытаясь спасти традиции укиё-э через возвращение к старым, классическим его образцам. Изображает героев старинных легенд. Сочетает привычные для укиё-э растительные краски с яркими анилиновыми.

Тематика и общая тональность его работ заметно смягчается, особенно в портретах. Чем дальше, тем тщательнее он старается передать на бумаге мельчайшие детали фигур и лиц позирующих ему натурщиц.

Набрав команду из 80 учеников, мастер приступает к проекту «100 видов луны» по мотивам японских и китайских историй и мифов. Каждый лист серии повествует о каком-либо историческом событии или известном персонаже. Серия пользуется огромным успехом: люди выстраиваются в километровые очереди, чтобы получить новые оттиски.

Продолжая работу над женскими портретами, он посещает множество токийских ресторанов, где рисует официанток. А в 1888 г. начинает и в том же году заканчивает одну из своих самых прославленных серий женских портретов – «32 проявления светских манер».

Затем, вернувшись к старой теме, выпускает серию «Новые формы 36 призраков». Любопытно, что на многих работах из этой серии нет изображений призраков как таковых. Мастер создает лишь эмоциональное состояние персонажа, который ждет встречи с потусторонними силами.

Но именно в этот период душевное состояние Цукиоки вновь ухудшается, его помещают в лечебницу. Весной 1892 г.он покидает её и арендует комнату, где живет до конца своих дней в одиночестве – и в 1892 г., в возрасте 53 лет, умирает в своей постели от кровоизлияния в мозг.

Предсмертная поэма художника посвящена луне, которую он рисовал на протяжении всей своей жизни:

Сияя всё ярче

Ночи пройти не даёт

Летняя луна…

После смерти художника его слава продолжает расти как в Японии, так и на Западе. И на сегодняшний день он почти повсеместно признаётся как самый выдающийся и самый последний мастер японской гравюры своей эпохи.

Серия «ТРИДЦАТЬ ДВА ПРОЯВЛЕНИЯ СВЕТСКИХ МАНЕР»

(風俗三十二相, Fuzoku sanju: niso:, 1888)

Эта серия признана самым изящным собранием работ Цукиоки в жанре «бидзи́н-га́» (美人画), то есть «портретов прекрасных дам». В ней художник изображает женщин из самых разных социальных слоев, представляя нам как классических красавиц конца XVIII – начала XIX вв., так и тех, кого художник встречал на протяжении своей жизни. Не менее четверти женщин на этих портретах – куртизанки различных рангов из знаменитого квартала «красных фонарей» Ёсивара.

Хотя критики отмечают в данной серии несомненное влияние его предшественника, великого Китага́вы Утамаро́ (1753–1806), они тут же подчеркивают и новаторские приемы, разработанные Цукиокой именно в этой серии. Так, каждая гравюра показывает какую-либо сценку из повседневной жизни женщины, причем особый акцент делается на ее индивидуальной эмоции, что серьезно отличает эти работы от стандартно-идеализированных фигур в привычных, классических «бидзин-га» (портретов прекрасных дам).

Для более детального изучения все эти 32 работы, в том числе и с русскоязычными описаниями, сегодня можно найти в интернете. Здесь же приведём лишь четыре примера – наиболее показательных, на наш взгляд, «проявления светских манер» – с пояснением особо любопытных исторических деталей.

«РАСПАЛЁННАЯ (ПРИЖИГАЕМАЯ)»

Богатая домохозяйка эпохи Бунсэ́й [1818–1830]

Молодая дама в явном страдании смотрит через плечо. Она проходит сеанс моксотерапии (или термотерапии) – популярной на Востоке практике прижигания моксом (смесью лечебных трав). Кусочки целебного снадобья, точно благовония, медленно тлеют, разложенные на нужных точках её спины. Моксотерапия как разновидность физиотерапии близка к иглоукалыванию: здесь также стимулируются определенные точки жизненной силы на поверхности тела. Но, в отличие от акупунктуры, моксотерапия болезненна, после неё на коже могут оставаться шрамы, примерно как от прижигания сигаретой.

На этой гравюре угадывается общение с некой персоной «за кадром». Женщина переживает очень интимный момент – она страдает от боли, её шея полностью обнажена. Сама она не смогла бы поместить снадобье себе на спину, а значит, в комнате присутствует кто-то ещё. На этого кого-то она и смотрит, пряча губы. Она не стала бы так смотреть на простую служанку. Скорее всего, в такой позе она смотрит на своего любовника (а геометрически – прямо на зрителя).

Обнажённая шея в японской эстетике – одна из самых эротичных частей тела. Подобный ракурс заставляет нашу героиню выглядеть по-настоящему «горячей штучкой» в самых разных смыслах этого выражения.

Моксотерапия была популярна среди богатых горожан, в основном купеческого сословия, но не среди самураев. Пущей интриги данному портрету придаёт еще и тот факт, что особенно популярна эта практика была среди гейш. Когда мода конца 1880-х гг. начала диктовать дамам носить платья с обнажённой спиной, это для многих стало проблемой: гейши – как действующие, так и бывшие – не желали демонстрировать публике свои спины с ожогами от целебных трав.

«ЧЕШЕТСЯ»

Любовница-содержанка (како́и) эпохи Кайэ́й [1848–1853]

Термин «како́и» буквально означает «окружённая изгородью». В отношении дамы это означало, что она «принадлежит» только одному. Богачу, который обеспечивает её безбедное существование в обмен на плотские утехи. Для человека состоятельного в те времена считалось престижным завести себе вторую или даже третью «семью». В зависимости от статуса своего патрона, его фаворитка могла получить уважаемую позицию в обществе. Профессиональные гейши всегда стремились найти себе такого исключительного «господина» (да́нна), чтобы укрепить свой общественный имидж и обеспечить себе стабильную финансовую базу.

Жарким летним утром девушка выглядывает из-под сетки от комаров. Название гравюры намекает на то, что сетка не спасает её от назойливых насекомых.

Гребень с орнаментом почти выпал из её волос, причёска взъерошена. Халатик-юка́та сполз с её плеч, грудь обнажена. Общий образ делает эту работу едва ли не самой чувственной в серии.

«В ОЖИДАНИИ»

Супруга начальника пожарной бригады в эпоху Кайэ́й [1848–1854]

Эта весьма нетерпеливая дама – жена пожарного, причём, как указано в названии работы, довольно высоко ранга. В деревянном Эдо, где притиснутые друг к другу здания то и дело охватывало пламя, пожарные представляли отдельный могущественный класс. По природе своей работы они имели большое влияние в таких сферах деловой жизни, как городское строительство и торговля недвижимостью. Для простых же горожан они выступали символами храбрости и силы, состязаясь в популярности с актёрами Кабуки и борцами сумо. Но так или иначе, от супруги начальника пожарной бригады требовалось быть женщиной сильной, волевой и принимать посильное участие в работе мужа.

Скорее всего, она с нетерпением ждёт его возвращения: на стене за ее спиной висит его пожарная роба – тяжелая, из толстого сукна, которую насквозь промачивали водой перед тем, как пожарный вступал в схватку с пламенем. На спине робы алеет иероглиф мато́и – профессиональный стандарт пожарного дела.

В руках жена держит курительную трубку, а на очаге за её левым плечом кипятится чай для хозяина, который должен вот-вот вернуться домой.

«ВЫХОДЯЩАЯ НА ПРОГУЛКУ»

Супруга аристократа в эпоху Мэйдзи [1868–1912]

В описании героини произведения Цукиока употребил в названии уважительный термин «сайку́н» (супруга), подчёркивая высокий класс изображённой на портрете дамы. Она элегантно, модно и дорого одета и, скорее всего, живёт в богатом, изысканном семействе.

В этой работе художник вернулся к традиционному для укиё-э преувеличению всего самого современного на тот момент в его жизни.

Характерно, что серия завершается именно этой гравюрой, тогда как все предыдущие портреты в ней куда менее модерновы. На протяжении всех «32-х проявлений светских манер» Ёситоси раскрывает привычки и обстановку культуры Эдо, погружаясь довольно глубоко в историю. И тем не менее, он заканчивает своё ностальгическое путешествие ярким образчиком модерна из «вестернизированного» Токио.

Возможно, сам художник признавал, пусть даже с неохотой, что изменения реставрации Мэйдзи переносят женщин его общества в совершенно новую эпоху и принципиально иной мир. Но по сегодняшнему рейтингу в Японии, из всех работ Цукиоки современная молодёжь чаще всего вспоминает и выделяет именно её.

Насколько сам Ёситоси оценил такой гибрид, насколько высок был его личный рейтинг работы из этой серии, – нам, конечно, неведомо. Однако любопытно видеть, что именно такой работой фактически завершается весь многовековой период искусства «ускользающих миров».

Японская книга: откуда и куда?

Взгляд из зазеркалья

Японская книга возникла не первой на свете. Но всё же гораздо раньше, чем это принято вколачивать детям в очень многих образовательных системах на Западе.

Я не беру сейчас отдельно Россию, Англию, Германию или Штаты, не в этом дело. Как и все остальные, долго не знавшие ничего другого, Запад слишком любил себя. И даже когда в Европе появилась неоспоримая информация о том, что первая печатная книга на свете появилась в VII в. в Китае, Запад продолжал рассказывать детям в школах исключительно о Гутенберге, как и Россия – о первопечатнике Фёдорове.

Что досадно. Ведь истинную историю о происхождении печати раскопал ещё в начала XX в. сэр Марк Аурель Стейн (Márk Aurél Stein, 1862–1943 гг.), венгр, который потом стал членом Королевского общества Великобритании, где и получил титул сэра, хотя большую часть жизни провёл в экспедициях по другую сторону Земного шара. Он исследовал Шёлковый путь, и в ходе путешествия 1906–1908 гг. углублялся в нынешние Киргизстан, Таджикистан, изучая и детализируя маршруты караванных путей, которые связывали Европу с Китаем ещё во времена Римской империи.

Там же, на стылых просторах Восточного Туркестана, он отморозил несколько пальцев и чуть не погиб, но продолжал поиски, одержимый одной загадкой – где же находятся первые, самые древние печатные манускрипты? В поисках ответа Стейн перебрался через пустыню Такла-Макан – и близ оазиса Дуньхуан обнаружил в 1906 г. Пещеру Тысячи Будд, а в ней – около 40 тыс. бесценных рукописей, включая древнетюркскую «Книгу гаданий». А также – древнейший в мире печатный текст «Алмазная сутра». Первую в мире печатную книгу – из тех, которые на сегодня обнаружили археологи.

Для особо ретивых спорщиков подчеркнём: речь идёт о первой в мире точно датированной печатной книге 868 г. н. э. Сутра Чистого Света из корейского храма Пульгукса́, хотя и относится предположительно к началу VIII в., точной даты изготовления не имеет.

Да, некоторые упоминания в книгах, найденных позже, говорят, что якобы нечто подобное было и ещё раньше. Но подтвердить это пока никому и ничем не удалось! Поэтому официально сейчас признано, что первая книга на свете, которую можно назвать печатной, появилась в форме свитка задолго до Библии Гутенберга XV в. И называлась она «Ваджра-ччхедика Праджня-парамита сутра», буквально – «Сутра о совершенной мудрости, рассекающей тьму невежества, как удар молнии».

Та Пещера Тысячи Будд состояла из семнадцати комнат. И шестнадцать из них были открытыми, а семнадцатую нашли не сразу, это был тайник. Нашёл и откопал его даосский монах Ван Юаньлу. И когда туда приехал Марк Аурель Стейн, этот монах очень долго присматривался к странному европейцу, прежде чем выдать ему эту тайну. Но в итоге всё-таки решился – и открыл для пришельца вход в «святая святых». За бешеные по тем временам деньги – 1300 фунтов стерлингов. По признанию самого сэра Стейна, он заплатил монаху, не будучи уверенным, что вся эта история достоверна. Но шестое чувство подсказывало ему, что всё происходит не зря. И лишь ещё полгода спустя, когда Сутра была доставлена в Лондон и проверена на подлинность ведущими учёными Британской библиотеки, великий этнограф понял, что интуиция его не подвела.

Можно представить, сколько в это было вложено кропотливейшего труда. Это же первые века! Никаких механизмов в помощь, человек чуть ли не на ходу придумывает – как же всё это поудобней выгнуть, как склеить все эти листы в единый рулон почти 5 метров в длину и 30 сантиметров в ширину? А там ведь не только сам текст напечатан, но ещё и рисунки с Буддой, перед которым сидит монах Субхути, задающий Будде вопросы, – и уже ответы Будды, собственно, и становятся текстом Алмазной сутры…

Почему же древние изобретатели печатных технологий решили первым делом издать именно эту сутру, а не что-либо ещё?

Дело в том, что Алмазная сутра – основополагающий текст буддизма Махаяны. А Махаяна тогда считалась религией-новшеством, первой религией Древнего Мира. В которой, например, женщины приравнивались к мужчинам, что само по себе действительно было эволюционным сдвигом в мышлении. Огромный скачок человеческой мысли вперёд, который энтузиасты того времени и хотели зафиксировать «на века». Ничего удивительного, что именно эта сутра и стала первой на свете печатной книгой.

Ну, а чтобы создавать такие вещи и дальше, необходима была бумага. Лёгкий материал, на котором буквы сохранялись бы долго, и который достаточно просто изготавливать в больших количествах.

К тому времени многие цивилизации ломали голову, на чём же сохранять свои главные мудрости, и чего только не перепробовали. И глиняные горшки, и металлические пластины, и панцири черепах, и даже лопатки китов. Но всё это было громоздко, дорого и труднодобываемо.

Да и, что говорить, много текста на таких поверхностях не напишешь! Это сейчас у нас цифры, гигабайты-терабайты – целые библиотеки умещаются в одной-единственной флешке, болтающейся на брелоке для ключей. А вспомним, с чего это всё начиналось: сколько и чего в нашем босоногом детстве вмещала первая дискета? Одну любимую книжку? Две песни? Несколько фотографий?

Та же проблема бередила лучшие умы и 2000 лет назад: как в маленький объём уместить побольше знаний, навыков, человеческой памяти? Достаточно долго – вплоть до позднего Средневековья – люди писали на коже животных, чаще всего – овечьей. Причём к этой идее – изобретению пергамента – приходили во многих культурах, даже не сговариваясь. А уже параллельно всё популярнее становился папирус, хотя и у него находились недостатки – и делать сложно, и хорошие ингредиенты можно было достать далеко не везде.

Собственно бумага впервые появилась у китайцев. Сегодня официально считается, что первую бумагу изобрёл ещё в 105 г. н. э. чиновник и политик Цай Лунь. То есть, скорее всего, сам-то он, как человек важный, изобретал её у себя в голове, а параллельно гонял подневольных ему людей, чтобы они всякими экспериментами добились нужного результата.

И вот из старых рыболовных сетей, тряпок и соломы появилось то варево, из которого стало возможным сделать эти листы. Уже тогда они были достаточно долговечными. Но технология эта совершенствовалась год от года, век от века. И уже в V–VI вв. пришла к японцам вместе с новым изобретением – ксилографией, то есть способом печати на деревянных оттисках.

Таким образом, японцы встретились с китайской бумагой в период На́ра – тогда же, когда «импортировали» буддизм. И точно так же, как буддизм, принялись дорабатывать её – подлаживать под себя, исходя из своей японской дотошности. Такое уж неуёмное свойство у этих людей, которые никак не могут успокоится на своей вечно трясущейся земле. Постоянно надо придумывать, как выживать.

Эта их особенная дотошность и довела бумагу до состояния, которое известно как «ва́си» (和紙), то есть собственно японская бумага. Очень качественная и дорогая – сейчас её используют, в основном, для каллиграфии, особо ценных писем, оформления предметов искусства или дорогих художественных альбомов. Бумагу «васи» очень трудно порвать руками. У нас её часто называют «рисовой бумагой». Но из риса, пшена, бамбука и пеньки делают бумагу дешёвых сортов. А у «васи» состав поблагородней: викстремия (волокна коры гампи), эджвортия, бруссонетия – растения, которые у нас днём с огнём не сыщешь. Даже в Японии они растут далеко не везде, их выращивают специально и вырубают по годовым квотам в весьма ограниченном количестве, чтобы всякими экспериментами добиваться нужной мягкости волокон и особо благородных оттенков. «Васи» – это нежнейшая фактура, которая обязательно должна быть шершавой, чтобы кисть по ней бежала как надо.

Итак, обобщаем: в VII в. начинается технологический информационный бум в Китае. Вместе с буддизмом приходит технология печатных литер на дереве, то есть ксилография. И японцы начали одновременно с этими картинами вырезать и текст. То есть первые японские печатные тексты были фактически частью «ускользающих миров» укиё-э. И буквы, и картинка – всё вырезалось вместе.

Печатая особо важные мысли на этой супербумаге, японцы начали сворачивать её в формат, который назвали «кансубо́н».

Вообще, в истории японской книги насчитывается около шести различных книжных форматов. Самым ранним форматом и был кансубон (巻子本), буквально – «скрученная книга», то есть рулон, или свиток. Длинный лист с текстом сворачивался так же, как и у свитков в Европе. А к нему уже придумывались всяческие приспособления: зажимы, чтобы свиток не разворачивался когда не надо, футляры, в которых он хранился и переносился с места на место, прищепки для закладывания в самых важных местах текста, пресс-папье и линейки, которые подкладывались для удобства чтения, и так далее. С расцветом ремёсел в эпоху Токугава возникла целая индустрия таких аксессуаров, изготавливались они из ценнейших материалов – камня, кости, драгоценных металлов – и стоили порой целое состояние.

В наши дни японские мастера то и дело восстанавливают, как всё это выглядело в древности. И в каком-нибудь модном художественном салоне можно купить действительно дорогой свиток – например, с древними стихами «Манъёсю», или пятистишиями Ки-но Цураюки, причём с имитацией его неповторимого почерка. То есть дорогой «винтаж», который расценивается уже как ручная работа «под древность», произведение искусства и так далее. О тиражировании, понятно, речь уже не идёт.

И вроде бы всё с этими кансубонами было удобно. Так удобно, что печатать их стали больше, а сами свитки становились всё длиннее. И когда такая «скрученная книга» в развёрнутом виде уже не помещалась в доме, её стали складывать в гармошку.

Так появился новый книжный формат – «орихо́н» (折本), то есть «согнутый свиток» – нечто вроде нашей «книги-раскладушки».

В Китае уже много веков по этому принципу делались веера. Но именно японцы постепенно довели эту идею до слияния с книгой. Проще говоря, веер стал переходным этапом между свитком и современной книгой.

Вот представим, какой-нибудь важный чиновник выходит в свет, на нём церемониальные одежды, а в руках – строгий тёмно-фиолетовый веер. И на этом веере может быть написана буддийская сутра, которую надо чаще повторять, чтобы окружающие тебя слушались. Это – часть имиджа, своеобразное знамя, которым человек заявлял о себе.

И уже в начале эпохи Токугава начались все эти знаменитые веерные шоу, когда с помощью вееров рассказывались истории. Веер стал неотъемлемой частью представлений «ракуго́» – театра одного актёра, в котором рассказчик рассказывает истории в лицах, пользуясь веером для передачи тончайших нюансов и эмоций в своих монологах. Всё это также определило неповторимость японской книги, как сами японцы они её понимали. Проще говоря, книга-веер в голове японца стала ещё и частью театрального представления.

Разумеется, огромную роль здесь играли не только слова, но и стиль их написания, и оформление – цвета, образы, символы и картинки. Которые, опять же, печатались тем же способом, что и гравюры укиё-э.

Вот в чём, пожалуй, главное отличие японской книги от её западных аналогов.

Технически японская книга возникла из синтеза текста с ксилогравюрой и театром. То есть, в эстетическом смысле, – из мира изобразительных искусств.

На протяжении всего Средневековья текст литературного произведения крайне редко обходился без иллюстраций. Когда мы читаем Пушкина, мы вовсе не требуем, чтобы рядом с текстом нам обязательно показывали, что там пририсовывал Александр Сергеевич своей недрогнувшей рукой. А ведь он, как мы знаем, тоже баловался зарисовками на полях черновиков, поскольку чувствовал: без вспомогательных картинок и текста-то не сочинишь-то как следует. Но многие ли вспоминают те картинки, открывая «Евгения Онегина»?

А у японцев литература «без картинок» считалась неполноценной. Более того: очень часто именно текст был вспомогательным для картинок, а не наоборот. Визуальный ряд был скорее первичен, а художественные тексты сочинялись как приложение, пояснение к уже созданным гравюрам.

Приглядимся чуть внимательней к шедеврам тех же Хокусая или Хиросигэ. Создавая свои «ускользающие миры», художники то и дело приписывали длинными цепочками иероглифов свои комментарии: что происходит, о чём говорят между собой персонажи, какое стихотворение навеяло автору именно этот пейзаж.

То есть для них книга – это был, скорее, визуально-словесный театр. Этакий застывший театр Кабуки. Игра, в которую можно играть, как в оригами. Японцы относились к книге как к игрушке, которую можно разбирать, собирать и постоянно переделывать на ходу.

Вот так, например, выглядел следующий формат японской книжки-раскладушки «орихон», который сильно напоминает наши детские книжки-раскладушки.

Эта книга дорожная – для ношения с собой в кармане или в сумочке к кимоно. Это книга на каждый день – к примеру, те же буддийские сутры. Или любимые детские песенки. Книга, которую ты можешь сделать сам – и заполнить её чем пожелаешь. Этому искусству учат детей ещё в детском саду.

Берётся лист, разделяется на восемь частей, посередине делается разрез, а потом складывается в звёздочку. И заряжается вот в такую обложечку, или в коробочку-шкафчик, также изготовленные своими руками.

И то, что в нашем детстве называлось ужасным словом «самиздат», для японцев – просто ручное творчество. Абсолютно нормальное творчество – создавать свои книги. И какие-либо разговоры о тиражах здесь вообще ни при чём.

* * *

Итак, отметим: при всех технологических новшествах японская печать во все века тяготела к дереву. Но, конечно, одним лишь деревом не ограничивалась.

Хотя Гутенберг изобрёл свой станок в середине XV в., японцы познакомились с ним лишь полтора столетия спустя. А до того, включая ксилографию, они использовали по крайней мере четыре различных техники печати: деревянную, медную, а также глиняную и песочную.

Самый примитивный, «песочный» метод. Пластины из спрессованного песка заливались водой и как будто цементировались. В этих пластинах выдавливался макет всей страницы сразу, в них не было разделения на отдельные знаки, и сам процесс занимал слишком много времени и сил.

«Глиняный» способ предложил ещё в середине XI в. китайский гончар Би Шэн (990–1051 гг.), который ввёл употребление подвижных литер из обожжённой глины.

Самая же практичная наряду с ксилографией технология, предельно близкая к гутенберговской, была позаимствована (а точнее, завоёвана) японцами в конце XVI в. у корейцев. В 1593 г., вернувшись из опустошительных набегов на царство Корё, военачальник Тоётоми Хидэёси доставил ко двору сёгуна бесценный трофей – медные доски для печатания иероглифов на бумаге.

Но все эти способы всё-таки меркли перед простотой и оперативностью ксилографии. Ведь в иероглифической письменности задействованы тысячи иероглифов, и поэтому изготовление монолитных заготовок для целых страниц отнимало слишком много времени и сил.

Только резьба по дереву обеспечивала нужную скорость производства книги – до тех пор, пока не был придуман наборный шрифт.

И вот тут политика «закрытой страны», которую проповедовали сёгуны Токугава, сыграла с японцами злую шутку. Ещё в XIV в. китайский первопечатник Ван Чжэнь (1271–1333 гг.) начал использовать подвижные деревянные литеры. А ещё век спустя его последователь Хуа Суй – практически одновременно с самим Гуттенбергом! – изобрёл и подвижные литеры из металла. Но японцы (как, впрочем, и европейцы) об этом очень долго не знали, поскольку не общались ни с какой заграницей вплоть до начала XVII ст., когда португальские миссионеры наконец-то сами причалили к японским берегам.

Впрочем, даже пришествие в Японию станка Гутенберга отменило ксилографию далеко не сразу. Всё-таки до падения сёгуната в 1868 г. – то есть до прихода европейских технологий обработки металла – изготовление металлических станков оставалось чересчур трудоёмким. Таких станков было мало, и печатали на них, в основном, либо правительственные сообщения, декреты, законы, либо же – в подпольных условиях! – первые Библии усилиями христианских миссионеров, чья деятельность ещё долго оставалась запрещена, в том числе и под страхом смерти.

Лишь в эпоху Мэйдзи, с открытием страны, деревянную печать смела литография. И чуть ли не в каждом городе стали появляться станки для печатания книг и газет – тысячными, а то и миллионными тиражами.

До этого – вплоть до середины XIX в. – даже газеты выпускались отпечатанными на дереве. С периодичностью примерно раз в неделю. Случилось в городе происшествие – тут же быстро, за пару дней, на дереве вырезался и текст самой новости, и оперативная к нему иллюстрация.

Вот, например, известная работа уже знакомого нам Цукиоки Ёситоси. Название работы – точь-в-точь такое же, как и заголовок в газетных новостях: «Мануальщица А́и Мацумо́то ловким приёмом джиу-джицу обезвреживает пристающего к ней извращенца» (Газета «Хова-Симбун», выпуск 501, Токио 1875 г.).

Жареная новость! И вот уже весь город гудит, и нужно срочно предоставить людям достоверную информацию, пока слухи не вышли из-под контроля, и репутация приличной дамы не пострадала. Да и сама эта Аи Мацумото, возможно, ещё и художнику приплатила, чтобы её покрасивей изобразили в газете у всех на виду. Всё-таки реклама профессии, как ни крути!

Могла ли знать мануальщица Мацумото, что её маленький подвиг прославит её в веках? Сегодня эта работа считается произведением искусства и продаётся на аукционе за большие деньги. Казалось бы, заурядный новостной листок.

Вот такие были будни позднего, уже отмирающего искусства ксилогравюры, когда и писателям, и художникам приходилось элементарно зарабатывать себе на рис.

Хотя, если вернуться к Алмазной сутре – никогда не лишне вспомнить о надписи, которой этот сакральный текст завершался:

«Написано безвозмездно для пользования всеми живущими на земле».

То есть первая на свете книга была сделана изначально не за деньги. Есть о чём задуматься, не правда ли…

По крайней мере – хотя бы о том, что сэр Стейну заплатил свои кровные 1300 фунтов не зря.

* * *

Что же именно – и в каком порядке – век за веком фиксировала японская ксилография?

Одной из первых книг, которую японцы напечатали ещё в период Нара, стала знаменитая летопись временных лет «Нихон-сёки» (завершена в 720 г.). Это один из древнейших письменных памятников Японии, в котором рассказывается о жизни страны и генеологии императоров с глубокой старины и до конца VII века. Написан он на классическом китайском, как тогда было принято в свете, и снабжён для японцев транскрипцией.

Это фиксация своей истории – «давайте запомним, что же с нами было до сих пор, чтобы понять, куда двигаться дальше». Как оно всё происходило, и кто был самый великий, и кто кого победил. То есть первые записи, зафиксированные на печати, были исторические знания.

Дальше, в период Хэйан, начали печатать уже буддийские трактаты. Таким образом, через книги фиксировалась уже не только история, но и религиозные знания. Понятно, что чтобы объединить людей, надо выдумать для них красивую сказку, в которую они верят, дать какую-то надежду.

А уже искусство – поначалу пейзажную графику и батально-исторические сцены – начали печатать ближе к XI–XII в. К этому времени ксилогравюра стала красочней, выразительней, технически изощрённей, масштабней. К этому времени произведения искусства стали наносить не только на бумагу в свитках, но и на интерьерные ширмы-сёдзи.

Очень много шедевров «ускользающих миров» Средневековья дошло до нас именно на таких ширмах. Традиционный японский дом устроен как разборно-сборная конструкция, по принципу «коробочка в коробочке». Если летом жарко, убираешь стенки внешней коробочки, ставишь вместо неё ширмы, а сам живёшь в коробочке внутренней, обдуваемый ветерком. В зависимости от сезона ты можешь менять пространство в своём доме как тебе захочется. Все стены двигаются, интерьер может меняться как угодно.

И потому большие пейзажи, исторические панорамы, а то и портретные гравюры стали всё чаще выполняться в формате раздвижных створок-сёдзи. Когда эти створки полностью закрыты – перед тобой возникает отдельное произведение искусства. В таком виде до нас и дошли многие шедевры средневековой гравюры, для которых в музеях, древних замках или выставочных павильонах создают специальные залы, имитирующие японские комнаты с татами и деревянными потолками.

И уже в эпоху Токугава, в более мирный период, с дальнейшим развитием технологий и человеческой мысли в принципе, на подобных картинах начинают появляться надписи, рассказывающие ту или иную историю.

Именно эта тенденция – тексты, поясняющие картинку (а вовсе не наоборот!) – и переросла в такой недопонятый на Западе жанр, как манга (漫画), буквально – «развлекательные картинки».

«Да что они, идиоты что ли, всё комиксы разглядывают?» – то и дело восклицают мои «старообрядческие» друзья-знакомые, даже не зная, откуда у этого явления уши растут. Я же вижу во всём этом только позитив.

Да, мы привыкли, что в книгах главное – текст. Но почему это должно быть только так, а не наоборот – никто ответить не может.

И тогда я показываю своим сомневающимся, к примеру, мангу «Преступление и наказание» 2017 г. Вот вам старуха-процентщица. Вот вам Раскольников. Обычно все очень оживляются – и надолго зависают в медитации.

Или ещё пример: что делать, если вашему балбесу-старшекласснику надо быстро объяснить, что такое «Капитал» Маркса? Вот вам, пожалуйста: бедствующий крестьянин, которому некуда идти, потому что у него поле отобрали. Вот работяга, которого на улицу выкинули. Что надо делать? Маркс говорит вот так. А ты что думаешь? Ну, и так далее. Десять минут – и ваш соскучившийся было балбес уже сам с горящими глазами начнёт задавать вопросы, а то и переживать за бесправный рабочий класс. Проглотил? А вот тебе и «Коммунистический манифест». Вот Маркс в Париже выступил, вот такое сказал. И всё! Раз глазами пробежался – и всё понятно, беги сдавать свой ЕГЭ, чего зря время терять?

Вот так – визуально прежде всего! – японцы усваивают и запоминают очень многие вещи. Лично я по специальной манге выучил правила дорожного движения, когда сдавал в Японии на водительские права. Там всем такие «мануалы» дают, не только иностранцам. Смотри на прорисованные ситуации – и принимай решение, крестик-нолик, раз-два… Всё понятно? Да. Телом запомнил? Да. Но я-то ладно, я знал японский, а рядом со мной пакистанец какой-то сдавал, который вообще японского не учил никогда. И ничего, сдал как миленький. Нарисовано же: туда едь так, а здесь поворачивай эдак…

То есть манга – это, прежде всего, во многих ситуациях очень удобно. Понятно, что через примитивную мангу ни катарсиса, ни особого сострадания, ни больших эмоций не испытаешь. Но ведь манги, как и книги, бывают очень разного уровня. Взгляните, что делает из искусства манги великий «оскароносец» Хая́о Миядза́ки, от чьих «полётов во сне и наяву» и рыдает, и смеётся весь мир! Да сам «великий и ужасный» Тарантино вырос на мангах Тэдзуки Осаму, каждая из картинок которого – эмоционально-философская головоломка, над которой можно зависать часами… Кто скажет, что это «всего лишь» развлечение для детей?

А всё потому, что визуальное и литературное творчество в Японии очень часто сливалось воедино. Кто знает – может, и Александр Сергеевич нарисовал бы побольше иллюстраций к своим стихам, если бы знал, что когда-нибудь его будут читать японцы?

* * *

Так или иначе, первые 4–5 веков японского книгопечатания были посвящены укреплению государства и религиозной идеологии.

Лишь после этого, начиная с XII–XIII вв., японцы начали печатать произведения искусства и пользоваться книгами для эстетического удовольствия. Именно тогда начали печататься и любовные романы, и эпические саги, и приключенческие новеллы с иллюстрациями укиё-э. А уже этот процесс стимулировал развитие театров Но и Кабуки, в которых также появились свои драмы, трагедии и комедии.

И только затем, начиная с XVI в., в книжном мире Японии появились учебники, технические справочники и словари, то есть началась фиксация практических знаний.

Сравнивать этот процесс с Западом невозможно – прежде всего, потому, что в Европе не было столь долгой и глубокой традиции ксилографии. Тот же Гутенберг на своём станке за те же 1450-е, как известно, издал не только первые печатные Библию и Псалтирь на латыни, но и учебник латинской грамматики. Сравнивать же этот процесс с Китаем ещё бессмысленней – хотя бы в силу того, что в разные эпохи Китай являл собой совершенно разные государства, покрывавшие самые разные необъятные территории.

Но если рассматривать только японцев – получается, что фиксировать свои технические знания и практические навыки японцы стремились в последнюю очередь. Почему – однозначно и не ответишь. Возможно, потому, что технические знания меняются быстрее всех остальных. А с другой стороны – наверно, ещё и оттого, что практические навыки и умения в Японии веками передавались по наследству лишь самым доверенным лицам. Как известно, профессиональные секреты в семейных династиях переходили от отца к сыну, а традиции своих школ учителя доверяли только особо преданным ученикам…

Почему, например, знаменитых японских гравёров Средневековья все постоянно путают между собой? Сколько художников по фамилии Утагава мы знаем – и можем отличить их по гравюрам одного от другого? Утагава Тоёхару, Утагава Тоёкуни, Утагава Кунисада, Утагава Садахидэ… – и ещё с десяток Утагав 200 лет подряд, хотя по факту они друг другу даже не дальние родственники! Уверяю вас, среди японцев на такие вопросы ответят только истинные знатоки. Вот и на Западе по-настоящему крепко помнят и отличают от других разве только Хокусая и Китагава Утамаро.

А всё потому, что Хокусай с Китагавой жили «не по правилам». Первый был бродягой-отшельником, не признававшим школ, а второй бунтарём, который под конец жизни вообще угодил в тюрьму за неподобающее изображение великого военачальника Тоётоми Хидэёси (того самого, который украл у корейцев медные пластины для печати). Но главное – ни тот, ни другой не создавали собственных школ, не брали себе фамилий учителей – и не раздавали своих фамилий ученикам.

У остальных были школы, то есть профессиональные цеха со своим «фирменным» почерком. Поступил ты в школу к великому Утагаве – молодец. И дальше не важно, как тебя зовут, ты всё равно будешь Утагава. Вот такое отношение к знаниям в эпоху печатной гравюры. Со своими, казалось бы, чисто японскими плюсами и минусами.

* * *

Но вернёмся собственно к печатной книге. Что с ней происходит в Японии сегодня?

В сегодняшней Японии насчитывается около 40 издательских домов, а по объёму производства книг Япония постоянно лидирует – занимает то первое, то второе место в мире. Бумагу они, конечно, уже делают совсем из других материалов. Если в средние века для производства бумаги японцы, в основном, использовали пеньку, то в XIX – ХХ вв. они перешли на хвойный лес. Потому что одно из требований к бумаге, которая должна сохраняться как можно дольше, – это невосприимчивость к соли и кислотам. Влажный японский климат обязывает! А именно в смоле хвойных деревьев присутствуют те самые вещества, которые и предохраняют бумагу от разрушения.

Однако вырубали они этот лес отнюдь не у себя в Японии. За весь XIX в. они уничтожили чуть не половину такого леса в Корее. А с 1905 по 1945 гг., пока Япония владела южной частью Сахалина (где я позже родился), корпорация «О́дзи Сэ́йси» вырубила ещё и 30 % сахалинских лесов. Жители острова прекрасно знают эту статистику, она там записана большими буквами в краеведческом музее.

Лишь после Второй мировой, когда Япония перешла на мирные рельсы, они начали активно сокращать производство бумаги из натуральной древесины. И хотя совсем избавиться от древесной основы пока не получается, огромные успехи достигнуты в двух направлениях.

С одной стороны, за последние полвека японские учёные разработали множество альтернативных – неорганических способов создания бумаги.

Согласно их разработкам, оказалось, что прекрасные исходниками для бумажных волокон могут выступать и т. н. пек, который получают из тяжёлых углеводородов нефти или графита, и керамика, и стекловолокно. В принципе, бумагу можно получать из любого металла – да и вообще из любого материала, лишь бы он принимал форму волокна. Да, углеродные, графитные, керамические волокна пока ещё очень дороги, и даже для производства специальных видов бумаги их применяют не очень широко. Обычно их смешивают с привычными, целлюлозными волокнами. Но внедрение этих технологий продолжается неустанно, и доля неорганики в составе обычной бумаги – чем дальше, тем выше.

С другой стороны – нация, чрезвычайно зависимая от экологии, давно уже заточила под эту проблему свой быт и организовала безупречную утилизацию бумажных отходов.

Так, начиная с 1980-х гг., все жители страны – как в городах, так и на селе – выкидывают бумажный мусор только в специальные мусорные контейнеры, рядом с которыми, как правило, устроены ещё и специальные секции для выбрасываемых ежедневных газет.

Не говоря уже о том, что в этой стране приём целлюлозного вторсырья и превращение его обратно в бумагу – уважаемый и очень прибыльный бизнес с льготным налогообложением. Японский мусорщик – это и выгодно, и почётно.

Результат налицо. Сегодня (на 2020 г.) в России из макулатуры производится менее 1 % всей новой бумаги. В развитых европейских странах – до 50 %. В Японии же из вторсырья производят порядка 65 % новой бумажной продукции.

Так что сегодня вопрос о том, чтобы ради очередного бестселлера вырезать очередные кубометры берёзок и сосенок, которые дарят нам кислород, перед японцами уже не стоит. Куда актуальнее для них – как, впрочем, и для всего остального мира, – встаёт вопрос о том, как приучить массового читателя к книге электронной.

Да, жизнь не стоит на месте. Как и у нас, многие давно уже не хранят в своих жилищах прочитанные бумажные книги, а бодро читают любые тексты с экранов своих планшетов и ноутбуков. Казалось бы, при нынешней компьютеризации всего и вся – «переходи читать на электронку», чего проще?

Но тут, при взгляде на, казалось бы, до предела рациональных японцев, нам вдруг открываются неожиданные нюансы.

Ведь японцы – не просто поклонники всего деревянного. Как синтоисты, они ещё и религиозные фанатики живой природы. И хотя бы уже потому относятся к бумажной книге гораздо трепетнее, чем мы.

Жившая в XI ст. придворная дама Сэй-Сёнагон в своих блистательных «Записках у изголовья» утверждала, что бумага обладает для неё настоящим «терапевтическим» эффектом:

«Наш бедственный мир мучителен, отвратителен, порою мне не хочется больше жить… Ах, убежать бы далеко, далеко! Но если в такие минуты попадётся мне в руки белая красивая бумага, хорошая кисть, белые листы с красивым узором или бумага Митиноку́, – вот я и утешилась. Я уже согласна жить дальше!»

(перевод В. Н. Марковой).

Вот и сегодня по всей Японии – великое множество стариков, которые физически не могут выкинуть старые книги. Их дома под самую крышу заставлены стеллажами с пожелтевшими томиками, которые они собирали всю жизнь, – так, что ступить уже некуда. В пригородах японских мегаполисов можно встретить целые улочки, на которых старожилы превращают первые этажи своих хлипких двухэтажек в букинистические лавки, безуспешно пытаясь продавать всё это хотя бы за символические гроши, – но выбросить «живое богатство» в мусор не поднимается старческая рука.

Поэтому сакраментальный вопрос наших дней – так победит ли электронная книга бумажную на все сто? – пока остаётся открытым.

* * *

Битва за японский книжный рынок между «бумагой» и «электронкой» продолжается с начала нулевых годов – такая же затяжная и переменчивая, как войны кланов Тайра и Минамото.

Поначалу такие технологические гиганты, как Sony, Panasonic, Toshiba одна за другой создавали электронные программы-«читалки» для книг на японском, но продажи всех этих устройств провалились с треском. Причин тому официально называлось две.

Во-первых, эти программы никак не хотели интегрироваться с не-японскими «читалками», уже распространёнными в остальном мире. Программное обеспечение Запада было трудно настроить на обработку японских символов. Не говоря уже о том, что литературу японцы привыкли читать вертикальными строками, и «горизонтальность» западных текстов их никак не устраивала.

И во-вторых – процесс переведения бумажных текстов в электронные тормозил японский закон, который до сих пор устроен так, что издательствам крайне трудно получить права на публикацию произведений в электронном формате. Обычно они получают право печатать только бумажную версию, а все остальные права сохраняются за самим автором. Как выразился ещё в 2012 г. Хэмиш Максвелл, английский литературный агент в Токио, – «японцы не хотят покупать читалки, потому что нет хорошего выбора книг для закачки, а издатели не заинтересованы вкладывать средства в развитие этого направления».

О чём тут говорить, если в 2010 г. из 1,4 млн книг, продававшихся на японском «Амазоне», было оцифровано всего 100 тыс.!

Эта тупиковая ситуация, впрочем, начала понемногу меняться с 2012 г., когда был разработан новый формат для электронных книг – EPUB 3.0, который позволил отображать японский текст по вертикали. Магазин “Amazon” разработал свою версию программы “Kindle”, а их конкурент “Rakuten” – японскую версию электронного формата “Kobo”. А уже за ними свой интернет-магазин на японском появился в сервисе “Google Play”, а компания “Apple” представила новую версию приложения “Ibooks” для книг на японском.

Казалось бы, всё это должно было дать мощный толчок популяризации и продажам электронных «читалок». Но жизнь оказалась сложнее.

С 2013 по 2020 г. в международной статистике eBooks доля Японии в выпуске электронных книг составляла около 7 %. Но если учесть, что больше половины таких изданий приходится на комиксы-манга, то собственно литературы в этом показателе было всего процента три.

А в 2021 г., с пришествием коронавируса и введением карантинного режима, волна потребления «электронки» подскочила вверх – аж на 14,3 % по сравнению с годом 2020-м. Но как только пандемия немного утихла – японцы, что удивительно, начали возвращаться к чтению на бумаге!

Почему – вопрос весьма интересный, и ответы на него могут быть разными. Например, японский институт социальных исследований «Импресс» объясняет это так:

«Когда спрос на самоограничения ослаб, уставший от карантина потребитель, наряду с возвратом возможности прогулок и реальной деятельности, в том числе, ощутил психологическую потребность в реальных книгах».

Интересное мнение, спасибо. Хотя вполне возможно, собака тут зарыта немного в другом. Скажем, в том, что ещё за три года до пандемии, в 2017-м, подметил один из лидеров нашей японистики Александр Николаевич Мещеряков, опыт которого мне более чем знаком:

«Удивительное дело: я ни разу не видел в этой стране человека, который читал бы электронную книгу. Конечно, я знаком не со всеми японцами, но всё-таки видно, что в других странах электронная книга получила большее распространение, чем в Японии. И это вовсе не потому, что в Японии такие книги не производятся. Я спрашивал своих японских знакомых – преподавателей и ученых – читали ли они когда-нибудь электронную книгу и всегда получал отрицательный ответ. Вопрос “почему?” повергал их в глубокие раздумья. Через какое-то время они отвечали: “Бумажная книга привычнее и приятнее на ощупь”».

В общем, предсказывать, кто победит в итоге, по крайней мере, в Японии ещё рановато. Эта битва за сердце и карман японского читателя далека от завершения.

Пока же побеждает не бумага, но и не электронка. Как показывает японская реальность, главным победительницей на сегодня выступает практика электронной продажи бумажных книг.

Из одного листа

Оригами / кимоно / фуросикиa

Из трёх японских слов этого заголовка нашему человеку привычнее всего второе, то есть – кимо́но.

Хотя кимоно – лишь одно из проявлений уникальной манеры мировосприятия (не сказать – магии), которой владеют японцы, и на которой строится львиная доля их бытовой философии. Разговор обо всей этой троице – кимо́но, орига́ми и пока ещё загадочном для нас фуро́сики, – это непосредственное продолжение предыдущей истории о свитках, пришедших в Японию из Китая ещё в VII ст. нашей эры.

Эту же хронику мы начнём с истории человека, который уже в ХХ в. обобщил все три этих древних искусства в единую науку – и научил ею пользоваться весь цивилизованный мир.

Итак, господа – го-сёка́й итасима́с! Прошу любить и жаловать…

А́кира Ёсидза́ва (1911–2005 гг.) – виртуозный чертёжник, инженер-машиностроитель, философ-сподвижник, гуру прикладной геометрии, рыцарь Ордена Восходящего Солнца, мастер японского национального искусства оригами. Добрейшей души человек со сложной судьбой.

Родился он в 1911 г., сразу после русско-японской войны, в небогатой крестьянской семье, жившей в заводском посёлке Каминока́ва. При этом Первая Мировая только ещё разгоралась, и Японию сотрясала одна неурядица за другой. Детство Акиры пришлось на Большое Кантосское землетрясение 1923 года, и разруха преследовала его всю юность. Несмотря на это, родители не жалели сил на его образование. В 13 лет он пошёл работать, но продолжал учёбу уже на вечерних курсах.

А в 22 года устроился простым рабочим на машиностроительный завод. Однако руководство сразу обратило внимание на его образованность и талант рисовальщика, и Акиру назначили заводским чертёжником. Когда же ему поручили читать элементарную геометрию для рабочих на заводе, он начал использовать для иллюстрации своих мыслей… чистые листы бумаги.

«Вот так оно должно вертеться, складываться, ходить…» – объяснял он «студентам» чертёж очередной детали, сгибая листок самыми разными – но такими наглядными способами, что даже самые туговатые на ум работяги очень быстро понимали, чего от них хотят.

Эти наглядные лекции приносили такой эффект, что руководство просто диву давалось. Сначала ему позволили использовать все эти «гнутые бумажки» (折紙 о́ри-га́ми) на лекциях, что по тем временам было большим исключением. А потом уже и на рабочем месте, за столом или чертёжной доской, разрешили «забавляться» с любимыми бумажками сколько душе угодно.

Представьте, сидит человек на работе и получает зарплату лишь за то, что делает фигурки из бумажек! Впрочем, зарплата его, как и всех вокруг, была мизерной. И в целом, судьба этого великого человека сложилась так, что всю первую половину жизни он провёл в бедности, выбраться из которой ему удалось лишь к 50 годам.

На гребне Второй мировой войны Ёсидзаву мобилизовали в медицинский батальон и послали на службу в один из военных госпиталей Гонконга. Особых страстей вокруг него не кипело – и, слава богам, ему никого не пришлось убивать. Служил он в госпитале обычным медбратом – и постоянно развлекал раненых и больных, украшая их койки всё новыми игрушками из бумаги. Вскоре, однако, он заболел и сам, его комиссовали и отправили обратно в Японию. Жена его к тому времени скончалась, и ещё несколько лет после войны он жил в родном посёлке один, перебиваясь случайными заработками.

И только в 1951 г. Ёсидзава получил возможность заявить о своём искусстве, когда журнал «Аса́хи-Граф» решил проиллюстрировать одну из статей бумажными фигурками животных из китайского календаря. Редактор журнала обратился к Ёсидзаве, который выполнил работу настолько мастерски, что номер журнала за январь 1952 г. произвёл фурор по всей стране, а автор фигурок в одночасье прославился как в Японии, так и за её пределами.

В 1954 г. он выпустил свою первую книгу – «Новое искусство оригами», и в этом же году он основал Международный Центр Оригами в Токио.

За всю свою жизнь Акира Ёсидзава создал более 50 тыс. уникальных моделей оригами, многие из которых являлись визуальными доказательствами сложнейших геометрических теорем.

Помимо этого, он написал 18 книг по оригами, а также изобрёл технологию «мокрого оригами», по которой из плотной, но смоченной бумаги можно создавать фигурки даже с округлыми формами.

Более того. Для всех любителей оригами по всему белу свету Ёсидзава разработал систему универсальных знаковую систему, так называемую «азбуку оригами», которую могут легко, без всякого перевода, понять люди самых разных стран. «Ликбезовый» минимум этой «азбуки» состоит из 20–30 символов. Для более сложных конструкций существует отдельный знаковый набор. Глядя на эти знаки, чуть ли не пингвин сумеет понять, что нужно делать с этим листом бумаги. Здесь – сложить вот так, здесь – повторить действие, здесь – равными частями завернуть вот так, теперь надуть – и так далее…

Уже в 1970–1980-е гг. поклонники оригами всего мира, вдохновлённые этой знаковой системой, создавали клубы оригами в самых престижных университетах мира, включая Стэнфорд и Калифорнийский университет в Сан-Диего, где членом такого клуба был сам Стив Джобс. Среди учёных стало высшим стилем доказать какую-нибудь теорию с помощью модели из оригами: смотрите, мол, здесь именно столько углов сочетается, а столько переходит друг на друга, и это всё из одного листа!

А теперь вспомним, о чём шла речь в самом начале книги. О работе с Пустотой. О том, что в театре, в музыке, в танце, в поэзии, изобразительном искусстве японцы считают особо важным: не только показать, нарисовать, сыграть, спеть, – а обязательно проработать ещё и паузы, промежутки между объектами, в каждом отдельном случае находя гармонию с Пустотой.

В случае же с оригами эта формула выглядит ещё наглядней. Здесь мы из плоскости рождаем объём. Из двухмерки получаем трёхмерку. Ещё одно, добавочное третье измерение возникает из Пустоты, то есть – из нашего воображения.

Кто сказал, что наша фантазия нематериальна?

Вот, собственно, что и сотворил сын бедного крестьянина и гениальный геометр Акира Ёсидзава. Он научил нас изменять нашим воображением реальный мир. За что и получил в 1983 году Орден Восходящего Солнца из рук самого императора Хиро́хито.

Скончался великий геометр в день своего рождения – 14 марта 2005 г. – в токийской больнице Огикубо́ от осложнения пневмонии. В тот день ему исполнилось 94 года.

Но за несколько лет перед смертью он успел разработать ещё один, поистине революционный прорыв в своём искусстве – так называемое «мокрое оригами», в котором бумагу перед сгибанием смачивают. И тогда линии, которыми так интересуются математики, перестают подчиняться математическим законам. Потому что эти изгибы заостряются, расширяются и скругляются практически так же, как в живом мире. Ведь для таких негеометричных объектов, как животные и цветы, прямые линии скорее исключение. А мокрое складывание, изобретённое в конце 1990-х, остаётся практически единственным способом воссоздавать из плоской поверхности трёхмерные объекты, максимально похожие на оригинал.

Хотя, конечно, обычной тонкой бумаге такие трансформации «не по зубам». Для «мокрого складывания» бумага подбирается особо плотная и волокнистая, способная на куда бо́льшие чудеса. Материал лучше сопротивляется, попросту говоря. И это уже отдельные – и очень плодотворные загадки сопромата для физиков, инженеров, строителей и конструкторов будущего.

К концу ХХ в. с помощью секретов оригами вдруг стали решаться серьёзные проблемы, сдерживавшие развитие медицины, космонавтики, инженерии, роботехники. Их применяют в создании бронежилетов и автомобильных подушек безопасности, в шунтировании коронарных артерий, в моделировании синтетических ДНК.

Блестящий пример участия оригами в конструировании не только настоящего, но будущего – идея саморазворачивающихся солнечных батарей на космических станциях, которую внедрили на японском спутнике “Space Flight Unit” в 1995 г., а позже и в телескопе JamesWebb. Благодаря ей стало возможно выносить фотоэлементы на орбиту в компактно свёрнутом виде, не встречая сопротивления атмосферы, а уже в безвоздушном пространстве распахивать их, как зонтик, во всю ширь. Эта же конструкция использовалась и в 2010 г., когда японский аппарат IKAROS впервые использовал «космический парус» уже в качестве двигателя.

Сегодня в Японии – не только в магазинах игрушек, но и в любом продвинутом книжном, а также в киосках аэропортов и на станциях междугородних поездов можно купить наборы оригами для самого разного уровня интеллекта.

Хотите собрать журавлика? – пожалуйста! Вот вам красивый наборчик с красивой бумагой, по толщине и по размеру для вас идеально подходит, всё выверено для интеллекта первоклассника. Но если ваш мозг уже требует чего-то большего, если вам уже наскучили все эти журавлики-бомбочки и дракончики, попробуйте-ка сложить, к примеру, вот эту кошечку.

Только не забудьте о предупреждении мелкими иероглифами на упаковке: «Чтобы собрать то, что вы сейчас собираетесь купить, пожалуйста, учтите, что мы не несём ответственности, если вы испытаете глубокую досаду и разочарование, не сумев это собрать, поскольку сборка данной модели требует большого интеллектуального напряжения».

Известно, что уже в конце жизни Ёсидзава-сэнсэй для проектирования особо сложных чертежей пользовался лазерным принтером. Часть этих моделей было невозможно собрать в реальности – только на компьютере, и это отдельный трип! – просто потому что, опять же, на свете пока не придумано такого материала, который бы это всё выдержал.

На школьных уроках труда и курсах домохозяек девочек то и дело обучают что-нибудь правильно сгибать. Вот так складываются коробочки для фастфуда, а так – стаканчики для питья. Так – закладки для книжек, а вот так – уже и сами книжки. Фанаты оригами обоего пола ходят на курсы, в кружки, собираются в сетевые сообщества. Тот, кто придумает новое, нигде ещё не виданное оригами, собирает огромный «респект» от собратьев-оригамистов со всего мира!

Бескрайнее многообразие фигур и вариаций в оригами породило множество разных техник, эстетик и направлений. Так, техника вышеупомянутых космических парусов принадлежат к так называемому «жёсткому оригами». А, скажем, для создания «сборных» композиций из нескольких элементов применялась уже отдельная логика «модульного оригами».

Первые модульные оригами японцы начали собирать ещё в начале XVII ст., и назывались они «кусуда́ма». Это были огромные праздничные шары из отдельно свёрнутых бумажных лепестков, своей пышностью и цветовым многообразием затмевающие любые цветочные букеты.

Любопытно, что традиция кусудамы зародилась ещё в 1600 г., когда сёгун Токуга́ва Иэясу послал в провинцию Сэндай своего нового военачальника. И этот самурай стал настоящим героем Сэндая, устроив там фестиваль в честь праздника, который распространился потом по всей Японии. Население Сэндая очень плотное, в основном крестьянское, и занимаются там преимущественно выращиванием риса. А поскольку рисовая солома являлась одним из самых доступных ингредиентов бумаги, Сэндай считался столицей бумаги. Той самой, из которой производились бумажные свитки-кансубоны – средневековые аналоги печатных книг.

И хотя сам праздник изначально зародился в Китае, у японцев он получил своё название – Танаба́та (七夕), буквально – «семь вечеров», поскольку традиционно его отмечают по вечерам целую неделю напролёт.

В большинстве префектур Японии этот праздник отмечается, начиная с 7 июля – седьмого дня седьмого месяца. Как в Китае, так и в Японии он несёт ту же смысловую нагрузку, что и День святого Валентина. То есть это – праздник всех влюблённых.

Согласно китайской легенде, ткачиха Орихимэ ́, дочь небесного царя Тэнкэна, сидела на берегу Небесной реки (т. е. Млечного пути) и пряла небесные одеяния – облака. Как вдруг увидела внизу, на земле, прекрасного юношу Хикобо́си, который пас на лугу волов. Ткачиха и Волопас с первого взгляда так полюбили друг друга, что побросали каждый свою работу, взялись за руки – и сбежали вдвоём куда глаза глядят. Разгневался небесный царь – и разлучил влюблённых, приказав им всю жизнь находиться по разные стороны Млечного Пути. С тех пор влюблённые могут лишь раз в году – 7 июля, когда на помощь влюбленным прилетают сороки, которые, сомкнув крылья, строят мост, по которому разлучённые могут наконец-то сойтись и обняться над Небесной рекой. Однако если в этот день идёт дождь, им приходится ждать следующей встречи ещё целый год…

Этот романтический сюжет пользуется огромной популярностью среди молодых пар. Всю неделю фестиваля Танабата в японских городах проходят народные шествия с танцами. Улицы, дома и деревья украшаются пышными оригами из бумаги, на которых пишут имена влюблённых с пожеланиями счастливой встречи и неразлучного счастья. А на ветках бамбука, символа преданности и ожидания, подвешивают вырезанные из бумаги кимоно. Это – специальное подношение принцессе-Ткачихе. Бумажное кимоно символизирует пожелание крепкого здоровья и защиту от несчастных случаев.

И если продолжать аналогию со влюблёнными, можно без смело сказать, что Сэндай, столица бумаги, исторически является таким же «небесным любовником» для Киото – столицы тканей. Слишком уж много между ними общего. И особенно – в стародавней традиции создавать пространства из плоского листа.

И вот нам прекрасный пример. Подбирая иллюстрации для этой книги по слову «свиток», я наткнулся на загадочное фото древней гравюры. На ней какие-то древние женщины разматывают некий огромный свиток. Оказалось, эту гравюру можно встретить на множестве разноязыких сайтов – с самыми разными объяснениями, откуда она появилась, как называется – и что же, собственно, на ней изображено. В одной версии (на английском) писали, что именно так древние японцы делали кимоно. На другом (уже по-арабски) – что это индусы изготавливают бумагу. Подобная путаница преследовала меня ещё на нескольких веб-страницах и языках, пока я не вышел на официальный сайт Бостонского музея, в котором и хранится данное произведение, где сообщалось: гравюру эту создал в VIII веке китайский живописец Чжан Сюань (хотя чаще цитируют её более красочную копию XII в.). Называется она «Изготовление шёлка», и на ней показан подробный процесс того, как «придворные дамы» (а ещё точнее – наложницы императорского гарема) изготавливают ткань.

Ошибка эта, подчеркнём, совершенно не случайна. Ведь в те далёкие времена, по крайней мере, финальные процессы изготовления бумаги и ткани (о выращивании шелкопрядов, конечно, отдельный разговор) мало чем отличались друг от друга, если вообще разделялись. В понимании древних, бумага – это просто грубая ткань. В таких же свитках и с похожими способами как обработки, так и дальнейшего употребления.

И я легко могу представить, как в какой-нибудь забегаловке Сэндая XVII в., распивая сакэ на празднике Танабата, спорили два мастера – бумаги и ткани:

«Это у вас на югах, в Киото, делают тонкие шелка! А у нас на северах условие суровые. И шелкопряды помирают, и краски хранить накладно. Лучше уж мы и дальше будем делать свою бумагу из рисовой соломы. И варится быстрее – и распродаётся повеселей!»

А как вы думаете, что лучше греет – шёлковая нить или бумажное волокно? Конечно, сегодня трудно представить, в чём именно ходили модницы периода Яёй. Но традиция бумажной одежды в Японии насчитывает много веков, и ещё в Средневековье многие японские монахи и самураи носили камико – балахоны из грубой накрахмаленной бумаги. И в Китае, и в Корее, и в Японии для производства одежды активно использовалась техноглогия сифу́ – кручёные бумажные нити, из которых производят тканные материалы и шьют одежду. И даже в 1914 г. «Британский журнал о производстве бумаги и торговле ею» (The Paper-Maker and British Paper Trade Journal) отмечал, что «не менее 75 % населения Китая и Японии носят одежду из бумаги».

О моде, конечно, разговор отдельный. Но уже к VI в., когда в Японии сформировались первые аристократы, а из Китая нагрянул китайский шёлк, расписанный пионами и драконами, – мозг японской модницы заработал, как адронный коллайдер. И в Японии начался процесс, известный всему миру в форме вековечного вопроса: «Так что же бедной девушке надеть?»

С развитием судоходства японские мужчины стали всё чаще и всё дальше путешествовать. И привозить своим дамам подарки из-за морей. Потому что чуть ли не первое, о чём их спрашивали жёны, сёстры и дочери по возвращении, звучало примерно одинаково: «И что же носят там?!»

В итоге уже к V–VI вв. японские женщины начали носить то, что называлось китайским халатом «ханьфу́».

Стоит отметить, что многие модели этого «ханьфу» китайцы носят до сих пор. Это самые простые, практичные и строгие одежды, организующие общество по группам и даже сословиям (как, например, университетская форма).

Весь период Хэйан состоятельные японцы – как женщины, так и мужчины – проходили в этом самом «ханьфу», во всех его вариациях.

Но ткацкие станки совершенствовались. И уже к началу периода Токугава в Японии стало производиться огромное количество тканей. Ну что ж, подумали хитроумные японские женщины, посмотрев на всю эту «ханьфу». И проделали с китайским халатом то, что случилось с одеждой Древней Греции, когда драпированная одежда – тога, хламида, туника – стала дополняться кройкой и, частично, шитьём.

Они взяли эту «китайскую тогу» – и разложили её перед глазами как один стандартный лист. По сей день классический отрез для кимоно – это полоса ткани около 11 метров в длину и чуть больше 1 метра в ширину.

Сам такой отрез являлся настоящим сокровищем. Самые изысканные отрезы для кимоно изготавливались по заказам богатых феодалов. И ещё до того, как эта ткань превращалась в одежду, лучшие мастера той или иной провинции состязались в её выделке, покраске, вышивке и инкрустации. Обладая несомненной ценностью, такие отрезы служили ещё и своеобразной валютой, их передавали по наследству. Если же семья совсем вырождалась, и наследство передать было некому, – эти тканные драгоценности передавали в монастыри. Монахи принимали их как большой дар, нарезали ценную ткань на отдельные кусочки, мастерили из неё сумки и кошельки.

Да, это ещё не кимоно, но это – ткань для кимоно как отдельное произведение искусства. Вокруг каждого такого подарка японцы могут собирать друзей, ценителей этой красоты, и проводить целые вечера, сообща любуясь окрасом, узором, выделкой, вышивкой и инкрустацией уникальной ткани из соседней префектуры, а то и из самого Китая…

Кимоно, по сути, – это всё то же оригами. Только если ОРИ-ГАМИ означает «бумага, которую гнут», то КИ-МОНО – это «вещь, которую носят», то есть в принципе любая японская одежда.

Подчеркнём: любая, но именно японская. Не китайские «ханьфу» – и не европейская «ё: фуку».

И для нашего, западного глаза особенно любопытно проследить, что же отличает японское кимоно от его китайских прародителей. Каждый нюанс по отдельности вроде бы и не заметен, но в целом мы видим: японское кимоно – это эстетика мягкой линии.

Плечо в кимоно всегда уровнем ниже, чем плечо человека. Талия не подчёркивается. Каноны красоты у японцев таковы, что они считают лицо и причёску частью общего образа, неотделимого от линии тела. Поэтому западное акцентирование на выпуклостях у японцев не приветствовалось. Для них характерна так называемая бегущая волна, общая линия тела от макушки (причёски) до пят.

Там, где у китайского варианта всё пригнано к телу, жёстко подчеркнуто и отточено, у японцев – расслаблено. Ворот сзади очень пикантно открывает шею. Как мы видим на любых женских портретах укиё-э, шея дамы – это её самое эротичное место, гораздо эротичнее обнажённых ног или даже груди.

Надев кимоно, японская дама не ходит широкими шагами, а семенит на полусогнутых, и даже тапочки должны смотреть носочками внутрь. Она всегда находится в полупоклоне и постоянно готова подбежать и чем-то помочь, услужить, поддержать или незаметно поправить. Сама эта постоянная готовность прийти на помощь крайне важна в стране, где всё и вся постоянно трясёт. От того, насколько быстро, ловко и «скользяще» передвигается женщина, очень часто зависят человеческие жизни.

Если кто помнит, в своё время наш фантаст Иван Ефремов продвигал теорию о том, что у каждого народа своя красота, исходя из способов выживания на той или иной местности. Например, длинные ресницы особо ценятся теми, кому приходится выживать в запылённых степях Монголии. А у тех, кому надо долго бегать за антилопами, эталоном красоты считаются длинные ноги, и так далее.

В этом смысле, главным навыком для выживания у японцев было умение лазать по скалам и уворачиваться от землетрясений. Именно цепкость и юркость диктуют свою гармонию в кимоно. Островную, а не континентальную. Сама выживательность иная, от другого спасаться приходится – вот, пожалуй, в чём принципиальная разница между китайскими и японскими одеяниями.

Конечно, за столько веков кимоно очень сильно канонизовалось. Как его правильно шить и как достойно носить; какие причёски, аксессуары, а также поведение, жесты, слова в сочетании с кимоно желательны, а какие недопустимы, – все эти правила строго расписаны, и умению их соблюдать приличных девушек обучают смолоду.

Язык кимоно предельно символичен. Практически в каждом его элементе может скрываться свой смысл или послание, которые при желании можно передать окружающим.

Например, рукав – содэ́. Чем длиннее он у женского кимоно, тем очевидней, что девушка на выданье. На тех же фестивалях Танабата нередко можно встретить молодых дам – таких одиноких, что их рукава-содэ чуть ли не волочатся по земле.

Пояс-о́би для женского кимоно – также отдельный вид искусства со своими канонами, трактовками и традициями. Для демонстрации этих оби – главного аксессуара в одеянии кимоно – проводятся отдельные показы-дефиле, конкурсы мастеров и фестивали. Пышный бант для оби появился уже в позднем Средневековье, он разрабатывался отдельно в Киото – вместе с наукой о том, как его правильно завязывать. Девушка, которая к 16 годам не умеет правильно завязать своё оби, считается необразованной.

Свободное место у левого лацкана на груди, практически на сердце, называется «острие меча». Это официальный швейный термин, но как поэтично, не правда ли? Если он чуть приоткрыт или акцентирован как-нибудь по-особому – значит, «вы можете меня туда поразить», как бы говорит он ей или она ему.

Даже сидеть в кимоно – также отдельное искусство. «Геометрия сложенного листа» заставляет и человеческое тело складываться определённым образом. Конечно, это и часть женской роли, вписанная Конфуцием – готовность в любую секунду услужить мужу. А уж чайная церемония «тяною́» – это целый выход кимоно, это театр кимоно! Лучшие кимоно в своём гардеробе японки приобретают именно для «тяною». Достойное кимоно для таких случаев в Японии стоит от миллиона иен и выше, то есть 10 тыс. долларов – и это ещё не предел.

А в идеале у приличной японской женщины должно быть несколько кимоно, по сезонам: зимнее, весеннее, летнее и осеннее. Каждое – в соответствующем цветовом и орнаметальном решении. Как и в стихах танка, в их оформлении обязательно должны присутствовать «сезонные элементы» – растения, птицы, животные, указывающие на конкретное время года.

В каком-то смысле, это были социальные доспехи. Мужчины в отцовских кимоно выходили в свет, а уж самые главные речи перед людьми – например, когда нужно было убедить в чём-нибудь всю деревню, – мужчины произносили, ни много ни мало, в кимоно своего деда. Чем, кстати, время от времени «балуются» даже нынешние японские политики, когда произносят свои речи в Парламенте – очевидно, надеясь, что в сочетании с подобным нарядом их слова «ещё глубже» проникнут в народное сердце.

* * *

И постепенно все эти вековые трансформации кимоно привели к тому, что к XVI в. в мире кимоно возник интереснейший вид искусства под названием «Цудзигахана́».

Хотя сразу же можно спросить: искусства чего? Никто до сих пор не понимает толком, к какому именно мастерству этот термин следует применять. Мастер стиля Цудзигахана – это кто? Обработчик ткани? Нет, ткань уже обработана. Мастер тканной покраски? Но в это искусство входит не только покраска – там используются и золотые (да и не только золотые) нити, и всевозможные лаки с клеями, которые помогают держать краску, когда по ткани вышивают или инкрустируют её перламутром… Все эти сочетания красок-лаков-клеев-нитей и так далее нужно выдерживать в едином синтезе, чтобы получившаяся ткань (а потом и получившееся из неё одежда) не увядала и не блёкла веками…

Именно такой – неувядающей – и увидел древнюю ткань для кимоно один 20-летний юноша в Токийском музее в 1937 г. С припиской внизу: «Давно утраченное искусство Цудзигахана, XV–XVI вв».

И хотя у такого странного экспоната мало кто останавливался надолго, юноша остолбенел. Он понял, что в этом фрагменте ткани собрано всё необходимое для того, чтобы созданное из неё кимоно стало идеальным шедевром. Все лучшие способы для обработки, облагораживания, покраски и выделки ткани, здесь были собраны воедино. А иероглифы странного термина – «Цу́дзи-га-хана́» (辻が花) – означали нечто странное: то ли «придорожные цветы», то ли «цветы на перепутье»…

Звали этого юношу И́тику Кубо́та.

Сегодня каждый мало-мальски образованный японец знает, что Иттику Кубота – это гениальный художник кимоно, который возродил и развил забытую технику обработки тканей средних веков. Кавалер японского Ордена культуры и Ордена искусств и литературы Франции. Созданные им кимоно выставлены в ведущих музеях Европы, Канады и США…

А начал он этим заниматься с 14 лет, как только увидел ту самую ткань «цудзигахана» в Токийском музее.

Родился он в 1917 г. в семье торговца антиквариатом. И, видимо, от отца унаследовал пытливый взгляд, особенно глубоко проникающий именно в старинные вещи. В «про́клятом» 1923 г. Большое Токийское землетрясение испепелило пожаром магазин отца. Но вместо того чтобы восстанавливать отцовский бизнес, мальчик погрузился в изучение старины как исследователь, а позже и как художник.

Сегодня для всех, кто интересуется современным кимоно, Итику Кубота – всё равно что Рахманинов для музыкантов или Нильс Бор для физиков. Или, скажем, как Акира Ёсидзава для оригамистов. С которым, кстати, они прожили параллельно весь ХХ в., хотя ни разу не пересеклись. Но оба сделали для сохранения и развития японской культуры куда больше тех, кто их за это когда-либо награждал.

Увы, злодейка-война оказалась к Куботе не столь благосклонна, как к геометру Ёсидзаве. Так же, как и тысячи его соплеменников, художник попал под всеобщую мобилизацию. Хвала Небесам, не погиб, но в 1945-м угодил в советский плен – и «завис» в трудовых лагерях под Хабаровском ещё на три долгих года.

Сам я встретился с шедеврами этого гения «лицом к лицу», увы, только в год его смерти. В 2003 г. Токийский университет собрал переводчиков Харуки Мураками из 12 стран на единый международный симпозиум. А уже после этого симпозиума, в рамках культурной программы, нас всех пригласили на загородную экскурсию – в «музей авторского кимоно», недавно открытый на озере Кавагути-ко у подножия Фудзи.

Кимоно так кимоно, довольно устало подумал я. Отчего бы и не съездить? Тем более, к подножию Фудзи… Хотя скажи мне сразу, что это музей самого Иттику Куботы, я бы, наверно, побежал туда впереди автобуса.

Сам Кубота-сэнсэй, как ни прискорбно, скончался всего за месяц до этого. И, как ни парадоксально, нам об этом рассказали уже в самом музее. Который, впрочем, был создан ещё при жизни художника усилиями его детей, учеников и меценатов-поклонников – в том числе из России и Казахстана.

Возможно, с этим можно поспорить – но после из того, что я увидел в музее Куботы, мне показалось, что самые глубокие и пронзительные из его произведений так или иначе навеяны Сибирью.

В беценном документальном фильме, снятом по инициативе его друзей и соратников («Кимоно Итику Куботы. История на шёлке», реж. Радик Кудеяров, 2013 г.), очень бережно собраны и экранизированы (а частично и поставлены как художественный фильм) интереснейшие воспоминания о тяготах и прозрениях, выпавших на долю Куботы-сэнсэя в сибирском плену. О том, как он был вынужден валить лес, мёрзнуть, голодать и постоянно хоронить своих соотечественников, но находил в себе силы не отчаиваться – и продолжал творить. О том, как ему приходилось всеми возможными способами добывать медикаменты и химикаты, чтобы синтезировать новые краски… Среди нескольких сотен его шедевров на шёлке то и дело всплывают воссозданные им, казалось бы, в чисто японской манере сибирские сосны, закаты, снега. А один из величайших его шедевров, кимоно под названием «Светило», по его же признанию, навеян именно хабаровским солнцем.

Само здание музея очень интересно смоделировано. Нечто среднее между домиком хоббита и летающей тарелкой. В его проектировании Кубота-сэнсэй участвовал сам. Солидная часть экспозиции этого музея то и дело гастролирует по крупнейшим музеям мира. А его выставку «Преображение кимоно: искусство Иттику Куботы», проходившую в январе 2014 г. в московском Манеже, за первые же три дня посетило 10 тыс. человек…

Воистину – чего только не достигнешь, создавая новые миры из одного-единственного листа!

* * *

И вот теперь переходим к третьему «герою» нашего рассказа о том, как ещё можно использовать Пустоту Листа.

Фуро́сики (風呂敷, букв. «банный коврик») – очень полезное в быту искусство, которое в Японии прекрасно знакомо даже ребёнку, но в наших краях пока ещё должным образом не воспето.

Дело в том, что японцы, как известно, всегда жили на своих островах очень скученно. А поскольку вокруг частенько было довольно жарко и грязно, особенно без канализации и водопровода, – они обожали мыться. Конечно, вокруг островов хватало морской воды, но солёной водой, мягко говоря, многого не отмоешь. И хотя купались они в море с удовольствием, но мыться всё-таки обожали в так называемых «о-фуро́» – или по-нашему, в банях. Кто-то посещал роскошные бани на горячих источниках, а кто-то просто мылся в огромных кадках с речной водой, но плескались все очень усердно. У каждого из гениев укиё-э – Хокусая, Хиросигэ, Цукиоки и так далее – обязательно найдётся хоть одна серия не очень приличных, но крайне жизнерадостных гравюр, посвященная баням.

И постепенно в японском быту развился то ли обычай, то ли просто кодекс «хороших манер» – гласящий, что в баню надо ходить во всём грязном, а после мытья одеваться во всё чистое. А уж потом идти по деревне или городу с гордо поднятой головой, чтобы все вокруг только и поздравляли вас с тем, какие вы сегодня красивые.

То есть сходив в баню, надо полностью обновиться. Поэтому всё своё свежее бельё в баню несли с собой, завернув в специальный коврик. На этот же коврик становились ногами, чтобы не пачкаться как во время, так и после мытья. Такой большой, плотный и практичный кусок ткани, который выполнял функцию и котомки, и коврика – и даже полотенца для ног.

Впрочем, одной лишь практичностью требования к этому коврику не ограничивались. Тем же девушкам, например, было не всё равно, как это «фуросики» выглядит со стороны. Ведь в красивом человеке должна быть красива не только одежда, но и узелок, в котором её несут!

Конечно, дело тут вовсе не в банных ковриках. Баня, как всегда, выступает «всего лишь предлогом». Куда более адекватно переводить этот термин как «узелок на все случаи жизни». Или, ещё проще:

Фуро́сики – это японское искусство дорожных узелков.

Во-первых, для таких узелков японцы стали подбирать самые подобающие тряпицы – подстать и возрасту, и статусу их хозяев, и погоде за окном, и даже времени года. Прочные, красивые и модные квадратные платки, в которые при случае можно завернуть что угодно, сегодня продаются в Японии на всех углах – под самые разные вкусы и ситуации.

А во-вторых – и это самое важное! – главная суть фуросики состоит даже не во внешней красоте поклажи, а в том, насколько удобным, подходящим для ситуации узелком ты эту тряпочку завязал.

Век за веком – чем дальше, тем больше стало изобретаться вариантов того, как ещё можно завязать в квадратный платок то, что не вмещается толком ни в портфель, ни в рюкзак, а в руках нести чересчур неудобно, а то и небезопасно – как для груза, так и для себя самого.

Классический пример: вот несёт женщина из деревни в деревню две бутылочки. В одной – молоко для ребёнка, в другой – сакэ для мужа. А впереди речка, и чтобы перебраться через неё, нужно очень резво скакать по камешкам. Да ещё и балансировать, то есть хотя бы одна рука должна оставаться свободной! Что же ей сделать, чтобы эти бутылки не выпали из поклажи – но и не расколошматились друг о друга?

А вот, пожалуйста – фуросики для двух бутылочек, которые не бьются друг о друга. С удобной ручкой. Скачите по вашей речке на здоровье. Ах, у вас там три бутылочки? Нет проблем, сейчас перезавяжем для трёх, а то и для четырёх… Да-да, всего из одного платка!

Хотя, конечно, вместо бутылочек может быть что угодно. Скажем, на презентациях моего двухтомника «Суси-нуар» о творчестве Харуки Мураками мы заворачивали для читателей каждый томик по отдельности в одно фуросики с удобной ручкой, и все уносили эту поклажу домой через весь город, радостно улыбаясь…

Вот и якобы современные, супермодные слинги-переноски для младенцев появились оттуда же. Кроме прочности и качества ткани, ничего в них принципиально нового нет. Лично я своего сынишку двухлетнего в Японии так на гору заносил в походе, без всяких проблем. Очень удобно! В западных магазинах, как я заметил, да и в онлайне – сегодня эти слинги продаются как готовый товар, уже свёрнутые заранее, да ещё и скреплённые так, чтобы не разворачивались. Но если знать, как завязывать, зачем деньги тратить? То же самое можно сделать из любой плотной ткани ничуть не хуже.

Вообще, для подарков платки-фуросики хороши ещё и тем, что помимо красоты ткани, подобрана по случаю, по сезону и так делее, – этот узелок принимает форму даруемого предмета. Фигуры получаются очень неожиданные, красивые и загадочные, и это отдельное удовольствие и забавная игра – отгадывать, что там внутри. В каком-то смысле, поэзия искусства фуросики ещё больше поэтизирует ваш подарок. Ведь даже самой банальной формы бутылочка, со вкусом спелёнутая как надо, будет смотреться как некое загадочное, мистическое существо. Что уж говорить об игрушках, бытовых инструментах или дамских аксессуарах…

В общем, фуросики – это удобно, эстетично и экономично. А также весело, экзотично и совсем не сложно. Овладевайте этим искусством – и оно обязательно выручит вас в самых неожиданных ситуациях, которые встретятся на вашем пути.

А закончить эту главу я хотел бы ритуалом, который выработался у меня за все те несколько лекций, в которых я рассказывал о художнике Иттику Куботе и геометре Акире Ёсидзаве. К концу рассказа о двух этих гениях мои пальцы машинально начинают сгибать какой-нибудь бумажный листок – и в итоге совершенно непроизвольно получается парочка таких вот журавликов. Которые я и посвящаю им обоим. Двум «астральным собратьям», которые показали всем нам, что это более чем возможно – создавать из унылой плоскости новые, объёмные миры. На основе, казалось бы, голой фантазии, помноженной на сумму огромного жизнелюбия и колоссальной работоспособности.

Формула работает. Теорема доказана. Спасибо учителям!

Японская нечисть и её очистительные эффекты

Кайдан

Тема нечисти – и её роли в нашей жизни – столь же неизбывна и бесконечна, как рассуждения о Добре и Зле. Пока жив человек, мысли о нечисти будут преследовать его до последнего вздоха.

Как и в любом народе, у японцев своей нечисти хоть отбавляй. И пускай японская нечисть выглядит по-другому, живёт по своим традициям и проявляет себя по своим правилам, – в принципе, ни историей появления у людей в головах, ни своим назначением в человеческом обществе от наших леших, кикимор и водяных она не отличается.

Главное тут – не заблудиться в терминах. Конечно, с ходу встречая целую тучу незнакомых слов, нашему брату очень легко запутаться: где там обакэ́ – черти, где юрэ́и – неуспокоенные души умерших, где ёка́и – сверхъестественные существа, которые включают и оборотней, и лис-кицунэ́, и енотов-тану́ки, которые могут превращаться во что угодно… Есть плотские демоны, а есть бесплотные призраки, и так далее.

Давайте же отследим хотя бы основные группы, не сказать – «породы» японской нечисти, чтобы вы потом, при дальнейшем знакомстве с японским фольклором, могли во всём этом бесстрашно ориентироваться и сами.

Начнём, пожалуй, с того, что на наших просторах, в отличие от Японии, всегда было больше места. На распахнутых равнинах наши люди и перемещались, и общались куда более активно и беспрепятственно. Но Япония – это, в основном, небольшие островки. И даже на самых больших островах вроде Хонсю, Кюсю или Хоккайдо основной ландшафт, как правило, долина – и горы, потом опять долина – и снова горы. Поэтому в каждой долине люди жили разрозненными племенами. Вспомним тех же айнов: одно племя могло жить в тридцати километрах от другого и, вроде бы, говорить почти так же, охотиться на тех же зверей и ловить ту же рыбу, – но что-то в них было уже другое, да и хозяйства разные, и никакой общей напасти, с которой нужно бороться сообща, эти племена не объединяло.

В древности, пока не пришло коллективное рисоводство, у родовых племён рыбаков и охотников не было особой потребности обмениваться ни товаром, ни знаниями, ни навыками.

И поэтому в каждой долине и на каждом островке веками копилось множество своих уникальных поверий и суеверий, которых не было больше нигде.

Блуждая по галереям классических японских гравюр, можно легко заметить, как те же Хокусай, Утагава или Цукиока старались визуализовать наиболее ходкие персонажи, с которыми имеет дело городской рассказ. Эти твари фактически бесконечны и постоянно где-нибудь вылезают в разговорах людей, и неудивительно, что глаз и рука художника старались придать им более узнаваемые формы и очертания.

Я сейчас лишний раз прорекламирую вам книжку, которую мне посчастливилось перевести. В 2016 г. молодая, но весьма одарённая писательница Юкико Мотоя получила премию Акутагавы за сборник малой прозы: повесть плюс три рассказа под общим названием «Брак с другими видами». Книга получилась по-своему скандальная, немножко феминистическая, но в мирном ключе – мужчины там не показаны такими уж идиотами по сравнению с женским полом, борьба идёт на равных, так что здравый смысл и баланс выдержаны достойно. В нашем же контексте Юкико Мотоя интересна тем, что росла она в глухой провинции, в префектуре Исикава. Столица той префектуры, Канадза́ва – древний город, знаменитый не только урожаями риса и красивейшим замком, пережившим бурные феодальные войны, но и своим городским фольклором, просто-таки бурлящим от рассказов о нечистой силе.

Но Юкико-сан провела детство даже не в городе, а в горах. Там, где есть древний, действующий до сих пор монастырь – и сплошные горные деревушки, в которых постоянно происходят всякие странные истории. И когда, уже закончив городской вуз, молодая писательница перебралась в Токио – её творческая фантазия сработала так, что нечисть из горных провинций переползла на улицы огромного мегаполиса и поселилась в подсознание жителей японской столицы.

«Брак с другими видами» – это псевдоюридический термин. Якобы есть обычные формы брака, с привычными нам людьми, а есть брак с другими видами жизни. И как к ним относиться с точки зрения законодательства, да и вообще как с подобными существами жить каждый божий день – отдельный вопрос. Вся эта книга – жутковатая, но задорная «подначка» всего современного института брака, опирающаяся на фольклорно-мистическую основу.

В целом, для понимания современной японской литературы неплохо бы дружить с кайданами – японскими рассказами-«страшилками» о привидениях. И хотя для кого-то такое определение может прозвучать «несерьёзно» – осмелюсь возразить. Загляните в любую серьёзную энциклопедию и убедитесь. Кайдан – это отдельный литературный жанр городского рассказа, форма и правила повествования которого сложились ещё в XVI–XVII вв.

У нас, к сожалению, об этом жанре знают пока маловато – а ведь он отдельно и очень по-своему элегантен. А по части морали, как ни парадоксально, и позитивен, и воспитателен. Вот и насчёт «Брака с другими видами», уже перед самым выходом книги на русском, издательство вдруг попросило меня написать предисловие с пояснениями. Иначе, мол, «да, всё очень красиво – но не очень понятно».

Ну, что ж. Вот я и написал в том предисловии:

«Чтобы до конца понять сюжет этой книги – обратите внимание, что на протяжении всей повести происходит, по сути, одно и то же: главные герои так или иначе теряют себя, и постепенно их пожирает лесная нечисть. Самая разная!»

То есть вокруг – сегодняшний Токио, отношения женщин и мужчин, пять или шесть пар в процессе повествования. Если просто глазами читать – ну, передвигаются люди в современном городе, ничего такого сверхъестественного, невидимо-потустороннего для нашего читателя и нет. А тут они выезжают на природу. Выезжают в горы. А на горе той – водопадик, а рядом храмчик какой-то деревянный, кривой да рукотворненький. И все те странные вещи, которые они выясняют между собой, для японца начинают звучать и выглядеть совсем, совсем по-другому… Наш человек прочитает – ну что такого? Гора, храмчик, фонтанчик. А у японцев – если у горы есть расщелина и фонтан, да если ещё у подножья раскинулась деревенька-другая, то эта гора имеет своего бога! Который и называется точь-в-точь, как эта гора. И у этого бога обязательно должна быть своя обитель!

Вот вам живой пример: случайный фотограф ходил по горам в префектуре Миядзаки: стоит храм деревянный, называется «храм входа в небесный утёс». Получается есть небо, на небе утёс. И чтобы в него войти, нужно заходить в этот храм с земли. Синтоизм в чистом виде.

И вот как по этой горе поднимается героиня у Юкико-сан:

«Шаг за шагом подошвы моих кроссовок утопают в мягкой земле. И чем выше мы поднимаемся – тем острее ощущается в воздухе кислород. Я наконец-то осознаю, что вдыхаю не просто воздух, а сами эти деревья, эту землю – и всё, чему стать снова землёю ещё предстоит».

Вот оно, отношение ко времени и к природе. И к самому себе: из чего ты состоишь, из какого воздуха, из чего состоит этот воздух… Вот оно, всё синтоистское – то, что пронзает человека, как только он погружается в живую природу. Поэтому любая встреча с природой в японской литературе настолько канонизирована, что им не нужно ничего объяснять лишний раз для японского читателя. А для нашего брата – пока вот так и приходится – либо предисловие писать, либо лекции рассказывать, либо смотреть уже внимательнее любимые японские фильмы, чтобы напомнить: каждая встреча с природой – это обряд! Сама Природа – это храм, где выполняются определённые ритуалы.

И уже с учётом этого, в сборник включён по крайней мере один почти идеальный, классический по форме кайдан. Это рассказ «Собаки».

На первый взгляд, сюжет его очень прост. Юная художница, явно отшельница – хикикомори…

А теперь обратите внимание на это новое слово.

* * *

Хикикомо́ри, сокр. хи́кки (яп. 引き籠り – букв. «ушедшие в клетку») – изгои по своей воле, «ушельцы». Фонетически схоже с «комо́ри», 蝙蝠 – летучая мышь.

Люди, которые уходят в себя, в свою комнату-клетушку, запираются изнутри – и не выходят оттуда месяцами. Еду заказывают по интернету, разве что в туалет или в душ выбегают, и то по ночам, лишь бы ни с кем не пересекаться. Если дома таких условий нет – можно на недели, а то и на месяца затеряться в гигантском, многоэтажном интернет-кафе.

А уж японские интернет-кафе – это совсем не то, что у нас! В наших-то сетевых забегаловках обычно как – заскочил в чужом городе письмецо отписать, почту проверил и дальше побежал. В Японии это – стиль жизни. Подростки и студенты могут зависать там в своих суперкреслах с экраном, а то и в отдельных кабинках, сутками напролёт. И это раз в десять дешевле, чем остановиться в любом отеле! Там тебе дадут маленькую комнатку, где у тебя компьютер, великолепная аппаратура – звездолёт пилота Пиркса – и ты со всем миром общаешься, зачем тебе куда-то выходить? Душ налево, туалет – направо. Спишь прямо там же, благо кресло раскладывается как душа пожелает. Булки с кока-колой – в автомате за углом. И всё – они так живут, они пропадают там! Если надо, они там и к экзаменам готовятся. Семьи теряют детей. Дети не хотят обратно, папа работает всю дорогу, его только по выходным видно, если повезёт…

Именно этот развал семей, пропасть между поколениями отцов и детей, исход молодёжи из социума – чуть не самая нарывающая болячка современной Японии. Знакомо до боли, не правда ли? «Ваши цели, дорогие папаши, нам не нужны! Мы не собираемся ради ваших амбиций становиться ни судьями, ни хирургами (самые «золотые» специальности среди японских бюджетников). Мы и видим-то вас дома, с семьёй, раза три-четыре в году, и если вы считаете себя счастливыми, то нам с таким «счастьем» уж точно не по пути…»

Словом, хикикомори – это в основном молодёжь (хотя и не только), которая наглухо уходит в себя. В свои манги, игры, книги, в свои никому не ведомые фантазии. При этом они могут быть гениями, художниками, музыкантами. И даже неплохо зарабатывать этим онлайн. Но общение с «реальным» миром сводят до предельного минимума.

* * *

И вот примерно такая девушка-затворница, юная художница, влюбляется в женатика. Хотя, похоже, и познакомилась-то с ним по сети. Впрочем, точно утверждать ничего нельзя: вся предыстория лишь упоминается вскользь – за кадром, намёками по телефону, слабым пунктирчиком. Сам же сюжет (от лица героини!) с первых же строк излагается так:

Вот я, художница, поселилась в горной хижине, чтобы предельной уединиться и выполнить очень сложный заказ. А хижину, как и сам этот сложный заказ, предоставил мне один хороший токийский знакомый… назовём его господин N.

Уже на этом – не знаю, как наш читатель, но японец начинает с подозрением хмыкать: что за знакомый такой? И хотя конкретно об этом ничего не написано, второй сюжет, скрытый от наших глаз, начинает прокручиваться в голове. Ага! Так может, он и заказ ей такой сложный дал, и в хижину поселил, лишь бы от неё избавиться?

Она его там ждёт – месяц, два – скоро Рождество, на которое он вроде бы обещал к ней приехать. А под горой – небольшая станция и городишко, куда она периодически спускается на машине за продуктами. Но в основном рисует себе за компьютером, да гуляет иногда по горам. Вместе с целой стаей белых собак, которые сопровождают её повсюду. Когда-то этих собак было несколько, но с годами они расплодились до пары десятков. А этот город, оказывается, почему-то борется с бродячими собаками. «Увидите бродячих собак – сразу звоните нам!» – предупреждают всех и объявления на стенах, и редкие полицейские. Но в остальном – обычный городишко, каких в японской глуши не счесть.

И вот она описывает эту свою жизнь за компьютером и прогулки с собаками, которые то убегают от неё, то прибегают обратно. А тут оказывается, что хозяин хижины встречаться с ней не собирается. А на праздник приедет, но с женой и ребёнком. И вовсе не к ней, а исключительно в городок под горой, чтоб отметить там Рождество.

И когда она понимает, что ждала его напрасно, особо не рефлексируя, просто спускается в очередной раз в город. Вроде бы за продуктами. И вдруг видит, что городок обезлюдел. Все дома и магазины пусты, по всей округе – ни человека. И она осталась в мире, где есть только белые собаки.

Вот и хозяин хижины по телефону предупреждал: «Ты будь осторожней, там волки могут встречаться в лесу»… У японца тут сразу щелчок: это какие, простите, волки? Все знают, что последних волков истребили в Японии ещё сто с лишним лет назад, по указу Правительства Мэйдзи, когда расширяли поля под посевы. То есть речь – о давно вымерших хищниках?

И постепенно все эти вопросительные знаки (а по-японски – «знаки сомнения»!) уже выливаются в читательской голове совсем в другую историю – совсем не о том, что рассказывает наша уже насквозь «проодиноченная» героиня. А о том, что, возможно, сама рассказчица уже давно стала призраком, окружённым, как свитой, собаками-оборотнями. И что возможно, всю эту историю для нас рассказывает её призрак, который пока ещё думает, что он человек, «просто вокруг внезапно исчезли все люди». А сама она скорее всего, покончила с собой, когда… впрочем, дальше сомневайтесь и фантазируйте сами. Вот и по «формуле Хичкока» неизвестность – страшнее всего. А тут перед нами – целый кайдан, если мы заметили. И чтобы считывать его адекватно, неплохо бы представлять, в какой манере и на каких струнках читательской души его обычно исполняют. А также быть хотя бы немного знакомым с японской галереей духов и привидений.

Например, в подсознании японца при первых же упоминаниях об этих странных собаках всплывает целых два типа собачьих богов: Ину-гами и Кома-ину. В синтоизме и буддизме это немного разные звери, но отношение к ним неизменно сакральное, и на подкорку читателя они влияют с примерно одинаковой силой.

Так, если кто бывал в юго-восточных буддийских странах или видел картинки, заметил, что в азиатском буддизме Китая, Лаоса, Вьетнама, Таиланда – есть такой персонаж, которого в разных странах именуют по-разному, но японцы называют его Кома-ину, то есть «собачьи стражи». Строго говоря, в буддизме это собакообразные львы, но для большинства японцев – просто «божественные собаки». Эти собаки-защитники всегда выступают парами. Парные статуи Кома-ину ставятся у ворот буддийских храмов для охраны от демонов зла. У левой пасть закрыта, у правой открыта. Одна произносит звук «А», другая – звук «М» – первую и последнюю буквы санскритского алфавита. Вместе это составляет священный слог «ау́м», или «ом», то есть начало и конец жизни. И вот как раз через этот «ом», между этими собачьими стражами, мы и проходим внутрь храма или обратно.

В японском же синтоизме, поскольку издревле собака была частью семьи, возник культ немного других собачьих богов – Инуга́ми (犬神), где и́ну означает «собака», а ка́ми – божество. Это уже божества не всеобщие, а персонально-семейные, у каждого, кто держит собак, они свои. Эти божества охраняют дом и благополучие хозяина от внешних напастей, так что для них иногда – особенно если собак в доме две или больше, – сооружают отдельные молельни.

Держа это всё в голове, японский читатель смотрит ещё и под таким, «потусторонним» углом. Как бы сама героиня-художница ни описывала, что именно с ней происходит и почему, – параллельно в голове читателя вытраивается совсем другая картина.

А уж какими словами оправдывает свои поступки и объясняет происходящее героиня – уже не важно. Судя по ситуации, она вполне может быть патологической вруньей. Да и вообще не человеком, если на то пошло. Особенно к финалу.

Словом, из двух параллельных сюжетов интересней оказывается не внешний, объяснённый, – а внутренний, сокрытый, оставленный между строк. Чисто японское гурманство – наслаждение двоевкусием: один вкус на языке, другой в горле. Как в суси: на первый взгляд – свежий рис, сырая рыба, а между ними – неуловимое Что-то Ещё…

Не говоря уже о том, что поскольку собаки рожают без боли, к любым статуэткам собак беременные женщины приносят жертвы и молятся об удачных родах. Так не беременна ли была эта художница, пока его ждала? С чего и кончать с собой вздумала в том колодце, из которого белые собаки её, конечно, вытащили, но – уже на тот свет?

Жуткая, в общем, история. Аж кровь в жилах стынет. Всё было так мирно, но – только на первый взгляд…

Вопрос восприятия, как сказал бы Тимоти Лири. Но так или иначе, мы снова упираемся в то, что западный человек никак не может привыкнуть к мысли о том, что богов может быть много.

Один из самых мощных, как теперь выражаются, «эпических фейлов» в интерпретациях японского эпоса произошёл в начале 2000-х, когда оскароносный шедевр Хаяо Миядзаки – «Похищенные богами Сэн и Тихиро» (千と千尋の神隠し сэн то тихи́ро-но ка́ми-каку́си) – подали нам под странным названием «Унесённые призраками». Сложнейший, многослойный термин навскидку, не задумываясь, перевели с английского языка, поскольку очень торопились показать «оскароносца» публике.

Да, казалось бы, “Spirited Away” – это «унесённые “спиритами”». Да, “spirit” с английского можно перевести как «дух». А можно – как «призрак». А можно вообще как «алкоголь». Так о чём же речь?

О том, что в японской голове разделяется совершенно отчётливо. Потому что иерархия потусторонних существ у японцев гораздо сложнее.

Естественно, есть у них и верховные боги, создатели мира и людей. Их имён не то чтобы не сохранилось. Если б хотели – наверное, сохранили бы. Но самые японские главные боги, по всем канонам сакрального, никакими персональными именами не называются. Что, кстати, характерно, для любых религий – от христианства до ислама.

«Да не названо останется имя твоё!» Так я, помнится, и перевёл библейский «Отче наш», произнесённый устами японской девочки в романе «1Q84». «Святиться» – это и есть «быть не названным». Не называй всуе – вот и останется святым…

Так вот, этих никак не названных богов было целых семь поколений, прежде чем родилась та самая богиня Аматэрасу, от которой и пошёл «японский род людской». А по некоторым, довольно мрачным преданиям (которые в Японии не очень любят вспоминать – примерно как у нас про первую жену Адама, Лилит), она даже захватила их трон. Так что причислять её к самым главным, настоящим богам не совсем корректно.

Впрочем, даже очень «настоящие» японские боги имеют свои природные должности, порой весьма длинные и замысловатые, по которым их и кличут священники-каннуси во время синтоистских молитв. Например, «Небесный бог зачерпывания воды» (А́мэ-но-кухидзамо́ти-но ка́ми), «Небесный бог туманов в горных ущельях» (А́мэ-но-саги́ри-но ка́ми), «Бог-правитель, пожирающий зло» (Акигу́и-но-у́си-но ками) или «Небесный бог расстилания кровли» (А́мэ-но-фу́ки-о-но ка́ми). Вроде бы всё понятно – но для имён, согласитесь, несколько длинновато…

Только, скажите на милость, при чём же тут призраки?

«Призраки» – на всех известных мне языках – это души умерших людей. Вполне определённая форма нечисти! Стоит ли удивляться, когда мои даже очень эрудированные друзья, посмотрев «Унесённых», говорят мне: «Слушай, всё так красиво, очень красиво, но… Наверное, стоит пересмотреть, потому что с первого раза ни черта не понятно!»

Вот и остаётся лишь горько вздыхать. С чего же будет понятно, если даже название фильма изначально отсылает зрителя совсем не туда!

Да, при нашем единобожии, нам трудно произносить слово «бог» во множественном числе. Язык сопротивляется. Поэтому и у нас, и дальше на Западе «ка́ми» принято переводить абстракно-многозначным термином «духи».

Что ж. Ладно, условимся: «японские духи». Как верховные, так и не очень. Но если верховных не очень много, и живут исключительно на Небесах, – то тех, кто живёт на земле, несметное множество. И заправляют они всем, что нас окружает. Горами, лесами, реками. У каждого деревца, каждой полянки в лесу или каждого старого колодца может быть свой «ка́ми». Если человек захотел чему-то молиться, кто ж ему запретит? Привязал ленточку к ветке дерева по дороге домой – вот тебе и храм…

И поэтому давайте жёстко определимся. Говоря о японской нечисти, мы говорим вообще не о «ками». А о том, что в самом широком смысле называется словом «ёка́й» (妖怪). Буквально – «мистическое видение», оно же – привидение, то есть призрак как таковой.

Знаменитым японским собирателем и воспевателем классических японских ёкаев (а порой – даже изобретателем новых персоналий японской нечисти) считается художник Сигэ́ру Мидзу́ки. Как ни жаль, недавно он оставил нас и ушёл к своим духам – в мир иной. Но за всю долгую жизнь (1922–2015 гг.) внёс такой огромный вклад в культуру общения с Потусторонним, что обрёл поистине мировую известность, а в Японии стал национальным героем. К сожалению, в русскоязычном пространстве о нём знают мало, поскольку работал он, в основном, в жанре «манга», – а любые комиксы у нас, увы, традиционно не воспринимают всерьёз. Хотя несколько сборников его сказок с картинками вышло на русском языке, что для знакомства с японским подсознанием уже огромный шаг вперёд.

Этот гениальный мангака-фольклорист в поисках «местных страшилок» изучил сотни, если не тысячи деревушек по всей Японии. Просто приезжал в очередную японскую глухомань и начинал спрашивать: а какая в вашей деревне главная «пугалка» для детей? Одноногий зонтик? И как он выглядит? Одноглазая сандалька? С ручками или без?

Постепенно Мидзуки-сэнсэй собрал огромную галерею портретов человеческих страхов. Которые он визуализовал – и превратил в героев своих историй, на которых выросло уже несколько поколений японских детей. В Японии все эти монстры популярны ничуть не меньше, чем «наши» карлсоны, винни-пухи и гены с чебурашками, и цитируют их с одинаковой улыбочкой как будущие взрослые, так и бывшие дети.

Так, начиная с 1960-х гг. и до наших дней, сначала самим сэнсэем, а потом и его учениками создано уже более 200 мультфильмов (включая три сериала) про одноглазого мальчика Китаро́. Этот мальчик родился на кладбище, и его воспитали духи из соседнего леса. Поэтому он – единственный посредник, к которому люди могут обратиться, если нужно договориться о чём-нибудь с обитателями «того света».

Разумеется, все эти разные японские деревни общались со своими лешими и кикиморами с незапамятных времён. О том, чего бояться в той или иной деревне, люди узнавали от бродячих рассказчиков. Эти люди ходили между деревнями, как ходячие газеты, и разносили последние новости о самом главном, что происходило в окружающих сёлах и городах. Например, о том, что жена сёгуна в городе И́дзу изменила с гостившим у него князем, за что муж утопил её в колодце. И с тех пор, говорят, изо всех колодцев Идзу по ночам доносится её стон… Где тут собственно информация, а где – подсознание рассказчика? Сам ёкай не разберёт! Но приблизительно так и начали появляться устные рассказы о сверхъестественном.

А к XV–XVI вв. в Японии распространилась грамотность. В каждом городишке появились грамотеи, которые записывали законы, считали собранный рис и фиксировали, кому, за что и сколько платить. Но помимо этих, чисто прикладных обязанностей, писцы старались фиксировать и самые горячие «новости», услышанные от бродячих «людей-газет». В том числе и страшные рассказы о привидениях.

Так появился кайда́н.

Кайдан (怪談, букв. «байки о призраках») – фольклорный жанр, призванный испугать слушателя, рассказать о встречах со сверхъестественным – привидениями, демонами, ведьмами и тому подобным. Самый пышный расцвет кайданов пришёлся на период Эдо, прежде всего – на XVIII в., когда уже появился печатный станок, и любую литературу стало можно тиражировать.

Тогда же появились салонные игры вроде «клуба рассказчиков сотни страшных историй» (хя́ку-моногата́ри-кайда́н-кай). Внешне это напоминало наши игры в «Монополию» – вокруг стола собирались люди, перед ними раскладывались карточки, каждый рассказывал свою «страшилку», а потом считали, кто сколько очков набрал. А после каждой истории гасили одну из сотни свечей, освещавших комнату. И чем становилось темнее, тем ужасней звучали истории.

Любопытно, что у японцев фактически отсутствует «наша» культура анекдотов. В той или иной ситуации мы говорим: «Помнишь, как в том анекдоте?» Скажем, про Петьку с Василь Иванычем или про Вовочку хотя бы с десяток «народных» анекдотов слышали все. То есть некая база такого фольклора у нас накоплена и продолжает развиваться: в новых временах, с новыми героями, но по своим неизменным законам. Умение к месту вспомнить анекдот – сродни умению обобщать. А заодно и свидетельство, скажем так, первичного чувства юмора. Как там в детстве говорилось? «А кто не засмеялся – тот дурак»?

Анекдотов в нашем понимании у японцев нет. Захочешь рассказать на публику что-нибудь смешное – изволь сначала объявить всем собравшимся, что сейчас иностранец будет рассказывать «шутку». Причём даже называть это лучше по-английски: «дзё: ку» (joke). А то, не дай бог, кто-нибудь воспримет её всерьёз, как очередной кайдан. Объяснять потом – хлопот не оберёшься.

У японцев веселить народ – это профессия. «Человек веселящий» должен уметь завораживать своей подачей аудиторию, желательно – получать за это деньги, а также обладать известностью и каким-нибудь рейтингом. Скажем, у Райкина – один рейтинг, у Задорнова – другой, а у Жванецкого – совсем третий. Хотите посмеяться, дорогие гости? Вот у нас есть очень смешной Ямада-сан, он рассказывает «шутки», сейчас мы его позовём, и он нам расскажет. Настоящий профессионал!

Зато уж страшные истории японцы рассказывают куда чаще – и от всей души. Как когда-то у нас в пионерлагерях: хороший вожатый – это который умеет пионерам после отбоя такую страшилку рассказать, чтобы все до самого рассвета из-под одеяла носа высунуть боялись!

В общем, культура «пугалок» у японцев развита хорошо. Нетрудно представить, почему. Века междоусобных войн, высокая смертность и уличная преступность, законов как таковых нет, а уживаться как-то надо – что в деревне, что в большом городе. Вот и создаются поверья и суеверья – «пугалки» как некая общепринятая мораль, причём уже за пределами какой-либо религиозности. По большому счёту, кайданы – это японское «что хорошо, что плохо». Будешь зло творить, портить жизнь другим – может, на этом свете и отвертишься, но призраки с того света смотрят на тебя, твоя карма тебя настигнет, и час возмездия придёт… Или вы не слышали, что случилось с тем богатым господином в Идзу?

Нанял богатый самурай себе в дом служанку Окику́ – юную, симпатичную. И давай вокруг неё увиваться. А та ни в какую: дескать, жених у неё, нельзя ей, и вообще, говорит, я у вас только работаю, и как мужчина вы мне не интересны.

«Не понял! – отвечает хозяин. – Ты у нас за что отвечаешь? Ах, за посуду? Вот у меня сервиз китайский, из десяти тарелок. Жутко ценный, дороже любого золота. Береги каждую как зеницу ока!» Сказал – и на охоту уехал. Да перед отъездом одну тарелку-то и припрятал.

И вот возвращается он с охоты, глянь – одной тарелки не достаёт.

«Разбила?» – «Никак нет, господин!» – «Украла?» – «Да как можно, господин?!» – «А ну-ка, пересчитай!»

Долго ещё глумился над девушкой самурай. Но сколько бедняжка ни пересчитывала – одной тарелки всё-таки не хватало.

И вот, за кражу таковую, связал самурай бедняжку Окику́ – да и утопил в глубоком колодце. Будет, мол, знать, как отказывать в ласке такому достойному самураю!

Но в ту же ночь со двора, где стоял колодец, послышались страшные стоны. Это дух убиенной Окику всё пересчитывал, снова и снова: «Одна тарелка… Две тарелки… Три тарелки…»

Целый месяц призрак Окику́ не давал самураю заснуть. Её жуткий загробный голос досчитывал до девяти, а потом вылетал и громил весь дом в поисках десятой тарелки.

Так продолжалось каждую ночь, и уже очень скоро злобный убийца поседел как лунь, а затем и сошёл с ума.

Это – один из самых знаменитых кайданов XVI в. Примерно с десяток таких историй вошли в классику литературы и кино, их до сих пор периодически ставят на разных сценах в театре Кабуки. Но так же, как в своё время бродячие рассказчики, у каждого театра режиссёр свой. Один так приврёт, другой этак досочинит, лишь бы дополнительного ужасу подпустить. Вот и гуляет история бедной Окику́ по всей Японии, рассказанная то так, то эдак. В одной постановке она разбила-таки тарелку сама, а в другой – он её обманул, лишь бы добиться желаемого. В третьей версии он её утопил, а в четвёртой она утопилась сама – от стыда и отчаяния. Но в колодце она оказывается в любом случае и тарелки считает исправно, а злобный и похотливый самурай получает по заслугам без вариантов.

Отличительная черта кайдана – это концепция кармы и воздаяния. Этакий «сарафанный закон»: будешь делать зло – пожалеешь! В тюрьму, может, и не угодишь, но Карма одна, и против неё не попрёшь. Воздаяние – практически обязательный элемент финального действа в любом кайдане. Как мораль в любой басне – от Эзопа до батюшки Крылова. Даже там, где бессильны люди, призраки всё-равно будут мстить.

«Кайдановый стиль» прекрасно уживается и с современными декорациями. Взять хотя бы всем известный японский фильм ужасов «Звонок», где для возмездия в реальность выскакивает призрак героини фильма с видеокассеты. Или, скажем, японский «ужастик», который мне довелось недавно переводить, под названием «Кровососущая глина» – о скульпторе, придумавшем глину, высасывающую жизнь из всех, кто к ней прикасается.

Одним из главных «разработчиков» кайдана как литжанра ещё в начале XVIII в. был сын богатого торговца, получивший хорошее для своего времени образование. Звали его Акина́ри Уэ́да. Жизнь его получилась бурная и разноплановая, но был в ней и плодотворный период, когда Уэда преподавал и записывал фольклор, странствуя по деревням.

Два самых знаменитых из его сборников – «Луна в тумане» и «Рассказы о весеннем дожде» – переведены на русский несколькими сильнейшими японистами, включая Аркадия Стругацкого, а стихотворные вставки на русском исполнила Вера Маркова. Оба сборника изданы в одном томе, который периодически переиздаётся, так что интересующимся японским менталитетом очень её рекомендую.

Случайно или нет – отдельный вопрос, но именно к кайданам уводит одна из тропинок в творчестве такого мэтра современной мистической прозы, как Харукими Мураками. Как признается он сам, по крайней мере в двух его романах («Кафка на пляже» и «Убийство Командора») он использовал фольклорные сюжеты кайданов, а именно из Акинари Уэды взята история об ожившем монахе, которого когда-то мумифицировали заживо. А ещё в конце 1990-х гг. в одном из интервью Мураками признался, что его дед был буддийским священником и владел небольшим храмом в Киото. А при том храмчике было небольшо кладбище. И сам Харуки в детстве любил читать именно рассказы-кайданы Акинари Уэды. Оказывается, на этом кладбище и был похоронен Акинари Уэда. Вот такая «кайданная» связь протянулась меж двух писателей через два с половиной века. Что это – Карма или всё же случайность? Ёкай его знает…

Так или иначе, кайданы – это обязательно встреча с потусторонним миром. Чаще всего в них фигурируют сущности под названием «юрэ́й» – призраки умерших людей. Заметим, ёкаи – понятие общее, оно включают и оборотней, и демонов, плотских и не плотских – всякую нечисть вообще, включая юрэев.

Юрэй – не просто душа покойника. Это неуспокоенный дух человека, либо умершего смертью насильственной или в результате обмана, либо над ним совершили колдовской ритуал. Отдельной группой среди юрэев выделяют души утонувших или утопленников. Эти юрэи – самые буйные и неприкаянные, – ведь на океанском дне их тела найти невозможно, а значит, ни похоронить, ни отмолить по обычаям предков их тоже нельзя.

В целом же юрэи – это души мертвецов, не нашедшие покоя. Почему же они не могут обрести покой? Потому что они были лишены его в момент смерти. Согласно верованиям Синто, все люди имеют душу, которая называется «рэйко́н» (霊魂 – букв. «священный дух»). После смерти рэйкон покидает тело и отправляется в синтоистское Чистилище, где дожидается надлежащих обрядов, которые позволят ему пройти в Царство Мёртвых. Если все ритуалы были выполнены правильно, – он соединяется со своими предками и становится покровителем живых членов семьи.

Очень показательным для такого мировоззрения было, к примеру, поведение тех же японцев в Сибири. Среди старых сибиряков – вплоть до Крайнего Севера – ещё встречаются люди, которые помнят, как они работали с японскими пленными, строили вместе очередные наши «бамы» и «транссибы» вплоть до их репатриации в 1956 г. Согласно их воспоминаниям, японцы, погибавшие от холода, голода или невыносимой работы в тайге, перед смертью умоляли своих соплеменников сохранить какую-то частичку их тела, любую мелочь – ногти, зубы, волосы, – и сложить в мешочек, чтобы потом, добравшись до Родины, они передали тот мешочек семье покойного. «Что-нибудь от меня должно лежать в семейной могиле!» – просили они. В этом случае, согласно вышеописанной логике, ритуал будет выполнен, разрозненные души соединятся – и усопший сможет стать покровителем ныне живущих членов семьи.

Как мы уже упоминали, земли в Японии мало, а хоронить в земле труп негигиенично: после очередного наводнения или цунами могилы выворачивает, и всё начинает гнить. Поэтому так уж сложилось веками, что японцы своих мёртвых сжигают. Всё, что осталось от человека, складывается в урну, а урна ставится в семейный склепчик, который и считается общей могилой. Так, на одном квадратном метре может пометиться прах двадцати человек одной семьи или даже одного рода в нескольких поколениях. С одной на всех фамилией на надгробье.

В самую жаркую неделю лета – в июле или августе, кто где, – практически вся Япония, тотально, отмечает праздник общения с умершими – Обо́н. Длится он от трёх дней до недели. Как правило, в эту неделю все стараются взять отпуска, чтобы вернуться к могилам предков – как правило, в сельскую местность.

Этому празднику тысячи лет. И не случайно действие в кайданах чаще всего происходит в Обон. Ведь именно тогда души умерших навещают людей. А те из них, кто не упокоился, действуют особенно назойливо, проявляют себя по-разному – и, в отличие от «умиротворённых» покойников, могут живым сильно навредить.

Одно из ярчайших свойств юрэев, которое часто используется в кайданах, – это их несокрушимое стремление добиться желаемого. Юрэй застревает на земле до тех пор, пока не достигнет цели, ради которой он существует. Никакой логики в его действиях не прослеживается, у него вообще нет мозгов – лишь одно желание добиться своего. Его цель переполняет всё его существо, лишая многогранности чувств, и он выглядит тупым, когда разговаривает.

Цель эта может быть различной: покарать убийцу, дать знать людям где лежит непогребённое тело, передать какое-то важное послание другу или любимому, указать на клад, ради которого он погиб. Некоторые юрэи просто не могут смириться с фактом собственной кончины – и преследуют живых родственников, сжигаемые злобой и завистью. Такие призраки будут насылать на собственную семью болезни и несчастья, пока не изведут всех.

Это самый вредный тип призраков, так называемые «га́ки» (餓鬼) – «страждущие», или «голодные» духи. Особая группа духов, которые стали такими не от страстного желания, а в наказание. Голодные духи воплощают буддийскую мораль, согласно которой человек за свои грехи в жизни нынешней наказывается в жизни будущей. В них перерождаются люди жадные, корыстные, себялюбивые и предающиеся чревоугодию. Став духами, они либо страдают от голода, который никак не могут утолить, либо обречены есть отбросы и мертвечину, корчась от омерзения. Поскольку никакой сверхцели, кроме избавления от мук, у них нет, единственный способ дать им покой – провести Сэга́ки, то есть ритуал Кормления Голодных Духов. Для этого ритуала приглашаются опытные монахи, которые уже «собаку съели» на том, как и чем этих злобных кадавров кормить.

Первым, кто поведал людям Запада о кайдане и вообще о японской культуре рассказывания страшных историй, был журналист, прозаик, переводчик и востоковед Лавкадио Хёрн (1850–1904). Жил он в США, но родился в Греции, а по крови был наполовину ирландцем. У нас его многие знают – по крайней мере, родители упоминали ещё в 1970–1980-е гг., – по «японским страшилкам» из книги «Пионовый фонарь». Так назывался первый – как на Западе, так и в России – сборник кайданов, которые ещё в начале XX в. перевёл с японского на английский Лавкадио Хёрн.

Интереснейший был человек! Воспитанный в традициях греческого православия, он какое-то жил в Америке среди ирландских католиков, а под конец жизни ударился в буддизм. Ещё в детстве, в уличной потасовке, лишился одного глаза. Болел оспой и лежал при смерти, но его выходили и отмолили знакомые монахи, хотя все надежды уже пропали. Сам он считал своё выздоровление чудом, относился к нему очень сакрально – и до конца жизни верил в то, что чудеса возможны. И хотя Лавкадио Хёрн прожил всего 54 года, он успел пролететь по небосклону жизни ярчайшим метеоритом. Как блестящего журналиста его командировали в Японию, где он овладел языком, женился на японке, стал первым преподавателем английского языка в токийском университете. А в свободное время совершенствовал свои дух и тело единоборством айкидо.

Жил он в префектуре Симанэ́, в небольшом городке, где был свой самурайский замок. И особенно обожал эти места как провинцию, бережно хранящую свой фольклор. А разговоры с женой частенько начинались с её фразы: «А вот моя прабабушка рассказывала…» – и тут же перерастали в работу.

И то, что Лавкадио Хёрна переводили и издавали у нас ещё в советские времена, было очень здорово. Этот ручеёк к нам всё-таки пробился, несмотря на все войны и политические разногласия. Хочется сказать огромное «аригато́» Лавкадио Хёрну за то, что открыл и для нас эту уникальную и потаённую струнку японской души и культуры Японии в целом.

Как же выглядят японские призраки? Некоторые их портреты мы можем встретить на гравюрах ведущих японских художников – Хокусая, Утагавы, Цукиоки. Но самая знаменитая их галерея, пожалуй, принадлежит резцу Хокусая – это серия «Сто историй о привидениях». На одной из этих работ мы, кстати, узнаем бедняжку Окику́. Вот она вылетает из колодца, считая тарелки. А ног у неё нет. Примерно с начала XIX в. японцы начали изображать своих привидений безногими. Почему – объясняют по-разному, но в данном случае она из колодца вылетает так, что ноги ей вообще не нужны.

Второй, тоже очень известный хокусаевский призрак – женщина, которую убил муж, заподозрив в измене. И хотя жена оставалась перед ним чиста, он не поверил ей – и отрубил бедняжке голову. Эта голова превратилась в фонарь, который долго изводил убийцу и в итоге отправил его на тот свет.

Третьим всемирно известным портретом юрэя можно назвать гравюру Суу́си Сава́ки. Это Юки-Онна (雪女), то есть Снежная Дева – женщина, которая замёрзла в горах и превратилась в призрака.

История о Снежной Деве, кстати, вплетена в знаменитый, классический фильм-антологию Масаки Кобаяси 1964 г. «Кайдан». Который (как и мосфильмовский «Вий» 1967 г.) в СССР показывали с ограничением «детям до 16-ти» – просто потому, что смотреть его очень жутко. По крайней мере, по тем временам. Хотя сейчас это выглядит просто как очень красивая сказка, в которой мастерски, всеми средствами на зрителя нагнетается мистический страх.

Название фильма можно встретить и в написании «Кайдан». Но это, по-моему, уже влияние корейского. Возможно, японский фильм переводили с японского на корейский, потом на английский, и уже потом – на русский. Увы, с японской культурой такая чехарда происходит довольно часто (как и в случае с «Унесёнными призраками»), а грамотных востоковедов у нас по-прежнему не хватает, поэтому «едим что дают».

Фильм состоит из четырёх новелл, все четыре – из сборника Лавкадио Хёрна. Пробежимся по ним, чтобы представить себе «кайданную кухню», а также и для того, чтобы опознавать эти активнейшие бродячие сюжеты и в других произведениях искусства.

1. Чёрные волосы

Молодой самурай бросает свою жену-ткачиху, чтобы жениться на богатой наследнице и вырваться из нищеты. Новый брак оказывается несчастливым, и после годов, проведённых на дальней службе, он возвращается в Киото к первой жене, которая всё также красива и любит его. Женщина прощает и принимает раскаявшегося мужа. Проснувшись по утру, он обнаруживает, что дом давно заброшен, а от жены остался только скелет истлевшей одежды и копна прекрасных волос.

2. Снежная Женщина

Два лесоруба замерзают в лесу, старший погибает, молодой встречает Юки-Онну, снежную женщину, ледяной призрак зимы, которая говорит, что пощадила его, потому что он ей понравился, но требует никому об этом не рассказывать, иначе она вернётся и убьёт его. Следующим летом он встречает красивую девушку и женится на ней. У них счастливый брак, а жена, несмотря на идущие годы и трёх детей, которые у них родились, совсем не стареет. Как-то раз он рассказывает жене о давней истории в лесу, и вдруг с ужасом понимает, что она и есть Юки-Онна, а он нарушил обещание! Она щадит его, потому что он должен заботиться о детях, но сама исчезает в метели.

3. Рассказ о Безухом Хои́ти

Сверхпопулярная история, которая упоминается, в том числе, и в повести вышеописанной Юкико Мотои. «Разве всё не так, как в том кайдане о Безухом Хоити?» – спрашивает героиня в рассказе 2016 г. Прекрасный пример того, как сюжеты старинных кайданов гуляют по народному подсознанию до сих пор.

А бродячий слепой певец-музыкант Хоити потерял свои уши не сразу. Поначалу он просто ходил по городам и сёлам со своей лютней «би́ва» и исполнял людям сказы на основе великих событий – о давно прошедшей войне кланов Тайра и Минамото. Этакий местный Гомер, слушать которого все любили.

Но однажды он забрёл в монастырь, где отмаливали самураев Тайра. Услышали призраки воинов, как красиво он их воспевает – и заставили его петь песни целую ночь. Да так при этом заколдовали, что бедняга и остановиться не мог – всё пел и пел. Лишь на рассвете приполз он к монахам еле живой и взмолился: «Что мне делать? Ещё одной такой ночи я не переживу!» И тогда монах расписал всё его тело буддийскими сутрами – затем, чтобы призраки его не увидели.

Весь день покрывал монах тело певца священными знаками, но так спешил, что совсем забыл про уши. И когда явились призраки к Хоити в ночи, они не увидели его самого, а увидели только два его уха, торчавшие в воздухе. Отрубили они тогда певцу эти уши – да и удалились восвояси.

С той ночи безухий Коичи стал ещё популярней – ведь теперь он лично знал воинов, о которых пел! Так и стал Хоити знаменитостью, но уже без ушей.

4. В чашке чая

Начало XX в. Писатель читает старинную историю. Герой истории, Самурай, увидел в чашке чая отражение какого-то незнакомца. И в тот же вечер этот Незнакомец пришёл к самураю во время ночного дежурства. Узнав его, Самурай попытался его убить, но едва меч коснулся противника, как тот растворился в воздухе. На следующий день в дом Самурая пришли трое слуг Незнакомца. Самурай попытался убить их, но слуги исчезли – и тут же явились снова…

На этом старинная история обрывается. В дом Писателя приходит Издатель, но хозяина дома не застаёт, а хозяйка удивляется, куда же ушёл её муж в новогодний день. Издатель берёт со стола и читает рукопись, уже дописанную Писателем. В ней автор оставляет за каждым читателем возможность закончить ту старинную историю так, как ему больше нравится. Финал фильма: хозяйка с издателем поочерёдно заглядывают в котёл с водой, пугаются и убегают. В котле – отражение писателя.

Впрочем, как уже сказано, ёкаи – это в принципе любые сверхъестественные существа. Помимо душ покойников, существует ещё и огромное множество других привидений, никогда не бывших людьми.

Так, отдельной и очень популярной группой привидений выступают ожившие старые вещи, которые назваются «Цукумогами» (дословно – 付喪神 цу́ку-мо́-ка́ми, или «дух, оплакивающий вещь»). Любопытно, кстати, что лишь в этом, особом случае в названии нечисти присутствует слово «ками», то есть «святой дух». Во всех остальных названиях ёкаев никакой «святости», как правило, не наблюдается.

А всё именно потому, что Цукумогами – это старые вещи, в которые вселился оплакивающий их дух. Если помните, в начале книги мы говорили об эстетике «саби-ваби» – и подчёркивали, какую серьёзную роль для японцев играет архаика, когда та или иная вещь сохраняет в себе историю, случившуюся давным-давно. То есть для них это – ожившая вещь.

Зачастую в призрака-цукумогами превращается какой-нибудь артефакт – вещь, служившая человеку в течение очень долгого срока, от ста лет и более. Так долго, что в итоге эта вещь оживает и обретает самостоятельное сознание.

А это уже напрямую линкуется с понятием японского «кокоро» – суть любой вещи, её сердцевина, её «самость». Например, вот этот стакан с чаем тоже имеет своё кокоро. Зачем-то же его сделали. Его кокоро – в том, чтобы его было удобно держать в руке, удобно из него пить. Если стакан выполняет своё предназначение – он мне нравится, а благодаря ему я рассказываю вам то, что, надеюсь, нравится и вам. То есть кокоро стакана с чаем – живое, оно бьётся и хорошо выполняет свою роль.

В принципе, любой объект возрастом от ста лет и более – от меча самурая до детской игрушки – может превратиться в цукумогами. В отличие от вещей, заколдованных кем-то, они – абсолютно самостоятельные существа.

Но так или иначе, в подавляющем большинстве случаев цукумогами – это вещи, которые забыты, заброшены или потеряны. Вот почему их «оплакаивает» вселившийся дух. И поэтому же их нужно скорее вернуть хозяину, иначе этот дух останется неуспокоенным – и начнёт вести себя, как злобный юрэй.

Классификацией цукумогами, как и созданием их портретов, особенно увлечённо занимался уже знакомый нам Сигэру Мидзуки.

Абу́ми-ку́ти – пушистое существо, в которое превратилось стремя военачальника. Прошло много лет, а нога хозяина всё не возвращается в стремя, но призрак стремени готов ждать его вечно.

Бакэдзо́ри – танцующие соломенные сандалии. Чтобы этот призрак был доволен, держите вашу обувь в чистоте. Иначе он утащит у вас из дома вообще все сандалии, ботинки и гэта. В чём тогда ходить будете?

Знаменитый Ка́ппа, человек-лягушка, описанный ещё в новеллах Акутагавы, также часто причисляется к племени цукумогами – уже потому, что как раз и является духом, который оплакивает ванны. В старину японские ванны изготавливались из дерева – по принципу бочек или кадок. Дерево ухода требует! Заплесневеет ваша ванна – придёт каппа и утащит вас через донную дырочку в ближайшую речку.

То есть, как видим, все эти страшилки неплохо дисциплинировали людей. Рассказанные ещё в раннем детстве, они не позволяли людям чересчур расслабляться, лениться. Свои страхи японцы поставили себе же на службу – и начали тренировать ими свой же самоконтроль.

Поэтому утверждать, будто рассказы о японской нечисти – это циничная игра на низменных инстинктах, было бы очень неправильно. Японцы – народ чрезвычайно рациональный. Они не стали бы тратить столько времени на увлечение чем-либо бесполезным, а уж вредоносным или непедагогичным – тем более. И для людей, обладающих тонким чутьём, даже бесконечная галерея леших, чертей и прочей нечисти обладает своей позитивной эстетикой – и несёт свою очистительную нагрузку.

Вот что, сдаётся мне, имела в виду Юкико Мотоя, когда её героиня «Брака с другими видами» в финале повести взбирается на гору, в самой чаще которой скрывается крохотная молельня «Храма входа в Небесный Утёс»:

«Шаг за шагом подошвы моих кроссовок утопают в мягкой земле. И чем выше мы поднимаемся – тем острей ощущается в воздухе кислород. Я наконец-то осознаю, что вдыхаю не просто воздух, а сами эти деревья, эту землю – и всё, чему стать обратно землёю ещё предстоит».

Во что играют японцы?

Козни японского азарта

Во что японцы играют – как в детстве, так и до седых волос? Что для них, вообще, игра?

Частично мы коснулись этой темы, когда вспоминали жизненный путь «гуру оригами» Акиры Ёсидзавы, заразившего своей «игрой в бумажки» миллионы людей на Земле, включая кардиохирургов и проектировщиков космических кораблей. Но всё-таки это – путь гения. Теперь же попробуем отследить, в какие игры (уже помимо оригами) самые обычные японцы играли – и продолжают играть до наших дней.

Первое, что бросается в глаза, – это игры на ловкость, цепкость и выживание. И второе, хотя зачастую и переплетённое с первым, – игры на создание новой реальности.

А начнём мы наш «игровой трип», ни много ни мало, с мифа о рождении Японии. Точнее, с пародии на него. Тоже ведь игра, если уж на то пошло.

Пародию эту я увидел однажды в авторской колонке газеты «Ёмиури» на английском языке. Сочинили её уже в наше время иностранцы, много прожившие в Японии и обалдевшие от специфических оттенков японской жизни.

Эту газетную вырезку я сохранил. Вместе с датой в углу колонки.

И был Идзана́ги чуть сильнее, а Идзана́ми чуть красивее. И наградило небо бога Идзанаги священным мечом А́мэ-но-нубо́ко. И поднялись молодые на плавучий небесный мост А́мэ-но-укиха́си и взялись за руки. И взял Идзанаги свой меч и отсёк у Идзанами пышную прядь её прекрасных волос. И упала та прядь волос в океан, и превратилась в сеть железных дорог.

Так появилась Япония.

01.04.2004 (April Fool’s Day)

«На самом же деле», если кто помнит, капли с копья Идзанаги упали в океан, превратились в острова, и так появилась Япония.

Но как ни забавно, – да, иностранцы, пожившие немного в Японии сегодняшней, начинают воспринимать эту страну где-то приблизительно так.

Ибо с технической, да и с чисто визуальной точки зрения – главной игрой, переломившей ход японской истории и превратившей феодально-самурайскую, захлопнутую от всего мира страну в нынешний «рай бытового пацифизма» и вторую экономику мира, – явилась Игра в Паровозик.

Именно технология железных дорог преобразила облик страны и её городов. Сегодняшние японские поезда – всенародно любимый транспорт, объединивший под крышами своих вагонов практически все слои общества – и обладающий уникальным, «чисто японским» дизайном.

Исторической справедливости ради стоит упомянуть, что первую паровую машину японцам продемонстрировал ещё в 1853 г. наш дипломат и адмирал Евфимий Путятин. Именно он пригласил небольшую компанию японцев на борт своего корабля, стоявшего с дипломатической миссией в порту Нагасаки. Там же присутствовал и один из двух японских изобретателей, которые 17 лет спустя начали разрабатывать и первый японский паровоз.

Однако уже в следующем 1854 г. коммодор ВМС США Мэттью Перри, давно уже требовавший открыть страну для торговли, посетил Японию в очередной раз – и пригласил членов правительства поближе познакомиться с достижениями Запада.

Среди предметов, переданных в дар правительству сёгуна американцами, сильнее всего японцев поразили «Миниатюрный паровоз, вагон и тендер», к которым прилагалась круговая железная дорога около 100 метров длиной.

И хотя, как писал в своих хрониках сам Перри, тот «игрушечный паровозик» был «настолько мал, что едва вмещал шестилетнего ребёнка», некоторые из чиновников всё равно хотели на нём прокатиться. Позабыв о самурайском достоинстве, они катались на крыше этой детской машинки, «придерживая свои просторные балахоны, которые развевались на ветру во время езды по кругу, и не могли сдержать радостных возгласов при каждом вопле парового свистка».[2]

Этот подарочный поезд сыграл огромную роль в разжигании обширного недовольства, которое и привело к свержению власти военных и революции Мэйдзи в 1868 г. Для образованной японской элиты сей «милый подарок» был очевиднейшим свидетельством технической отсталости Японии под гнётом сёгуната. Всем японским интеллектуалам стало окончательно ясно: политика «сако́ку» (изоляции страны), проводившаяся с 1635 г., дала трещину по всем швам.

Именно поэтому с 1868 г., как только власть была передана императору Мэйдзи, японцы начали переговоры о строительстве своей железной дороги – при участии английских инженеров. И уже в 1871 г. запустили у себя первый паровоз. Между Йокогамой и Токио, по ветке длиной в 29 киломтеров, забегал одновременно и товарный, и пассажирский состав.

И колёса завертелись. Уже к концу XIX в. свои, внутренние поезда разъезжали по всем основным японским островам – Сико́ку, Хо́нсю, Кю́сю. А уже в новом веке японцы начали соединять эти острова единой железнодорожной сетью между собой, строя гигантские железнодорожные мосты, благодаря чему страна совершила мощнейший промышленный скачок.

В 1910-е гг. игра в Японский Паровозик приобрела уже международный масштаб, поскольку Япония начала осваивать аннексированную Корею. К началу Второй мировой войны она фактически «заковала» в свои поезда сначала весь Корейский полуостров, а затем и Маньчжурию.

В начале войны нечто подобное ожидало и Дальний Восток России. Известно, что в планах императорской армии и кабинета министров тех военных времён стояла, в числе прочего, задача прорубить тоннель на Сахалин, а уже оттуда – на материк. И в результате именно по тоннелям, что куда надёжнее сверхдлинных мостов, напрямую соединить Японию с материком.

Как известно, сбыться этим планам было не суждено: в 1945 г. военная машина Императорской армии оказалась разгромлена, и Япония капитулировала.

Однако уже запущенный Японский Паровозик было не остановить. В новой Японии он стремительно и успешно перешёл на рельсы мирного технологического прогресса. И в том, что за какие-то 30 послевоенных лет Япония поднялась из полнейших руин до уровня второй экономики мира, огромная заслуга Его Величества Японского Паровозика. Очень быстро объединив страну, он стал организатором и воспитателем всей японской нации в целом.

Вот, например, сегодня из-за дорожных пробок я опоздал на важную встречу. Аж на 15 минут! Здесь, в России, это мелочь. Но для японца – это полная «потеря себя», потому что в Японии это просто-напросто невозможно, даже если очень постараться. «Или ты не знаешь, как пользоваться нашими поездами?» Куда бы ты в Японии ни собрался – хоть через всю страну! – весь свой маршрут ты можешь рассчитать с точностью до минуты. И знать заранее, что ровно в 17:55 ты будешь именно там, где тебе назначено на 18:00.

Благодаря Японскому Паровозику ты можешь позволить себе быть пунктуальным. Беречь каждую минуту чужого времени – и ожидать от других того же. И японские дети учатся этому чуть ли не с пелёнок.

Один из лучших примеров японского паровозного апофеоза – вокзал Наго́я. Крупнейшая в мире метро- и железнодорожная станция, общая площадь – 4,5 тыс. квадратных метров. То есть станция размахом более чем 2 на 2 километра, от которой разбегаются во все стороны не только ветки метро, но ещё и междугородние поезда. Не выходя из метро, можно уехать хоть на Хоккайдо. И прибыть куда тебе нужно минута в минуту.

И дети с раннего возраста наблюдают, как здесь всё бурлит и шевелится, и учатся этим пользоваться.

Это я всё выруливаю обратно к нашей главной теме – в какие же игры играют обычные японские дети, и какие «героические» задачи ставятся перед ними с малых лет.

Ведь не зря же по всему миру гуляет байка о том, что до пяти лет японским детишкам разрешается всё, а потом у них начинается «закрутка японских гаек».

Отчасти можно так говорить. Но помня при этом: Японию постоянно трясёт, и никто не знает, когда будет следующий толчок. Представьте: прямо сейчас мы с вами разговариваем, а через пять минут на нас может обвалиться потолок, и мы будем вытаскивать друг друга. Может, я вас, а может вы – меня. Зачем же я сейчас буду делать так, чтобы потом меня никто не захотел вытаскивать?

Уже это осознание ценности каждой секунды прививается детям с малых лет. И уже это очень сплачивает людей, организовывает и дисциплинирует детей, когда они начинают хоть что-то соображать, то есть как раз примерно лет с пяти. А уж потом подключается вся система воспитания, муштры, корпоративной этики и так далее.

Поэтому – да, большинство самых мелких детишек и правда растут в своё удовольствие, и взрослые балуют их лакомствами, подарками. И, конечно, игрушками. Но при этом – смотри, сынок, как мы, взрослые, крутимся. Внимательно смотри. Как мы вертимся и лезем из шкуры вон, постоянно перестраивая эту бесконечно разрушающуюся реальность. Вот тебе роботы-трансформеры. Понял, как это делается? Когда дом завалился справа, то восстанавливать его лучше слева, потому что скала позволяет. То есть переделывай всё моментально – да при этом будь готов в любую секунду отпрыгнуть, отскочить, отвернуться…

Так, самые популярные уличные игры на ловкость, реакцию и подвижность – это, пожалуй, ко́ма и кэнда́ма. Обе игры появились в Японии ещё в период Эдо и постоянно совершенствовались технологически.

Ко́ма – волчок, плотно обвязанный верёвкой, который раскручивают резким движением запястья. Дети рисуют на земле круг и крутят в нём свои кома (бэй-гома), сталкивая их друг с другом. Побеждает тот, кто первым выбьет кому соперника из круга.

Это идеальная игра для развития мелкой моторики рук – а заодно и вестибулярного аппарата. Усердно тренируясь и соревнуясь между собой, японские сорванцы нередко играют в кому на деньги – а самые умелые сколачивают на коме свои первые уличные капитальцы. Неудивительно, что и сами волчки становятся предметом торга. Их разделяют на ранги и чеканят как монеты, заказывая у лучших мастеров. А также утяжеляют свинцом и натирают воском, чтобы легче рассчитывать скорость вращения.

Кэнда́ма (剣玉, буквально – «мечемяч») – игрушка с туманной историей происхождения. Одна версия гласит, что её придумали французы, а другая – что это изобретение китайцев. Впрочем, обе версии сходятся в том, что она прибыла в Японию из Китая по Шёлковому пути примерно в XVII в., хотя до детей добралась не сразу. Поначалу в неё играли взрослые японцы, причём увязывали правила с выпивкой: кто не мог поймать шарик в чашечку, должен был выпить стопку сакэ – и начинать всё сначала.

Сегодняшние кэндамы имеют великое множество модификаций, шагнувших далеко вперёд в сравнении с китайским оригиналом. Тут нам и светящиеся, и стеклянные, и с таким запутанным дизайном, что глаз сломаешь, пока поймаешь, – то есть рассчитанные на уровень «Бой с тенью», или игра вслепую.

Или возьмём, казалось бы, самые обычные кости, по-японски – «тёха́н». Поначалу и у японцев были только классические два кубика с шестью цифрами. Самая простая игра, почти что варварский метод. Два кубика в стаканчике. Две ставки – да или нет. Или ты выиграл – или проиграл. Ещё примитивней, чем наши напёрстки.

Поначалу, конечно, как и везде в мире, даже это породило волну дикого азарта у простого народа, который жаждет играть, не задумываясь, на удачу – повезло или не повезло. Так же, через кости, частенько разрешались и «зависшие споры» между людьми, решить которые по-другому не получалось. Просто в итоге один из них оказывался тупо прав, а другой так же тупо неправ. Раз, два – и никаких дальнейших споров. Только чёрное или белое.

Но уже к ХХ в. японцы стали усложнять сами эти кубики так, чтобы дело не сводилось к одной лишь двоичной системе. Жизнь-то гораздо сложнее, рассудили они. Особенно в густонаселённой стране, где все и живут, и работают, и отдыхают кучками – так, что яблоку негде упасть. Куча ситуаций, когда надо кооперироваться, а не делиться на чёрное и белое! А выбывать или побеждать нужно и второму игроку, и третьему, и четвёртому. И вот уже это не кубики, а какие-то многогранники, которым даже названия сразу не подберёшь. И разыгрываются они уже не между двумя, а между несколькими людьми – чей-то ход, чей-то кон…

Или знаменитая игра, в которую играли ещё в XIV в. при дворе китайской династии Мин. У нас она известна как «Камень, ножницы, бумага», а японцы называют её «дзян-кэн». Здесь уже выбор, как мы знаем, из трёх: бумага покрывает камень, камень ломает ножницы, а ножницы режут бумагу. В это можно играть и вдвоём, и втроём. И всем вокруг сразу ясно, кто победил, а кто выбыл.

Как показывает история этой игры, французы придумали вариант этой игры уже из четырёх фигур – «колодец-камень-ножницы-бумага». По принципу: колодец который топит ножницы и камень, и накрывается бумагой. Американцы придумали вариант из пяти. Ну, а в современной Японии нередко можно увидеть, например, вот такие эволюции выбора – для коллектива из двух, а то и трёх десятков людей.

Любопытно, что именно в Японии в 2013 г. был сконструирован робот, побеждающий человека в «камень, ножницы, бумага» со стопроцентным результатом. Вот только выигрыша он достигал вовсе не с помощью какой-то гениальной математической стратегии. Он просто анализировал движения человеческой руки с помощью высокоскоростной видеокамеры…

Итак, мы увидели игры подвижные, затем игры азартные. Теперь посмотрим на игры интеллектуальные.

Прежде всего это, конечно, японские шахматы «сёги». В отличие от всем известных индоевропейских шахмат, у них похожие, но всё-таки очень свои правила, привыкаешь к которым не сразу.

Лично меня пару раз усаживали за эту странную доску – девять на девять клеток – и объясняли, что куда и как ходит. Естественно, оба раза я продул нещадно – и потом ещё долго мотал головой, возвращая мозги на место. Но, как говорится, опыт есть.

У каждого игрока в начале партии – по двадцать фигур. Один король, одна ладья, один слон, ферзя нет, два золотых и два серебряных генерала, два коня, две стрелки и девять пешек. Различаются по размерам: чем важнее фигура, тем она крупнее. Все фигуры у обоих противников одного цвета. Где на доске «чёрные», а где «белые» – можно понять по общему наклону фигур, которым обе армии друг против друга развёрнуты.

Конечно, что касается шахмат – как индийских, так и японских «сёги» – стоит заметить, что в последнее время их популярность в мире падает. Потому что после всех этих поединков Гарри Каспарова с компьютером и так далее стало ясно, что по крайней мере в шахматах компьютер научился обыгрывать человека. Всё! Все возможности просчитали.

А вот в такой игре, как «го», компьютер ещё не обыгрывает человека! Потому что ГО – это игры с Пустотой. Каждый чёрный камешек надо окружить белыми фишечками, создавая вокруг него пустоту. Я не буду сейчас углубляться, но для примера: Стив Джобс, как известно, был большой любитель го. А ведь он был отцом «Эппла» – компьютера, созданного для служения искусству. Не для технократических или бухгалтерских заморочек, как, по большому счёту, «Виндоуз» у Билла Гейтса. А для создания красоты.

Не случайно эта игра – древнейшая из настольных игр, дошедших до наших дней. По некоторым оценкам, её придумали в Китае чуть ли не 5 тыс. лет назад! Но, как ни странно, вплоть до ХХ в. неё играли только в Восточной Азии.

И – видимо, точно так же не случайно – в наши дни, если кто заметил, во всяческих футуристических фильмах очень любят показывать, как кто-нибудь очень умный сидит, весь в белом – и, поигрывая в го, заправляет будущим человечества. То есть интеллектуальная элита чуть ли не всей планеты считает игрой будущего именно го. По крайней мере, из массовых игр, которые доступны и нам, простым людям…

Но го – это, конечно, игра для людей спокойных, уравновешенных, не рвущихся за наживой. Для «умов просветлённо-астральных», если угодно. На другом же полюсе – уже из азартных игр – с ней по сложности может сравниться, наверное, только китайский маджонг.

Каких только баек и легенд не сочиняли про маджонг в самые разные времена! Дескать, чуть ли не сам Конфуций играл в маджонг, ещё за 500 лет до нашей эры. Но в итоге историки покопались – и доказали, что все дороги в истории маджонга ведут в Китай начала XIX в. В Нанкин, Шанхай и прочие злачные места, где очень много играли, прежде всего, в карты. В европейские карты – вроде бриджа и покера, а также в какие-то свои, придуманные особо изощрёнными китайскими мозгами карточные игры.

А ещё в тех шанхаях очень любили резаться в домино. И вот где-то к середине XIX в. был создан «термоядерный» синтез домино и карт. То есть сама игра ведётся костями, отдалённо напоминающими костяшки домино, но по правилам маджонг подобен покеру.

Пару лет назад мы с женой гостили в Хабаровске. И там, на китайском базаре, купили у «настоящих» хабаровских китайцев кованый чемоданчик в старинном китайском стиле, в который и помещались все эти доминушки с костями в придачу. Мы очень хотели научиться играть в маджонг. Но пока всё упёрлось в то, что в маджонг играют вчетвером! А тут карантины, эпидемии, если кто из друзей заскочит в гости, ему не до маджонга… В общем, отставили мы пока в сторону наш кованый чемоданчик – и стали играть в одинокие маджонгвые пасьянсы на компьютере. Вот и соседи у нас только в скрэбл могут играть, а китайских иероглифов боятся… Но ведь там совсем не требуется считывать иероглифы! Поэтому мы всё ждём, когда к нам придёт сразу пара гостей, как и мы, «желающих странного», и мы все наконец научимся играть в эту экзотическую игру. Всё-таки, раз «для этого танго нужны четверо» – значит, очень много случайностей собраны воедино, тут уже свой азарт, свои стратегии, свои взлёты и падения…

Я же, когда думаю о маджонге, каждый раз невольно вспоминаю Такэ́си Кита́но – японского киноактёра, играющего бандюков в фильмах про я́кудзу. А он, стоит заметить, как на экране, так и по жизни довольно безбашенный человек. И, судя по сводкам японских «жёлтых газет», регулярно – примерно раз в полгода – попадает в полицию за нелегальную игру в маджонг.

Как известно, азартные игры в Японии запрещены, но во всех злачных заведениях, в ночных клубах и так далее обязательно где-нибудь есть комнатка, куда тебя проведут, если ты «свой». И вот такие знаменитости, как Такэси Китано, в этих «закрытых клубах» играют, страсти кипят, деньги ставятся бешеные! А в клубе том – бац! – и проверочка неожиданная, порядка ради: не играют ли у вас тут, случайно, в маджонг? И вот он раз в полгода попадается и бурно скандалит в полицейских участках. Даже переворачивает столы, говорят. Всё как в фильмах. Ну, потом платит очередной штраф, да и уходит себе восвояси. А очередной скандал с большой радостью публикуют газеты, жизнь кипит, все довольны. И Такэси лишний скандальчик для популярности не помешает – и маджонг опять у всех на слуху. Саму-то игру в магазине купить можно запросто. А вот в публичных заведениях, да ещё и за деньги, играть в него запрещается.

Но все эти карты, домино и маджонги – понятно, игры азартные.

Однако есть у японцев и особо эстетская форма игры – для любителей прекрасной японской словесности.

Называют её «Ка́рута», от португальского «Karta» – обычные карточки размером с пол-ладони. Хотя и по той же Японии разные карты хордили, в том числе и игральные, в их обычном понимании. Но были ещё и сугубо японские карты, которые назывались «ута-гарута». А, как мы помним из первых глав этой книги, «ута́» (歌) – это либо «песня», либо «стих».

Главная заслуга этой игры, «ута́-га́рута», – в том, что она популяризировала высокую поэзию «вака», которую в XII–XIII вв. наконец-то стали сочинять и записывать на родном японском языке, а не на пришлом, «аристократическом» китайском, как было принято до тех пор. Уже был придуман алфавит, уже стали писать японскую поэзию по-японски. И постепенно эта поэзия пошла в народ – вместе с новой грамотой и новой игрой. Хотя поначалу, как водится, и в неё играли исключительно в высшем свете.

Чтобы эту игру начать, выбирают какую-нибудь известную поэтическую антологию. Желательно, популярного формата «Стихотворения ста поэтов» (Хякуни́н-иссю́) – и авторов, как правило, достаточно известных, которых японские дети изучают в школе, примерно как мы – наших Пушкина с Лермонтовым.

Игра же состоит в том, что берутся какие-то знаменитые строфы, которые делятся пополам – и эти половинки перемешиваются с большим количеством им подобных.

Сначала всё это писали от руки на хрупких морских ракушках. Которых, конечно, время не сохранило. А позже стали заказывать для рубашек этих карт гравюры на дереве или бумаге, и как раз эта красота дошла и до наших дней.

И вот представьте: вы игрок. Если вам выпала строка «я помню чудное мгновенье», не пытайтесь прикручивать к ней «в тумане моря голубом»! Проиграли? Сами виноваты! Старательней учите отечественную поэзию…

Вот так, благодаря игре, простой люд начал штудировать свою классику. Сегодня для «утагаруты» уже выбираются и другие поэтические форматы, кому что нравится. Не нравится мальчикам любоваться сакурой под одинокой луной? Ладно, вот вам эпические поэмы о битвах Тайра и Минамото, про которые тоже много чего героического сочинялось. Главное – ты сам в этих стихах разбирайся хотя бы немного, иначе игры не получится.

Да и какой ты, к чёрту, мужик, если про героев великих войн ничего не знаешь?

Но что самое интересное – даже у нас в России (насколько я знаю, в Питере, Екатеринбурге, Новосибирске, Москве) существуют целые клубы любителей «утагаруты». В которых наши люди реально устраивают такие же точно поэтические турниры, причем не только японских поэтов. И даже звания получают – «рыцарь поэтического ристалища» и т. д.). При этом играют не только взрослые, но и старшеклассники, то есть и наши люди начинают знакомиться с новой игрой благодаря японской поэзии. Или наоборот, с японской поэзией благодаря игре?

Согласитесь, тут уже всё равно.

Меня другое удивляет. Почему при всей свой супер-рациональности они в своей роботехнике никак не отлипнут от навязчивой идеи создавать именно человекоподобных роботов? Зачем, к примеру, роботу на спутнике Урана руки-ноги? Они же там ему только мешать будут!

Нет, вот надо им, чтобы обязательно и похож был на нас, и двигался как мы – и говорил так, что от человека не отличишь. А то и музыку сочинял покруче нашего. И во все игры нас обыгрывал. Что это ещё за «комплекс бога»? По образу и подобию? Но – копия должна быть лучше оригинала?

Или они всерьёз думают, что таким образом лучше познают самое себя?

Не знаю, не знаю… Всё-таки чем умнее эти роботы становятся, тем меньше хотят заниматься нашей работой. И играть в наши игры.

Вот и шахматы загубили. А ведь такая игра была!

Полёты в войне и на миру

Крылья и паруса Хаяо Миядзаки

Япония – страна аграрная. По неписанным законам Великой Муры́[3], бытовым подсознанием японцев даже в мегаполисах рулит, как правило, мнение подавляющего большинства. А уж к своим соплеменникам, которые умудрились прославиться за рубежом, японский обыватель относится как минимум настороженно.

Ещё и поэтому за все годы жизни и работы в Японии 1990-х, а потом и «нулевых», моё удивление от этого человека только росло. Чем дальше, тем меньше я понимал: как, вообще, такой бунтарский ум, такой выскочка, как Хаяо Миядзаки, мог появиться в настолько патриархальной, консервативной стране? Да ещё и остаться собой в тяжелейшие для Японии времена? А в итоге – создать совершенно нетипичную для японского мозга вселенную, которую сами же японцы, от мала до велика, принимают теперь на ура?

А последний его фильм, «Ветер крепчает» (「風立ちぬ」 ка́дзэ татину́, 2013 г.), мне даже посчастливилось переводить. И я отчётливо помню, как к невыразимому удовольствию от перевода постоянно примешивалось недоумение.

Почему же «лебединая песнь» этого великого фантазёра – вопреки всему, что он создал до сих пор! – посвящена не будущему, не превращениям и не сказкам с волшебным концом? Или больше никто никуда не летит?

Впрочем – на слове «последний» я, пожалуй, язык прикушу. С начала 2000-х гг. каждую очередную свою работу он упорно называл «последней». А потом фильм выходил – и он, и глазом не моргнув, тут же садился за следующий…

В 2021 г. ему исполнилось 80. Он вышел на пенсию и работает дома. Наконец-то не скованный никакими дедлайнами, сидит в своё удовольствие за деревянным столом и рисует очередное кино. Рисует руками – карандашом на бумаге – без всяких компьютеров, что и составляло вот уже более полувека его неповторимый, «фирменный» стиль.

Как признаётся он сам, его нынешняя скорость работы – «минута в месяц». То есть одну минуту фильма он прорисовывает в течение месяца. Сначала делает основные наброски сцен, а потом заставляет их двигаться. Примерно так же, как все мы развлекались в детстве – в тетрадке из 40 страничек рисовали «бегущего человечка». Только в его случае и «человечки» сложнее, и «страничек» больше, и скорость движения приближена к «живому» кино.

А ведь каждый из его шедевров длился как минимум час-полтора! Вот и представим, сколько нам ждать очередного «предпоследнего» фильма. И пожелаем ему мирного неба над головой, спокойствия и здоровья.

Хотя в лучшие времена, как отмечают его друзья-коллеги, он делал и до десяти минут фильма в месяц! Тогда, конечно, его подгоняли жёсткие японские дедлайны, а сам он был моложе и крепче, да и команда помощников из студии «Гибли» так и бегала вокруг на подхвате. Теперь он один и дома – но, похоже, спорта не бросил.

Колоссально работоспособный человек. Конечно, умению пахать, себя не помня, японцев учить не нужно. Но результаты у каждого «пахаря» могут быть разными. Особенно если ворочаешь своим плугом на тесном поле среди «подавляющего большинства».

Вот и давайте попробуем отследить и понять – откуда же такой необычный японец взялся.

* * *

Начнём с триумфального.

В 2003 г., получая «Оскара» за «Унесённых призраками», Хаяо Миядзаки сказал:

«Моя жена часто повторяет мне: “Какой же ты везучий!” И я согласен с ней. Ведь мне посчастливилось застать последние полвека, когда для создания фильмов было достаточно бумаги, карандаша и киноплёнки. Но ещё больше мне повезло в том, что за все 50 лет, пока мы снимали кино, наша страна ни с кем не воевала. Да, она получала прибыль от войн. Но всё-таки ни в одной не участвовала. И уже одно это здорово помогало нам в работе».

«Полёты во сне и наяву» – вот лейтмотив даже не большинства, а практически всех его фильмов. Вся Япония знает: Миядзаки – это обязательно сказка, герои которой взлетают в небеса по каким-то очередным волшебствам, снимают чьи-нибудь колдовские заклятья, влюбляются – и снова взмывают к облакам.

И только его последний фильм, «Ветер крепчает», оказался документален и биографичен. Но не авто-биографичен, а посвящён отцу. Хотя и главный герой – не сам отец, а его коллега. Человек, который разработал «Зеро» – самый экономичный и манёвренный истребитель из всех, что летали в первые два-три года войны. Уникальную боевую машину, наводившую ужас на американские авианосцы.

Герой фильма, Дзиро́ Хорико́си – реальный исторический персонаж. На этом фото ему около 20 лет, и он – студент Токийского Императорского университета.[4]

И вот, уже на экране, он – молодой, ещё до войны, заканчивает вуз – и тут же отправляется в пригласившую его фирму конструировать «самый лучший на свете» самолёт. Всё как в жизни. Никаких чудес, и даже научной фантастики – ни на йоту.

Юный образованный романтик вовсе не думает о том, что это будет орудие убийства. Он думает над одним – что этот самолёт должен быть красивым, как птица. Эта идея съедает его целиком. Так, что он даже пообедать не может спокойно – и принимается изучать изгибы костей у скелета рыбы в тарелке, размышляя над тем, как заставить свой самолёт парить с максимальной свободой.

Всё, чем я хотел заниматься, —

это создавать что-нибудь прекрасное.

– Дзиро Хорикоси (1903–1982)

На этой сценке с рыбьим скелетом невольно задумаешься: так что же привело Японию к невыносимой, безвыходной ситуации, в которой оказались и Хорикоси, и его коллеги, включая отца и дядю Миядзаки, а позже – и сам Хаяо?

Демократические реформы Мэйдзи позволили Японии открыться миру – и открыть весь мир для себя. Люди начали выезжать за границу, учиться в лучших вузах мира. Рванул вперёд технический прогресс. После Русско-японской войны в стране пустил корни европейский театр, японцы впервые поставили «Вишнёвый сад» Чехова.

И по оценкам критиков, больше всего в той постановке публику «зацепила» сакраментальная фраза Фирса: «Эх! Маленького человека забыли…»

То была вторая, мрачная сторона реформаторской медали Мэйдзи. На общество, ещё не очухавшееся от «прелестей» феодализма, грубо и неумолимо наваливался капиталистический уклад. Миллионы людей теряли работу и голодали. Народ потянулся в эмиграцию.

И тем не менее, постепенно, год за годом, общество, слегка сходящее с ума, вроде бы начало приноравливаться к новым правилам жизни: с одной стороны, примеряло на себя какие-то ценности Запада, с другой – пыталось сохранить самобытный уклад, своё неповторимое искусство и чисто японское понимание вещей… Вроде бы. Когда бы не страшная катастрофа, случившаяся в 1923 г., известная как Большое Кантосское землетрясение.

На протяжении всей своей задокументированной истории Япония не помнит таких разрушительных природных катаклизмов, чтобы весь политический и хозяйственный центр государства превратился в дымящиеся руины.

Многовековой японский опыт гласит, что в любом землетрясении самое страшное – не сам раскол земной коры под ногами. От этого, если не зевать, ещё можно как-нибудь увернуться. Больше всего народу погибает от пожаров. Ведь дома у большинства японцев, в основном, деревянные. Разве только в столице каменные. Вот там-то и завалило больше всего народу.

В современной Японии кирпичные дома можно увидеть в основном на Хоккайдо, где трясёт меньше всего. А на большей части страны – это двух-, максимум трёхэтажные деревянные домики, которые в случае пожара вспыхивают, как спичечные коробки. Не случайно с древних времён чуть ли не самой героической профессией считаются даже не воины, а пожарные.

Именно пожары в 1923 г. полностью уничтожили Токио, Йокогаму, Йокосуку – крупнейшие мегаполисы, – и ещё восемь городов-сателлитов. 142 тыс. погибших только официально, 40 тыс. – пропали без вести. Свыше миллиона остались без крова. Около 4 млн пострадало. Материальный ущерб, понесённый страной, равнялся двум её годовым бюджетам и в пять раз превышал расходы Японии в русско-японской войне.

У сильных землетрясений первый толчок – ещё не самое страшное. Если первый толчок был коротким и мощным, а затем наступает пауза – то за эту паузу нужно во все лопатки выбежать на открытое пространство. Чтоб тебя не завалило стенами и не располовинило стёклами из дребезжащих повсюду окон.

Дальше, скорее всего, будет второй толчок – самый разрушительный. Что и произошло в 1923-м. Но тогда трясти продолжало снова и снова. За два страшных дня насчитали порядка 350 толчков.

Эту апокалиптическую картину и восстанавливает Миядзаки в одном из самых душераздирающих эпизодов фильма. Сцену с землетрясением, которая длится всего 3 минуты, создавали всей студией «Гибли» несколько месяцев. Отдельные художники прорисовывали каждую фигурку в гигантской толпе – до последнего упавшего тела, отворота кимоно и отлетевшей в сторону сандальки. В технике, поразительно напоминающей гравюры великого Хокусая.

При этом, что поражает отдельно: все механические звуки этой картины – от рёва авиамоторов и скрежета механизмов до уханья раскалывающейся земли – производятся с помощью человеческих голосов. А также – плямкающих губ, клацанья зубов, хриплого дыхания и так далее. Этот завораживающий приём Миядзаки уже частично использовал и в прежних своих работах, но именно в «Ветре» впервые распространил на всю картину. Как предельно внятный экологический мессидж – древняя, языческая молитва по всему живому, плач о грядущей катастрофе, которую накликивает человек на саму Природу своими безумными железяками.

Ведь помимо неисчислимых человеческих жертв, Большое Кантосское землетрясение привело ещё и к тому, что для наведения порядка в стране были призваны все армейские силы. Императорскую армию, и без того раздувавшуюся от патриотической спеси после победы в русско-японской войне, стали раздувать и доукомплектовывать. Япония начала скатываться в безмозглый, оголтелый милитаризм.

В 1926 г. началась эпоха Сёва – на престол взошёл император Хирохито. И все первые 20 лет его правления прошли под знаком нарастающей военной мощи и тотальной жестокости.

Японцы вторглись в Китай. Несмываемым японским позором в мировую историю вписались Нанкинская резня и зверства «Квантунского отряда» в Манчжурии.

Размышляя о тех чёрных временах, Хаяо Миядзаки однажды высказался так: «Моя страна позволила себе очень много глупостей, от которых нам потом пришлось мучительно избавляться – как в нашей голове, так и в нашей совести.» Сам он, в противовес очень многим своим современникам, всю жизнь оставался стойким пацифистом – и убеждений своих не менял.

А затем наступил 1941 г. И на Пёрл-Харбор полетели истребители «Зеро» с лётчиками-камикадзе. Те самые «Зеро», которые и разработал наш милый герой – романтический юноша, любитель всего прекрасного Дзиро Хорикоси.

А запчасти к этим истребителям поставляла фирма «Миядзаки Эйрплейн», которой владел дядя Миядзаки, а директором был отец. Совсем небольшой заводик, производивший по заказу концерна «Мицубиси» вентиляционные ремни для авиамоторов. Чем больше таких самолётов производилось, тем больше поступало заказов. Простая житейская арифметика, которая и позволяло семье отца не бедствовать даже в самые тяжёлые годы войны. И в том же 1941-м, несмотря ни на что, родить уже второго ребёнка – Хая́о.

* * *

Подавляющее японское большинство долго жить вне Японии неспособно. Тысячелетиями формировавшаяся на отшибе мира, эта страна специфична настолько, что «обычные японцы» могут существовать только в ней.

В 1930-е г. многие из тех японцев, кого называли «цветом нации» – люди науки, искусства, просвещения, как и любые другие профессионалы своего дела, – не желая участвовать в милитаристской вакханалии, стремились уехать из Японии всеми силами. Как было всегда и везде в мировой истории, из страны-агрессора начался Исход. Самая массовая эмиграция за всю историю Японии.

Дальнейший ход событий показал, что эти люди осели, в основном, в странах Латинской Америки, частично в Штатах или Европе – и практически полностью там ассимилировались. Японские общины нигде и никак себя толком не проявили, разговоров о каком-либо «японском мире» за границей никогда не вели. Из знаменитых японцев, вскормленных той волной эмиграции, мы навскидку можем вспомнить лишь перуанского экс-президента Фухимори (в оригинале – Фудзимори), философа Фукуяму и писателя Исигуро, да ещё несколько учёных-нобелиатов, чьи имена известны уже только специалистам.

Всё остальное, чем Япония сумела заинтересовать человечество после той войны, продолжало происходить в Японии. Ведь, как и всегда в мировой истории, подавляющее большинство японцев всё-таки осталось внутри страны. И, так или иначе, было вынуждено с властью сотрудничать.

Таким оказался и отец Миядзаки. Чтобы кормить семью, он стиснул зубы и пошёл на компромисс с властью. Что и определило ту сложнейшую атмосферу, в которой вырос Хаяо. Всё его детство в доме спорили взрослые. Примерно как наш герой, Дзиро Хорикоси, который всю эту историю спорит то ли с лучшим другом, то ли с инженером Капрони в своей голове:

– Зачем мы делаем эти чёртовы самолёты? Сколько уже людей полегло, а сколько ещё погибнет? Я больше не могу смотреть на эти пожары, на эту кровь! Мы сами помогаем им всё это творить – нашими же руками!!

– Но мы же просто хотели делать красивые самолёты! Мы просто мечтали о Полёте. А то, что потом сделали с нашей мечтой… разве мы за это в ответе?

* * *

А потом война закончилась. И потянулись долгие годы восстановления Японии из руин. Мать Хаяо заболела туберкулёзом спины и (как мы заметили ещё в «Тоторо») всю оставшуюся жизнь подолгу и серьёзно хворала. Отец по работе часто переезжал с места на место, из-за чего Хаяо сменил целых пять школ. Но учился всегда с интересом – и особенно много читал.

Ещё в младших классах любимый школьный учитель давал ему лучшие книги по искусству, а заодно «подсадил» его на редкие по тем временам легенды народов мира. Благодаря ему юный Хаяо увлёкся и Андерсеном, и скандинавскими преданиями.

Неслучайно первый полнометражный фильм, в котором состоялся его дебют как художника-мультипликатора, – «Принц Севера» (1968 г.) – основан на скандинавских легендах. Хотя герои с виду японские, да и природа японскому глазу вполне знакомая. А сюжет местами напоминает «Короля Артура»: здесь герою тоже пришлось вынимать волшебный меч из камня, а точнее – из великана, превратившегося в скалу.[5]

Конечно, простенькую прорисовку и сюжетную ходульность 1960-х сегодня оценят только истинные «ламповые гурманы». Но для того времени это была очень продвинутая картина – тем более, для японцев, которые тогда ещё в принципе не знали ничьих иных мифологий, кроме своей и чуть-чуть китайской.

В 1950-е, уже в старших классах, Хаяо увлёкся рисованием, особенно – рисунками в стиле манга. Гуру манги, аниматор и философ Оса́му Тэдзу́ка (1928–1989 гг.) стал для него кумиром на всю оставшуюся жизнь. Особенно же увлечённо мальчик изображал всё, что производил отец: запчасти самолёта, сами самолёты. А на них – уже и себя самого или выдуманных на ходу героев. Точно маленький Леонардо, он начал изобретать и свои летательные аппараты, каких ещё никто никогда не видал.

А в конце 1950-х, заканчивая школу, Хаяо посмотрел два мультфильма, которые, по его же признанию, определили всю его дальнейшую судьбу.

Первый фильм был японский, но созданный по китайской легенде. Назывался он «Хаку-Дзя Дэн/Легенда белой змеи» (студия «Тоэй», 1958 г.).

Все, кто хоть раз посмотрел «Унесённых призраками», помнит юного принца Ха́ку. Который, по сути, и «вырос» из героя той китайской «Белой змеи». Ха́ку (白) – это «чистый, белый». Как и китайская змея. Китайскую легенду выбрали ещё и потому, что Япония очень старалась восстанавить, «обелить» отношения со всеми, кого изнасиловала своей войной. Так пускай же это будет китайская сказка, решили создатели фильма.

В этой сказке мальчик спасает маленькую змейку от случайной беды – и отпускает её на волю. А змейка оказывается заколдованной принцессой, которая потом расколдовывается, спасает мальчика от очередных неприятностей – и забирает его с собой. И поскольку принцесса умеет летать элегантным дракончиком, мальчик улетает на ней в небеса.

Сорок лет спустя китайская сказка, так повлиявшая на юного Хаяо, оказывается вывернутой наизнанку. В «Унесённых», как мы помним, уже девочка Тихиро расколдовывает «белого дракона» Хаку, помогая ему вспомнить собственное имя – принц Кохакуга́ва («Янтарная река»), а потом и улетает на нём неведомо куда. А может, и утопает. С чего бы иначе по волнам так долго мотался её розовый тапочек?

А после «Белой змеи» юный Хаяо посмотрел ещё и «Снежную Королеву». Нашу, советскую, 1957 г. Которую рисовал Фёдор Хитрук, режиссировал Лев Атаманов, а стихи и песни писал Заболоцкий. Сумасшедшее кино даже по нынешним временам.

Снежная Королева – властная, жёсткая, со сталинскими нотками в голосе – произвела на молодого Миядзаки неизгладимое и даже судьбоносное впечатление. Её «мужская версия» даже внешне без труда угадывается в демоне Грюнвальде из «Принца Севера».

Ну, а по характеру (пускай и не внешне) всё то же вселенское властолюбие вполне узнаваемо и в колдунье Юбабе – деспотичной хозяйке бани из «Унесённых призраками». Той самой бани, в которой как раз очищают богов, а вовсе не призраков… Впрочем, о бане разговор ещё впереди.

* * *

Со своей будущей женой, Акэ́ми, 22-летний Хаяо познакомился уже в студии «Тоэй», куда устроился в 1963 г. раскадровщиком. А она была ассистентом режиссёра. С ней Хаяо прожил долгую счастливую жизнь, она подарила ему двоих сыновей – и до сих пор помогает добрым советом во всех его начинаниях.

Теперь, на пенсии, этот трудоголик не может долго выдержать без карандаша в руке. «Жена говорит: сходи в сад, цветочки постриги… Что я там буду постригать? Лучше порисую что-нибудь!» – жалуется он журналистам со своей обычной лукавой улыбкой.

Главным же «боевым товарищем» и рабочим напарником по жизни в том же 1963 г. стал для него режиссёр Иса́о Такаха́та, всего на 6 лет старше него.

Совсем недавно, в 2018 г., Такахата-сэнсэй скончался. После чего Миядзаки впал в затяжную депрессию – долго не видел смысла двигаться дальше без «второго я», без своей правой руки. Всё-таки Миядзаки в этом тандеме был, скорее, думающим художником, а Такахата – рисующим режиссёром. И в этом «летучем тандеме» их таланты и роли распределились практически идеально.

А в том далёком 1963-м оба практически одновременно устроились работать в знаменитую студию – и несколько лет вкалывали там на весьма низкооплачиваемых должностях. Миядзаки, как талантливого художника, наняли раскадровщиком. А Такахата закончил университет по французской литературе – и потому на студии работал «сюжетником», то есть сочинял сценарии. И хотя в официальных титрах того же «Принца Севера» Такахату прописали режиссёром, а Миядзаки – художником, весь фильм они сочиняли и прорисовывали фактически в четыре руки. «Принц» получил очень большое признание публики, и уже тогда Такахату начали называть «японским Диснеем».

Вершиной творчества Такахаты считается «Могила светлячков» (火垂るの墓 хота́ру-но ха́ка, 1988 г.) – трагичная, но потрясающе красивая сага о брате с сестрёнкой, блуждающих по руинам Японии в последние дни войны.

Сегодня эта картина включена в японскую школьную программу для обязательного просмотра.

Но тогда…

А тогда, в начале 1960-х – просто жили-были на свете два неразлучных приятеля, эдакие «японские хиппаны». Всякий раз, оказавшись вдвоём, они тут же наэлектризовывали друг друга очередными идеями, после чего не могли усидеть на месте – и постоянно что-нибудь затевали. Например, осмелились встать на защиту своих коллег в престижной полугосударственной компании «Тоэй».

А ведь это – приблизительно как наш «Союзмультфильм». На таких предприятиях, да ещё в послевоенное время, всё очень строго. Денег не дают, но давят на сознательность. «Работаем за три копейки, за плошку риса, восстанавливаем страну! Нечего клянчить большие зарплаты!» – и так далее. В общем, закручивали работягам гайки со всех сторон, да так, что и пожаловаться некому.

И тогда два марксиста, Такахата и Миядзаки, создали профсоюз.

Миядзаки стал его председателем, а Такахата – заместителем. И давай защищать права работников.

Разумеется, у наших борцов за всё хорошее тут же начались «тёрки» с администрацией. Всё, что они продолжали снимать, начальство тут же задвигало в долгий ящик – так, что ещё с десяток лет об их фильмах никто ничего не слышал. В общем, попортили себе и кровь, и карьеру, и репутацию.

Позже, уже в студии «Гибли», ностальгируя по тем временам и идеям, Такахата сочинил совершенно бунтарский сюжет для сумасшедшей картины «Помпоко: война тануки в период Хэйсэй» (「平成狸合戦ぽんぽこ」 Хэйсэй тануки гассэн помпоко, 1994 г.). Если кому-то понравилась «Принцесса Мононокэ́» – сказ про то, как люди дерутся за лес с его же зверями, – учтите: в «Тануки» эта же тема раскрывается ещё безбашенней и волшебней.

А после войны, как водится, на опустошённую страну накатилась мощная волна бывшей «вражьей» культуры. Музыка, мода, литература – всё это поглощалось японцами с жадностью.

Неудивительно, что и студия «Тоэй» старалась «раскручивать» особо популярные на западе персонажи вроде сыщика Люпена, Шерлока Холмса, графа Калиостро и так далее. Откуда и появились в фильмографии Миядзаки и Такахаты такие, как «Граф Калиостро» и «Шерлок пёс». Создавались они всей студией коллективно и впопыхах, и ни тот, ни другой не был полностью доведён до конца. А «Шерлока» так и вообще сняли с производства, поскольку взбунтовались правонаследники Конан Дойла.

И тогда брат Хаяо предложил брату Исао: леший с ним, с Конан Дойлом, давай лучше займёмся Астрид Линдгрен. Смотри, мол, какая она замечательная, и какая у неё прекрасная Пеппи Длинныйчулок! И они действительно поехали в Швецию, нашли Астрид Линдгрен. И даже показали ей свои предварительные наброски для фильма.

Увы! Это знакомство не кончилось ничем. О причинах того, что там случилось, споры продолжаются до сих пор. Но никто не отрицает тот элементарный факт, что в Европе после той войны ещё лет 20, если не больше, отношение ко всему японскому (как и ко всему немецкому) оставалось подчёркнуто неприязненным. Официально фру Линдгрен заявила, что ей «не понравилось увиденное». Но, насколько оба японца почувствовали, она просто не желала их видеть.

* * *

Студию «Гибли» Миядзаки с Такахатой создали в 1985 г., когда им окончательно надоело работать на «квадратных боссов» корпорации «Тоэй» и «Ниппон Анимейшн», которые вечно от них хотели «того, чего им самим совсем не хотелось». Слава богу, оба к тому времени уже прославились достаточно, чтобы не зависеть от чьих-то зарплат – и парить по жизни с гордо поднятой головой.

И с тех пор, как мы уже отметили, именно Юбаба, по признанию самого Миядзаки, – условный директор студии «Гибли». А «баня богов» в его представлении – не что иное, как их собственная киностудия. Её директриса – сущий «Сталин в юбке», чьи приказы должны исполняться мгновенно и беспрекословно. Иначе все наши боги зарастут илом, тиной и грязью. И рухнет весь этот мир.

Кто же работает в этой «божьей бане»? Приглядимся внимательней – и не найдём среди её работников ни одного подлеца или злодея. У Миядзаки, как и у всякого мудреца, вообще нет злодеев. Как это объяснить? Будда, Синто или Дао – ключик для сравнения подбирайте какой хотите. Но в фильмах Миядзаки Добро и Зло постоянно переходит одно в другое – ибо именно так, по мнению Миядзаки, и устроена вся наша жизнь.

Самого же себя Миядзаки изображает в страшноватой и загадочной фигуре шестирукого дедушки Кама́дзи – кочегара-истопника, который должен постоянно поддерживать огонь этой «божьей бани», и поэтому ему вечно не хватает рук.

* * *

«Гибли» или «Джибли»? Вечный вопрос. Казалось бы, правильно «Гибли». Но японские дети – самые главные зрители! – все эти годы до сих пор упорно произносят «Дзи́бури».

Дело в том, что для японского ребёнка начинать слово с «ги» физически неприятно. Самый активный иероглиф «Ги» (儀) означает «долг, обязанность», и детишек этот строгий звук напрягает. А вот если сказать вместо этого «дзи» – получается этакая дразнилочка: «дзи́бури-дзи́бури»…

Поэтому, сколько бы ни просила сама студия называть её «Гибли», даже взрослые японцы, выросшие на её мультиках, всё равно сбиваются на «Джибли». И даже по телевизору – святая святых! – слышно то так, то эдак. Ну, что с ними сделаешь? Японцы – они же как дети, честное слово…

Почему же студия называется «Гибли», и что это значит?

Спекуляций об этом хоть отбавляй, и все они довольно путаные. Я же предпочёл прочесть, что об этом пишет сам Миядзаки. И лишь тогда всё выстроилось как надо.

Да, как и утверждают фанаты по всему миру, “Caproni ca. 309 Ghibli” – именно так называлась серия истребителей-бомбардировщиков, которые разработал итальянский авиатор Капрони.

А именно эти самолёты использовались на войне в Северной Африке, где из пустыни Сахара дул особенный ветер-суховей под названием Гибли. Этот ужасный ветер поднимал тучи песка, который забивал все пропеллеры и движки самолётов так, что они не могли взлететь. С обеих воюющих сторон. Поэтому когда дул ветер Гибли, боевые действия прекращались.

Вот почему они назвали так свою студию. И вот почему в финале последнего фильма – не Миядзаки, но этой студии – уже никто никуда не летит.

Дело не в самолётах – как бы кому-то ни казалось, что «первым делом всё же они».

Дело в ветре, который останавливает любую войну.

* * *

Не так давно, в конце 2021 г., когда сэнсэй, уже совсем седенький, выходил из дома в рабочей робе и резиновых сапогах, его поймали вездесущие репортёры.

– Над чем вы сейчас работаете? – спросили они у Миядзаки. И он ответил:

– Сейчас я работаю над очисткой реки вместе с моими соседями. Так что я пошёл выгребать мусор. А если вы насчёт следующего фильма – ну, что ж… Когда он появится – вы первыми об этом узнаете!

* * *

А когда эта книжка уже готовилась выйти в свет, меня обрадовала прекрасная новость.

Новый Парк Гибли – как антитеза лунапаркам и диснейлендам – открывается в ноябре 2022 г. в префектуре Айти. Согласно его архитектору Горо, сыну Миядзаки, при строительсте ни одно деревце не пострадало. Ещё через пару лет там появятся Деревня Ведьм и Роща Мононокэ. А пока можно будет сфотаться в вагоне с Безликим, получить работу в бане от Юбабы, вкусно пообедать перед превращением в свиней – и прекрасно провести выходной в медитативных размышлениях о Потустороннем. Билеты на Ту Сторону продаются онлайн или разыгрываются в лотерею…

Замечательная новость, не правда ли?

Встретимся на Той Стороне!

Топ-тен фильмов Хаяо Миядзаки:

1. Навсикая из Долины Ветров (1984)

2. Небесный замок Лапута (1986)

3. Мой сосед Тотторо (1988)

4. Ведьмина служба доставки (1989)

5. Порко Россо (1992)

6. Принцесса Мононоке (1997)

7. Унесённые призраками (2001)

8. Ходячий замок Хаула (2004)

9. Рыбка Поньо на утёсе (2008)

10. Ветер крепчает (2013)

Каннон. Богиня милосердия в японской мифологии, способная перевоплощаться.

Гравюра «Отгоняющая сумерки»

Супруга чиновника эпохи Мэйдзи [1868–1912]

Девушки из Храма Тисэнъин

Для определения жены в названии гравюры Ёситоси выбирает слово «сайку́н», что означает «супруга государственного чиновника».

Гравюра «Следящая за порядком»

Официантка в Киото эпохи Мэйдзи [1868–1912]

Судя по названию работы, молодая женщина – официантка ресторанчика в Киото. Автор однозначно даёт нам понять, что она очень занята: только что заметила коптящий фитиль свечи в одном из фонарей и собирается поправить его металлической шпилькой, которую вытаскивает из своей причёски.

Гравюра «Самураи»

Самурай. Японская ксилография

Сады Японии

Священное дерево

Памятник Конфуцию

Амитабха. Буддийский святой

Хасуй Кавасэ «Мост Бэнкэй». Укиё-э, Гравюра, Япония

Остров Ицукусима. Известен также как остров Миядзима – остров Храма. На острове находился город Миядзима до его поглощения городом Хацукаити в 2005 году.

Император Акихито и Императрица Митико прибывают в Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди. Вашингтон, 12 августа 1994 г.

Принц Акихито и принцесса Митико

Император Акихито и императрица Митико у входа в резиденцию. Токио, 26 февраля, 2015 г.

Хаяо Миядзаки – культовый японский аниматор

Хаяо Миядзаки раздает автографы

Кадр из аниме «Мой сосед Тоторо». Одна из лучших анимационных картин Хаяо Миядзаки

Самурайские катаны

Человекоподобный робот, сконструированный в Японии в 2013 году

Памятник Конфуцию

Примечания

1

Гаплогруппа D (Y-ДНК): время появления – более 70 тыс. лет назад. Место появления – Африка, Азия. Предковая группа – DE. Выявлен у представителей культуры Дзёмон, живших примерно 3500–3800 лет назад. Сегодня активно встречается среди населения Тибета, Японского архипелага и Андаманских островов, однако, в силу неизвестных обстоятельств, пока не обнаружена на полуострове Индостан. Айны в Японии, а также народы джарава и онге на Андаманских островах имеют почти исключительно данную гаплогруппу, хотя у айнов с частотой около 15 % также встречается Y-хромосомная гаплогруппа C3 (Кавказ, Кабардино-Балкария). (Здесь и далее – прим. автора).

2

М. Перри, Ф. Хаукс, «Хроника экспедиции американской эскадры к Китайским морям и Японии» (“Narrative of the Expedition of an American Squadron to the China Seas and Japan”. – Washington, 1856).

3

Мура́ (村, яп.) – деревня, деревенский уклад.

4

Дзиро́ Хорико́си (堀越 二郎, 1903–1982 гг.) – японский авиаконструктор, доктор технических наук (Токийский университет, 1965 г.). Известен как создатель палубного истребителя-моноплана «A6M Зеро». До 1942 г. «Зеро» далеко превосходил самолёты стран антигитлеровской коалиции по манёвренности, скорости и дальности полёта, и вплоть до конца Второй мировой войны оставался основой японской флотской авиации.

5

«Принц Солнца: приключения Хольца» (яп. 太陽の王子 ホルスの大冒険 Тайо но О: дзи Хорусу но Дайбо: кэн, 1968 г.) – полнометражный мультфильм реж. Исао Такахаси, в советском прокате – «Принц Севера».

Content

Дмитрий Коваленин
Солнце в воротах храма. Япония, показанная вслух

С добрым солнцем! (Напутствие автора)

Японские предки: кто они? Попытка разобраться

Люди-призраки: японские аборигены в России

Как заселялась Япония

Стоянка Ёсиногари

Шаманское царство Яматай

Первое японское государство – Яма́то

Японо-айнские войны

Сягусяи́н (1606–1669)

Бронислав Осипович Пилсудский (1866–1918)

Мифология айнов

Жертвенный обряд иёмантэ́

Работа с пустотой Солнце в воротах храма

Пустота как зазор между внешним и внутренним

Пустота для выживания (в борьбе со стихией)

Пустота как элемент композиции (в искусстве)

Пустота как обитель богов (в интерьере)

Пустота в литературе. Очарование печалью вещей

Пустота в мире цвета

Пустота в мире вкуса

Загробная пустота

Хайку или хокку? Загадки и фокусы японских трехстиший

История жанра трёхстиший

Рождение японской азбуки

Как писать хайку (краткие советы)

Следящая за порядком изнутри Исторические роли японской женщины

Добуддийская древность

Раннее Средневековье

Развитие городской культуры. Квартал Ёсивара

Театр кабуки как вызов самурайской морали

Игра сугороку – зеркало женской доли

Куклы-девочки кокэси: два лица «японской матрёшки»

Каё Сэнума – символ «новой японской интеллектуалки»

Женские образы в послевоенном японском кино

Бум женской литературы на рубеже XX–XXI вв

«Ускользающие миры» укиё-э Ёситоси Цукиока

Японская книга: откуда и куда? Взгляд из зазеркалья

Из одного листа Оригами / кимоно / фуросикиa

Японская нечисть и её очистительные эффекты Кайдан

Во что играют японцы? Козни японского азарта

Полёты в войне и на миру Крылья и паруса Хаяо Миядзаки

Топ-тен фильмов Хаяо Миядзаки:

Примечания