Владимир Шпаков

Пленники амальгамы

Там, где с землею обгорелой

Слился, как дым, небесный свод, —

Там в беззаботности веселой

Безумье жалкое живет.

Ф. И. Тютчев

Душа безумцев – не безумна.

Мишель Фуко

© В. Шпаков, 2021

© ИД «Городец», 2021

Часть I

Мертвые души

1. Кай

Каждое утро он завешивает зеркала. Начинает с гостиной, где высится антикварное зеркало, упирающееся в потолок резным вензелем: ставит стремянку, накидывает на вензель одеяло и тщательно запихивает края за деревянный оклад. Стремянка подрагивает и поскрипывает, с трудом удерживая массивное тело, закутанное в засаленный махровый халат. Тяжко дыша, он слезает вниз, чтобы направиться в прихожую, где использует старую скатерть с бахромой (благо зеркало поменьше); в ванной достаточно полотенца. Еще одно зеркало – в его комнате, точнее, в норе, в смрадном логове, где он отлеживается после церемонии завешивания, – закрыто давно и навсегда. Отражающие поверхности его то ли бесят, то ли пугают, но, как только из норы доносится храп, я сдергиваю покрывала. Прятать их бессмысленно – утром все равно будет тупо и методично шарить по квартире и таки разыщет, чтобы опять завесить плоскости, где отражается небритая физиономия и потухшие глаза. И все же я делаю это в желании избавиться от ощущения, что в доме покойник. Или покойник впрямь есть? Тот, кто отлеживается в логове, чья физиономия покрыта щетиной, а глаза потухли – не походит на живого. Он забывает чистить зубы, может неделю не мыться и месяц не выходить из квартиры. Разве что вылезет на балкон, обычно в дождь, где может стоять часами, чтобы насквозь промокнуть. Живой наверняка бы продрог, подхватил воспаление легких и уехал бы в реанимобиле; а этому хоть бы хны! Прошлепает в логово, оставляя мокрые следы на полу, завернется в грязный плед и сидит, уставившись в стену. Через приоткрытую дверь видно, что лицо бесстрастно, оно похоже на маску языческого божества. Лишь иногда по лицу пробежит судорога, появится гримаса – и опять пугающая неподвижность сфинкса.

– Не понимаю – зачем?!

Это уже я срываюсь, не в силах терпеть абсурд. Пауза, затем звучит ответ:

– Не хочу, чтобы за мной наблюдали.

– Кто за тобой наблюдает?!

– Они. Их мир не похож на наш, и мы для них… Ну, что-то вроде зверинца. Точнее, альтернативной вселенной.

– Какой, к черту, вселенной?!

– Наша вселенная для них – средоточие кошмаров. Наш мир – это их ад. А мы исчадия ада!

То есть когда сфинкс оживает – хорошего тоже мало. Лучше бы покойник помалкивал в тряпочку, оставив фантазмы при себе; но, если его прорвет, как говорится, тушите свет.

– Они не относятся к нам всерьез, не переживай! Мы же не относимся всерьез к фильмам про зомби, правильно? Но чем-то мы любопытны, поэтому через зеркала за нами подсматривают.

– Ты их тоже видишь?!

– Их нельзя увидеть. Можно почувствовать. Вы тупые, ничего не чувствуете, но это ваши проблемы.

В интонации сквозит усталость, дескать, какой смысл объяснять вам, непосвященным, рожденным не летать – ползать?! И я сдаюсь. Можно спорить, сыпать аргументами и носиться со своей безупречной логикой как дурак с писаной торбой, но что толку? Чем убедительнее возражения, тем хуже. Что-то начинает сдвигаться в этой голове, когда загоняешь оппонента в угол, исходя из благого намерения: вернуть здравомыслие. Или поделиться своим здравомыслием? В любом случае следует срыв, предваряемый мучительной мимикой, будто ему в одно место раскаленный шомпол вгоняют. А потом такое выползает…

Он воюет с монстрами в телевизоре, утверждая, что это неживые существа. Они, мол, состоят не из плоти и крови, а из пикселей, по большому счету – это электронные фантомы. И то и дело норовит швырнуть в очередного монстра (обычно – в смазливую дикторшу) тапку либо что потяжелее. Итог – перемещение «зомбоящика» на антресоль, подальше от предметов, способных размозжить кинескоп. А еще раньше он представлял себя пассажиром самолета, которому суждено вот-вот врезаться в скалу. Типа вся наша пятиэтажка со всеми своими насельниками есть турбореактивный летательный аппарат, в чьих двигателях топливо на исходе. А внизу горная гряда! Гул двигателей помаленьку затихает, то бишь керосина – йок, и три сотни пассажиров через считаные секунды отправятся в мир иной. Я пытался шутить (хотя какие тут, на хрен, шутки?!), мол, скопом помирать не страшно! А он кричал: «Страшно!» – и, как рекомендуют бортпроводники, сгибался пополам и закрывал голову руками…

На этом фоне завешивание зеркал – детская забава, гораздо мучительнее прислушиваться к звукам из его комнаты. Мерный скрип паркета не пугает, значит, ходит из угла в угол. Но ближе к вечеру скрип стихает, и я замираю. Дальнейшее непредсказуемо, как игра в «русскую рулетку». Может стук в стену послышаться, и тут поди догадайся – ногой стучит или головой? Может что-то со звоном разбиться, хотя, по идее, биться нечему: стеклянные предметы либо расколошмачены, либо убраны от греха подальше. А самое ужасное – его ор. Начинается с тонкой ноты, вроде как кто-то тянет долгое «И-и-и…», чтобы затем обрести нужные децибелы и резко взмыть утробно-хриплым «А-а-а!» На пике вопля мое сердце колотится так, что готово пробить грудную клетку. Внезапно звук обрывается, наступает звенящая тишина, а дальше опять «рулетка», потому что реакция живущих слева-справа (выше-ниже) непредсказуема. Могут стучать по батарее, могут звонить в дверь или, перевесившись с балкона сверху, кричать: «Вы что, с ума посходили?!»

Насчет лежащего за стенкой – абсолютно в точку, но и тот, кто слушает ор с колотящимся сердцем, непохож на умственно полноценного. Соседей не должно быть, мы совершенно одни, в радиусе парсека разумных существ вообще нет! Этакое полное одиночество во Вселенной, когда заброшенные на окраину Галактики не имеют шансов вернуться в обитаемый космос; а те, кто кричат, – и впрямь электронные фантомы или, если угодно, голограммы!

Так вот: разве подобные мысли свидетельствуют об умственном здоровье? Вряд ли. Поэтому распаленный мозг, спасая себя от перегрева, в финале этого гранд-макабра тоже начинает вопить: «Когда же ты отключишься, черт побери?!» Мозг знает: внутренняя «батарейка» живущего за стеной имеет ограниченный заряд, после выплеска неизбежна отключка.

Статус-кво восстанавливается (хотя бы отчасти) во время сна. Неспокойного, с бормотанием, криками и проклятиями непонятно в чей адрес. И все же это отдушина, возможность расслабиться, ненадолго вернуться из макабрического – в нормальный мир. Входя в нору, не включаю люстру (не дай бог разбудишь!), просто отдергиваю шторы, чтобы впустить свет заоконного фонаря. И начинаю приборку. Мертвенное неоновое освещение выхватывает из темноты тарелки с объедками, чашки с недопитым чаем, пепельницу с окурками, блюдце (опять же с окурками), пыль на книжных полках, пыль на компьютере… То есть пыль при таком освещении незаметна, но я знаю о ней и смахиваю тряпкой. Книжные корешки выстроились в ряд и давно не меняют расположения. Ницше рядом с Витгенштейном, тот соседствует с Шопенгауэром, за ним следуют Ортега, Слотердайк, Ролан Барт и прочие столпы современной (и несовременной) мысли. Даже в полутьме видно, что порядок следования томов – тот же, что неделю назад, месяц назад, etc. До книг давно не дотрагиваются, как и до компьютера. Хорошо это или плохо? Насчет книг плохо, насчет компьютера – не факт. Он такие перлы может выбросить в Сеть – мама не горюй! Что творится в этой черепной коробке, под этой нечесаной копной? Один бог знает, хотя, боюсь, даже ему слабо́ разобраться с неуправляемым потоком сознания.

Самое непереносимое в логове – запах. Тут стоит тяжелый, солдатский какой-то дух, из-за чего хочется зажать нос и выскочить вон. Лишь усилием воли, мысленно отключив обоняние, заставляю себя убирать огрызки, засохшие корки и выгребать из-под дивана засморканные и скрюченные носовые платки. Хорошо – не носки, он давно никуда не выходит и вообще не надевает носков. Платки же регулярно зашвыривает под диван, и выгрести их, кроме меня, некому. А главное, в его присутствии этого не сделаешь, он терпеть не может чужого вторжения, мол, не суйся в мою авгиеву конюшню! Она прекрасна в своем вонючем безобразии!

Порой приближаюсь к закрытому зеркалу, стаскиваю наброшенную простыню и всматриваюсь в отражение. Полумрак скрадывает детали, в зеркальной глубине мерцает лишь темный силуэт, чей именно – непонятно. Представим: отражается тот, кто храпит на диване. Вероятно, он тоже не любит разглядывать себя при свете, любит таинственный полумрак. А тогда вполне может показаться, что по ту сторону амальгамы, в зазеркалье, живет некий черт. Но назвать черта чертом он боится, потому и выдумывает ересь про альтернативные вселенные. Или там живет нечто другое? Некая тайна, загадка, решив которую, подберешь магический ключик к решению всех проблем? Внезапно вспоминается сказка про зеркало злого тролля, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось донельзя, а все негодное и безобразное, напротив, увеличивалось, бросалось в глаза и делалось хуже, чем на самом деле. Когда зеркало разлетелось на мелкие осколки, оно не утратило своих качеств, и каждый осколок, попадая в глаз или сердце человека, превращал его в монстра, чье отношение к окружающему миру менялось с веселенького плюса на огромный черный минус. И тот, кто спит, возможно, и есть мальчик Кай со злосчастным осколком внутри. Как иначе объяснить чудовищные фантазии, страхи, крики? Кай не виноват, ему просто не повезло! И если приложить усилия, произвести некую операцию по изъятию осколка, все чудесным образом изменится. Поутру спящий проснется, протрет глаза – и увидит мир в другом свете. Кай удалится в свою сказку, с дивана поднимется Максим, красивый, двадцатидвухлетний (по паспорту ему и есть двадцать два), и весь морок, насланный коварным троллем, рассеется, как утренний туман. Уйдет одутловатость, рыхлость, исчезнет дурной запах изо рта, потухшие глаза вспыхнут, а засаленный халат окажется в помойном ведре. Многомесячное заточение закончится, он выйдет на улицу, прогуляется по пешеходной зоне (ее открыли недавно, Максим там еще не был), где встретит университетских друзей. А может, девушку по имени Аня, которую он обязательно пригласит в кафе и займет интересной беседой. Максим может любую тему развить, он же умница! И девушки за ним стайками бегали, как и друзья, считавшие Макса душой компании. Где вы, друзья, где прелестные гурии-однокурсницы?!

«В Караганде!» – отвечаю себе, сдерживая разгулявшуюся фантазию. Обстановка и без того сюрреалистическая, наверное, зеркало виновато. Его мерцание завораживает: вокруг силуэта серебрится аура, мелькают радужные блики от фонаря, все так таинственно, чарующе – того и гляди покажет рожу потустороннее нечто. А тогда лучше накинуть простыню обратно и выйти вон.

В сон проваливаюсь благодаря таблетке-другой имована, что обволакивает мозг пеленой и убаюкивает, позволяя забыться до утра. Под снотворным сплю мертвецки, но перед пробуждением начинают наплывать видения. Сегодня, например, гоняюсь за неким подростком по темному лесу, крича тому в спину: «Крибле, крабле, бумс!» Думается: это Кай, значит, заклинание поможет его расколдовать. Только куда там! Подросток, хохоча, с легкостью улепетывает, лавирует между стволами, я же цепляюсь ногами за кочки и валежник, то и дело плюхаясь носом в мох. Лес становится гуще, темнее, и вдруг вместо привычных кочек под ногами разверзается болото! Я проваливаюсь по пояс, затем погружаюсь по грудь. «Крибле! – ору. – Крабле, мать вашу!» Но эффекта ноль, а подросток, обернувшись, хохочет, причем злорадно так…

Утром расчехляю завешенные вчера зеркала. В логове Кая (так условлено) зеркало остается закрытым, но в гостиной, прихожей и ванной своевольничать разрешается. Проснувшийся Кай, горестно оглядев разрушенную идиллию, опять хватается за скатерти и гардины, вроде как складывает слово ВЕЧНОСТЬ из льдинок, осуществляя бессмысленный Сизифов труд. Можно сказать, Кай – герой Сизифова труда! А? Неплохая шутка, bon mot. Жаль, состояние Кая не располагает к шуткам, тут все более чем серьезно. Взять хотя бы кормежку, каковая мало интересует Кая. У Максима, помнится, был отменный аппетит и при этом спортивная фигура; Кай потребляет пищу через пень-колоду, не занесешь в нору кашу либо яичницу – может день просидеть голодным. А фигура – рыхлая, полноватая, наверное, из-за воды, которую он поглощает в неимоверных количествах. Вот и сегодня, пробудившись в полдень, Кай вначале долго и жадно пьет.

– Есть хочешь? Могу омлет приготовить. Или кашу.

Опустошив кружку, он кривит рот в усмешке.

– Каша, омлет… Суфле, камамберы… Желудочно-кишечная цивилизация!

– А без обобщений можно? Я просто спросил: завтрак приготовить?

Но тот молча уходит из кухни, чтобы заняться любимым делом. Глядя на то, как он балансирует на стремянке, не могу удержаться от реплики: неужели, мол, твои наблюдатели круглосуточный пост выставили? Они ведь тоже иногда завтракают, обедают, наконец, спят!

– Они совсем другие, – слышится из-под потолка, – непохожие на вас, тупых.

– Ну да, похожие на вас, продвинутых!

– И на нас непохожие. Но речь не о них. О вас!

– Чем же мы не угодили?!

Задрапировав зеркало, он спускается вниз.

– Большинство рода человеческого, – говорит устало, – космическая отбраковка. Она сослана на нашу планету, как в свое время англичане ссылали каторжников в Австралию. Зачем? Чтобы вы друг друга уничтожили – сами, без чужого вмешательства. Что вы с успехом и делаете.

– Но это какая-то провокация геноцида!

– Почему же? Вам дали шанс. То есть дали смотрящего – библейского Бога-Творца. Более разумная форма жизни дала менее разумной форме инструкцию из десяти пунктов. Но вы не слишком усердно ее выполняете. То есть вообще не выполняете, а только жрете, кайфуете, гнобите друг друга…

– А вы, значит, выполняете?

– Мы хотя бы понимаем, что происходит. Вы – не понимаете!

Я знаком с этой бодягой, в ее основе разделение сапиенсов на хуматонов и люденов. Хуматоны – это мы, грешные, людены – они, обладатели подлинного знания. И хотя в высокомерных рассуждениях абсурда в избытке и подловить людена элементарно, я этого не делаю. Логический сбой в хрупкой конструкции, что создана в нечесаной башке, ведет к срыву.

Но сегодня почему-то хочется лезть на рожон.

– А твои друзья? – спрашиваю. – Бывшие, с факультета? Они тоже хуматоны, как ты выражаешься?

– У меня есть друзья?! – вскидывает брови.

– Были, во всяком случае. И девушка была, как же ее звали… Напомни!

На лице отражается мучительная работа мысли.

– Ты говоришь про тех, кого нет, – звучит ответ. – Они умерли, разве ты не знаешь?

Чувствуя, что пребываю в шаге от ада, сбавляю обороты. Увы, они-то живы, а вот Максим умер. Он исчез, вместо него мне подсунули Кая, в чьей голове причудливые мысли роятся будто пчелы после того, как в улей бросили горящую головешку. Это ты, Кай, отбраковка, это ты прибыл с какой-то планеты, где жизнь строится по абсурдным законам!

А ведь за окном нашей с Каем квартиры-тюрьмы должна быть нормальная жизнь (я говорю «должна», поскольку уже не уверен в ее существовании). Эта жизнь скукожилась и исчезла, как зеркало, на которое накинули гардину, – остались разве что звонки на автоответчике и SMS-сообщения. «Ты куда пропал?!» «Срочно перезвони главному!!» «Зайдите в ЖКС № 2, у вас долг по газу!» «Во вторник корпоратив на радио, не забудь!» Эта жизнь кричит разными голосами, возмущается, грозит, взывает к чувству долга, приглашает на пьянки, я же торчу дома будто прикованный к скале Прометей. Мой Кай не орел, клюет не печень, а мозг, и все же сходство проглядывает. Найти бы Зевса, что меня приковал, поговорить по-мужски… Увы, Зевс – это я сам, специально взял отпуск да еще запасся липовым больничным. Куда поедешь отдыхать? Да пока не решил – куда-нибудь поюжнее!

Догадывается ли о моем добровольном заточении кто-то из коллег? Возможно, хотя в глаза не говорят. В Пряжске трудно что-то скрыть, не мегаполис – провинция со всеми вытекающими. А если учесть, что Прометей трудится в районной газете, подрабатывает на радио и даже иногда приглашается на TВ – приватность обеспечить стократ труднее. Но я стараюсь. И, если дело пахнет керосином, ужом изворачиваюсь, чтобы выхлопотать свободные дни и как-то обезопасить себя и моего визави. Философские бредни тут ни при чем, они лишь верхушка айсберга; ниже гнездятся другие опасности: незапертая дверь, например. Открытая газовая конфорка. Пожар, наконец, ведь Кай запросто может уронить незатушенный окурок на матрас или палас. Отлучки из дому у меня минимальные, не дальше магазина, причем обратно всегда на рысях, с бьющимся сердцем, ожидая из форточки на третьем этаже истошное «А-а-а!!». Поэтому неудивительно, что заоконный мир блекнет, исчезает и превращается в нечто виртуальное. Вся реальность (если это можно назвать реальностью) сосредотачивается в четырех стенах, где разыгрывается пьеса абсурда на двоих.

Активно Кай реагирует только на дождь. Стоит забарабанить каплям по отливу – выходит на балкон, где торчит часами; моросящий дождь переходит в ливень, а он стоит, словно хочет насквозь, до кишок и костей пропитаться атмосферной влагой. На взывания вернуться – ноль внимания, лишь физиономию вверх задирает, силясь разглядеть что-то в серых, набухших водой тучах. Сверкает молния, слышатся раскаты, но Кай и не думает покидать балкон, пялится на вспышки, похоже, кайфуя от звуков грома.

Чувствуя полное бессилие, мечусь по комнате, где вскоре появятся мокрые следы. Идущие от балконной двери к его комнате, расплывчатые и огромные, они напоминают следы йети. Да-да, он не совсем человек, в нем живет чудовище, которое спустя час-другой вернется в нору, оставляя за собой маленький ручеек, стекающий с насквозь промокшего халата. Я иду за ним, вижу, как он прямо в халате укладывается на диван, и чувствую, как внутри набухает бешенство. У меня заканчивается отпуск, а возвращения к норме (да что там – хотя бы к намеку на норму!) так и не произошло. Кай не умер, Максим не воскрес, итог нашего двойного заточения – реликтовый гоминид, абсолютно не реагирующий на человеческий язык. А тогда следует подойти, развернуть гоминида от стенки и хлестануть ладонью по опухшей физиономии.

– Ты будешь слушать, что тебе говорят?! Будешь слушать?!

Еще удар, потом еще!

– Ты понимаешь, что я не смогу работать?! Писать, брать интервью, вообще уходить из дому?! И мы с тобой просто сдохнем с голоду, хоть это ты понимаешь?!

Продолжаю хлестать, и голова йети безвольно перекатывается слева направо и обратно. То есть опять реакции ноль! И тогда накатывает отчаяние. В бессилии опускаюсь на пол рядом с кроватью; еще немного, и из моей глотки тоже вырвется дикое «А-а-а!». Хочется, чтобы наше жилье провалилось куда-то в преисподнюю, чтобы хляби небесные разверзлись, и нас смыло волной вселенского потопа…

Спустя время истерика уходит. И накатывает стыд.

– Максим, прости меня… Слышишь?

Он лежит, отвернувшись к стене.

– Ты же можешь простудиться, серьезно заболеть…

По опыту знаю: он не заболеет. Но хочется чего-то привычного, нормального, как у всех, и я, смахивая слезы, выдавливаю из себя беспомощные оправдания…

* * *

Свободу завоевываю посредством двух желтеньких таблеток: их нужно растолочь на блюдце фаянсовым пестиком, после чего незаметно подмешать в пищу Каю. Почему незаметно? Потому что Кай отвергает любые препараты категорически. Просто выбрасывает их в сортир, а уж что при этом говорится в мой адрес, равно как и в адрес мировой фарминдустрии… Но выхода нет, жизнь, о которой почти забыл, наваливает куль с обязанностями, их надо выполнять, для чего следует обезопасить себя и моего поднадзорного. Желтенький препарат не превратит Кая в Максима (увы!), зато гарантированно отключит, свалит, срубит с ног и т. п. А тогда конфорки окажутся закрытыми, дверь запертой, никто не вывалится с третьего этажа, а крик снежного человека не прорвется сквозь бетонные перекрытия.

И все же беспокойство не отпускает. Я даже с виду не принадлежу к миру обычных людей, к их заботам, радостям и горестям: на носу у меня темные очки, на голове бейсболка с низко опущенным козырьком. Хочется быть господином инкогнито, человеком-невидимкой, отделенным от прочих горожан, бегущих по своим делам.

Особенно много бегущих на проспекте Победы, главной городской магистрали, проходящей через дамбу. Это земляное сооружение пересекает огромный овраг, внизу которого теснятся частные постройки и змеятся тропки, параллельные центральной улице. А главное, там абсолютно нет людей! На Победе их пруд пруди, несмотря на будний день, внизу же никого, поэтому после недолгого размышления спускаюсь на дно оврага. Не нужны мне знакомые, как и коллеги по работе; вообще никто не нужен (за время заточения я буквально одичал).

Проруха, однако, подстерегает и здесь.

– День добрый! – перегораживает дорогу некто в кирзовых сапогах.

– Добрый… – бормочу, – но я что-то не припоминаю, чтобы мы…

– Да вы же из газеты! К нам приезжали, когда наши халупы начальство сносить собралось! Помните?!

Ну да, когда-то писал в защиту проживающих в овраге…

– Вспомнили, да? А я вон в том доме живу, на склоне! – указывает обладатель сапог. Зависает неловкая пауза.

– И как? – спрашиваю. – Больше не пытаются сносить?

– Не, вы охоту отбили! У нас газета с вашей статьей до сих пор хранится!

Неожиданная встреча, случись несколько лет назад, доставила бы законное удовлетворение, мол, не зря ем хлеб, нужен! А тут ни малейшего удовлетворения, лишь досада на то, что плохо замаскировался. Еще глубже надвигаю бейсболку на лоб, прощаюсь и чешу дальше, поскальзываясь на подмокшей тропке.

Следующий визит в ЖКС №2, что тщетно пытается взыскать с меня недоимку. Я давно запутался в счетах, падающих в почтовый ящик, и наверняка что-то из них потерял. А тогда изволь бегать по кабинетам, пытаясь найти нужного клерка. Безумие – полчаса искать того, кто возьмет с тебя деньги, но безумием меня не удивишь. Я и тут не могу отрешиться: наблюдаю, как блондинка сурового вида заполняет квитанцию на оплату газа (нашелся клерк!), и вспоминаю очередной пассаж поднадзорного:

– Хуматоны – рабы углеводородов. Убери от вас нефть и газ – моментально сдохнете. Вы напоминаете вампиров, что присосались к телу земли и высасывают из нее продукты трупного распада.

– Какого, к черту, распада?! – раздражался я, слыша в ответ, дескать, углеводородные ископаемые образовались из низших животных, живших миллиарды лет назад. И мы (хуматоны) – что-то типа падальщиков, все наше благополучие зиждется на переработке разложившихся трупов.

Заполнение движется медленно, кажется, блондинка специально мурыжит нерадивого плательщика. И подкатывает желание ляпнуть чего-нибудь насчет углеводородной зависимости современной цивилизации, чтобы у мадам глаза на лоб вылезли. Под сурдинку можно скомкать платежную ведомость, объявив: отныне я отказываюсь сжигать продукты распада, а договор с ЖКС №2, посредником газоснабжающей компании – расторгаю! Понятно, я этого не провозглашаю. Пока хватает ума и воли не отдаваться на волю безумным порывам, но послед тянется, пуповина не обрывается, отчего на душе тревожно и тоскливо…

Город тоже пробуждает тоску. Исхоженный-изъезженный, он знаком до последней запятой, ну, если принять новомодную концепцию (ау, Кай!), что нынче все на свете – текст, в том числе городское пространство. На роман Пряжск не тянет, конечно, не тот масштаб. Для рассказа он великоват, а вот для повести – годится. Скучноватой повести, без неожиданных сюжетных поворотов и замысловатой игры образов. Основа текста индустриальная, это дюжина предприятий разного масштаба, на каждом из которых когда-то пришлось побывать (газетчик, как-никак!). Но вагранки и станки с ЧПУ воодушевят разве что мастера производственной прозы, скуку этим не развеешь. Полдесятка церквей восстановлено, четыре из них действующие, только душу обмануть трудно, увы, не сумел (да и не старался) воцерковиться. Чем еще любопытна повесть? Памятником богатырям земли русской, парком с деревянными скульптурами, драматическим театром и даже своей филармонией. Но и «культурная среда» не греет. То есть когда-то грела, все театральные премьеры посещались, как и филармонические концерты. В рестораны захаживал, по парку регулярно прогуливался, благо жили тогда рядом, на Победе, а вот теперь интерес утрачен. Из всей повести актуальной выглядит лишь крошечная глава, а может, закономерный эпилог под названием «Пироговка». В Пряжске любой пацан знает это словечко, а уж взрослые и подавно. Звучит оно на каждом шагу, обычно с ироническим подтекстом: «Ты что – с Пироговки сбежал?!», «Тебе пора в Пироговку!», «Ну, вообще дурдом! Пироговка натуральная!»

Эта самая Пироговка являет собой полдесятка краснокирпичных корпусов, что запрятаны в глубине лесопарка, расположенного далеко и от дамбы, и от театра с филармонией. Зачем такое учреждение на центральные улицы выставлять? В городской чулан его, в медвежий угол, чтобы не портило парадный вид. И я, скажу честно, с таким подходом согласен. Двигаясь по улице, я стараюсь забыть Пироговку, выбросить ее из головы, будто нет этого мрачного (а то ж!) учреждения. Нет его! Нет!!

Н-да, нет повести печальнее на свете…

Возле сквера еще одна незапланированная встреча. Я бы с удовольствием ее избежал, только глаз художника не обманешь темными очками, Монах в любом обличье вычислит.

– Ты чего, старик?! От солнца спасаешься?! Так вроде пасмурно…

– Глаз болит… – бормочу, – у меня этот… Конъюнктивит!

– А-а, понятно!

В неизменном черном берете, Монах торчит у кованых ворот, ведущих в зеленую зону с фонтаном и памятником тем самым богатырям. Сам на походной брезентовой табуретке, вокруг – с десяток холстов с намалеванными гротескными физиономиями земляков и плакат с ценником: «Шарж – 300 р., Портрет – 200 р.». Сашка Монахов отличный живописец; и график хороший, вообще член Пряжского отделения Союза художников. Но жить как-то надо, приходится, как он говорит, выходить на панель.

– Странные у тебя расценки, – говорю, озирая уродливые изображения. – По-моему, портрет должен стоить дороже.

– Согласен, – кивает Монах, – но тут ведь рыночная стихия. То есть предложение определяет спрос.

– Хочешь сказать: шаржи популярнее?

– И значительно! Портрет, как известно – зеркало души. Но заглядывать к себе в душу люди не очень-то хотят. Им бы поржать, постебаться, они готовы на искажения, лишь бы правды не видеть!

Обхожу ряд мастерски исполненных карикатур. Женщина с вытаращенными, как при базедовой болезни, глазами, мужик с дебильной улыбкой до ушей, существо неопределенного пола, типа трансвестит, с развевающимися волосами. Волосы напоминают Медузу Горгону; да и остальные изображения пробуждают в памяти то ли Иеронимуса Босха, то ли картинки из «Крокодила».

– А может, это и есть правда? – задаю вопрос, пройдясь вдоль «вернисажа». – Отражение их душ? Настоящее, без прикрас?

– Какая разница? Они платят, я исполняю…

Почему-то теперь не стесняются выставить напоказ душевное уродство, даже йети-Максим на этом фоне выглядит прилично. Вот откуда странное удовольствие от карикатур: приятно осознавать, что мир, по сути, безумен, крив, кос, неадекватен…

– Ты чего-нибудь слышал про хуматонов? – спрашиваю.

– А это кто?

– Большинство рода человеческого. С виду похожи на людей, но они… Не до конца родились, что ли. Из детородного органа благополучно вылезли, смело зашагали по жизни, а внутри вроде как недоделанные. Так, не до конца рожденными, и помирают!

Зависает пауза.

– Старик, что-то тебя на философию потащило… – привстав с табуретки, Монах хлопает по плечу. – Лучше про себя расскажи. Куда пропал? О тебе спрашивают, а я ничего сказать не могу…

Излагаю отработанную версию насчет отпуска. Мне наплевать, верят или нет, я закрыт, как ракушка, давно никого не посвящаю в подробности своей жизни. Даже Монаха, когда-то дружившего с нашим семейством и написавшего однажды семейный портрет. Где та семья? Опять же – в Караганде, и Сашка был бы просто золото, если бы не касался этой темы…

Но он касается, предлагает опять сделать портреты, только теперь отдельно меня и сына.

– Где он, кстати? Я его уже столько времени не видел…

Мое лицо кривит судорога – хорошо, глаз не видно. Возможно, Сашка догадывается, но, как вежливый человек, не выпячивает догадки; я же бормочу про академический отпуск и отъезд к родственникам.

– Понятно… Ладно, заходи в мастерскую, выпьем, как раньше. Когда ты на Победе жил, чаще встречались.

Киваю, мол, обязательно зайду. А ко мне, Саша, заходить не надо. Это мой «Корабль дураков», я там и капитан, и боцман, и палубная команда; а вот для пассажиров места не предусмотрены.

Попрощавшись, двигаюсь дальше, к своей цели. Цель имеет обличье старинного особняка, выстроенного в стиле русский модерн и некогда бывшего во владении купца Мальцева. После революции особняк передали профсоюзам, где они влачили свое существование, пока градоначальник не повелел их выселить. Вначале хотели вселить туда управление железной дороги, потом еще кого-то, но тут Пряжску повезло – открыли филиал питерского университета, точнее, трех гуманитарных факультетов. И в Мальцевку (так называли здание) въехали философы. По этажам вместо унылых функционеров забегала интеллектуальная молодежь, там зазвучали умные речи, и однажды по гранитным ступеням поднялся…

Вспомнив Кая, перед ступенями останавливаюсь. В очередной раз захлестывает тоска, когда вижу молодых парней и девушек, что входят в резные дубовые двери, выходят оттуда, оживленно переговариваясь, то есть живут своей жизнью. Веселой, полноценной, с планами, перспективами, результатами. А мой поднадзорный похоронен заживо, замурован, по сути, превратился в мумию. Когда тоска накрывает с головой, отхожу за угол и достаю сигарету. Не будем спешить – больше года ждал, могу еще подождать, ведь документы Кая лежат в сейфе и есть не просят. Всякое бывает: с зимнего семестра Максим, возможно, опять вольется в ряды студиозусов и будет, как и прежде, блистать…

Увы, сам не верю своим доводам. Вольется, будет блистать! Мумия на это не способна!

Документами заведует седовласая дама, каковая делает мне выговор, дескать, два года академотпуска – нонсенс! Это вопиющее нарушение правил, не понимаю, как такое вообще позволили! По ходу обвинительной речи она роется в шкафу (насчет сейфа я преувеличил), разыскивает папку с делом и звучно хлопает ею об стол. А далее: вы знаете, что у нас недавно была комиссия из Министерства образования?! Мы же новый филиал, за нами глаз да глаз, мы должны качество преподавания обеспечить! Дама кипит праведным гневом, перебирая аттестат, характеристику и прочие бумаженции, свидетельствующие о подготовке и личностных качествах моего Кая. Права ли она? Безусловно, ее негодование оправданно. Неоправданно мое негодование, точнее, ярость, что внезапно выплескивается. Кажется, я произнес слово «заткнитесь!». Возможно, даже «заткнись!», и еще что-то произнес, вроде бы совсем непотребное. И наплевать, что это защитная реакция – вот вызовет охранников и будет, опять же, права!

Положение спасает некто хромоногий, с видавшим виды портфельчиком в руках. Войдя внутрь, тот хромает к столу седовласой и пытается ее урезонить (первоначальный испуг прошел, вот-вот грянет ответный гнев).

– Все в порядке, Марина Петровна, не надо так эмоционально… Студенту Знаменскому было специальное разрешение на два года академотпуска… В общем, отдайте документы, и мы уйдем.

Видно, хромой в авторитете, его слушаются, хотя документы, конечно, не отдают, а швыряют. И припечатывают: «Хам!» После чего меня выводят, ласково взяв за локоть, ведут куда-то по коридорам, по черным лестницам, чтобы в финале путешествия распахнуть передо мной двери каморки, забитой книгами. В свое время, надо полагать, купец держал в каморке прислугу либо собаку, а вот теперь тут, понимаешь, анналы…

– Мой кабинет, – улыбается хромоногий, – тесновато, зато приватность обеспечена. Значит, Максим не выйдет на учебу? Я сразу понял, что речь о нем, попытался сгладить…

Отвечаю, мол, в следующем году выйдет. Зачем я вру? По привычке, а еще для облегчения.

– Тогда придется поступать на общих основаниях. Мы и так писали письмо ректору, чтобы второй год выбить… Да, жаль. Большие надежды подавал!

Вспоминаю, как Максим рассказывал про хромого доцента со странным прозвищем Штрихкод. Кажется, это из-за фамилии Штрих (тоже странной), но по фамилии к человеку обращаться не будешь, тем более к тому, кто тебя только что выручил.

– Извините, не знаю, как вас…

– Ах да, не представился! Аркадий Ефимович. А вы, как я понимаю, отец Максима?

Кивнув, снимаю очки. Теснота каморки-кабинета дает возможность без труда читать на корешках фамилии, многие из которых знакомы – тот же набор титанов мысли и виртуозов философского дискурса, что на полках Кая. Но Аркадий Ефимович, видно, свой среди титанов: не обращая на них внимания, роется в ящиках стола, перебирает стопки бумаг, что высятся на столешнице.

– Где ж эта работа… – слышу бормотание, – извините, время прошло… А Максим, значит, не уехал в Петербург?

– А должен был?

– Вроде собирался… Как он вообще? Год назад заходил, мы подискутировали, но больше я его не видел…

Наконец извлекается тоненькая стопка листов на скрепке. В сравнении с толстенными фолиантами, что теснятся на полках, она выглядит ничтожной, и очень странно, что Штрих поднимает ее над головой, как нечто сакральное.

– Вот она! Хотел вернуть Максиму, но он почему-то не захотел забрать. А работа очень любопытная. Парадоксальная, я бы сказал – на грани фола!

И хотя я для титанов чужой, внезапно вспыхивает интерес. Где грань этого фола? Что за гранью? Может, откроется некий секрет, то есть Штрихкод преподнесет на блюдечке штрихкод, в котором будет зашифрован рецепт спасения Кая? Этакий философский «Крибле, крабле, бумс»?

Объяснение сути сродни разговору китайца с эскимосом – ну очень разные понятийные матрицы в нас заложены. Я понимаю одно: любую системность Максим отрицал, считал глупостью, и чем дальше, тем больше погружался в экзистенциальную проблематику. Причем не в труды Сартра или Камю (это устарело, извините), скорее, в глубины восточной мудрости.

– Да вот хотя бы это… – пролистывают страницы. – Ага! Вся индусская философия – в чувстве ужаса. Ужаса не перед смертью – перед рождением. Ни у кого не хватает смелости сказать о «пропасти рождения», формуле, которая часто встречается в буддийских текстах. А между тем рождение – это пропасть, настоящая бездна… Это он цитирует Чорана. Читали Эмиля Чорана?

В ответ пожимаю плечами.

– Крайне пессимистический мыслитель. Самый большой пессимист в прошлом столетии. Ну и Ницше Максима увлекал. Причем более всего последние годы жизни, когда тот представлял себя Христом, Дионисом и еще бог знает кем. Предсмертная истерика, отягченная душевной болезнью, но Максим почему-то очень этим интересовался!

Негусто, если резюмировать. Слышал, Ницше плохо кончил, но где он и где Кай? На «крибле-крабле», во всяком случае, объяснения не тянут, и тут же накатывает желание рассказать о завешенных зеркалах, о стоянии под дождем, об авгиевой конюшне, о диких криках йети… Вывалить, короче, подноготную, а потом спросить: ну как, Аркадий Ефимович? Чоран отдыхает?

Но я такого не сделаю. Даже если задают прямой вопрос насчет Кая-Максима, увиливаю: либо отмалчиваюсь, либо безбожно вру. Вот и сейчас, резиново улыбаясь, забираю работу, благодарю и обещаю, что передам автору.

Далее блуждаю по коридорам и лестницам купеческого особняка, ориентируясь на звук молодых голосов, щебечущих о своих молодых проблемах. Когда выгребаю в заполненный молодежью холл, украшенный маскаронами и большой резной розеткой под люстрой, тут же водружаю на нос очки. Здесь наверняка тусят бывшие приятели Кая. Помнится, год назад они еще звонили, кто-то даже заходил, пытался беседовать с затворником; но тщетно, все уходили несолоно хлебавши. А кое-кто и убегал, торопливо втискивая ноги в ботинки и забывая зонтик в прихожей. Тогда комната еще не была конюшней, зеркала стояли открытыми, но месседжи Кая уже пугали, все более отделяли его от тех, кто сейчас вывалил в холл на перемену.

Двигаясь сквозь толпу, которая пребывает в броуновском движении, переговаривается, смеется, исподволь озираюсь. Иногда броуновские частицы обретают конкретный человеческий облик. Кажется, вот этот вихрастый брюнет был у нас в гостях. Или был вон тот, с большой головой и в массивных роговых очках? В голове вертятся имена-фамилии, плохо совмещаясь с реальными лицами. Да и что я им скажу, если угадаю? Здрасьте, передаю привет от снежного человека? Если честно, я боюсь быть кем-то узнанным. И одновременно – хочу быть узнанным, хочу проявления хоть какого-то интереса. Почему вам нет никакого дела до мумифицированного товарища?! Почему вы заняты исключительно своей жизнью, а помочь ближнему не хотите?! Обида душит, мельтешение молодых вокруг – бесит, так что я готов присоединиться к недавно услышанному, мол, они умерли. Удобная версия: представишь такое – и сразу легчает. Это лишь видимость реальности, тусовка привидений, они даже не хуматоны, и уж тем более не людены. Кай в свое время приписал к почетному ордену знающих и понимающих некоторых однокашников, но потом исключил. Взвесил на метафизических весах, нашел очень легкими и вычеркнул из списков. Они недостойны пребывать в рядах ордена, они ленивы и нелюбопытны, даже странно, что их зачислили на философский факультет!

Хотя меня интересует лишь одно лицо. Обнаружь его в толпе, не обознался бы, не перепутал фамилию, а подошел бы, и… Неизвестно, что бы произошло. Но мне очень хочется увидеть это лицо, вполне себе миловидное, хочется заглянуть в карие глаза, а еще лучше взять за руку, тонкую, с длинными пальцами, и отвести к нам домой, по дороге объяснив резоны.

Увы, нет нужного лица. Есть только стенд со списочным составом групп всех пяти курсов, к нему и направляюсь. Сейчас Кай был бы на пятом курсе, почти выпускник, а она должна находиться в списках четвертого. Да, она училась на курс младше, и, хотя номер группы не помню, прочесть все фамилии не составляет труда. Вот она, Прохорова Анна из группы 727! На соседнем стенде висит расписание, и остается только спросить у какого-нибудь студиозуса, где нужная аудитория, чтобы встать у двери, заглянуть в глаза, взять за руку и т. п.

Группа медленно втекает в аудиторию то ли на лекцию, то ли на семинар. Где же она?! Ага, идет, теперь следует вовремя перекрыть путь, поскольку из аудитории ее будет трудно вынуть. Встав на дороге, создаю небольшую пробку из молодых тел. Из-за ее спины уже доносится:

– Ань, чего застряла? Звонок через минуту!

Но мы молча глядим друг на друга. Несмотря на мой шпионский вид, меня узнали, и сейчас лицо Ани искажает болезненная гримаса, будто ее чем-то укололи.

– Мне нужно отпроситься, – произносит наконец.

– А дальше что? – напористо спрашиваю.

– Подождите меня на улице.

Не знаю, выполнят ли обещание, но путь освобождаю. Как иначе, ведь молодые сомнут по дороге к знаниям, а потому спустя пару минут уже курю на скамейке перед Мальцевкой. Возможно, я неправ. То есть стопроцентно неправ, я – утопающий, что хватается за соломинку…

Моя соломинка вскоре появляется из резных дверей. Приблизившись, садится и смотрит прямо перед собой. А затем начинается спич. Мол, не надо ее выслеживать, тем более являться на занятия, где куча знакомых. Если нужно пообщаться – есть телефон, номер наверняка сохранился (тут она ошибается, все номера давно стерты Каем). С другой стороны, она не понимает, на какую тему общаться?! Она сделала все, что могла, даже больше, чем могла!

– Вы что-то не то говорите… – произношу по возможности мягко.

– Почему же?! – звучит резкий вопрос.

– Надо начинать не с себя. Вы хотя бы поинтересовались его состоянием…

Пауза, после чего Аня просит сигарету. Видно, давно не курила (а может, вообще не курит), потому что начинает кашлять.

– Не очень состояние, – продолжаю, – точнее, просто отвратительное. Но это почему-то никого не интересует.

Прокашлявшись, Аня швыряет окурок в урну.

– А чем я могу помочь?! Именно я?! Вы не представляете – что он мне говорил! В том числе насчет наших отношений!

Почему же? Вполне представляю, например, не так давно я услышал, что любовь – всего лишь трение друг о друга слизистых тел. Истина оказалась заемной, из Марка Аврелия, хотя удивило другое – Максим во время оно вовсе не пренебрегал «трением», даже беспокойство возникло насчет того, чтобы у них раньше времени дети не появились. Может, зря беспокоились? Может, если бы появились, не случилось бы ужасное?

Впрочем, это очередная соломинка. Не помогут дети, как и карие глаза, которые упорно отводят. И тонкая рука с длинными пальцами, возьмись я за нее, будет с испугом вырвана, потому что Аня боится. Я чувствую ее страх, ее стремление отодвинуться даже от меня, полпреда снежного человека, чего уж говорить о самом йети!

– Да, боюсь! – отвечают на прямой вопрос. – А вы разве нет?!

Я пожимаю плечами. Боюсь или нет – не суть важно. Поздно пить боржом, как говорится; если же прибегнуть к «глубинам восточной мудрости» – это моя карма, с которой не поспоришь…

Бессмысленную беседу прерывает некто мужского пола, в кожаном плаще и с коротким ежиком на голове. Выбежав из резных дверей, он находит нас взглядом и быстрым шагом направляется к скамейке.

– Ты скоро? – обращается к Ане. – Препод интересуется: куда подевалась? Ты ведь докладчик сегодня, помнишь?

– Помню… В общем, я все сказала. – Она встает. – И больше, пожалуйста, меня не разыскивайте.

Обладатель плаща устремляет на меня холодные серые глаза.

– Подожди, Ань… От меня тоже просьба: оставьте девушку в покое. Она ни в чем не виновата. И теперь у нее… То есть у нас – своя жизнь, и лезть в нее я не позволю!

Он скачет передо мной, молодой петушок, хлопающий крыльями в присутствии дамы. Но ответа петушок не дождется, мои крылья поникли, а клюв безвольно повис. Остается только молча наблюдать, как пара (а они, безусловно – пара) дефилирует к дверям и скрывается внутри особняка. По окончании занятий они выйдут обратно и, не увидев моей мрачной физиономии, с облегчением вздохнут. После чего отправятся на прогулку, перейдут через дамбу и усядутся в кафе «Пряжа», что на берегу реки. Закажут мороженое с шампанским и будут весело чирикать, обсуждая какой-нибудь модный философский «тренд». А вечером или даже днем, не дожидаясь темноты, займутся трением слизистых тел, страстно, меняя позы и задыхаясь от желания, – что поделать, молодежь!

Вспомнят ли они того, кто сидит взаперти в квартире с закрытыми зеркалами? Вряд ли. А если вспомнят, тут же замнут тему, дескать, что мы можем сделать?! Так что в сухом остатке негусто – документы Кая и его «парадоксальный» опус. Вспомнив сакраментальное: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибки», жалею, что не остался дома (лежали документы больше года – полежали бы еще неделю).

Внезапно вспыхивает тревога. Что делает поднадзорный? Разогрел ли еду? И если да – не оставил ли сковородку на горящей конфорке? Было дело – возвращаюсь после отлучки, а в доме чад от сгоревшего постного масла и раскаленная чугунная сковорода! Вытаскиваю по привычке мобильный, затем в бессилии прячу обратно. Кай презирает гаджеты: либо отключает их, либо вообще вынимает батарею и зашвыривает туда, где валяются сморщенные платки – под кровать.

Когда тревога перерастает в панику, быстрым шагом направляюсь к остановке. Не первый раз представляю картину: во дворе урчит мотором машина с красным крестом, и дюжие санитары выводят из подъезда моего Кая. Тот дергается, выкрикивая нелепости и привлекая внимание соседей. Перед посадкой в машину удается вырваться, после чего за человеком в засаленном халате гоняются по двору. Человек перепрыгивает детские качели, прячется за деревянной горкой, потом пытается залезть под скамейку. И кричит при этом в голос! Все население пятиэтажки уже торчит в окнах, с азартом, как зрители на гладиаторских боях, наблюдая за погоней. Ату его, психа, мешающего спокойно жить! Наконец беглеца выуживают из-под скамейки, он исчезает в недрах машины, но зрители не покидают зрительских мест. Тут ведь я, тоже виновный! Остракизму подвергнуть того, кто покрывает невменяемого! Выкинуть к чертовой матери из нашего кондоминимума!

Игра воображения спровоцирована воспоминанием из времени, когда жил на Победе с родителями. У нас была соседка, жена замдиректора камвольного комбината, большого любителя женских прелестей. Муж ходил налево, неработающая супруга пила и допилась до психического расстройства, так что за ней приехали из Пироговки. Были санитары, беготня по двору, причем одета строптивая пациентка была именно в халат. В процессе борьбы халат сорвали, в машину ее засовывали в одних трусах розового цвета. Грязные розовые трусы и дикий ор, заставивший высунуться из окон половину двора, впечатались в мозг навсегда, потому и спешу к остановке. Стою пять минут, десять, автобуса нет, и я наискосок через парк бегу домой.

Скорой во дворе не видно, что уже хорошо. Через ступеньку скачу по лестничным маршам, с третьего раза попадаю ключом в замочную скважину, вот я и дома. В квартире тихо. С бьющимся сердцем прохожу на цыпочках к дверям его комнаты, пребывая в надежде на то, что Кай еще дрыхнет (желтенькие таблетки ко всему прочему обладают седативным эффектом, и они для меня – тот длинный поводок, что позволяет отлучаться из дома-тюрьмы по своим надобностям). Слегка приоткрываю дверь, чтобы в щелку увидеть: кровать пуста. Тогда дверь нараспашку, и вот картина маслом: Кай сидит за столом, обложившись бумагами, и что-то вычерчивает карандашом.

– Чем занят? – вопрошаю, успокаиваясь. (В ответ – молчание.) – Я, по-моему, тебя спрашиваю!

А тот и ухом не ведет, погруженный в непонятное занятие. Наконец поворачивает ко мне голову:

– Я делаю гороскоп.

– Ах, вот оно что…

– Посмертный, – уточняют после паузы. (О, черт! Не успеешь прийти в себя, тут же новый сюрприз!)

– Не понял… – говорю растерянно, – что значит – посмертный гороскоп?!

Следует очередное усталое объяснение, мол, после физической смерти субстанция, что остается жить, получает свою судьбу. Каковую можно угадать так же, как судьбу посюстороннюю. Понятно, что хуматонам такого не дано, но люди с большой буквы вполне могут заглянуть в это гипотетическое будущее…

– И где же изволит пребывать твоя драгоценная субстанция? – начинаю язвить. – В раю? В аду? Может, в чистилище?

Вижу кривую усмешку, затем выдают:

– Там ничего этого нет. Вы, глупцы, напридумывали всякой чуши… Лично я буду пребывать на Бетельгейзе.

– Где-где?!

– Это звезда. Одна из самых ярких на нашем небе.

– Ага. Ну, а я где буду?

– На тебя гороскоп еще не составлен. Но я и так знаю: ты будешь в другой части галактики.

– Как это?! Несправедливо! Я все-таки не чужой тебе человек!

– Ты? Ты чужой. Поэтому уходи и не мешай.

И хотя на обиженного богом обижаться не стоит, меня такое ранит. Твою мать! Тот, кто за тобой убирает дерьмо, кормит тебя, оберегает от враждебного мира – чужой! Опять накатывает желание отхлестать будущего жителя Бетельгейзе по щекам, однако я себя сдерживаю. Направим взрыв внутрь, как бывало не раз, благо до выхода на службу еще несколько дней.

Вечером запасаюсь бутылками с этикетками «Пряжская». Не пластиковыми (в них разливают минералку с таким названием), а стеклянными, в которых содержится огненная вода. Продают это пойло в магазине шаговой доступности, что за углом нашей пятиэтажки, а запас делается, чтобы десять раз не бегать и не светить опухшей рожей перед соседями. Им не объяснишь, мол, предаюсь добровольному сумасшествию, как назвал пьянство один мудрец. Почему предаюсь? Потому что завидую тому, кто живет за стенкой – его свободе-безответственности. Он живет аки птица небесная, не сеет, не пашет, а боженька (моими руками) ему все дает! Мне б так жить!

Поначалу впихиваю в себя водку через силу. Не заработал за жизнь привычки, так что давись – а пей! Потом, как в известном присловье, рюмки начинают влетать мелкими пташками, и «Пряжская» водка превращается в воду. Вскоре многие вещи теряют значимость, вроде как девальвируются. Нагоняй от главреда, если вовремя не выйду на работу? Мелочь! Мой внешний вид? Пустяк! Живущему за стенкой можно не стричься – не бриться, а я чем хуже?! И счет дням потерять можно, поскольку дни начинают сливаться с ночами, путаться; а главное, можно выкинуть из головы поднадзорного. Поначалу я еще приоткрываю дверь, чтобы понаблюдать за моим «астрологом», затем прекращаю. Пусть улетает в своем больном воображении на границу обозримой Вселенной – ей от того ни тепло, ни холодно.

Когда дожди прекращаются, появляется возможность наблюдать с балкона за бездонным звездным небом. Эти светящиеся шары отделены друг от друга триллионами километров, и если мы в посмертном бытии окажемся на разных концах галактики, то любая встреча исключена. Но ведь она исключена и сейчас, когда нас отделяет друг от друга всего лишь тонкая (да еще звукопроницаемая) стена! За стеной живет космическое одиночество: не пришелец, а, скажем так, ушелец. Он ушел, выскочил за пределы человеческого мира, и вернуть его обратно пока не представляется возможным.

Я тоже делаюсь ушельцем. Пищу почти не потребляю, разве что занюхиваю, живу исключительно на огненной воде. Жаль, запасы заканчиваются, надо в магазин. Двигаюсь, как сомнамбула, по стеночке, а навстречу рыжеволосая мадам с пуделем на поводке.

– Артем Валерьевич! – восклицают. – Что с вами?!

Инстинктивно оглядываюсь, вроде как желаю разглядеть за спиной Артема Валерьевича. Потом вспоминаю: это я сам. Но не верю, отвечаю грубо: чего, мол, надо?!

– Да ничего не надо! Как не стыдно! В зеркало на себя посмотрите!

«А это идея!» – думаю, возвращаясь с двумя бутылками «Пряжской». Заглатываю половину бутылки, после чего приближаюсь к задрапированному зеркалу. Я положил с прибором на обязанность что-то там расчехлять, но сегодня пришел час, когда надо взглянуть в глаза правде. Или чему-то еще? По мнению Кая, там живет что-то больше и значительнее, чем правда…

Сдернув гардину, таращусь в мерцающую глубину. Свет не включаю, поэтому виден лишь темный силуэт, который вскоре начинает двоиться, и вовсе не из-за воздействия алкоголя. Почему я боюсь и ненавижу тех, кто отражается в поблескивающем стекле? Темные абрисы без глаз, без черт лица – по сути, ничтожные тени, а страсти пробуждают нешуточные! Более того, у меня чувство, будто я сам – тень. И из меня, безвольного и беспомощного, зазеркальные существа высасывают жизненную субстанцию. Полупрозрачная, едва заметная прана исходит из меня, как некий пар, и перемещается на ту сторону стекла. Я слабею, будто лишился души, они же, напротив, разрастаются, множатся, их уже не два, а пять, десять, и каждый норовит высунуть рожу из зеркала.

– Ты ничтожество! – кричит одна рожа. – Лузер!

– Да он просто отбраковка! – орет другая рожа. – Он сослан сюда, как каторжник в Австралию, его вечная обязанность – присматривать за снежным человеком!

– А после смерти мы сошлем его еще дальше! – вопит третья. – Его место – в медвежьем углу галактики!

Я хочу возразить, мол, кого вы собираетесь ссылать в медвежий угол?! То есть – что ссылать?! Душу из меня высосали, вы ее хозяева, делайте что хотите! Но возражения замерзают на губах. Силы покинули меня, я даже не могу замахнуться зажатой в руке бутылкой и размозжить зеркало, прекратив издевательскую вакханалию. Пользуясь моей беспомощностью, зазеркальные с легкостью перешагивают границу миров и кружатся вокруг меня, крича и хохоча, в дьявольском хороводе…

2. Майя

Рисовать на обоях – это совсем другое, чем на листе бумаги. Или, допустим, на холсте. В художественной школе нас учили рисовать на крупноформатных листах, чьи края всегда внезапно обрывались. Выстроенная в воображении картина оказывалась шире листа, больше листа (и значительно!), но обозначенная граница уничтожала твою фантазию, обрезала ее будто бритвой. И граница холста точно так же отсекала выдуманные образы, что меня всегда бесило. Или не меня? Не могу точно сказать, я ли училась в художественной школе или кто-то другой. Очень может быть, что другой, передавший мне опыт раздражения на преподавателей, норовивших запихнуть выдуманный тобой мир в рамки листа или холста. Потому я раскрашиваю обои, благо на просторах стены любой замысел оказывается реализован.

Сегодня я рисую ледяную принцессу. Она в лилово-голубом платье, с крошечной короной на голове, идет по зимнему лесу. Лес мрачный, голый, а силуэты деревьев черные, извивающиеся, мертвые. Но она идет. Между мертвыми деревьями ползают змеи, бегают странные зубастые существа, и каждый готов проглотить незваную гостью, разодрать на части – и сожрать. А она идет! Ей жутко, страшно, а главное, безумно одиноко: ни одного человеческого существа, одни монстры кругом, и защитить принцессу некому! А главное, впереди ждет огнедышащий дракон, он расплавит ледяную одиночку горячим выдохом, даже сжирать не потребуется!

Увы, на дракона места не хватает. Принцесса нарисована над диваном, за ее спиной, до самого окна – черные деревья, впереди – монстры. А там, где будет расположен дракон, находится платяной шкаф. Обои еще не кончились, а вот место для изображения – кончилось, отчего на глазах наворачиваются слезы. Мне жалко принцессу, честное слово, но почему-то без дракона никак нельзя, и я, хлюпнув пару раз, начинаю сдвигать шкаф. Наваливаюсь на него грудью, затем упираюсь спиной, чтобы оттолкнуться ногами от дивана. Гад такой, не хочет сдвигаться! Облегчая задачу, выкидываю из шкафа куртки, плащи, ящики с бельем, и после очередного усилия – ура! – он сдвигается!

Отвоевав примерно с полметра стены, перевожу дух и начинаю выбор карандашей. Сам дракон будет зеленый, такой карандаш у меня имеется. А вот огонь из пасти должен быть золотистым. Именно золотистым, что-то среднее между красным и желтым, тут одним карандашом вряд ли обойдешься…

Внезапно начинают стучать в дверь. Громко, настойчиво, и оттуда доносится:

– Ты чего там двигаешь?! И почему опять закрылась?! Немедленно открой!!

Карандаши вываливаются из рук и катятся по паркету. Быстренько собрать, зажать в кулаке и – не отвечать! Это Магдалена, она все время мешает закончить картину, кричит на меня и грозится отправить в психушку. В прошлый раз я нарисовала на обоях (только на другой стене) большую лиловую крысу, так она, Магдалена, заставила меня взять ластик и стереть мой рисунок. А попробуй-ка сотри цветной карандаш! Если присмотреться к той стене, на обоях обнаружится большой лиловое пятно неправильной формы – все, что осталось от моей крысы…

– Открой, тебе говорят! Я сломаю замок, если будешь запираться!

Нет, не отстанет. Быстренько прячу в недра дивана карандаши (иначе Магдалена их сломает или выбросит) и бреду открывать дверь. Несколько метров преодолеваются медленно, кажется, проходит вечность до момента, пока из-за двери показывается пунцовое лицо. Магдалена буквально врывается в комнату, цокая шпильками (она в туфлях и платье, видно, только что пришла). Встав в центре комнаты, озирает стену.

– Господи, опять! – вскидывает руки. – Сколько можно, Майя?! Я же запретила прикасаться к стенам!

Теперь она будет долго причитать, вспоминая испорченные обои, что уже были однажды переклеены, да, видно, напрасно. Не надо, скажет, никаких обоев, следует просто оставить штукатурку под краску, и если что – перекрашивать будешь ты! Тут Магдалена обязательно ткнет в меня пальцем и повторит: «Ты будешь, ты! Я устала как собака, не могу больше тащить этот воз, скоро просто скопычусь и загнусь!» Далее последует перечисление ее обязанностей: готовка, стирка, уборка, походы по магазинам, по аптекам; а ты, мол, мало того, что ни черта не делаешь, так еще фокусы выкидываешь, всякую дрянь на стенах изображаешь!

Но вместо этого Магдалена приближается к шкафу и заявляет:

– Так, быстро вернула на место. Слышишь?!

Я молчу.

– У меня сил на это нет, ты понимаешь?! И мазню свою сотри! Мое терпение лопнуло, если не сделаешь – в психушку! Мое терпение лопнуло!

При слове «психушка» накатывает ужас. Я там однажды была, ездила вместе с Магдаленой, кажется, желавшей меня напугать. И ей это удалось. Там было мрачно и жутко, как в том лесу, который я изобразила на обоях. По гулким коридорам, где стены выкрашены отвратительной синей краской, перемещались существа в не менее отвратительной серой униформе. Казалось, это чудовища, желающие сожрать меня с потрохами; и дядечка в белом халате, что беседовал со мной и Магдаленой, несмотря на свой ласковый вид, был чудовищем, даже сам этого не отрицал.

– Вижу, девушке не по себе… – засмеялся под конец встречи. – Смотрит так, будто я ее проглотить собрался!

Я едва не кивнула, мол, да, именно так и думаю! Проглотите и запьете чайком, что у вас на столе в мельхиоровом подстаканнике! Дядечка порекомендовал нам не торопиться, поскольку серьезного обострения не видит, но напугал всерьез, поэтому я шепчу пересохшими губами:

– Не надо психушки, Магдалена…

На меня устремляют недовольный взгляд.

– Ну вот, опять за свое! Какая Магдалена?! Откуда ты взяла это дурацкое имя?! Меня зовут по-другому, ты прекрасно знаешь!

– Тебя зовут Магдалена… – продолжаю шептать.

– Перестань прикидываться! Надо же: забыла, как родную мать зовут!

Слово «мать» я слышу регулярно, его втемяшивают в мою голову, будто вбивая гвоздь. А гвоздь не лезет! Молоток звякает о шляпку, но мой череп крепок, как скала, он не желает пропускать внутрь чужеродный предмет. Мать?! Я помню маму: ласковую, любящую, заботливую… Помню, как меня водили в детский сад, что на соседней улице, как мы ездили на дачу, расположенную на берегу озера – какого? Забыла. Я мало что помню, если честно, прошлое живет во мне кусками – здесь густо, там пусто. Но маму разве забудешь?! У меня даже фотография в письменном столе спрятана, черно-белая, старенькая, где мама в платье в горошек, с белым зонтиком от солнца. Вокруг цветы, пышная растительность, наверное, это дача на берегу неизвестного озера. Так вот та мама – настоящая, в отличие от нервной истеричной Магдалены, которая кормит меня, убирается, однако отличается от той, что на фото, как небо от земли.

Молчание истолковывают как упрямство.

– Ты, вижу, совсем с катушек съехала… Понимаешь, что это серьезный симптом?! Если родную мать не узнае́шь – знаешь, где твое место?!

Меня опять обдает холодом.

– Я узнаю…

– Кого?!

– Ну, мать. Не надо меня туда… В то место.

Пауза, затем она машет рукой.

– А-а, думай что хочешь! Только комнату в свинарник не превращай! Сотри эту гадость немедленно! И шкаф верни обратно!

Вскоре в моих руках брошенная посреди комнаты тряпка. Я не хочу убивать ледяную принцессу, это вроде как уничтожить саму себя. Но я убью, как в свое время убила лиловую крысу. Главное, остались карандаши – без них просто никуда. Может, в следующий раз отодвинуть шкаф, разрисовать стену за ним, а затем придвинуть обратно? Ура, выход найден! Я поселю мою принцессу за шкафом, куда Магдалена ни за что не догадается сунуть свой нос!

При таком раскладе убийство происходит безболезненно, почти весело. Не грусти, принцесса, твоя смерть – временное явление, ты обязательно оживешь и будешь жить в своем уютном зашкафном мире. То есть ты будешь все время погибать, потому что куда ж я дену дракона? Его тоже придется упрятать за шкаф, и он будет разевать огнедышащую пасть, чтобы тебя заглотить. Но в каком-то смысле ты будешь жить вечно, пусть в страхе, даже в ужасе, но – вечно…

Закончив работу и передвинув шкаф на прежнее место (еле справилась!), открываю правую створку. После чего долго смотрю в зеркало, что приделано с внутренней стороны. Зеркало большое, ростовое, в нем я помещаюсь полностью, можно рассмотреть и ноги, и руки, и одежду, и физиономию. Мешковатые джинсы скрывают худобу моих ног, но я-то знаю, что эти ножки – что у козы рожки. Руки под растянутым свитером тоже как плети, и слава богу, что на мне одежда, скрывающая уродства фигуры. Магдалена говорит: «Ты выглядишь, как бомжиха», не догадываясь о том, что я специально надеваю свитер-хламиду и просторные штаны, не желая терпеть этот «Освенцим». Кто меня так назвал? Кажется, некий родственник Магдалены, заходивший к нам летом, когда из свитера и джинсов из-за жары пришлось вылезти. Родственник вытаращился на меня как баран на новые ворота и произнес то самое слово. Я не сразу поняла, потребовались разъяснения, приведшие меня в полное отчаяние. Я – Освенцим, бомжиха, и это касается лишь тела, лицо в расчет не берем. Лицо! Вообще-то трудно назвать лицом бесформенный блин, который отражается в зеркале. Рожа, где все несообразно: нос вздернут, губы тонкие, брови слишком густые, нижняя челюсть массивная…

Проходит минута, другая, я не двигаюсь (пока!), но знаю, что последует. Преодолев привычную анемию, я начну лихорадочно исправлять огрехи природы. Возьму щипцы, выкраденные из косметички Магдалены, стану выщипывать брови, после чего позаимствованной там же помадой прорисую губы, как у заразы Анджелины Джоли. Да, заразы! Потому что одной все, а другим – шиш с маслом! Сучка голливудская, ей ничего не надо с собой делать: и губы правильные, и брови, и челюсть человеческая, а не лошадиная, и глаза не щелочки, а будто два фонаря. Я тоже хочу глаза-фонари! Поэтому буду долго и тщательно работать с тушью, с тенями, не забывая поглядывать на дверь. Магдалена запретила запираться, но лучше все-таки провернуть ключ на один оборот, чтобы себя обезопасить. Если начнет ломиться – вот этой же тряпкой, которой убивала принцессу, сотру макияж, и дело с концом!

Когда спустя полчаса смотрю на результат, опять накатывает отчаяние. Не то! Я гримасничаю, желая хотя бы так приблизиться к совершенству, однако получается еще хуже. Выход один: пластическая операция, нет, несколько операций! Одной не обойдешься, ситуация запущена, да и про грудь я забыла. Грудь – вот флаг Анджелины, вот к чему надо стремиться; а пока у тебя не флаг, а жалкий флажок первого размера – ты никто, и звать тебя никак. Вот пройду все это, и Джоли утрется, потому что я сделаюсь ледяной принцессой, что гораздо круче. Принцесса – идеал, звезда Голливуда рядом не стоит!

Но это в будущем, а сейчас? По идее, следует захлопнуть створку и никогда ее не открывать. Но я стою как завороженная и всматриваюсь в то, что по ту сторону зеркального стекла. Я это или не совсем я? А может, совсем не я? Странное лицо, напоминает маску. В каком-то музее я видела маски, по-моему, африканских племен, а может, индейских – так вот передо мной что-то похожее. Мое настоящее «я» скрыто за маской, поэтому к себе всамделишней не пробиться, я обречена видеть рожу. Или пробиться можно? О, идея! Я должна содрать с себя индейскую маску, а там, глядишь, обнаружится такое, что и принцесса утрется. Вцепляясь в щеки, в кожу на лбу, оттягивая нос, я пытаюсь отлепить от черепа обманный лик. Тщетно! Похоже, стадия настолько безнадежна, что маска буквально приросла к лицу, прилипла намертво!

Моя мечта – преодолеть границу между тем и этим мирами, перешагнуть ее, став хозяйкой положения. Что и случается то ли во сне, то ли в утренней полудреме, когда действие препаратов (я же принимаю препараты) после долгого сна ослабевает. В том мире все примерно так, как в этом, и одновременно не так. Пролетая сквозь зеркальное стекло, я обретаю силу, свободу, невероятные возможности, когда какой-нибудь шкаф передвигается не длительными усилиями, а одним мизинцем. Но я не собираюсь двигать шкафы, у меня совсем другие задачи.

– Может, порисуем? – предлагает отражение. – В этом мире нет Магдалены, нам никто не помешает!

– Знаю, что нет, – говорю, – кто же эту дуру сюда возьмет?! Но рисовать не хочу.

– А что хочешь?

– Подправить кое-что. Можно?

– Нет проблем, – отвечают, – ты тут главная!

И я начинаю лепить из отражения воображаемый идеал. Лицо и тело моего второго «я» будто сделаны из пластилина – лепи как бог на душу положит. Я и стараюсь, словно какой-нибудь Фидий, о ком рассказывали в художественной школе. Или Пигмалион, о нем тоже рассказывали; только не помню, что именно они лепили? А-а, неважно, моя цель – вылепить неземную красавицу, и я стараюсь на совесть. Дело в том, что по ходу лепки я тоже меняюсь, мы же связаны с отражением, типа одно целое. Каждое мое движение, каждое вмешательство в ее внешность – меняет и меня, так что спустя время мы обе становимся неземными красавицами. Ау, Джоли! Ау, принцесса! Где вы там?! Это вас звать никак, а мы отправляемся в полет, нам здесь тесно!

Одна из особенностей зазеркального мира – возможность летать. Я беру за руку свое отражение, мы взлетаем и кружим по комнате, вроде как тренируемся. Комната явно мала для нас; а тогда через форточку – и наружу, парить над городом, который не люблю. То есть не люблю реальный город – мокрый, тоскливый, с серым, низко висящим небом, куда Магдалена то и дело норовит вытолкнуть, приговаривая:

– Хоть бы погуляла сходила! Там красиво! В центре Петербурга живешь, а на улицу неделями не выходишь!

А чего туда выходить? Вечный дождь, хмарь, лужи под ногами, идущие под зонтами люди… То ли дело город из зазеркалья, напоенный цветом, залитый солнечным светом, над которым можно кружить, как две чайки. Мы и кружим, пронзительно крича от восторга. Два совершенства парят над совершенством, только архитектурным. Город настолько хорош, что я даже не уверена: Петербург ли это? Казалось бы, ориентиры знакомы: шпиль Петропавловки, купол Исаакия, кораблик на Адмиралтействе, но все какое-то другое, более грандиозное, более сияющее… Город скользит под нами, пытаясь задеть нас своими шпилями, корабликами и прочими ангелами, но мы летаем выше ангелов, выше любых шпилей. Вот так должен быть устроен мир, идеально, по моему хотению! Но полудрема заканчивается, приходится возвращаться обратно. Неодолимая сила, подобная гигантскому магниту, вытаскивает из зазеркалья, ей дела нет до того, что я цепляюсь за каждый угол, за любую щель в полу, за выбоину в стене… Побаловалась? Изволь вернуться в свой ад!

Итог – стою в мятой ночнушке перед зеркалом и в бессилии царапаю поверхность. Не в силах соединиться с отражением, начинаю ненавидеть его, а может, ненавидеть себя; и этот страшный мир тоже ненавижу и проклинаю, желая выскочить из него, словно змея из старой шкуры. Хрен, не выскочишь! Я рыскаю глазами по комнате, ища какой-нибудь тяжелый предмет. Разбить зеркало к чертовой матери! Уничтожить его, чтобы не соблазняло, не рассказывало сказки, которые никогда не станут явью!

Бросившись к подоконнику, хватаю керамический цветочный горшок. Но, когда до звона стекла остается секунда, осознаю: Магдалена не простит! Я окажусь там, где монстры в серой униформе сжирают таких идиоток, как я! Невероятным усилием воли возвращаю горшок на место: вроде как беру себя за шиворот и тащу свое тело к подоконнику, где колосится рассаженная Магдаленой зелень. Поставить горшок на место, аккуратно поправить лепестки, после чего подкрепить поступок глотанием препарата. Вот он, спасительный блистер, валяется возле кровати. Выдавить таблетку на ладонь, сунуть в рот и рассосать. Этот препарат, подчеркивает Магдалена, надо именно рассасывать, проглотишь – совсем другой эффект. А когда таблетка тает за щекой, эффект правильный, идиотические порывы, во всяком случае, гасятся на раз.

Препараты доставляются Магдаленой, которая бегает по врачам, иногда прихватывая меня с собой, как к тому дядечке из психушки. Это называется лечиться амбулаторно, причем за деньги. Обычно меня выгоняют из кабинета, Магдалена рассчитывается без свидетелей, хотя, бывает, при мне сует в карман халата тысячную либо кладет на край стола, после чего купюра мгновенно перемещается в ящик. Магдалена всякий раз обзывает врачей хапугами, что наживаются на чужом горе, как правило, в такси, когда катим домой. То с Пряжки катим, то из Бехтеревки, то из Скворечника, и всю дорогу слышится приглушенное «бу-бу-бу» насчет бессердечных врачей. Когда покидаем машину, претензии обращают ко мне:

– Думаешь, твоя мать миллионерша?! А? Я тебя спрашиваю!

Я пожимаю плечами: не хочется спорить насчет какой-то матери, которая не умеет печатать деньги, а также их воровать. Не умеет – и не надо!

– Нет, ты так думаешь! Так вот я тебя разочарую! Таблетки ого-го сколько стоят! И консультации не бесплатные!

Вообще-то мне плевать на цену таблеток, главное – их наличие. Без них жизнь прикольнее, можно летать в зазеркалье, можно воображать принцесс, да все можно! Но приходит момент, когда чувствую край, обрыв, и, если сорвешься – будешь долго лететь в пропасть, и никакое отражение тебе не поможет. Шмякнешься так, что мозги брызнут, кости переломаются в мелкое крошево, а такого, понятно, не хочется. Сорвалась? Тогда срочно выдави в ладонь и проглоти таблетку, чтобы напялить на мозг колпак. Представляю это так: вот ты идешь с непокрытой головой, навстречу холодный пронизывающий ветер, сверху дождь со снегом, и, если не надеть вязаный колпак, стопроцентно подхватишь пневмонию. Вот и здесь что-то похожее, только лекарственный колпак закрывает мозг, а может, душу, которая ноет и болит почти физически.

Жаль, что совсем без боли – тоже плохо. Бывает, слишком много таблеток выдавливаешь из блистера и, не удержавшись от соблазна, запихиваешь в рот. Действие атомное – очень быстро образуется тот самый колпак, который из шерстяного становится железобетонным. А носить на башке бетон, сами понимаете, еще то удовольствие. Тебя нагибает к земле, гнетет, давит, и ты превращаешься в раздавленного муравья. Мокрое пятно от тебя остается, Майя, иллюзия вместо человека. Так что поневоле вспоминается где-то читанное, мол, майя – это иллюзорный окружающий мир, какового на самом деле не существует. И тебя, моя хорошая, не существует, ты умерла, растворилась в пространстве, сделалась химерой!

Страшно быть похороненной при жизни. Лежать под бетонным саркофагом, в который преобразился колпак, и чувствовать себя абсолютно всеми покинутой – страшно. Я призрак, меня нет, и воскреснуть не получится…

* * *

Когда-то к нам ходили гости. Приглашенные Магдаленой, они пялились на меня, всматривались в лицо, после чего интересовались: чем живешь, Майя? И почему рисовать бросила? А я не бросила, просто мою фантазию начали убивать границы листа (холста), и я уже планировала настенную живопись. Но разве такое объяснишь? Ответом была кривая усмешка, после чего я норовила ускользнуть в свою комнату. А гости не отставали, привязчивые, как липучки, продолжали выспрашивать и что-то предлагать. Гостья тетя Шура, например, предлагала минеральные ванны, ну очень помогают восстановлению, просто чудеса делают! Однако Магдалена махала руками: какие ванны?! Это же в Осетию нужно ехать, к черту на кулички! Дядя Вася ехать никуда не предлагал, его метод заключался в употреблении меда, полученного на пасеке друга. Тут всех дел – до Всеволожска добраться, а там просто райские места! Буквально на аркане туда тащили, расписывая, какой полезный липовый мед, какой ароматный цветочный, и, если бы не спасительная аллергия, меня бы точно поселили на пасеке. В качестве аргумента дядя Вася притаскивал банки с медом разного цвета, меня им пичкали, только реакция была однозначная: пунцовые щеки и заплывшие глаза.

– Эх, не в коня корм! – сокрушался дядя Вася, чью степень родства я никак не могла осознать. И родство тети Шуры было крайне туманным, знала только, что они чьи-то родственники. Возможно, мои, правда, никаких теплых чувств они не вызывали. А один из гостей-тире-родственников вызвал просто ужас, благо еще Магдалена подыграла, сволочь такая.

Звали его Степаныч, и был на нем мундир, а может, китель. Военная форма, короче, на которой болтались то ли ордена, то ли медали, предмет страшной гордости Степаныча.

– Я был в составе контингента! – поднимал он палец. – Но больше ничего сказать не могу!

– Почему не можешь? – вопрошала Магдалена. – Расскажи, Степаныч!

– Не могу, Катюша! – разводил тот руками. – Секретность соблюдаю, в свое время подписку дал!

Насчет секретности ничего не скажу, может, цену себе набивал, но одно то, что Магдалену называют какой-то Катюшей, вызвало подозрение. Далее Степаныч начал нарезать круги, будто спутник вокруг планеты, роль которой играла я, сидящая на стуле посреди комнаты. Один круг, второй, третий, причем взгляд такой с прищуром, как у охотника, глядящего свозь прорезь прицела.

– Думаю, ты ее просто распустила, – сказал, встав напротив, – слышишь, Катюша? Она же у тебя не работает?

– Не работает, – кивнула Катюша-Магдалена.

– И не учится?

– Бросила учебу, давно уже…

– Вот! В этом корень всех бед! В безделье! Давай-ка, Майка, бери себя в руки!

– Как это?! – не поняла я.

– Самым обычным образом. Проснулась, зарядочку сделала. Завтрак приготовила на всех членов семьи. Пыль протерла, пол вымыла, ну и на работу пошла!

– Так это же на весь день! – сказала я. – Завтрак, пыль, полы… Какая может быть работа?!

– Вот! – опять поднял он палец. – Не хочет трудиться! Знаешь, Катюша, отдай-ка ее мне на месячишко! На трудовое, так сказать, перевоспитание!

– Думаешь, справишься? – занервничала Катюша-Магдалена. – Она вон чего вытворяет: меня называет другим именем, и вообще…

– Эту блажь мы из головы выбьем! – Степаныч рубанул воздух ладонью. – Через месяц не узнаешь дочку! Так что давай собирай ее вещички!

Я чуть со стула не грохнулась, так меня затрясло. Степаныч жил в каком-то Мухосранске, куда за миллион рублей не поедешь, а тут – здрасьте, поезжай ишачить на этого козла с медалями! Почему-то представилось, что Степаныч – это что-то вроде Синей Бороды, что забирает девушек, доводит до изнеможения непосильной работой, а затем, естественно, умерщвляет и выпивает всю кровь. Вот только транслировать эти фантазии я не могла – подчинилась, сделалась кроликом, которого внаглую глотает удав.

Катюша-Магдалена, надо признать, не сразу согласилась. Однако Степаныч давил, поминал какого-то Макаренко, а еще армейскую поговорку, дескать, не можешь – научим, не хочешь – заставим. С ними (в этом месте он указывал в мою сторону) только так и нужно поступать! Думаешь, одна твоя Майка такая?! Да вся молодежь сейчас – лодыри и бездельники! Сидят по домам, в потолок плюют, а ведь на них пахать надо! Под эти доводы собиралась моя сумка, туда укладывались белье, спортивный костюм, прокладки, зубная щетка и проч. А я словно испарялась, истончалась, короче, исчезала из жизни, в которой мне выпала участь рабыни.

Но истончиться до невидимого облачка не получилось: меня таки впихнули в такси, куда впихнулись также Степаныч и Магдалена. Та почему-то нервничала и то и дело давала ценные указания:

– Учти, Степаныч, у нее аппетит плохой! Ее буквально силой надо заставлять кушать!

– Ничего, поработает – появится аппетит! Как там говорят? Кто не работает, тот не ест! А кто работает – у того аж за ушами трещит!

А я усиленно всматривалась в зеркало заднего вида. Крошечное, не то что на створке шкафа, но другого под рукой не было, и я, ловя свое отражение, молила зеркало спасти, втащить в себя, как в моих полуснах, короче, помочь ускользнуть от рабской участи. Так вот фиг там! Наверное, только мое зеркало позволяет выскочить за пределы дурацкого мира, в котором рулят Степанычи. Аппетит у меня плохой, думала я, но кружки три крови в худосочном теле наберется, и старый козел в кителе непременно ее выпьет!

Выбираемся из машины, идем к вокзалу, входим в вагон. За окном Магдалена, сволочь, платочек к глазам прикладывает: страдает, блин! А я разве не страдаю?! В плацкарте, где мы расположились, народ уже курочек распаковывает, яйцами об столешницу постукивает, а меня буквально тошнит от запахов еды. Тошнит и от Степаныча, что машет рукой заоконной сволочи:

– Давай уже, иди! Нечего мокроту разводить, все будет хорошо!

Он расстегивает китель, позвякивая наградами, и тучный пассажир с куриной ножкой в руках задает вопрос:

– Боевые?

– Получены во время пребывания в составе контингента.

– Какого контингента, если не секрет?

– Секрет. Но за здорово живешь такого не дают, согласитесь.

А меня будто током ударило, типа озарение нашло. Состав тронулся, Магдалена исчезла из оконного проема, и тут я начала. Одну награду сорвать! Другую, да чтоб с мясом, с нитками и кусками материи! Потом на пол их кинуть, потом еще сорвать, пока все побрякушки не окажутся под ногами!

Степаныч обалдел, первые секунды даже не сопротивлялся. А потом кровью налился да как заорет:

– Что ж ты, сучка, творишь?! Мне ж их сам министр обороны вручал! На святое, зараза сумасшедшая, руку подняла!

Он звучно хлестанул меня по щеке, прозвучала матерная брань, и вдруг Степаныч кинулся куда-то вон из купе (надо сказать, обалдевшего – тучный так и застыл с открытым ртом, в котором белела непрожеванная курочка). Раздалось шипение, движение пейзажа за окном остановилось, и я поняла: сработало! Не бывать мне пленницей Мухосранска, не пить Степанычу моей кровушки! Между тем тот вернулся, схватил меня за руку, другой рукой мою сумку подхватил и потащил в тамбур. Там уже проводница мечется, вопит, мол, какой идиот стоп-кран сорвал?! А меня выкидывают на перрон, следом летит сумка. Запомнилось, как мимо проплывали окна, в которых белели пятна-лица, а еще Магдалена в цветастом сарафане, несущаяся по перрону…

Она потом рыдала, всю меня крокодиловыми слезами измочила. Мы вернулись домой, замазывая свою вину, Магдалена купила торт, да такой огромный, что еще на завтра хватило. Я доедала остатки, когда раздался телефонный звонок, и Магдалена, помнится, произнесла:

– А может, ты их на барахолке купил! Не купил?! Все равно пошел к черту! Ноги твоей чтобы больше у нас не было!

Это был ее ответ Степанычу, который и впрямь исчез навсегда. И остальные исчезли, перестали посещать дом, отчего Магдалена страдала, а я наоборот. Все эти обсуждения, ахи-охи, сочувственные или подозрительные взгляды, советы на ухо, звонки, когда по часу и более перетирают мою жизнь, – надоели до смерти. Здорово, что никто вокруг тебя не мельтешит, не разглядывает тебя под лупой и не мешает летать в зазеркалье. Игра воображения (здорового или нет – не суть важно) была интереснее, она захватывала и увлекала, расцвечивая мир тысячей красок, в то время как реальность день ото дня становилась все более серой, невзрачной. И звуки в воображаемом мире были иные, иногда раздавались какие-то голоса, они что-то спрашивали либо приказывали, и слушать их было ну очень интересно. Впервые я услышала голос именно в вагоне, то самое озарение имело форму приказа:

– Сорви с него награды!

Я подчинилась (еще бы!), но что именно подтолкнуло – осознала позже. Это был вроде как мужской голос, с хрипотцой, явно не чувак говорил, а солидный мужчина. Я потом долго ждала, что голос прозвучит еще, но тот почему-то замолк. И другие голоса замолкли, наверное, из-за препаратов – в ту пору начались блуждания по врачам-хапугам, выписывание рецептов и таблетки, которые требовалось глотать. Поначалу я глотала, желая обрести вожделенный колпак, затем взялась халтурить: спрячу препарат под язык, а только Магдалена за порог – выплюну. Как иначе, если ночью слюна из рта, так что вся подушка поутру мокрая, или судороги в руках и ногах?! Колбасило меня со страшной силой, и плевать, что это обычная побочка – еще одно усвоенное понятие. Тут ведь и хочется, и колется: налево пойдешь – мозг расплавится, направо двинешь – такая колбаса начнется…

А если пойдешь прямо, обнаружишь Магдалену с ее методами. Не доверяя в полной мере хапугам, что за деньги выписывают отраву, та пыталась меня расшевелить, растормошить, словом, вернуть в сознание. Психотерапия типа, кому еще ею заниматься, как не близкому человеку? Близкому, хочу заметить – в ее представлении, лично я так не считала. Но Магдалена считала, поэтому время от времени доставала с полки фотоальбомы, усаживала меня на диван и начинала рыться в прошлом. Ну прямо шахтер, вгрызалась в недра прошедшего на километр, жаль, толку от всего этого было немного.

– Помнишь Марью Ефимовну? Свою первую учительницу?

– Ну да.

– Хорошая была женщина, тебя очень хвалила. Ты же лучше всех училась в начальной школе!

– Серьезно?! – поднимала я брови. Начальная школа, как и средняя, а также художественная, сливались в памяти в единое круговращение лиц, голосов, событий – попробуй отдели одно от другого!

– Лучше всех! Три грамоты получила, за каждый класс по грамоте!

Доказательства ради Магдалена лезла на полку, чтобы извлечь оттуда листки плотной бумаги с золочеными вензелями, где крупными буквами было выведено: ГОЛУБЕВА МАЙЯ. Показывала дневники Майи с преобладанием четверок и пятерок, напоминала фамилии педагогов и соучеников, указывая их на коллективных фотографиях, опять же извлеченных с полки. Даже видео демонстрировала, снятое на одном из школьных праздников, где я играла роль Бабы Яги.

– Посмотри, какая ты тут смешная! По-моему, это третий класс… Или второй? А-а, неважно! А вот Петя Башкирцев, он Кащея играет! Помнишь его? Ну, конечно, помнишь!

Я кивала, хотя Петь, Вань, Наташ и прочих Лен практически не помнила. То есть они как будто существовали, что доказывали фото, видео и наличие фамилий, но где-то в параллельном мире. Или в кино, которое я когда-то посмотрела и теперь имею полное право забыть. Кино – это кино, к моей жизни оно отношения не имеет. И вообще: зачем помнить Петю-Кащея, если саму себя вспомнить не можешь?! Вот на экране скачет какая-то дурочка с метлой в руке, пытается в ступу забраться, но сказать, что это я, Майя, язык не поворачивается. Иногда представляется, что Магдалена меня обманывает, вводит в заблуждение, подсовывая чужую жизнь вместо моей, где все было иначе.

Как именно? А вот так: делаю, допустим, серию карандашных портретов по заданию учительницы рисования. Ей нравится, и она говорит: а попробуй, Майя, изобразить одноклассников, у тебя получится! Воодушевленная, берусь за дело, тем более никто не возражает, наоборот, в очередь выстраиваются. Меня анфас! Меня в профиль! Спустя неделю портреты вывешиваются на классной доске, большинство в восторге, учительница (забыла имя-фамилию) роняет слезы умиления, но кто-то, как выясняется, вырастил на художницу зуб. Этот кто-то имеет обличье длинноногой девчонки с белыми волосами, что вглядывается в рисунки и многозначительно усмехается. А потом каждому, кто позировал, что-то шепчет на ухо. Художница пока в эйфории, но вокруг уже творится что-то неладное. Поначалу каждый норовил забрать свой портрет, да еще с подписью художницы, а тут вдруг возвращать начали листки!

– Тебе не нравится?! – в недоумении вопрошала я.

– А что тут может понравиться?! Я вообще на себя не похож!

– Но это же портрет, он…

– Да ладно! Нарисовала карикатуру, и довольна!

Практически все портреты возвращают, но на этом дело не заканчивается. После урока литературы, отпустив преподавателя, одноклассники запирают аудиторию с помощью стула. И, встав напротив художницы плотной толпой, наперебой бросают обвинения. Мол, она нарочно все это придумала, чтобы поиздеваться над ними! Специально карикатуры рисовала, потому что ненавидит всех! А если так – и мы тебя ненавидим! Более всех старается длинноногая блондинка, дирижируя судилищем, и в конце заявляет:

– Тебя нужно заставить съесть свои карикатуры! Но мы добрые – мы просто объявляем тебе бойкот!

Далее неделю со мной не разговаривают. Никто за мою парту не садится, все делают вид, что меня нет. Но хуже всего другое: я сама соглашаюсь с мыслью, что меня нет. Что я злобная тварь (так меня обзывали), что я дрянь, что не люблю людей, ну и так далее. Не может быть, чтобы я одна была права, а дружная компания – неправа, конечно, их мнение верно! И то, что Магдалена возражает, роли не играет.

– Господи, ну что ты вспоминаешь?! Это же Элька Романец-кая все сорганизовала! С детства была стервой, все время себя вперед выставляла! А тебе завидовала!

Но я не верю Магдалене. Невозможно завидовать вздернутому носу, тонким губам, массивной челюсти и фигуре типа «Освенцим». И, хотя я перешла на домашнее обучение (о, счастье!), а всю душу отдавала художественной школе на Каменном острове, счастья не обрела. Замечательная дача Шишмарева, дом с колоннами, утопающий в зелени, чудные и чуткие педагоги, обучающие основам графики и живописи, а душевного покоя нет как нет! В те дни казалось, будто в ясный солнечный день откуда-то наползает туманная дымка. Солнце постепенно заслоняет пелена тумана, она сгущается, и вот, когда светило полностью скрывается, веет холодом. Птицы перестают петь, все окутывает мгла, в которой не видно ни зги, и тебя охватывает жуткий страх. Ты не можешь понять, что произошло, как долго это продлится, но осознаешь: ты осталась совершенно одна, заблудилась в знакомом (вроде бы) городе и уже никогда не найдешь дороги домой!

Вот этот страх не найти обратной дороги запомнился более всего. И идти-то надо не сворачивая: мост, Каменноостровский проспект, потом еще мост, Марсово поле, а там и до дома рукой подать. Только мне этот прямой, как стрела, путь казался замысловатым и извилистым, будто попала в лабиринт Минотавра, о котором рассказывали в художественной школе. Но если для моих однокашников Минотавр был персонажем мифа, то для меня он обретал абсолютно реальные черты. Идешь через площадь Толстого, а в душе трясучка: ты абсолютно уверена, что из ближайшей подворотни сейчас выскочит гад с головой быка, сцапает тебя и утащит в неизвестном направлении! Слава богу, Толстой за спиной, опасность вроде миновала, но на Австрийской площади накатывает тот же ужас!

Сюр в башке, конечно, отразился в моих рисунках. Рисуем натюрморт, на столе ваза с пышными розовыми астрами, и у всех на холсте вариации розового, как иначе? Только у меня астры имеют фиолетовый цвет, точнее, темно-фиолетовый. Педагог озадачен, но качество рисунка все-таки хвалит, мол, художник волен в выборе цвета. Но в том-то и закавыка, что не я выбирала – цвет выбирал меня! Мрачные, темные тона сами собой возникали под моей кистью, рука автоматически находила их в разноцветной (выбирай не хочу!) палитре.

Свободные живописные фантазии еще больше пугали педагогов. Одна из преподавательниц, что прочила мне скорое поступление в Штиглица либо в Репинку, глядя на очередное мое творение, покачала головой:

– Что-то за гранью… Майя! Ты не Гойя! Если плохо спала, не надо ночные кошмары в рисунке выплескивать!

Она подтрунивала, поругивала, направляла куда надо, но тщетно. Некая незримая сила тащила меня за шиворот туда, где рекомендации и благие пожелания теряют силу. Когда я заявила, что края листа ограничивают мое воображение, и потребовала слева и справа подклеить еще листы, преподаватели уже серьезно всполошились. Вызвали Магдалену, та меня забрала и долго отчитывала по дороге, мол, хватит дурью маяться, тебе поступать через год, а ты педагогов против себя настраиваешь! Как ей расскажешь про пелену тумана ярким днем? Про Минотавра из подворотни? Про незримую силу, заставляющую выбирать мрачные цвета? Никак, это – мое, другие такого не поймут…

Отдельные фото в альбомах были обрезаны: когда аккуратно, когда грубо, то есть просто оторваны. Вот стоим на фото мы с Магдаленой, и справа должен находиться некто, я даже вижу его ладонь в моей ладони. Но ладонь есть, а человека нет! Так что рано или поздно задаю вопрос, от которого Магдалену буквально корежит.

– Не спрашивай о нем! – говорит резко. – Он нас предал!

– Ты имеешь в виду…

– Твоего отца! Этого негодяя, этого мерзавца, подонка…

Я сжимаюсь, уже жалея, что задала вопрос. У меня должен был быть отец, как иначе? Точнее, я предпочла бы обойтись без него, благо память о нем основательно вычищена, в доме не осталось ни одной вещи вроде бритвенного станка. Или мужских ботинок; или удочек, кажется, стоявших в кладовке. Такой обычай исповедовали древние египтяне: имена некоторых фараонов, провинившихся перед знатью и богами, вымарывали из папирусов, сбивали со стен храмов, наказывая их полным забвением. Или то были не египтяне, а шумеры? В художественной школе мы изучали искусство Древнего мира: фрески, скульптуры, мифы, обычаи, только знания забылись, почти умерли в моем мозгу…

Короче, все исчезает, остается только бессильная ярость Магдалены. Ни одного хорошего слова не прозвучит, ведь негодяй оказался еще и трусом! Он просто испугался, когда меня начали водить к психиатрам, в штаны напрудил! Еще и болезни-то не было, а мерзавец уже начал из дому исчезать, заранее строил планы, как лечь на крыло (до сих пор не понимаю смысла выражения). Какую-то тварь на стороне завел, деньги начал утаивать, а главное, во всем обвинял ее, Магдалену! Мол, надо было проверяться во время беременности, возможно, аборт сделать, а не рожать кого зря!

– Ты понимаешь, что он заявлял?! – трясут меня, взяв за грудки. – Сукин сын! Пьянствовать нужно было меньше, когда ребенка думал зачать!

А я сжимаюсь еще больше, представляя неосуществленный аборт. Я еще никто, ноль без палки, сгусток плоти, который безжалостные врачи выковыривают из чрева… Стоп – из чьего чрева?! Вот вопрос! Если поверю Магдалене, придется признать ее матерью; и отца придется признать, а этого совсем не хочется. Хочется быть подкидышем, чьи настоящие родители когда-нибудь найдутся, и жизнь волшебным образом изменится.

Сбросив наболевшее, Магдалена лезет в аптечку и тоже принимает препарат. Не такой атомный, как у меня, для снятия стресса (так она утверждает). Но расслабляет он тоже конкретно, до слез, которые текут неостановимо, водопадом. Расслабившись, забыв про злость, про обиды, Магдалена бросается меня обнимать, прижимать к себе, и ее слезы капают на мою футболку, оставляя на ней мокрые пятна.

В такие моменты во мне что-то сдвигается, вроде как пелена спадает с глаз, сердце частит, и, кажется, тоже вот-вот хлынут слезы. Становится предельно ясно: не такая уж я бездушная дебилка, помню и Марью Ефимовну, и подружек, и родственников, а главное, прекрасно понимаю: передо мной никакая не Магдалена, а мама, или, как я ее в детстве называла, мама Катя. Я даже того человека, чьи фотографии отрезаны, помню и вполне готова вклеить его изображения обратно в альбомы. Но что-то меня не пускает назад: тот мир, где все устаканено, разложено по полочкам и ясно как божий день, – меня отверг. Растоптал меня, изблевал из себя, как я могу в него вернуться?! Нет, не вернусь ни за что, буду жить в своем мире, и не фиг тут сопли распускать и говорить, что белое – это белое. Никакое не белое, а серо-буро-малиновое! Почему? Потому что так хочет «майя», которой нет, которая растворилась в небытии.

* * *

Еще один метод возвращения из небытия – подталкивание к бывшим знакомым. Я вначале не догадывалась, откуда появлялись голоса в телефонной трубке или кто-то возникал на пороге, предлагая погулять. Со мной и раньше нечасто гуляли; и звонили редко, а тут – здрасьте, не изволите составить компанию? В Петропавловке гуляния, почему бы не сходить туда вместе? Лишь потом стало ясно: это Магдалена выискивала тех, кто относился ко мне более-менее – в основном девчонок из художественной школы. Из общеобразовательной не звала: я ведь не забыла ни бойкот, ни жвачки в волосах, из-за чего приходилось целые пряди отстригать, ни кнопки на сиденьях, больно впивавшиеся в тощие ягодицы. При воспоминании о школе меня буквально трясти начинало, а тут вроде эстетически продвинутые девушки, воспитанные, ну и отзывчивые, само собой.

Вот только отзывчивость их куда-то улетучивалась, когда приближались на короткую дистанцию. Помнится, в той самой Петропавловке идем по центральной аллее с Дашкой, одетой в платье цвета морской волны. Я же в любимых мешковатых джинсах и в свободной розовой кофте, скрывающей худобу. Так вот приближаемся к шемякинскому памятнику, и Дашка говорит:

– Какой уродливый Петр! Мне лично памятник, сделанный Фальконе, больше нравится!

И хотя Медный всадник мне тоже больше по душе, соглашаться не спешу. Что-то родное видится в огромном туловище с присобаченной сверху крошечной головой. Царь какой-то нелепый, составленный наспех, абсурдный – ну чисто я сама! А своих сдавать негоже, и я на голубом глазу заявляю: этот Петр самый что ни на есть настоящий! Сумасшедший царь, построивший город для сумасшедших! Дашка пускается в спор, мол, Северная Венеция, красивейший город мира и прочая фигня, внушенная педагогами на даче Шишмарева. Но я стою на своем, благо на память пришли и Евгений, и Германн из «Пиковой дамы».

– Разве не поехала крыша у Евгения? Поехала! И у Германна поехала, потому что – такое место!

– Но это же литературные герои! – не сдается Дашка. – А в жизни по-другому!

– Ха-ха, по-другому! А помнишь, нам про Ксению Петербургскую рассказывали? Даже на кладбище Смоленское возили, в ее часовню? Она же псих натуральный! Себя мужчиной считала и называлась мужским именем!

Почему мне хочется об этом говорить? Не знаю, но хочется. Память моя прихотлива, в ней всплывает фамилия Поприщин, а вот кто он такой – не всплывает. Я пристаю к Дашке, чтобы вспомнила, но та отмахивается:

– Хватит об этом! Идем, сейчас на площади карильон будет играть!

Со звонницы собора уже доносится мелодичный перезвон колоколов. Карильон, объясняет по ходу Дашка, это специальный инструмент как раз для игры на колоколах. На этом инструменте какой-то голландец знаменитый будет свои произведения исполнять!

И вот наполненная народом площадь, сверху льются божественные звуки, и лица окружающих исполняются мечтательным светом. Только мое лицо светом не исполняется. Меня буквально перекручивает от страха, ведь в синем безоблачном небе вот-вот покажется дракон, какого я рисовала на стене. Он будет кружить вокруг шпиля собора, приближаясь к вознесенному на огромную высоту ангелу. А потом проглотит его! Потяжелев, дракон начнет спускаться все ниже, к людям, что застыли с открытыми ртами, как крысы, услышавшие дудочку Крысолова. Эй, олухи! Вы сейчас последуете за символом города, которого съели и не поперхнулись! Но олухи и ухом не ведут. Да и как вести ухом, если мой предостерегающий крик застрял в горле?! Голосовые связки будто перехватил спазм, я в лучше случае смогу что-нибудь просипеть, но не крикнуть…

«Что же делать?!» – бьется лихорадочная мысль, и вдруг получаю ответ: «Танцуй!» Совет дает тот самый хрипловатый голос, что в свое время спас от Степаныча. Я какое-то время сомневаюсь, все-таки не танцплощадка, а концертный зал под открытым небом. Но голос повторяет: «Танцуй!» – и, хочешь не хочешь, а подчиняешься. Выхожу из толпы слушателей, задравших головы вверх, хотя вверху, замечу, никого не видно – голландец где-то внутри устроился. И – в пляс! Танцовщица из меня еще та, но что-то подсказывает па, какие требуется проделать. Влево, вправо, два притопа, три прихлопа, затем оборот кругом. Пляши, Майя, пляши! Помнишь такой мультфильм – «Пчелка Майя»? Так вот ты – тоже пчела, каковая умеет в танце передать своим соплеменницам нужную информацию. И ты, если не можешь кричать, передай этим праздным зевакам информацию о нависшей над ними угрозе. Вот он, гад, уже буквально над головами кружит! Но вместо того, чтобы устроить людоедский пир, дракон внезапно скрывается в строении, где спрятан ботик Петра. Я в изнеможении останавливаюсь: слава богу, пусть подавится, бездушной лодки не жалко…

Лишь спустя минуту замечаю удивленные глаза, что скрестились на моей неказистой фигуре. Вместо того, чтобы поблагодарить (это ведь я отогнала летучего каннибала!), они пялятся на меня, как туристы на памятник! А более всех Дашка таращит глаза, того и гляди они из орбит выскочат! Пауза, затем Дашка подбегает и, схватив за руку, тащит меня за Монетный двор, к другому выходу.

– Ну даешь… – говорит, остановившись на мосту, – какая муха тебя укусила?!

Я задумываюсь. Во-первых, муха не может укусить пчелу, скорее наоборот. Во-вторых, она что – дура? Дракона не заметила?!

– У тебя такое лицо было…

– Какое лицо? – спрашиваю.

– Серьезное. Очень серьезное!

Еще бы! Но объяснять ничего не хочется, говорю, мол, просто захотелось продемонстрировать новое платье. У тебя вот, Даша, платье цвета морской волны, а у меня – черное! Зато посмотри, как классно сшито! Между прочим, в ателье заказано, а не куплено в секонд-хенде, как твое!

В Дашкиных глазах мелькает растерянность.

– Почему секонд-хенд? – бормочет. – Из-за границы, вообще-то, привезли… И потом… Какое черное платье?! На тебе джинсы! И кофта!

Только голос подсказывает, что платье, как тут ослушаешься? Мы спорим, но вяло – чувствую, Дашке не хочется продолжать общение. Улыбка становится резиновой, и на мое предложение поесть мороженого следует отказ.

– Не люблю мороженое! – мотает головой Дашка. Странно, по дороге из художественной школы та всегда норовила прикупить эскимо или вафельный рожок. Когда успела поменять привычку?

– И вообще, мне надо… Домой надо! Я вспомнила – у меня этюд не доделан! Давай, пока!

Уходит торопливо, оглядываясь, будто боится, что за ней припущу. А я опять чувствую страшное одиночество. Я в открытом космосе, хотя, казалось бы, сотни людей вокруг гуляют вдоль набережной, играют в волейбол на пляже перед крепостью…

А вскоре Магдалена ремонт задумала, подозреваю, тоже из-за меня. Говорит, надо твою комнату освежить, ты ведь обои безнадежно испортила, тут без переклейки не обойдешься. Заодно стены подровняем, потолок побелим, а тогда нужен специалист.

Спустя неделю в квартире появляется некий Кирилл с ведрами, мешками сухих смесей и рулонами обоев. Его нашли через фирму «Муж на час», отзывы хорошие, вроде работает быстро и качественно. Мои возражения не принимаются – я переселяюсь на кухню, а Кирилл начинает шуметь миксером для перемешивания шпаклевки и оставлять в коридоре белые следы.

Для начала стены освобождают от моих живописных фантазий, каковые вызывают нездоровый интерес ремонтника. Он ухмыляется, когда заходит на кухню за водой, затем интересуется: что за прикол? Испортить стену – два пальца об асфальт, а вот отремонтировать – это ж целое мероприятие, причем недешевое!

– А вас разве не предупредили? – спрашиваю.

– О чем?

– Что у меня не все дома.

Кирилл опять ухмыляется.

– Предупредили… Но не до такой же степени!

Выглядит ремонтник не ах: низкорослый, с цыплячьей шеей, веснушчатый. Такого мужа даже на час не захочешь, хотя сам Кирилл о себе явно другого мнения. Временами он задерживается на кухне, чтобы рассказать какой-нибудь анекдот, как правило, на женско-мужскую тему (типа «муж вернулся из командировки»). Смеется всегда первым, громко, я тоже из вежливости посмеиваюсь. Когда же приходится сворачиваться и переодеваться, тот делает это в ванной долго, демонстративно журча водой и почему-то всегда с открытой нараспашку дверью. Выйдет в джинсах и обтягивающей футболке с надписью Nike через всю хилую грудь и мокрые волосы перед зеркалом расчесывает! Похоже, видит в отражении Леонардо Ди Каприо, а может, Брюса Уиллиса, чему стоит позавидовать. Даже если использую весь запас воображения, не представлю себя Джоли, а этому – легко!

Работа между тем движется ни шатко ни валко, что раздражает Магдалену. Но ей объясняют: тут либо скорость, либо качество. Ей приходится еще закупать материалы, стену выравнивают во второй раз, ко мне же подкатывают в третий, а может, в четвертый. Футболка Nike меняется на Adidas, отчего грудь не становится шире, зато речи Кирилла делаются все ярче. От анекдотов он переходит к былям – рассказывает истории своих побед на любовном фронте. Много их было, после чего ему всегда предлагали жениться. Но он не спешит, зачем?!

– Как зачем?! Семья, дети – разве это плохо?!

Следует очередная ухмылка.

– Дети не главное. Главное – любовь! Кайф, понимаешь?

Увы, слова «кайф» и «Кирилл» в моем сознании никак не совмещаются. А вот в его сознании – совмещаются, как вскоре понимаю. Он утверждает, что самые лучшие девушки – худышки, сейчас мода такая. Я же, мол, смотрю показы мод от кутюр? Так вот там одни худышки-стройняшки по подиуму разгуливают!

– И что? – спрашиваю.

– Ты бы тоже смогла – если бы захотела.

– Нет, – кручу головой, – не смогла бы!

– А другое смогла бы? Ты ведь еще не пробовала, верно?

– Чего не пробовала?

– Ну, с мужчинами?

Почему-то не воспринимаю намек всерьез (это кто тут мужчина?!), и зря. На следующий день Магдалена говорит, что задержится по служебной надобности, и Кириллу рекомендует задержаться – пора, мол, заканчивать, хватит резину тянуть. Но тот воспринимает рекомендацию по-своему: работу сворачивает раньше обычного, журчит водой в душе, после чего показывается оттуда полуголый. Вынимает из сумки две баночки джин-тоника, откупоривает, одну протягивает мне. Я же кручу головой: не могу, запрещено!

– Да это ж так, компот!

– Все равно нельзя, Магдалена ругаться будет!

– Так ты маменькина дочка или взрослая девушка?

– Взрослая, но…

– Тогда имеешь право!

Ну, имею так имею! Отхлебываю раз, другой, в голове приятно шумит, и тут чувствую руку на груди! Ее сжимают так, что больно делается, о чем тут же сообщаю Кириллу.

– Сейчас будет приятно…

Может, заразе Джоли и было бы приятно (с ее-то буферами!), но тут не тот случай. Мне вообще отвратителен этот цыпленок-переросток, лезущий ко мне слюнявым ртом и пытающийся завалить на тахту. Хочу заорать, только рот зажимают, а другой рукой (лапкой?) расстегивают джинсы! Лапка уже шарит в промежности, когда раздается звучный шлепок, и потную физиономию, что нависла надо мной, искажает гримаса. Еще шлепок, Кирилла стаскивает с меня невидимая сила, и вскоре вижу разъяренную Магдалену с тряпкой в руках.

– Скотина! Тебя работать позвали, а ты чего удумал?!

Тряпка взлетает и опускается, ремонтник мечется по кухне, прикрывая голову и лихорадочно собирая вещи. Я же, застегиваясь, реву от страха, а еще от того, что на меня клюнул какой-то заморыш. Где настоящее чувство?! Где настоящий, полный наслаждений секс?! Нету ни того ни другого и никогда не будет!

Вещи, что не успевает собрать Кирилл, сгребает в охапку Магдалена и выбрасывает на лестницу.

– Я в твою фирму позвоню! – доносится из прихожей. – Тебя, тварь, уволят без выходного пособия!

Возвращается с тряпкой в руках, опускается на стул и вдруг тоже начинает реветь.

Недоделанный ремонт она завершает сама на ближайших выходных. А я опять остаюсь одна в четырех стенах, лишенная какого-либо общения. Ау, голос! Поговори хоть ты со мной! Только коварный голос в самый нужный момент умолкает, выступив в роли того мавра, что сделал свое дело – и тихо смылся.

3. Двойник

А ведь могли бы бороться вчетвером, если бы семья рекрутировалась в полном составе. Увы, два рекрута женского пола дезертировали, что вообще-то не удивляет. Зоя утратила связь с сыном давно, еще в школьные годы – очень уж мальчик не соответствовал представлениям об идеальном ребенке. Занятый собой, плюющий на распоряжения старших, Максим раздражал; и ладно, если бы это был обычный детский анархизм, – нет, то была точка зрения! Ах ты, негодник, точку зрения иметь вздумал?! Так отведай же тяжелой родительской руки! Когда телесные наказания стали неактуальны, Зоя оставила попытки перевоспитания, переключившись на мечты о втором дитяте. Мое положение в ту пору было шатким, я возражал, но Зоя наседала и, используя женскую хитрость, залетела. После чего заявила: в моем возрасте аборт опасен, буду рожать! Итог: кроха по имени Светочка, радость и свет в окошке. Что любопытно: с сыном Зоя не сюсюкала, не называла уменьшительно-ласкательно, а тут ни разу не произнесли полного имени Светлана, исключительно Светочка или Светик! В лице дочери супруга воплотила мечту, усадив ее за фортепиано и даже добившись каких-то успехов. И в остальном царило полное согласие: у них были свои женские секреты, они понимали друг друга с полуслова и т. п. В итоге жизнь обрела если не гармонию, то уж точно – равновесие.

Теперь не верится, что когда-то жили под рефрен «Все будет хорошо!». Я был спецкором главной местной газеты, супруга – диктором на TВ; и пусть там всего три эфира в день, и газета не «Таймс» и не «Известия», быть первыми на деревне все равно приятно. Для провинциального Пряжска мы являлись олицетворением успеха, удачной парой со счастливым потомством. Карьера у обоих шла в гору, да еще каждый норовил выехать на детях, в частности – на Максиме, который даже имя получил с прицелом на «максимальные» задачи (это я настоял, жена вообще-то хотела Валерой назвать). И Максим оправдывал имя, с младых ногтей выделялся среди сверстников острым умом, схватывая все на лету. Ну ладно – физику не схватывал, скучал на уроках, но в знании истории или литературы ему не было равных. А тут еще в лицейский класс попал, с преподаванием философии, где вообще оказался на голову выше всех. Как положено в детстве, были какие-то лагеря, походы, купание в речке Пряже, потасовки с одноклассниками, рок-музыка и портреты Цоя и Depeche Mode над кроватью. Но джентльменский набор подростка, взрастающего в эпоху перемен, представлялся полной чепухой, чем-то малосущественным. Depeche Mode слушали все, а Бердяева и Гегеля в пятнадцать лет читал только Макс (так его звали однокашники). О докладах Макса в школе ходили легенды, а сам он без стеснения спорил с преподавателями – и зачастую побеждал в дискуссии! В итоге уже в девятом классе Цой со стены исчез, а на его место вывесили известный портрет работы Беккера, где был изображен Иммануил Кант.

Выпускнику светила дорога в МГУ, но в Пряжске уже работал филиал питерского университета, куда и направил стопы новый (так казалось) Кант. Питер отложили на попозже, когда родители вундеркинда увяжут вопросы с недвижимостью и вместе с талантливым отпрыском рванут на брега Невы. «Натерпелись, будет!» – говорил я себе, мечтая о забытом уже Эрмитаже, Публичке, Невском, по которому ежедневно гулял в студенческие годы… Да, получив диплом журфака, я сбежал на родину, где имелось родительское жилье и гарантированная работа в местной прессе. Но теперь-то я все наверстаю! То есть – мы наверстаем, и в первую очередь Максим! Можно ли взять с собой Аню? Да бери кого хочешь! Ты же звезда курса, вопрос о переводе в СПбГУ решен заранее!

Только не зря говорят: хочешь насмешить бога – поделись с ним планами. Порушились планы, пошли коту под хвост, хотя, конечно, не в одночасье. Шли тревожные звоночки, и давно! Но я, ослепленный болван, принимал их за звон литавр. Взять хотя бы случай с приглашением в Петербург, когда Макса в компании с парочкой преподавателей позвали на встречу с самим Жаком Деррида, соизволившим приехать из Парижа, чтобы прочесть парочку лекций на философском факультете. Не знаю, как в Питере, но наши провинциалы буквально передрались за путевки в северную столицу. Лишь одно место не вызвало полемики – поскольку по разнарядке нужно было взять студиозуса, в делегацию включили Макса.

– Он что – великий? – интересовался я. – Этот Деррида?

– Так принято считать, – говорил сын, – но на этом солнце тоже есть пятна. Причем в немалом количестве.

Надо же, гордился я, не подкладывается под авторитеты! Самостоятельно мыслит! А тот что-то подчитывал перед дальней дорогой, страстно общался с кем-то по телефону, чтобы вскоре отправиться на вокзал.

Дальнейшее я знаю со слов Ани. Выступление столпа мировой философии проходило при полном аншлаге, ему глядели в рот и едва не на руках носили. Обычно в таких случаях дискуссий избегают, дабы не обижать гостя – мнениями обмениваются в кулуарах. Но тут из глубинки явился вундеркинд, не знающий (или не желающий знать), что такое комильфо, и с ходу ввязался в спор. Доктора и кандидаты сидят в рот воды набрав, а этот дискутирует едва ли не на равных! Ведущий его урезонивает, грозится вывести из зала, а Макса несет, тот будто с цепи сорвался.

– И чем дело кончилось? – спросил я.

– Он ушел с лекции. Но перед этим такое сказанул… – Аня засмеялась. – Вообще улет! Вышел прямо к сцене, где сидел этот француз, ткнул в него пальцем и говорит: вы, мол, предали Декарта! Потом повернулся и ушел! У нас преподы до сих пор в шоке, представляете?!

Потом она посерьезнела. Макса, сказала, в последнее время частенько заносит. Спорит, как правило, до пены у рта и разрыва отношений, хотя оппонент давно признал его правоту и прекратил полемику. А еще делает вид, что обладает неким тайным знанием, недоступным тупым. Начнешь выспрашивать – обижается, замыкаясь в себе; оставишь без внимания – тоже обида…

Я же, дурак, отмахивался, вроде как милые бранятся – только тешатся. А вот Зоя не отмахивалась, держала ухо востро: приглядывалась, прислушивалась к Светочке и делала нужные выводы. Однажды Максим потребовал у нее, чтобы поставили дополнительный замок на входную дверь, мол, в квартиру может кто-нибудь забраться! Поскольку уже имелось два замка, в просьбе было отказано; так он взял и лично установил задвижку, кое-как (с инструментом Макс не дружил) присобачив ее на саморезы. Я только посмеялся над необоснованной тревогой, Зоя же поставила галочку. Еще одна галочка появилась после заявления дочери о том, что Максим, когда она играет на фортепиано, начинает как-то странно кружиться по комнате, вроде как танцует. Спросишь – зачем он это делает? – обзовет идиоткой и уйдет к себе в комнату. Но в следующий раз, как только начинает звучать Брамс или Чайковский, опять выходит в гостиную и начинает вальсировать!

– Ты понимаешь, что это ненормально? – вопрошала Зоя, когда сходились на вечерней кухне.

– Обычные чудачества, – пожимал я плечами, – он все-таки неординарный юноша, это надо учитывать. Знаешь, что делал Шиллер, когда хотел обрести вдохновение? Раскладывал по комнате гнилые яблоки и жадно вдыхал их аромат! После чего садился и писал гениальные произведения!

– По-моему, ты тоже с приветом… – крутила головой супруга. – Какой Шиллер?! Ладно, сестру обзывает – это обычное дело. Но он ведь Сызранских обозвал деградантами, причем в лицо!

Сызранские входили в наш круг, оба работали в администрации, и Зоя очень ценила знакомство. А тут такой конфуз на семейном празднике! Извиняться Максим не желал, пришлось заглаживать обиду, а спустя месяц новое заявление, дескать, некие сущности высасывают из него энергию. Ему нужно делать курсовую, работа сложнейшая, а они сосут и сосут! Тут уже встревожился я, даже предложил сделать паузу в учебе. Ты себя не бережешь, Макс! Возьми академический отпуск, съездите с Аней к морю, мы денег дадим!

Только сыну море было по барабану, он таки нашел энергетического вампира – младшую сестру. После чего в доме началась позиционная война. С самого рождения дочери она пребывала под крылом супруги, моей зоной ответственности был сын. Тут же зоны превратились в плацдармы, между которыми развернулись боевые действия. Супруга служила спасительным окопом, в который в любой момент ныряла перепуганная Светочка, но, если требовалось – звучал ответный залп. Один раз Зоя пощечину Максу влепила, в другой пригрозила полицию вызвать, если не прекратит сестру третировать. Именно в те дни трещина, что всегда существовала между матерью и сыном, начала превращаться в пропасть. Жизнь шла своим чередом, а в семье уже намечалась линия разлома, которую лишь углубили первые визиты к врачам.

На врачах настояла Зоя, хотя о Пироговке тут речь не шла. Мы были людьми заметными и, дабы избежать сплетен, ездили в соседний областной центр, где за мзду нас консультировали врачи и главврачи тамошних диспансеров. Мзда, с одной стороны, заставляла с нами возиться, расспрашивать Макса в нашем присутствии и тет-а-тет; с другой – подвигала консультантов к уклончивости, ведь клиента обижать грешно (да и накладно). И хотя суммы раз от разу росли, ясности не прибавлялось. Рассуждали о философской интоксикации, то есть о перегрузке молодых мозгов вечными (и неразрешимыми) вопросами. Говорили о нарциссическом комплексе, что для одаренных людей не редкость. Вера в собственную уникальность, знаете ли, перерастает в потребность в восхищении, а там, если не предпринять мер, и до мании величия недалеко. В качестве мер предлагался психотерапевтический тренинг, легкие препараты, но все это было нереально. Если Макса еще удавалось запихнуть в машину, чтобы съездить на консультацию, то посещать психотерапевта он отказывался вчистую.

– Какой смысл?! – восклицал. – Если бы это был Лакан или Юнг, я бы еще подумал. А эти – кто такие?!

И все же я смотрел вперед с оптимизмом: мало ли чего в жизни бывает! В детстве Макс чем только не болел, от пневмонии чуть не умер, так ведь выкарабкался! Супруга же, ведомая женской интуицией, готовилась к чему-то серьезному. Уже позже я узнал, что она тайком наводила справки о моих родственниках чуть ли не до пятого колена. И углядела на генеалогическом древе пару-тройку подгнивших плодов: где-то чудаковатость обнаружилась, где-то алкоголизм, был и диагноз МДП, поставленный двоюродной тете. Вывод: дурной ген передался по линии нашего рода, а тогда ты и расхлебывай последствия! С эскулапами у нее тоже были отдельные встречи, и ничего хорошего ей не посулили. А тогда резонно увеличить наметившийся разрыв. Зоя перебралась из общей спальни в комнату дочери, каковую всячески оберегали, Макса же игнорировали, будто это не родной сын, а подкидыш.

Точкой невозврата стало исчезновение Макса, всполошившее нас (и не только нас). Сын редко не ночевал дома и всегда об этом предупреждал. А тут одну ночь отсутствует, другую, так что пришлось обзванивать приятелей и, естественно, тормошить Аню. На нее была главная надежда, дескать, загуляли голубки, так это ж дело молодое! Однако амурами тут не пахло, Аня сказала, что они поссорились, точнее, Максим вспылил и, хлопнув дверью, от нее сбежал.

– Он странный был. Приглашал искать вместе с ним какое-то место силы…

– Да? А где оно? Ну, место?

– Понятия не имею. У него статья застопорилась, так вот он сказал: там все восстановится. Придет озарение, вернется работоспособность… Надо только найти это место.

На третий день подали в розыск. Как водится, искали ни шатко ни валко, порекомендовав тоже не сидеть сложа руки. Можно подумать, я бы сидел! В те дни я был на нервах, и моя видавшая виды «тойота» беспрерывно колесила по городу и окрестностям. Меня штрафовали гаишники за нарушение правил, однажды чуть в ДТП не попал, да и на службе косяки следовали один за другим. Помню, приехал на радио в прямой эфир, подготовился вещать, и вдруг – пустота в голове! Белый лист! Ведущая задает наводящие вопросы, сама же на них отвечает, а спикер превратился в великого немого! Провалил передачу, короче, мычал что-то, как полный дебил, со стыдом сбежав из студии.

Максим возник на следующий день, сосредоточенный и по уши грязный.

– Где был?

– Неважно, главное, я нашел то, что искал!

– И что же ты, сукин сын, искал?! А главное, почему не изволил сообщить, что отправился на поиски чего-то архиважного?!

У меня рука зудела врезать ему, исхлестать ремнем (чего я вообще-то никогда не делал). Но я сдержался, чтобы вскоре в очередной раз погрузиться в царство абсурда. Он нашел место, где можно мыслить свободно и раскованно, не пребывая в шорах обыденности. Чтобы туда попасть, следует сесть на пригородный автобус, выехать в направлении селения Кирпичево, после чего выйти за две остановки до него и углубиться в лес.

– Так ты в лесу ночевал?!

– Почему в лесу? В Кирпичево, там заброшенный сарай… А-а, неважно! Главное, найдено место силы!

В прокуратуре озвучили просьбу: не разглашать сей факт, все-таки заявители публичные люди, лишний шум ни к чему. Но Пряжск – город невеликий, каждая собака друг друга знает, потому и зазвучало за спиной «шу-шу-шу». Что особенно задело супругу, ежедневно вещавшую с местного голубого экрана. «Опозорил», «ославил», «на мне теперь клеймо!» – в таком духе она реагировала на случившийся форс-мажор. Мне тоже такая слава была не нужна, но я взрывался, кричал, защищая Максима, что мира в семье не прибавило.

Позже я понял, какой ценой далось Зое убийство материнского инстинкта. Она не устраивала истерик, не обливалась слезами, все носила в себе и доносилась до микроинсульта, даже речь на время сделалась бессвязной. Когда способность говорить членораздельно восстановилась, мне было заявлено:

– Видишь, во что это выливается?! А Светочка?! Она ведь спать перестала!

Собственно, она спасала дочь. При другом раскладе можно было бы воззвать к совести, традициям, святым обязанностям, etc., но на пути этих апелляций легла, как упавшая сосна, несчастная Светочка. Дочь и впрямь жила в страхе, Максим был агрессивен по отношению к ней, а главное – стал непредсказуем. А если рядом с тобой живет тот, кому, как ветру и орлу, нет закона – крепко задумаешься. А потом возьмешь и подашь на раздел жилья. Наша шикарная четырехкомнатная на проспекте Победы, где у каждого члена семьи было свое пространство, превратилась в две двушки в разных концах города, одна из которых была вскоре продана, затем и чемоданы оказались собраны. Запомнился наш последний разговор, когда, оформив развод, вышли из здания районного суда.

– Можешь меня осуждать, но я – права! Черт с ними, с генами, это дело темное. Не надо было носиться с ним как с писаной торбой!

– А я носился?!

– Еще как! Новый Кант! Портрет повесил! Лучше бы в футбол играл, как остальные мальчишки! Так что любишь кататься – люби и саночки возить!

Зоя с дочерью уехали в другой город, где их следы потерялись. Это называется начать жизнь с чистого листа, в то время как мне был оставлен старый, исчерканный лист с кляксами, которые при всем желании не ототрешь. Можно сказать, я остался тет-а-тет с двойником Макса. Все подлинное, настоящее, человеческое, перспективное – осталось в прошлом. А в настоящем рядом со мной поселился ненастоящий двойник, у которого ничего человеческого не осталось, а все перспективы исчезли, испепеленные жуткой хворобой…

Супруга поселила во мне комплекс вины, и я скрупулезно перебирал эпизоды минувшего, например, как в неполные четыре года учил сына читать. Может, не стоило втемяшивать грамоту в юную голову? Может, свободная от лишних знаний голова есть голова здоровая? И в спортивную школу не захотел его отдавать, хотя тренер утверждал: из Максима получился бы неплохой спринтер. Какой спринт?! Какие ноги?! Главное – интеллект, потому и подбор подростковой библиотеки происходил нетипично, без обычных Жюлей Вернов и Александров Дюма. А не изволишь ли, сын единокровный, с Федором Михайловичем ознакомиться? Да, классик имеется в школьной программе, через три года прочтете, но ты, похоже, уже созрел. А ведь, если здраво рассудить, достоевские персонажи – поголовно невротики, а кому-то и до психопата недалеко. И с глыбой Макс ознакомился раньше одноклассников, более всего заинтересовавшись квазифилософскими трудами гения. Жаль только, «непротивление злу насилием» плохо сочеталось с реальной жизнью, когда требуется элементарно дать в пятак. После школьных и дворовых стычек я советовал быть выше этого, рекомендовал уклоняться от конфликтов, наверное, зря. Может, лучше бы бил физиономии тем, кто толкал и ставил подножки?

Я искал первопричину, просеивая грунт прошедшей жизни, будто золотоискатель – речной песок. Увы, искомый самородок не давался в руки, даже когда тайком заглядывал в записи подопечного. Почерк был чудовищным, буквы скакали, наползая друг на друга, но главное, скакал и спотыкался смысл. В своей тетрадке Макс писал о какой-то клебсиеле, хитром микроорганизме, каковой все более распространяется в коллективном теле человечества. Мы качаем мышцы, разрабатываем диеты, изобретаем новые лекарства, а клебсиела медленно, но верно захватывает всех и каждого. У этой невидимой твари нет симбиотической программы, она не паразит, заинтересованный в продлении жизни организма-хозяина; клебсиела – убийца, готовая уничтожить нас как вид!

Ну и где тут первопричина?! Это следствие, завихрение мозгов, а вот что их скрутило, свернув в безумную спираль, – непонятно. Причем беседы с профессионалами в белых халатах ясности не прибавляли. Один из консультантов, плюнув на политкорректность, рубанул, мол, не загоняйте себя в невроз, эти поиски бессмысленны! Как?! У всякой болезни должна быть причина, так сказать, корень зла! Он же отвечал, что психика – дело мутное, и почему она дает сбой, неизвестно. То есть один спокойно переносит любое мозговое напряжение, другой в самых щадящих условиях крышей едет.

– Значит, ваши рекомендации ни на чем не основаны?!

– Я бы так не сказал. Но основания зыбкие, так что проявляем заботу о тех, кто в здравом уме. Вы на себя в зеркало давно смотрели?

– В зеркало?! – вздрогнул я. – Давно…

Ограничившись рецептом на желтенькие таблетки, я не стал рассказывать про зеркала, завешенные гардинами и одеялами. Какой смысл приумножать зыбкие основания? Вряд ли мне объяснили бы, почему зеркальные глубины пугают моего Кая. Какие страшные картины он там наблюдает? Я понял одно: на нас обрушилось необъяснимое нечто, произошло извержение вулкана, которое ни предсказать нельзя, ни причины катаклизма вычислить. Получалось, что видимая ткань разумной жизни – лишь жалкий покров, ничтожная пленка на поверхности, а под ним бурлит лава безумия. Где она вырвется? Когда? Фиг его знает, нам дано лишь последствия разгребать. И молиться (кто умеет) о том, чтобы чаша сия его миновала: не дай мне бог сойти с ума, уж лучше посох и сума, ну и т. д.

Странно (или не странно?), что раньше я не очень-то обращал внимание на подобные извержения, игнорировал их, как и все мы, грешные эгоисты. Не случись того, что случилось, вряд ли бы я вспомнил жену замдиректора камвольного комбината, вернувшуюся из психушки спустя месяц. Из орущей фурии, что в розовых трусах бегала по двору, отбиваясь от санитаров, та превратилась в молчаливую тень. Даже в летнюю жару ходила в сером осеннем пальто, в карманах которого всегда имелось просо либо хлебные крошки. В ту пору в Пряжске еще высились голубятни во дворах, в воздухе порхали сотни сизарей, и наша стукнутая (так ее обзывали мальчишки) их кормила. С людьми она не общалась, полностью ушла в себя; и ей платили той же монетой. Она была словно чумная, с кем опасен близкий контакт, большинство с ней даже не здоровалось.

– Она тебе двинет по башке, – объясняли знающие пацаны, – и ей ничего не будет! Даже если прибьет кого, все равно в тюрягу не сядет! Почему? А у нее справка из дурки! Таких – не сажают!

Теперь же и кормилица голубей вспомнилась, и Женька Пинхас, лучший студент журфака, еще на третьем курсе писавший в городские газеты и делавший репортажи для телевизионных новостей. В эпоху перемен (а за окном бурлили перемены) социальные лифты поднимают на верхние этажи миллионы безвестных персонажей. Но в случае Пинхаса это был не лифт – космический корабль. Умница, талант, симпатяга с черными кудрями, Женька ко всему прочему был щедр и хлебосолен, с гонорара нередко затаскивал друзей в ресторан, откуда уходил, как правило, с самой красивой девушкой. Он и женился на самой-самой – Ритке Усачевой, – по которой вся мужская половина курса тайком вздыхала. В общем, жена-красавица, карманы, полные капусты (слово «бабло» тогда было не в ходу), квартира в сталинском доме и, как огромная вишня на торте, собственная иномарка. В те годы импортное железо только начинало колесить по городам и весям, так вот Пинхас, которого взяли на 5-й канал, приобрел Volvo. И, опять же, с удовольствием катал друзей и знакомых, по-прежнему оставаясь общительным хлебосолом. Уехав из Питера в Пряжск, я не потерял Женьку из виду, ну, трудно было потерять. Он постоянно маячил в кадре: вел репортажи, ток-шоу, что начали появляться на отечественном телевидении, короче, находился в топе. Я даже хвастался знакомством, мол, глядите – мой однокурсник вещает! Дружбан и собутыльник!

И вдруг Пинхас в одночасье пропадает. Передачи остались, а Женьки на экране нет, как корова языком слизнула! Была мысль, что блестящий журналист, прекрасно владевший английским, свалил за бугор, что в девяностые многие делали, но, как выяснилось на праздновании десятилетия выпуска, я ошибался.

– Какая эмиграция?! – воскликнул Вадик Баринов, староста курса и организатор пьянки выпускников. – Из Бехтеревки он не вылезает!

– Откуда? Извини, я не в курсе…

– Из дурдома – третий год лечится. Ужас, если честно!

Заболел он внезапно, на пике карьеры. Вначале Женьку лишили эфира – он стал чудить перед камерой, позволял себе то, чего журналист позволять не должен. Потом и вовсе с канала уволили за профнепригодность. Вот те на! Пинхас и профнепригодность – две вещи несовместные! Но это было правдой, внезапная деменция рушила жизнь, как тайфун – прибрежные хибары рыбаков. Ритка с ним развелась, отец заболел и вскоре скончался, так что за ним ухаживает только старая мама, которая тоже на ладан дышит.

– Кстати, – сказал Вадик, – у него сейчас ремиссия. Вроде обещал прийти, так что сам все увидишь.

Внешность Пинхаса поразила: плешь, обрамленная седенькими пейсами, тремор рук, из-за чего он постоянно не доносил закуску до рта, и потухший взгляд. Казалось, десять лет, минувших с выпускного, Женька провел в машине времени, прожив все пятьдесят. Вначале однокашники (а более – однокашницы) по привычке ластились к бывшей душе компании, что-то выспрашивали, но быстро поняли – душа испарилась. Пинхас то уходил в себя, вперяясь взглядом в блюдо с соленой семгой, то начинал улыбаться ни с того ни с сего, то произносил нелепые тосты. И вскоре вокруг него образовался своеобразный вакуум. Соседи пересели на другой край стола, веселились и старательно не замечали молодого старичка, вынужденного вести диалог с самим собой. Женька что-то бормотал себе под нос, чтобы под занавес застолья подняться и, угрожающе размахивая вилкой, громогласно произнести:

– Босфор! Если его не взять – все пропало! Но вы против! Что, разве не так?! Все до одного – против!

Он схватил ту самую семгу, лишь реакция Баринова спасла от того, чтобы массивное блюдо не опустилось на чью-то голову. Когда Пинхас был отправлен восвояси, организатор дал волю досаде:

– Надинамила еврейская мамочка насчет ремиссии! У него же острая фаза, к бабке не ходи! Если б знал – хрен бы он тут появился!

Пинхас тоже был чумным, ходячей нелепостью, мешавшей общему веселью. И я в числе других хотел побыстрее забыть эпизод, не рифмующийся с жизнью нормальных людей. А ведь никто не застрахован, сегодня ты нормальный, завтра – клиент желтого дома. Все рифмуется, мы просто себя обманываем, уверовав в собственную здравость, как в догму. Догма – безумие, норма – химера, призрачная реальность!

В зеркалах – тоже призрачная реальность, но почему-то она меня привлекает, буквально втягивает в себя. «Что же делать?!» – спрашиваю моего двойника, когда ночью таращусь в мерцающее зеркало. Но двойник бессилен, как и я, и готов сдаться, штрейкбрехер несчастный. «Ничего не делай, – слышу предательский шепоток, – замри и не двигайся!» Там опять видна сребристая аура, так что поневоле задумаешься: а можно ли увидеть в зеркале душу? Ну, если условиться, что душа есть, то – можно ли? В доме покойника, как я выяснил, зеркало завешивают, чтобы отлетевшая душа не поселилась в зазеркалье, как в клетке, и не мучила нерасторопных домочадцев, не пустивших ее в потусторонние эмпиреи. Ночью в такое веришь безоговорочно, как и в истории про зеркала, что в канун несчастий и катастроф трескались или разбивались вдребезги. Есть что-то загадочное в зеркальном мире, где наша жизнь лукаво перевернута справа налево. Там, в зазеркалье, таится насмешка над нами и одновременно – надежда. Я могу битый час таращиться на отражение, доходя до глюков, когда силуэт начинает двоиться, и в итоге уйти ни с чем. Кроме надежды, нелепой и абсурдной…

* * *

И все же пора выходить на службу. Чтобы нейтрализовать подопечного, подсыпаю в пищу все больше желтеньких, призванных заткнуть фонтан абсурда (что пока фонтанирует). Итак, посмертные гороскопы составлены на всех, кого вспомнил Кай, что на очереди? Ага, опять манипуляции с зеркалами! Одно снято со стены в прихожей, другое принесено из ванной. Зеркала ставятся напротив друг друга, между ними влезает всклокоченная голова Кая. Что он, интересно, высматривает в этих зеркалах?

Понаблюдав сцену сквозь дверную щелку, утром любопытствую: что за новая фишка? Почему зеркал – два? Следует пауза, вроде как вопрос игнорируют, затем звучит ответ:

– Хочу освободиться от наблюдателей.

– Как это?! Они же высшие существа, ты с ними не справишься!

– Если создам тоннель перехода, справлюсь. Зеркала отражаются друг в друге тысячи раз. Или миллион, я не считал. И, если в одном зеркале появятся наблюдатели, нужно тут же подставить другое!

– И что?!

– Они запутаются в тоннеле. Будут постоянно перескакивать из одного зеркала в другое.

Логика в этом есть: Кай устал, ему надоело возиться с гардинами, он хочет решить проблему радикально. Но здравомыслия как не было, так и нет. А значит, нужно еще прибавить дозу, чтобы если не выбить дурь из башки, то хотя бы загнать ее внутрь. В глубины подкорки законопатить, в ствол мозга, где хранятся базовые рефлексы, не оформленные в мысли. Сознание – вот область зловещих фантазмов, именно его нужно очищать и дезинфицировать, изгоняя тараканов и отправляя их на нижние этажи.

Максимальная доза еще не достигнута, я знаю, ведь препарат получен от одного из консультантов. Знаю и то, что можно не заморачиваться, а просто упечь Кая в Пироговку, и дело с концом. Соседи охотно подтвердят дикие крики в ночи, я расскажу про «тоннель перехода», да и сам вид моего йети весьма красноречив. Пока-пока, мучитель, отдыхай за казенный счет, лечись под присмотром опытных эскулапов, они помогут!

Беда в том, что не помогут. Не верю я эскулапам, а нашей психушки попросту боюсь. Верно говорят: меньше знаешь – крепче спишь. А как я, спецкор ведущей местной газеты, могу знать меньше? По долгу службы приходится знать больше других, в том числе о жизни в желтом доме, где лет десять назад случился скандал (мягко говоря). В пригороде у нас воинская часть стоит, там солдатики маются от избытка гормонов. Так вот одно время они повадились в изолятор Пироговки, где одна оборотистая санитарка устроила своего рода публичный дом. Умалишенных девиц подкладывала под горячие солдатские тела, предварительно вкалывая пациенткам двойной аминазин. Страсти после него не добьешься, зато сопротивления не будет, сразу семерых обслужить можно, бывало, и всю дюжину. Брала санитарка по-божески, входя в положение служивых, и, если бы одна из подневольных не умерла во время групповухи, все продолжалось бы. Ходили и другие жуткие слухи о Пироговке, о чем журналисты с большим энтузиазмом докладывали Urbi et Orbi. Залечивают, мол, а буйных держат в холодных карцерах!

Потому и бегаю тайком по врачам, оттягивая постановку на учет и ожидая просветления как манны небесной. Были ведь моменты, Максим возвращался к жизни, сбрасывая личину Кая. Когда он осознал, что Зоя с сестрой исчезли из нашей жизни, мозги прочистились, он пытался звонить матери, правда, безуспешно. После очередной попытки вдруг разрыдался:

– Все из-за меня! Я во всем виноват! Но что я могу сделать?! Пап, скажи – что?!

В такие моменты сердце обрывается и летит куда-то вниз, в бездонную пропасть. Если бы оно разбилось о камни, разлетевшись на куски, было бы лучше; только сердце не разлетается, оно должно работать и двигать вперед того, кто призван доставлять материальные блага. Если не я – то кто их будет доставлять?!

Наконец Кай справляется с теми, кто наблюдает за посюсторонним адом – драпировок больше нет. Любопытствующие из совершенного мира, надо полагать, досадуют: надо же, лишили любимой забавы! Это ведь страшно интересно – наблюдать возню человеко-насекомых, каковые ненавидят друг друга, пьют кровь и устраивают гекатомбы. Но Кай это не комментирует, он предпочитает спать. Что дает возможность вернуться в покинутый мир, который вопит на автоответчике, требуя моего присутствия.

Желаю ли я этого? И да, и нет. С одной стороны, хочется нормального общения, понятной логики, человеческого, слишком человеческого. С другой – нелегко жителю города, где свирепствует чума, привыкнуть к жизни в захолустье, где на улицах не валяются трупы и не бродят похоронные команды. Такому и здоровые кажутся безнадежно больными, как Дудкин, экс-мэр Пряжска, ныне активнейший пенсионер. В мое отсутствие он регулярно посещал редакцию, принося материалы, направленные против мэра нынешнего. А в день моего появления соизволил притащить целый том под названием «Курочка Ряба».

– Сказки писать вздумали, Петр Васильевич? – кисло улыбаюсь, вертя в руках аляповатую желто-красную книжку. Она пахнет типографской краской, видно, только отпечатана, что подтверждает Дудкин. Мол, сигнальный экземпляр – и прямо в вашу газету, потому что здесь собрано все воедино! Все прегрешения городского главы, все злоупотребления, главное из которых – тайное покровительство птицефабрике, которой мэр владел до своего избрания. На словах он вроде отошел от бизнеса, а на деле? То-то и оно, продолжает через подставное лицо участвовать в совете директоров, выбивает заказы, обеспечивает сбыт, в общем, тюрьма по нему плачет!

– Сказки! Эти сказки давно стали былью! А наш градоначальник рожден, чтобы их таковыми делать!

Название «Курочка Ряба» – издевательская ирония над мэром-птицеводом. Ну и месть за то, что г-на Дудкина выперли отовсюду, даже в депутаты не пустили, каким-то хитрым образом вычеркнув из партийных списков. Вот откуда кипение, брызганье слюной и анафемы, коими в статьях (и в книге, понятно) предают тайного крышевателя семейного бизнеса. А также казнокрада – по утверждению Дудкина, из бюджета бесследно исчезла огромная сумма, предназначенная на раскопки Кургана Славы. Срыть верхушку насыпного мемориала планировал еще Дудкин, пребывая на посту главы города. Он вспомнил, что в недрах кургана лежит гильза с письмом комсомольцев середины прошлого века – к молодежи века двадцать первого. А тогда – почему бы не достать и не прочесть? Времена изменились, но молодежь не задушишь, не убьешь, ей будет интересно ознакомиться с посланием из прошлого, значит, забьем мероприятие отдельной строкой бюджета. Демонтаж гранитных плит, земляные работы с использованием бульдозеров, вывоз грунта, последующее облагораживание территории – на круг получалась изрядная сумма. Увы, Дудкин проиграл выборы, осваивать бюджет предстояло следующему начальнику, каковой и вычеркнул строчку, не соизволив при этом уменьшить общий бюджет. А это означает: попросту украл! По ходу надругавшись над памятью бывших поколений, чье послание так и останется тайной!

Открываю книжку наугад, чтобы прочесть: «Все помнят, как наш мэр боролся за свое кресло. Он раздавал народу навоз! То есть куриный помет со своей птицефабрики, предлагая использовать его в подсобных хозяйствах в качестве удобрения! Ха-ха-ха! Куриный помет нельзя закладывать в грядки! Он сжигает семена, не дав им взойти! Но народ не знал этого, брал помет и голосовал за навозного мэра!» Глава так и называется: «Мэр навозный», что можно счесть стихом, облитым горечью, злостью и еще кое-чем.

– Так вы что хотите? Рецензию на ваш опус?

– Было бы замечательно! Не возьметесь? Если хотите, я заплачу…

– Нет-нет-нет! – поднимаю руки. – Рецензента ищите на стороне! А лучше двух!

– Два-то зачем?! – не въезжает Дудкин.

– Нужны мнения pro и contra. Чтобы у читателя сложилось, так сказать, объективное впечатление.

– Так у меня же все объективно! Там чистая правда!

Седовласый пенсионер пунцовеет и впрямь выглядит борцом за чистейшую, как родниковая вода, правду. Даже не верится, что в свое время г-н Дудкин был кум королю, мог вызвать на ковер любого руководителя, в том числе нашего главреда, и устроить экзекуцию. Разъезжал по городу на казенном «мерсе», развлекался браконьерской охотой на водоплавающих в пойме Пряжи, короче, ни в чем себе не отказывал. А главное, именно в его правление оскоромилась санитарка из Пироговки, угробившая несчастную пациентку! Больше того – в нашу газету передали негласный приказ не афишировать происшествие. Зачем позорить город? К здравоохранению и так претензии, а тут такой одиозный случай!

Тут же накатывает волна отвращения, она буквально захлестывает: хочется взять мраморный письменный прибор со стола и опустить на благородные седины. Вот же сука! И наверняка ведь верит в то, что выводит прохиндея на чистую воду! Интересно, если бы зеркало отражало душу, что бы увидел г-н Дудкин? Тело у него лощеное, румянец на щеках, такой до восьмидесяти легко протянет, может, и дольше. Но в магическом зеркале (представим, что такое имеется) отразилось бы нечто сморщенное, с кривыми клыками и злобными глазками-бусинками. Зубастая визжащая тварь, готовая вцепиться в горло победившего соперника – вот кто ты на самом деле…

– Что вы на меня так смотрите?! На мне, вообще-то, ничего не нарисовано…

«Еще как нарисовано…» – думаю, выдыхая. Я в одном шаге от того, чтобы выдать плоды воображения в вербальном виде, но положение спасает завотделом Телешев. Ворвавшись в кабинет, тот сразу же хватает в руки желто-красный том.

– О-о, да вы писатель, Петр Васильевич! Наш, понимаете ли, Достоевский! Пряжск гордиться будет вашими трудами, в центральном парке вам памятник поставят!

Дудкин опять наливается краской.

– Смеетесь… Ладно, посмотрим, кто посмеется последним!

Пухленький Телешев, с трудом носящий свое брюшко, плюхается на диван.

– Вы будете смеяться, Петр Васильевич! Вы! А мы будем рыдать. Осознавая, насколько вы были правы, мы будем обливаться горькими слезами!

Пока Дудкин судорожно откланивается, завотделом продолжает куражиться. Смех обрывают, когда экс-мэр скрывается за дверью.

– Чего надо этому козлу? – звучит вопрос. – Рецензию на книжку?! Ну, обнаглел! Хотя… Гонорар предлагал?

– Можно сказать – да.

– А ты?

– Отказался.

Телешев всплескивает руками.

– Ну, даешь! Барбос, конечно, превратился в Бобика, но авуары наверняка сохранил. Так что мог бы мал-мал подняться, после отпуска обычно на подсосе сидишь. Кстати, как провел? Ездил куда-нибудь?

– Да, ездил… – бормочу. – В Новосибирск.

На меня выкатывают выпуклые глаза.

– В Магадане не пробовал отдыхать?! Ну, даешь… Я вот в Эмираты мотался в прошлом году. Дорого, блин, зато отдых – по высшему разряду!

Сам не понимаю, откуда выскочил Новосибирск. Я же там не был ни разу, если б задали пару наводящих вопросов – моментально бы погорел! Но коллега впадает в ностальгию, вспоминает пляжи Персидского залива, пальмы и девушек со всех концов мира. А меня по-прежнему трясет – адреналин еще гуляет в крови, мраморный прибор никуда не делся, так что Телешев сильно рискует. Когда же ты уйдешь?!

– Может, по сто грамм? – поднимаясь, говорит. – Для поправки головы? Судя по твоей физиономии, в Новосибирске хорошо наливают…

О черт! Не надо было вчера пить, рожа и впрямь одутловатая! Хорошо еще, в зеркало не предлагает смотреть, как некоторые…

И хотя выпить хочется, я отказываюсь. Боюсь, прорвется тонкая пленка, и сказану такое, о чем долго буду жалеть. Дескать, чмо ты с протезной головой, Телешев, ловкач дешевый, иначе говоря – хуматон. У тебя же на лбу написано, что ты не до конца родился. Вроде состоявшийся мужик, хват, на ходу подметки режешь, а присмотришься – родовая слизь по всему пухлому телу, и пуповина вслед тянется!

Других коллег тоже не желаю видеть, хотя все приветливо здороваются и, опять же, интересуются, как я отдохнул. Как висельник перед казнью. Как могильщик, копавший мерзлый грунт без выходных. Чтоб ваше право на отдых реализовывалось с тем же успехом, мои дорогие!

Приступ идиосинкразии усиливается после планерки, устроенной почему-то не утром, а под занавес трудового дня. «Город живет напряженной жизнью, – вещает главред Субботин, размахивая длинными мосластыми руками (он и сам мосластый и длинный). – А мы ее не отслеживаем! Отстаем от ритма, занимаемся перепевами того, что пишут “Известия” и “Независимая”. А ведь наш регион имеет свои особенности, нас столичные проблемы мало касаются!»

Наблюдая за тем, как Телешев, опустив лысоватую голову, жмет кнопки на мобильном (SMS, похоже, пишет), улетаю мыслями на свою окраину. Вроде еда оставлена на плите, но поднадзорный вряд ли будет ее разогревать – предпочитает запихивать в себя холодные продукты и запивать водой из-под крана. Сто раз было говорено: в Пряжске жесткая вода, в ней кальция выше крыши, значит, пей отфильтрованную! Он же отвечал, что кальций, стронций и прочие водороды-кислороды есть условность, выдумка человеческая. Мир на самом деле состоит из сгустков и пустот цельной материи; здесь густо, там пусто – вот главный принцип мироздания!

Состояние достигает пика, когда Субботин просит задержаться, прямо как в кино про Штирлица. Вертя в руке карандаш и не глядя в глаза, тот мягко советует не обострять отношения с экс-мэром. Ага, старый козел и сюда успел забежать; а главный встал на вытяжку, хотя Дудкин теперь никто и звать его никак! Глубоко, видать, рабская сущность засела, клещами не вытащишь…

– То есть предлагаете хвалебную рецензию поместить?

Главред морщится.

– Зачем хвалебную?! Нынешний градоначальник вряд ли такое одобрит, но… Обострять не надо! Сегодня они соперники, завтра в одном списке на выборы пойдут!

Мраморных приборов тут нет, да и не дебоширю я в чужих кабинетах. На меня вдруг наваливается тоска, неподъемная, как стопудовый мешок. Что за жизнь, мать вашу?! Почему вокруг одни хуматоны? И почему я о них вспоминаю, это же чушь, порождение нездравого рассудка!

* * *

Выпить удается спустя несколько дней, в компании Монаха. Свято место возле сквера пусто, значит, гора пойдет к Магомету. То есть я направляюсь в мастерскую, расположенную неподалеку от дамбы, чтобы застать уже нетрезвого Сашку. И хотя визиту не очень рады (Монах какой-то мрачный), мне наплевать. На правах старого знакомого прохожу внутрь, ставлю бутылку на заляпанный красками стол, после чего приближаюсь к окну и долго смотрю на открывающуюся панораму.

– У тебя за окном – лучший городской вид. Овраг в зелени, домишки, кусок поймы, Покровский собор… Ни одной заводской трубы! Ни одной дурацкой хрущевки!

За спиной шебуршат, вроде как закуску готовят, затем раздается хриплый Сашкин голос:

– Ты уже это говорил.

– И что? Могу повторить. Больше не пишешь любимый пейзаж?

На стол со стуком выставляют стаканы.

– Ладно, наливай…

Мы выпиваем, занюхиваем хлебом и какое-то время молчим. С Сашкой можно молчать, не чувствуя неловкости, что редко бывает. Можно и говорить, и мы наверняка сегодня поговорим (а уж выпьем сколько!). Но пока Монах молча удаляется за выгородку, где у него оборудована импровизированная кухня, я погружаюсь в воспоминания. Они нынче избирательны, мозг сам решает, что именно выдать на-гора, и на сей раз выдает спор после одной заезжей выставки. В нашу провинцию как-то завезли инсталляции столичной знаменитости, научившейся работать со сварочным аппаратом и заполнившей Центральный выставочный зал грудой блестящего металла. Именно грудой, поскольку мастер отрицал фигуративность, и требовалось изрядно напрягать фантазию, чтобы разглядеть в нагромождении стальных листов, болтов и шестеренок что-то узнаваемое. Сашка написал в книге отзывов: пункт приема черных и цветных металлов расположен по такому-то адресу, туда всю выставку и следует отправить! Я же взялся защищать гастролера, мол, художник отпускает воображение на свободу, а далее сам решай – идти за ним или в обратную сторону.

– Да где тут воображение?! – горячился Монах. – Безумие, его культ в чистом виде! Сейчас каждый второй культивирует в себе безумца, мода, блин, такая! И этот сварщик – из их числа!

– Но художник всегда немного безумец! Взять, к примеру, Босха или Сальвадора Дали…

– Трижды ха-ха! Босха корежило от жизни, он преподносил миру зеркало! Чтобы мир содрогнулся от своих безумств! А Дали… Не обращай внимания на открытки.

– Какие открытки?!

– Картины с этими стекающими часами, расчлененками… Посмотри графику к Дон Кихоту, там настоящий Дали, не попсовый!

В моей жизни все было тип-топ, поэтому я энергично продолжил защиту тех, кто выходит за край и нарушает табу. Они представлялись ледоколами, вспарывающими лед сервильности, буревестниками, реющими над глупыми пингвинами, и, если кто-то выходит за грань психической нормы – простим безумство. Кажется, я даже цитировал стих: «Простим безумство – разве это // Сокрытый двигатель его? // Он весь дитя добра и света, // Он весь свободы торжество!» А Сашка саркастически хохотал, мол, какой свет?! Тем паче свобода?! Безумие привлекает, затягивает, приносит бабки, создает мифы, но не светит! Это голимый расчет, бизнес и ничего личного!

Теперь воззрения сменились, я сделался ретроградом и охранителем; будь моя воля, напрочь запретил бы любой авангард специальным указом. А в комментариях написал бы: вы что думаете, мастера культуры, у вас та самая пленка толще, чем у других? Не обольщайтесь! Такая же, может, и тоньше, поэтому не рыпайтесь на мироздание, помните про судьбу Антонена Арто и проч. Эй вы, небо, снимите шляпу! Да это ты сними шляпу, чучело дерзкое, и пади ниц! Тех же, кто на этом бабки наваривает, я бы публично сек на площадях. Заголял бы задницу и при большом скоплении народа – раз! Еще раз! Как, прибавилось ума? Спрятал сварочный аппарат? Теперь бери в руки кисточку и начинай с азов постигать подлинное искусство!

Из-за выгородки Монах появляется с предметом, прикрытым мешковиной. Холст? Похоже, только открывать его не спешат, ставят в угол. Мы еще выпиваем, после чего задаю вопрос: зачем покинул сквер? Хорошее место, другие займут!

– Пусть занимают… – машет рукой Сашка. Я вдруг вспоминаю румяную физиономию Дудкина.

– На бывшего мэра не хочешь шарж нарисовать? – говорю злорадно. – Он не просил об этом, но явно заслужил!

Приятель еще больше мрачнеет.

– Завязал я с шаржами. Надоело, уже людей начал воспринимать как уродов. Вот теперь чем занимаюсь…

Он снимает мешковину, открывая взору… Не произведение, скорее, подмалевок, абрис человеческой фигуры. Фона пока нет, один белый грунт, на котором прорисован силуэт без лица, вместо него – бесформенный желтоватый блин. Узнаваемости придают разве что русые кудри, что выбиваются из-под черной блямбы на голове, изображающей берет.

– Себя, любимого, решил увековечить?

– Вроде того. Только плохо получается.

– Что ж так?

– Вначале себя понять нужно. А с этим проблема. Смотрю на свое отражение, смотрю, а толку ноль! Если человек – это некая книга, то я сейчас гляжу в книгу и вижу фигу!

Он придвигает обсиженное мухами зеркало, где отражаются два потрепанных жизнью персонажа: русый, с проплешинами на голове, и седой, с глазами больной собаки. Два сапога пара. Старые (как минимум – немолодые) придурки, оба разведенные, разница в том, что у Монаха вообще нет детей, а у меня…

Внезапно становится дурно, и я отворачиваюсь.

– Убери зеркало! – машу рукой.

– А что такое? Тоже видишь фигу?

– Нет, просто не люблю…

Однако саму зеркальную тему так легко не уберешь. Под водочку и немудрящую закусь слушаю о том, что автопортрет – особый жанр, его с бухты-барахты не пишут. Время должно наступить особое, когда захочется изобразить самого себя с такой силой, что спать не можешь! Да, кто-то самолюбованием занимался, не без того, но большинство великих создавало автопортреты в переломные моменты жизни. Отмечая эти самые… Этапы судьбы? Вехи судьбы?

– Поворотные пункты, – говорю, – но ты-то куда поворачиваешь?! И с каких пор записался в великие?!

Вот она, шлея под хвост, когда пьянеешь и бросаешься в стихию спора, как в бурлящий поток. Эх, вывози, кривая! Перебивая друг друга, мы поминаем Рембрандта, Брюллова, разумеется, да Винчи и, ясен пень, Ван Гога. Автопортрет с отрезанным ухом – нечто, для всех времен и народов!

– Тоже веха судьбы?! – напираю. – У человека приступ шизофрении, он режет себя ухо, и это ты считаешь поворотным пунктом?!

– Да не в ухе дело! – орет Сашка. – А в том – почему отрезал! Вот где веха, этап и поворот!

Далее вопим о трудностях самопознания, когда отчуждаешься от себя, не умея понять: кто ты? что ты? А главное, зачем, дубина, землю топчешь и небо коптишь?! Появляется вторая бутылка, затем бежим за третьей, продолжая не столько спор, сколько совместный плач о том, что искусство в загоне, живопись умирает и новые халтурщики одерживают победы на всех фронтах! Схватив меня за грудки на пороге мастерской, Монах кричит мне в лицо:

– Но мне плевать на их победу! Слышишь?! Плевать! Главное, самому не стать халтурщиком!

– Саня, ты не халтурщик! Ты – великий!

– Трижды ха-ха! Великий Монах рисует шаржи земляков! Нет уж, увольте! Мое дело – автопортрет! Надо набраться сил, прорваться сквозь собственную тупость, косность, чтобы… В общем, я чувствую: после этого что-то изменится! Обязательно изменится!

На пике опьянения и азарта сознание очищается от шелухи, от повседневных проблем, ты вроде как выходишь за собственные рамки, раздуваясь, словно аэростат. То есть вылетаешь в стратосферу духа, забывая о тех, кто копошится внизу. Где вы там, мураши-человечки? Вас даже в бинокль не разглядеть! Но проходит час, другой, ты бредешь по городу в расстегнутом плаще, и вдруг порыв ветра. Ты кутаешься, продолжая движение, однако аэростат уже начинает сдуваться. Овраг давно позади, далее парк, сумрачные аллеи, где делается еще холоднее. Тут-то и возвращаешься на грешную землю, сдувшись до размеров воздушного шарика. Тут-то и накатывает то, что старался заглушить, залить водкой, не думать, не думать, не думать…

Ночью сижу в комнате Кая – тот, похоже, не просыпался за время моего отсутствия. Солдатский дух сделался еще гуще, поэтому распахиваю окно. Сквозняк шевелит штору; кажется, что отсюда пытается вылететь душа моего поднадзорного, чтобы отправиться на поиски правды. Есть ли она? Имеется ли волшебное зеркало, в котором может отразиться настоящая душа, а не шарж, придуманный и воплощенный неким злобным художником? Будь я верующим, назвал бы имя врага рода человеческого, заклеймил виновника бед да и успокоился. Жаль, с верой проблемы, поэтому виновник аморфен, неясен, нет у него ни рогов, ни копыт. У меня лишь страстное (да еще подогретое алкоголем) желание: набраться сил, куда-то прорваться, как говорит Сашка, и тогда что-то изменится.

На разведку, как положено, посылаю воображение. В гипотетической жизни Кай опять превращается в Максима, который с легкостью заканчивает третий курс и переводится в большой петербургский университет. Диплом, аспирантура, преподавание. Поездки, чтение лекций на языках мира, участие в международных конференциях. История с Деррида вспоминается уже как забавный анекдот – Макс давно на короткой ноге со светилами философии. А рядом с ним… Нет, не Аня, слишком ненадежна девушка; пусть будет Вера (Надежда, Любовь – не суть важно). Она оберегает молодое светило, берет на себя бытовые заботы и растит детей. Я живу отдельно, предпочитая радоваться успехам на расстоянии. У меня скромные запросы: хочу, чтобы из поездок сын привозил мне трубки. Почему трубки? А вот такая причуда, хочу иметь коллекцию трубок, сделанных в разных странах.

За неимением трубки закуриваю сигарету. Клуб дыма лениво ползет в сторону зашторенного окна, олицетворяя душу, что ищет истину. Не первый раз занимаюсь подобным сочинительством, что выглядит очередным абсурдом. Лучше бы в комнате убрался, чем попусту фантазировать! Но сил на уборку нет, к тому же в подпитии наверняка чего-то уроню, и спящий проснется. А оно мне надо?

Раскочегаренное воображение не может остановиться, убегая теперь не в будущее, а в прошлое. Где наш семейный портрет в интерьере? Вернувшись в гостиную, беру стремянку и лезу на антресоль, чтобы извлечь на свет божий картину в дорогой раме. На ней слой пыли, который удаляю носовым платком. Прислоняю картину к стене, направляю на нее свет настольной лампы, сам присаживаюсь в кресло. Ну, привет, несуществующая ячейка общества! Изображение выполнено Монахом в импрессионистической манере, чем Зоя была недовольна, жаждала полного сходства. А вот меня результат устроил. Позировали мы, правда, по отдельности, график работ-учеб не позволял собраться воедино: я забегал в мастерскую, супруга предпочитала, чтобы ее писали на дому, а Макс, тогда еще школьник, вообще передал Сашке свою фотографию, чтобы не тратить время. Где была дочь? В проекте, по-моему, она появилась на свет через полгода после создания портрета.

Теперь, глядя на воздушные силуэты, склонившие головы друг к другу, испытываю ностальгию пополам с раздражением. Вот какого черта этот помпезный багет заказал?! Самомнение било через край, хотел на видное место вывесить, мол, любуйтесь, гости дорогие, на эту гармонию! И в то же время от картины веет чем-то несбывшимся, что имело шанс, но так и не состоялось…

* * *

Я по-прежнему использую любую возможность отвлечься, сбежать от проблем. Только вижу норку, в которой можно скрыться – моментально ныряю. Вот с чего бы идти навстречу Эльвире, с которой год, наверное, не виделся? С чего вообще слушать взволнованный щебет в телефонной трубке? Надо же: я обязан ее спасти, иначе наступит ужас, ужас, ужас!

– От кого тебя надо спасать?!

– От злых официантов! Они требуют, чтобы я расплатилась!

– А что они должны требовать? Чтобы ты утопилась в Пряже?!

Спустя минуту выясняю: она в ресторане «Центральный», а визави ушел, прихватив ее рюкзак и оставив абсолютно без денег.

– Я арестована, вникаешь?! Еще пару часов, и отправят в тюрьму!

– То есть за тебя надо расплатиться?

– Ага. Иначе я погибла!

Эльвира умеет давить на жалость и блеять детским голоском, используя бесспорный талант травести. Прима местного ТЮЗа, с виду девочка-припевочка, та умела располагать к себе мужчин, очаровывать старичков, даже подростки в нее влюблялись.

– Как же ты с кавалером прокололась? – не удерживаюсь от ехидства. – Уйти от такой женщины… Невероятно!

«Девочка» раскручивала ухажеров любого возраста по полной программе, благо, в эпоху перемен прошла школу консумации, да не где-нибудь, а в Японии. ТЮЗ тогда пребывал на грани развала, и травести Эльвира по чьей-то наводке рванула в Осаку, где проболталась год. Вернулась с чемоданом кимоно и запасом валюты, от которого вскоре остались одни воспоминания. А поскольку красиво жить не запретишь (любила Эльвира жить красиво), в ход пошли актерские приспособления.

Топаю в «Центральный» с облегчением, хотя знаю: Эльвира не отпустит, пока не опустошит бумажник, а заодно и душу. Не фиг было в свое время крутить роман с травести, теперь расплачивайся! Но лучше уж так расплачиваться, чем по-другому…

Через несколько минут вижу на входе крошечную фигурку в джинсовом комбинезоне, рядом высится внушительный черно-белый силуэт официанта (а может, метрдотеля). Официант-тире-метрдотель окидывает меня сумрачным взглядом.

– Будем расплачиваться?

– Будем. Но позже.

Взяв Эльвиру под руку, направляюсь в зал.

– Почему позже?! – семенит она рядом. – Надо сейчас!

– Сейчас хочу тебя угостить.

– Ой, серьезно?! Ты настоящий друг!

– Всего лишь?!

– Ну, ты же сам меня бросил!

Это правда, бросил, хотя причины травести не знает (надеюсь, а там бог весть!). Мы усаживаемся за столик, на котором недопитый коньяк, допитое шампанское, куча тарелок… Основательно прожигали жизнь, ничего не скажешь!

Тут же делаю заказ. Эльвира хлопает в ладоши, чуя во мне спасителя, этакого начинающего волшебника. «Я не волшебник, я только учусь…» Почему в голову лезет всякая хрень?! А потому, что в свое время Эльвира играла Золушку и заставляла меня писать о ней хвалебные статьи.

– Ну что? – усмехаюсь. – Карета превратилась в тыкву?

– Ой, точно! Но с твоим приходом все переменилось! Давай за это выпьем, пока заказ несут!

Она разливает коньяк.

– Помнишь, значит, мою Золушку?

– Такое трудно забыть!

Мы выпиваем, и вот уже приносят салаты, а пустую посуду уносят. Вторая серия гулянки для Эльвиры, похоже, привычна (японская школа!). Кто, интересно, был героем первой серии?

– Ой, ты его не знаешь! А может, и знаешь – Бурыкин, он в музучилище преподает. А в свободное от работы время музыку пишет, композитор хренов. Начал напевать что-то из своего, а я возьми и ляпни: я, мол, где-то такое слышала! Он аж со стула вскочил: «Хочешь сказать – это плагиат?!» Обиделся смертельно! Начал собираться, схватил мой рюкзачок – и с концами! А свой оставил!

Эльвира вытаскивает из-под стола рюкзак из плащевой ткани.

– Думала, там деньги есть, а нашла только сигареты и презерватив! Если бы не ты…

Что особенного в обиде средненького мелодиста, который предпочел ущемленные амбиции – страсти? Презерватив однозначно говорит о страсти, да вот незадача: художника обидели! И что странного в звонке Эльвиры? Мы в конце концов тоже занимались сексом, причем без всякой контрацепции. Однако в целом картинка вполне абсурдная: жизнь исполнена нелепостей, она уродлива и глупа, и я сам не понимаю, почему осознавать такое – приятно.

– Чего в театр не показываешься? А? Раньше часто забегал!

– Вышел из юного возраста… – усмехаюсь. – А если честно – работа заела, просто головы не поднять!

– Работа, работа… Где же любовь?! А-а, ну его к черту, этого Бурыкина! Я его забыла, плагиатора несчастного. Давай за нас! За продолжение отношений! Ты теперь разведенный, я вообще девушка незамужняя… Ох, как я ревновала к твоей жене! Как увижу физиономию в телевизоре – прямо тарелку бросить готова! Теперь, слава богу, не маячит перед глазами. Она уехала вроде?

– Уехала. И хватит о ней, хорошо?

Эльвира приближается к опасной черте, за которой располагается мой персональный ад. Я сам решаю, кого впускать в него, кого – не впускать, в данный момент это вообще закрытое пространство!

Лицо травести вдруг вытягивается. Она что-то видит за моей спиной, но что именно, не успеваю понять – горло захватывает чужая рука.

– Ах ты сука! – слышу разъяренный голос. – На пять минут отошел, а ты уже место занял?!

Меня душат, причем всерьез. Эльвира кричит, мол, какие пять минут, козел?! Тебя больше часа не было! А рука мелодиста (а это, без сомнения, Бурыкин) все сильнее сжимает горло, в итоге у меня темнеет в глазах. Хватаю коньячную бутылку, не глядя наношу удар. Звон стекла, вскрик, после чего на пол грохается чье-то тело.

Обернувшись, вижу лежащего на паркете композитора, голова – в крови. Тот пытается встать, но я вскакиваю и ударом в челюсть посылаю его обратно в лежачее положение. Еще попытка подняться – еще удар! Непонятная ярость овладевает мной, будто эта посредственность виновна во всех моих бедах, будто именно Бурыкин олицетворяет злой рок, каковой я не в силах побороть. «Зато тебя, мудак, я побороть смогу, всю морду тебе расколошмачу!»

Избиение останавливает официант (или метрдотель?), накинувшись на меня сзади. Через пару минут в ресторане возникают люди в форме, и я понимаю: попал…

В обезьянник усаживают обоих. У Бурыкина на голове салфетка, набухшая кровью, у меня болит кадык, пережатый этим дебилом. Н-да, выручил девушку. И главное ведь, не пьяный! Ладно, композитор в хлам, ему простительно, но я всего-то две рюмки выпил! Вскоре накатывает стыд. Поглядываю на сопящего Бурыкина и вспоминаю, как несколько лет назад слушал в ДК Строителей его рапсодию. Представленная с помпой (в том числе в нашей газете), композиция была скучной и вялой, народ уходил целыми рядами. Но за это ведь не убивают!

Внезапно всплывает: надо позвонить домой! То есть кровь из носу как надо, я и начинаю сотрясать решетку. «Эй! У меня есть конституционное право на звонок!» Появившийся полицейский доходчиво разъясняет, кто я такой и где мое место в рамках действующей Конституции. После чего внутри опять вспыхивает злость. «Это вам с рук не сойдет! Я сотрудник газеты, про ваш беспредел будет сделан специальный репортаж!»

– Ты это… – хрипло говорит композитор. – Мне тоже дай позвонить, хорошо?

– Так не отдают телефон! Эй! Дайте позвонить, иначе буду жаловаться!

Вскоре появляется чин повыше, кажется, майор. Выпустив меня, он молча ведет в кабинет и выкладывает передо мной мобильник.

– Звоните.

Замечаю, что руки дрожат, а-а, и хрен с ним! Слышу длинные гудки. На то, что ответят, надежды мало, Кай испытывает к мобильным устройствам почти физиологическое отвращение, но вдруг возьмет трубку?

– Не отвечают? А нам вот удалось дозвониться.

– Кому? – спрашиваю тупо.

– Вашему начальству. Что ж вы, Артем Валерьевич? В таком месте работаете, а устраиваете черт знает что! В общем, попросили прибыть для выяснения, так сказать…

Мне возвращают журналистское удостоверение, а спустя полчаса вижу перепуганную физиономию главного. Он извиняется перед майором, дескать, досадная случайность, нашего сотрудника наверняка спровоцировали! Что соответствует действительности, душить-то меня первого начали. Но случайность ли это? То-то и оно, что закономерность. Желание расколошматить этот дурацкий мир охватывает нередко, чего греха таить, и, если мир олицетворяет рожа Бурыкина – страдает Бурыкин…

Понятно, я молчу. Прошу только, чтобы заодно вынули с кичи композитора, мол, интеллигентные люди, разберемся.

– Да уж, интеллигентные… – крутит головой Субботин, но все-таки задействует авторитет. Прощаемся на пороге отделения, серьезный разговор обещают завтра.

На улице уже сумерки, из них выныривает Эльвира.

– Здорово, что тебя отпустили! То есть вас отпустили…

Из дверей как раз выруливает Бурыкин. Не глядя на Эльвиру, берет у нее рюкзак с презервативом и, гордо подняв голову, удаляется в темноту. Собственный рюкзачок у травести за плечами, в руках она держит мой бумажник.

– Держи, – протягивает, – мне оттуда немного взять пришлось, ну, за бой посуды заплатить…

– Умница, – говорю, – завидую твоему самообладанию. О, ты еще вина купила! На чьи деньги? Впрочем, неважно, пойдем, отметим освобождение…

Мы сидим на берегу Пряжи, пьем из горла вино, смотрим на воду. Не самая живописная речка представляется то ли Стиксом, то ли Ахеронтом, словно моя жизнь кончилась. А ведь сейчас самый расцвет: и здоровья еще вагон, и карьера на взлете (после таких событий, правда, она может покатиться под уклон). Только неинтересна карьера, вот в чем беда. И здоровье поддерживать ни к чему, и куда-то ездить, например, в Японию, о которой болтает Эльвира. Кроме Осаки она видела Киото, древнюю столицу, синтоистские храмы посещала, ну и, конечно, сад камней. Это настоящее воплощение покоя и гармонии!

– Где-то есть покой и гармония? – скептически усмехаюсь. – А как же твои кабаки? Где самураев на бабки раскручивала? Сама же говорила: изображала из себя гейшу, строила глазки, чтобы японские мужики побольше заказывали! А потом свой процент получала!

– Кабаки – другое дело. При этом, заметь, я с ними не спала. Да они прекрасно знали, что это консумация, но все равно платили! У них так принято!

Я делаю крупный глоток и передаю бутылку Эльвире.

– То есть мир везде безумен. И нечего мне тут рассказывать про сады камней!

Травести тоже запрокидывает бутылку.

– Наверное, ты прав, – говорит после паузы, – в этом мире никто никого не любит. Вот и ты меня не любишь. Может, хотя бы трахнемся? Пошли к тебе? Я отдамся, честное слово! Я по тебе соскучилась!

Жаль, что я не соскучился. Эльвира симпатичная, фигурка точеная, и в постели горяча; а вот я холодный, как лягушки, чьи голоса разносятся над водой. Допиваю вино, кидаю бутылку в Пряжу и наблюдаю, как ее уносит течением. Вот и нас точно так же куда-то несет, а куда – мы не знаем. Что я вообще тут делаю? Что за идиотские приключения с представителями пряжской богемы?!

– Ко мне нельзя, – наконец отвечаю.

– Почему? А-а, знаю почему! У тебя же сын… Ну, того.

– Чего – того?! – напрягаюсь.

– Ку-ку, в смысле.

Тщательно скрываемый секрет оказывается, по сути, секретом Полишинеля. Вот и до моей травести, у которой племянница посещает ту же Мальцевку, дошла история о том, как сбрендил ведущий студент, легенда факультета. Что делать? Отрицать глупо, жаловаться – противно. Теперь важно: как себя поведет Эльвира, она ведь не в курсе, что имеет дело с проводом высокого напряжения, который бьет так, что искры из глаз…

Увы, она ведет себя не лучшим образом. Уговаривает не страдать, не гнобить себя во цвете лет, а раз уж такое случилось, отдаться на волю треклятых эскулапов. Тем более у нее работает знакомая в Пироговке, куда можно поместить моего Кая. Да, условия не лучшие, но та проследит, чтоб не обижали и не кормили дерьмом.

– Там кормят дерьмом? – криво усмехаюсь.

– Понятно, не ресторан «Центральный»! Но если приплатить, поставят на индивидуальное питание.

Напряжение в проводнике нарастает, рубеж 220 вольт уже перейден, того гляди – заискрит.

– Ну что? Если к тебе нельзя, может… – она озирается, – прямо здесь?

Эльвира присаживается на мои коленки, обнимает, лезет рукой в промежность. Самое ужасное: все делается из лучших побуждений, так сказать, от души. Женщина действительно меня хочет; и я, если не буду идиотом, получу законный кайф (заслужил!). Но я буду идиотом, раздраженным и злым, отрицающим законные радости жизни.

– Отвали… – цежу сквозь зубы.

– В смысле?!

– Уйди! – говорю. – Вообще уйди, или скину в воду!

Спустя минуту, когда цоканье каблучков стихает в темноте, я жалею о своей истерике. Глупо, жизнь должна брать свое, а я не должен жизни сопротивляться. Однако отвлечься не получается, мои норки имеют форму хитрого лабиринта, который неизменно возвращает меня обратно…

* * *

Выход на улицу воспринимается как победа. В кои веки поднадзорный причесал лохмы, слазил под душ и захотел прогуляться. Браво, Кай! То есть виват, Максим! Хочется называть сына именно так, желание воспринимается как луч света в темном царстве. Он надевает новые джинсы, футболку, легкую курточку, ба, просто красавчик! Очень стильный молодой человек, гораздо привлекательнее того хлыща, что кинулся на защиту Ани возле университета. А главное, без всяких гримас и ужаса в глазах бросает взгляд в зеркало, что висит в прихожей. В этот момент я напрягаюсь, но Макс лишь поправляет челку и направляется к двери.

Понятно, я его сопровождаю. Когда выходим во двор, выискиваю взглядом гуляющих с детьми мамаш и старушек на скамейках: фиксируют ли наше появление? Фиксируйте, соседи дорогие, удостоверяйтесь в том, что переехавшая семья морально и физически здорова. Крики?! Нет, это не из нашей квартиры, боже упаси! И человек под дождем стоит на другом балконе. Сами-то вы, извините, зачем во время ливня выходите наружу? Вот то-то, на себя лучше внимание обратите!

Затем улица, светофорный переход, еще один, и мы углубляемся в березовую рощу. Это вроде как дикий парк, сыгравший главную роль при размене квартиры. Думалось, Макс будет тут дышать свежим воздухом, в любом случае полезно, а тот показался сюда раза три – и ушел в затвор. Может, в будущем захочет гулять? Может, еще сам буду возить по дорожкам коляску с внуком или внучкой? Я с готовностью уступлю жилье молодой семье, уйду на съемную квартиру, главное – чтобы семья появилась…

Собственно, я все делаю неправильно. Я чудовищно неправ, и всякий мало-мальски сведущий в медицине может смело бросить мне в лицо обвинение. Дескать, что за чушь – в век продвинутых лечебных технологий, в эпоху трансплантации органов и кардиостимуляторов на литиевых батарейках заниматься этакой самодеятельностью! Запер сына, как «Железную маску» какую-нибудь, пичкает желтенькими таблетками (а до этого синенькими пичкал) и ждет, что мозги просветлеют! Не садист ли вы, батенька?! Не преступный ли замысел лелеете?! Вы ведь даже четкий диагноз не установили, не приклеили бирку на лоб вашего поднадзорного, только глупости всякие выдумываете! Надо же, Каем обозвал! Или того хуже – йети! Есть классификация, градация, симптомы-синдромы, из коих следует: поднадзорный болен тем-то или тем-то. Шизофрения, циклотимия, депрессия, истерия, биполярное расстройство, идиотия, деменция, наркотический психоз – выбирай на вкус! Ах, вам уже ставили диагнозы?! И что же вы не успокоились? Не поверили, ну да, теперь в медицине (как в искусстве, политике и футболе) разбирается каждый. Надеюсь, к знахарям сына болезного не возили? К экстрасенсам не записывали на прием? Собираетесь записаться?! Ну, родной, с вами просто не о чем говорить!

Мой незримый оппонент убивает аргументами, втаптывая меня в грязь. Остается только посыпать голову пеплом и поднять ручки, пискнув: «Нихт шиссен!» Не карайте строго, все ж таки просветления случаются, как сегодня, к примеру. Морок вроде уходит, Максим задумчиво глядит на небо, ну просто бальзам на мою израненную душу!

– Макс, смотри – белка!

По стволу березы скачет вверх рыжий зверек. Застыв, оборачивается и устремляет на нас глаза-бусинки.

– Сюда смотрит… – тихо произносит сын, – забавная.

Двигаемся дальше по извилистой дорожке, чтобы вскоре наткнуться на муравейник. Здесь они под охраной, пронумерованы и даже ограждены веревками на столбиках.

– А тут муравьи живут! – указываю на живой холмик. Живым он представляется из-за того, что на поверхности все время какое-то движение, тут суетятся мириады муравьев, организуя свою жизнь…

Вижу, лицо Максима искривляет усмешка.

– А это – береза! – указывает он на ближайшее дерево. – А это – трава!

Зависает пауза, после чего сын произносит:

– Пап, не веди себя как идиот. Если хочешь поговорить – говори по-человечески.

Он устремляется к скамейке, что виднеется на соседней дорожке. А я спешу следом. Мне ничуть не обидно из-за того, что обозвали идиотом – подумаешь! Макс всегда был немного язвой, особенно по отношению к дуракам, значит, возвращается в норму!

– Дай сигарету… – просит, присаживаясь. Торопливо лезу за пачкой, угощаю. Закуриваю сам, чтобы вскоре услышать:

– Мать давно звонила?

Я молчу, пыхаю дымом. Обижать не хочется, врать тоже (Зоя вниманием не балует).

– Что ж, я ее понимаю… – говорит сын. – Будет звонить – передай привет. И скажи… Нет, ничего не говори. Просто привет.

И опять наблюдаю человека. Мог бы жаловаться, ныть, оскорблять малодушную мамашу, а он вот ограничивается приветом. Гордость, значит, проявляет, что абсолютно естественно…

– А насчет зеркал… Мне действительно страшно в них глядеть. Обычный человек смотрит в зеркало – и ничего не видит, ну, кроме себя. А я вижу что-то такое, отчего волосы дыбом.

– И сегодня тоже? Ну, дыбом?

– Сегодня нет. Но придет завтра. Или послезавтра. И все начнется по новой…

– Может, их совсем убрать? – предлагаю решение.

Максим опять усмехается:

– Зачем? Вместо них что-нибудь другое появится.

Я же мысленно твержу: не появится, не появится! И завтра-послезавтра будет все хорошо! Критика возникла, рассудительность появилась, это должно закрепиться!

Вечером подглядываю в приоткрытую дверную щель, вижу, как Максим роется на книжных полках. Берет, кажется, Витгенштейна (а может, Шопенгауэра) и, присев за стол, начинает листать. Вначале медленно, вчитываясь в какие-то страницы. Потом быстрее, еще быстрее, можно сказать, лихорадочно листает. И вот – книжку швыряют в угол, а Макс сжимает голову ладонями и сгибается пополам. Фиаско! Мозг где-то споткнулся, не набрал обороты, и сознание летит под откос, будто взорванный поезд…

Вот еще доказательство того, что передо мной двойник. Настоящий Макс прочитывал такие книжки пачками да еще исчеркивал их все, делал массу выписок, чтобы потом наваять апологетическую либо разгромную статью. А тут?! Это же подмена, мошенничество чистейшей воды!

На следующий день он просит увеличить дозу таблеток. Каких таблеток, сынок?! Я включаю дурака, делаю вид, что желтеньких не существует в природе, но Макс, оказывается, в курсе моих манипуляций с препаратами. Что ж, оно и лучше. Сын проглатывает сразу три штуки, уходит в комнату и ложится на диван лицом к стене. По идее, такая доза должно срубить, но – не рубит! Ночью слышны шаги в его комнате, куда я боюсь заходить. Страшно – увидеть искаженное лицо человека, который с трудом сдерживает рвущийся изнутри крик: «А-а-а!»

Поняв, что устойчивое состояние не удержать, впадаю в прострацию. Четыре таблетки нужно? Бери четыре. Хочешь шесть? И такое не возбраняется, но учти – это предел, выписавший рецепт консультант поставил красную черту. Или красная черта – это восемь таблеток? Десять? Прострация путает содержимое головы, перемешивает знание и безответственную выдумку. Я предчувствую катастрофу, вот что важно. Самолет вошел в штопор и стремительно теряет высоту, его уже не спасти…

Самолет всплывает внезапно, спровоцированный одной фантазией Макса. Он почувствовал себя в салоне самолета, чьи двигатели гудели, но не работали. Обман, динамо, ведущее к катастрофе! Только пассажиры (салон набит под завязку) этого упорно не замечали. «Люди, двигатели выключены! – кричит тот, кто знает подоплеку. – Мы не летим, мы падаем!» А в ответ гомерический хохот, в паникера тычут пальцем, а один из пассажиров и вовсе грозит кулаком. Самое странное: они хохочут, даже когда видна земля, что приближается с невероятной скоростью. До гибели какие-то секунды остаются, а эти придурки кофе заказывают! В очередь в туалет выстраиваются!

– И чем же дело кончилось? – любопытствовал я.

– Я их оставил. Открыл дверь, вышел наружу – и полетел. А они грохнулись и все погибли.

Разница в том, что мне из самолета не выйти. Дверей то ли нет, то ли их заклинило, короче, мне предстоит грохнуться так, что костей потом не соберешь.

В одну из ночей падение все-таки происходит. Правда, без всякого самолета (но и без парашюта!). Я лечу вниз – туда, где клубится густая серая мгла, вроде как падаю в жерло дымящегося вулкана. А тогда судьба моя незавидна: пролететь сквозь дым и пепел, чтобы свариться заживо в луже кипящей лавы. Или внизу меня ждет что-то другое?

– Другое, – подтверждает некто невидимый, – ты падаешь в пропасть рождения. О ней писали буддисты, а также Чоран и твой сын. Ужас перед рождением, страх перед жизнью, каковая есть чудовищное страдание, а может, и безумие – вот что их волновало…

– Меня не волновало! – кричу. – Мне-то зачем эта пропасть?!

– Ты должен родиться обратно. Уйти в смерть.

– Зачем?!

– Чтобы понять своего сына. Ответ на ужас жизни – смерть заживо, схлопывание ракушки. Там, внутри ракушки, возможны любые фантазии, любой бред, но он – внутри. Это фантазии смерти, которые ты должен осознать и принять.

Понятия не имею, кто несет эту лабуду, возможно, дух мыслителя Чорана. Тем временем погружаюсь в облако, вокруг хоть глаз выколи, а главное, неизвестно, чего ждать. Дух волен плести любую ахинею, вопрос: доверять ли ей? Что там внизу?!

А там круглая площадка, на ней стол, за ним сидит плотный круглолицый мужик, перебирает бумаги. Приземлившись, отряхиваюсь (на одежде вроде как слизь налипла) и вздымаю руки:

– Ну вы даете, месье Чоран! Ваши пессимистические концепции – сугубо ваше дело! Я-то тут причем?!

Мужик вскидывает удивленные глаза.

– Вы меня с кем-то путаете, дружище. Впрочем, сейчас не время, не время… – он пододвигает ко мне бумаги. – Полюбуйтесь!

Я с недоумением разглядываю листы, на которых нарисованы круги с пересекающими их линиями.

– Что это?!

– Ваш посмертный гороскоп. Очень любопытная судьба, очень! Вам придется бесконечно перемещаться из одного зеркала в другое. Можно сказать, вы станете пленником зеркального тоннеля, или, если угодно, пленником амальгамы!

Я кручу головой.

– Нет уж, давайте это дело отложим! Я еще пожить хочу, а что там после смерти – будем, как говорится, поглядеть!

– Так глядите! Вы родились обратно, ушли в смерть, теперь соответствуйте предначертанию!

Из-под стола извлекаются два зеркала, их ставят напротив друг друга. После чего следует приглашающий жест, дескать, встаньте сюда! Мое место между зеркалами, которые должны превратить меня, по сути, в солнечного зайчика, скачущего туда-сюда, туда-сюда…

– Послушайте, месье Чоран или как там вас…

– Неважно. Прошу!

– По-моему, мне рано поглощаться зеркалами. Надо что-то понять, что-то сделать…

– Там все поймете. Ну? Я жду.

И как поступать? Не отстанет же, гад, по глазам вижу! Ласковые такие глаза, а на дне – лед, могильный холод!

Выход находится, когда замечаю на столе мраморный письменный прибор, на удивление похожий на тот, что был подарен коллегами к очередному дню рождения. А главное, тяжелый! Хватаю его со стола, размахиваюсь, а дальше – звон стекла и брызги осколков!

Я ожидаю репрессий, страшных наказаний, но мужик весьма добродушен, даже в ладоши хлопает.

– Браво! Соломоново решение! Точнее, решение великого Александра, разрубившего Гордиев узел! Брависсимо!

– Бросьте… – машу рукой. – Какой я, к черту, Македонский? Кстати, пора познакомиться. Вас зовут месье…

– Ковач. И без всякого месье. Просто Виктор Ковач. Себя можете не называть, я про вас все знаю.

– Так уж и все?

– Даже то, о чем вы не догадываетесь!

Только расспросить не получается, сон подходит к концу.

Ковач, Ковач… Откуда он появился? А-а, я же недавно читал в Сети про этого Ковача. Некий московский эскулап, не то чтобы светило, кандидат психологических наук, но статьи пишет смелые, дескать, вижу путь! Не метод у него, не разработанная терапия психозов, а, понимаете ли, путь! Нить Ариадны заполучил кандидат, каковой говорил про психическую смерть больного. Тотальный затвор, капсула вместо сознания, по сути – невидимый гроб, в который в силу разных причин помещена душа безумца. Он может лежать там смирно, может колотить в крышку со страшной силой, но самому ему оттуда не выбраться. И Ковач не может взломать гроб, ведь он не бог. А вот если приложить усилия с обеих сторон – есть шанс покинуть капсулу, выбраться из нее, будто бабочка из куколки.

Дабы подкрепить свои измышления, автор приводил отзывы западных коллег, писал что-то о практике в клиниках Франции и Южной Кореи, а еще грозился изложить основы терапии в следующей статье. Только не было никакой статьи, как я ни искал. Автор замолчал, на сайте остался лишь портрет, где он и впрямь выглядел мужчиной плотного телосложения. Лицо округлое, вроде как доброе, но глаза – явно не добряка. Темные глаза, глубокие, видно: человек прошел огонь и воду. Так чего ж молчишь?! Сказал «А», говори «Б»! Или ты халтурщик, голову морочишь несчастным людям? А может, того хуже, изобрел очередной способ честного отъема денег?

Портрет сохраняет безмолвие. За стеной опять слышны шаги, они делаются все быстрее, и я в страхе сжимаюсь, ожидая чего-то страшного…

4. Капитан

Зря считала голос мавром, он таки возвращается, причем в самый напряженный момент, когда мучительно размышляю над фразой, записанной в дневнике. Краски отобрали; и карандаши попрятали, чтобы «шубу», не дай бог, не попортила, остался лишь толстый блокнот на пружинке с недописанной лекцией по истории искусств. Это там было про Фидия, Пигмалиона и прочих деятелей, безжалостно выдранных из блокнота. Теперь передо мной девственная поверхность белых листов, на которые я должна излить… Тут-то и возникает закавыка – что излить? И кто будет изливать?! Кому-то смешно, наверное, от таких вопросов, вроде бы плевое дело: сесть и записать то, что произошло за день. Правильно ведь? Дневник от слова «день», эти события и следует записывать. Но мне, знаете ли, и ночью скучать не приходится, по ночам даже интереснее. А тогда что же, писать «ночник»?! Хотя главное другое. Мне крайне трудно (точнее, невозможно) написать что-нибудь от первого лица. Начинаю писать: «Я вышла из дому…» – и тут же спотыкаюсь. Что еще за «я»?! Нет связи между этим местоимением и моими руками, ногами или неказистой физиономией, что отражается в зеркале. То есть одна часть мозга кричит: «Да это же я, я, я!» А другая скептически ухмыляется: «Ах, это ты?! Тогда надо писать от “ты”! А еще лучше писать “она”, так будет вернее!»

Этим приемом и пользуюсь. «Она вышла из дому и направилась к мосту. Было ветрено, по Неве бежала рябь, и она не сразу решилась перейти на другой берег. Почему-то казалось, что ветер может подхватить ее и унести далеко-далеко, к Финскому заливу. Но она все-таки перебежала мост и, отдышавшись, пошла по Каменноостровскому проспекту. Она хотела попасть на дачу Шишмарева, где когда-то училась в художественной школе. Ей хотелось…» Тут и застреваю, не в силах осознать – что именно хотелось той, кто с бухты-барахты двинул на Каменный остров?

И вдруг подсказывают: «Ей хотелось посетить дом-музей Шаляпина на улице Графтио». Вот те на! Да не хотелось в музей! Еще тогда, во время учебы, специально увильнула от скучной экскурсии, сказавшись больной! А голос (это был тот самый хрипловатый голос) настаивает: «Хотелось! Музей как раз по дороге, нужно только направо свернуть и чуть-чуть пройти!»

– Кто заканчивает за меня предложения?! – вопрошаю вслух. И слышу ответ:

– Я. Капитан.

– Какой капитан?!

– Который объездил много стран. Короче, не задавай лишних вопросов – пиши!

Я подчиняюсь, чтобы с удивлением узнать: фигурантка моих записей спала и видела, как бы ей попасть в дом великого певца, где на стене висит копия известной кустодиевской картины. На ней Шаляпин в собольей (а может, бобровой) шубе и шапке изображен на фоне ярмарочной Москвы. Более того – ей хотелось сесть за стоящий посреди гостиной рояль и сыграть «Вдоль по Питерской»!

– Но я же не умею играть!

– Эй, разговорчики! Пиши! Вначале сыграть захотелось, потом станцевать. Танцевать-то умеешь?

– Не очень, если честно…

– А в крепости танцевала! Ты хотела станцевать… Танец с саблями!

– Причем тут сабли?!

– Так они же на стене висят, в соседней с гостиной комнате. Много всякого оружия: сабли, шпаги, кинжалы… На любой вкус!

Какой-то дальний уголок сознания еще пытается возражать: «Да это же тебе Дашка рассказала! И про картину, и про рояль, и про сабли на стене!» Однако слушать робкий шепот из уголка не хочется, хочется подчиняться Капитану.

По его велению от записей перехожу к рисункам – прямо на страницах дневника. На этот раз вполне хватает крошечного тетрадного листа, ведь мои графические наброски изображают такое!!! Начинается вполне невинно – Капитан предлагает нарисовать обнаженную женскую статую. «Смелее! – подгоняет. – Греки не стеснялись, Роден тоже всех раздевал, вот и ты не тушуйся!» Но как только изображаю женщину, тут же требуют подрисовать мужчину, который ее грубо лапает!

– Это порнография! – лепечу. – Так нельзя!

– Если нельзя, но хочется – то можно! – настаивает Капитан. – Тебе ведь хочется? С придурком-ремонтником не хотелось, но, в общем и целом, ты не прочь?

– Ну, если в общем и целом…

– Да ладно, хватит прикидываться! С удовольствием ляжешь и ноги раздвинешь! Я ж тебя как облупленную знаю!

– Откуда?! – удивляюсь.

– От верблюда! Все твои желания, даже самые маленькие желаньица – для меня открытая книга. Так что не противься, делай, что говорю!

Из-под моих рук выходят картинки одна другой постыднее. Обнаженная женщина внизу, над ней нависает мускулистый волосатый мужчина (мужик, если точно). Потом мужик внизу, женщина сидит на его детородном органе. Следующая картина, согласно заданию, должна изображать сам орган, но я хитро увиливаю от приказа – изображаю коленно-локтевое соитие. Волосатый откидывается назад в экстазе, его же партнерша, изогнувшись буквой «зю», царапает простыню.

– Ну как? – спрашиваю. – Годится?

– Годится, годится… – отвечает голос. – Теперь групповуху изобрази!

В этот момент во мне что-то восстает. Подчиняться приятно, когда кто-то за тебя решает – что может быть лучше? Но мое растоптанное «я» все-таки оказывает сопротивление – карандаш с хрустом ломается пополам. Листки с порнухой, по идее, тоже нужно разорвать, но я их просто прячу в ящик стола. После чего долго прислушиваюсь, ожидая экзекуцию. Еще бы, это же настоящий бунт на корабле! Капитан должен вздернуть бунтовщицу на рее или высадить на необитаемом острове!

Но голос молчит, наверное, Капитан обиделся. День молчит, другой, а на третий слышу голос уже не из головы, а из жизни. Кричит Магдалена, потрясая листками:

– Что ты изображаешь?! Откуда эти кошмарные фантазии?! Господи, зачем только в художественную школу тебя отправила! Художница от слова худо! Извращенка!

Рисунки рвут на мелкие клочки, кидают их на пол, а меня заставляют убирать комнату. Заметаю клочки в совок, а сама думаю: где ж ты, советчик? Как настоящая проблема, ты в кусты, только гадости всякие советовать можешь!

На следующий день Магдалена усаживает меня за стол, чтобы извиниться. Мол, все понятно: произошло половое созревание, то есть природа берет свое. Тебе бы с парнем хорошим познакомиться, говорит, однако мое «я» опять протестует. Не хочу парней, не надо! Можно без них прожить, как Жанна д’Арк!

– Ту, которую сожгли? – уточняет Магдалена.

– Ага! Хочешь, ее нарисую?

– Не хочу. А насчет парня подумай. Тут есть один в соседней парадной… У него, правда, ноги нет. Но другие ведь на тебя… В общем, имей в виду.

Только я не хочу иметь в виду одноногих инвалидов, живущих по соседству. К черту их, у меня будет совсем другой парень, двуногий и вообще лучше всех!

– Правильно, – говорит голос, – ты ведь ледяная принцесса. А у принцессы должен быть принц!

– А-а, явился! – мысленно отвечаю. – Где пропадал?

– Нигде. Наблюдал за тобой. По-моему, ты ведешь себя правильно.

– Да? А вот я так не думаю. Не знаю, что с Магдаленой делать. Она очень обижается, когда ее так называю. А по-другому не могу!

– Почему не можешь? Можешь! Называй ее мама Катя.

– Не могу!!

– Ладно, просто Катей называй. Вот увидишь – сразу все переменится!

И верно: перемены налицо! Катя тут же добреет, покупает торт «Наполеон», и мы его поглощаем с чаем. Мне все время норовят подложить кусочек побольше, а в финале чаепития Катя пристально на меня смотрит, вроде как размышляет о чем-то.

– Ладно, – говорит, – получит он разрешение!

– Кто получит? – не понимаю.

– Негодяй. Раньше думала: вдруг ты его тоже как-нибудь обзовешь! А сейчас вижу, что можно.

В один из дней мне передают телефонную трубку. «Да, это я… Встретиться? Хочу. Наверное, хочу… Что значит – наверное? Ну, я мало сейчас общаюсь, больше дома сижу…» Катя опять на меня вытаращилась, вроде как ожидает, что я сейчас начну грызть трубку. А я не собираюсь грызть, просто не понимаю: зачем встречаться с тем, чье лицо вычищено из семейных хроник? Эхнатон не должен воскресать, история его похоронила!

Меня покупают обещанием прогулки на кораблике по Неве. Ура! Сто лет не плавала по рекам и каналам, последний раз это было… Ну, очень давно. Тогда Эхнатон пребывал в другом статусе, глава семьи, которая усаживалась на кораблик и отправлялась в путь по Фонтанке, Мойке, каналу Грибоедова, чтобы в конце путешествия выбраться на простор Невы. На корме был буфет, где покупалась пепси-кола и мороженое, мы сидели за столиком, смотрели на проплывающие мимо храмы и особняки, и казалось: так будет всегда, вечно…

* * *

Встреча назначена у Аничкова моста, рядом с конем, что ближе к пристани. По мосту шаркают тысячи ног, гудят моторами автомобили, с реки доносится глас репродуктора: «Уважаемые петербуржцы и гости нашего города! Приглашаем вас на водную экскурсию…» От всего этого в голове гул, и кажется: конь вот-вот порвет уздечку, за которую его придерживают, и сиганет в Фонтанку. На всякий случай отхожу в сторонку, дабы не быть прибитой бронзовым копытом, и тут замечаю Эхнатона.

Он прекрасен, как настоящий фараон. Светлый костюм, белая шляпа на голове, в руках черный кейс. Эхнатон склоняет ко мне тщательно выбритое лицо, касается губами щеки, и меня обдает запахом элитной парфюмерии. Я не решаюсь взглянуть ему в глаза, наверное, опасаюсь ослепнуть; Эхнатон же ничего не боится: он озирает меня с головы до ног и разочарованно хмыкает.

– Что-то не так? – спрашиваю встревоженно.

– Все не так, – слышу в ответ, – у твоей матери со вкусом всегда были проблемы.

А ведь проблемы, скорее, у меня. Катя настаивала, чтобы я надела кожаную юбку и новый джемпер из H&M, но я уперлась и натянула любимые тертые джинсы.

– Ты не понимаешь! – кипятилась Катя. – Он же подумает: я на себя трачу! А я на себя – ни копейки!

Короче, рядом с фараоном выгляжу как жалкая рабыня. Тем не менее рабыню ведут к пирсу, где усаживаемся на небольшой, отделанный деревом катер. Когда вижу стоящего у трапа человека во флотской форме, автоматически вспоминаю своего Капитана. Прислушиваюсь – не вякнет ли под руку? – но тот молчит.

На соседних судах толкучка, их заполняют десятки, а может, сотни туристов, нас же только двое (если не считать капитана). На корме столик, за него и усаживаемся. Хочу ли я шампанского?! Ой, нет! Нельзя категорически!

– Ах, да… – морщится Эхнатон. – Я совсем забыл. Тогда сок. Фрэш тебе можно?

– Наверное…

Прислуживает капитан, он выставляет на столик шампанское, свежевыжатый сок и фрукты. После этого отчаливаем, и вот уже мимо плывут особняки и дворцы, вполне соответствующие нашему фараонову завтраку. В голове сумбур, я по-прежнему подавлена и растеряна. По счастью, слева по борту возникает Инженерный замок, и я выдаю, мол, тут уникальные интерьеры, жаль, их мало кто видит. Все восхищаются Эрмитажем, а ведь в этом дворце тоже очень красивое внутреннее убранство!

– Тебе-то откуда известно? – усмехается фараон.

– В художественной школе рассказывали.

Он опрокидывает бокал с шампанским.

– В школе, говоришь… А кто за нее платил – ты в курсе?

– А за нее надо было платить?!

В ответ раздается хохот, который называют гомерическим. Впрочем, фараоны и должны так смеяться, выказывая свое величие и презрение к нам, рабам и рабыням.

– За все надо платить, родная! За все! Твоим мозгам такое не понять, но почему этого не понимает Катерина?!

Он еще наливает, опрокидывает бокал, разворачивается на стуле.

– Федор! – кричит раздраженно. – Вискаря принеси!

Когда на столике возникает зеленая бутыль с надписью Jameson, Эхнатон начинает хлестать оттуда. Он чем-то разозлен, а тогда хорошего не жди: гнев фараона все равно, что гнев богов. Сижу, вцепившись в сиденье, слушаю про Катерину, дескать, как не понимала жизнь, так и сейчас не понимает! Клуша, наседка, дальше своего курносого носа ничего не видит! Я же киваю, моля об одном: чтобы гнев не перекинулся на меня!

– Я всегда за всех плачу! Расплачиваюсь самым дорогим! Причем лишила меня самого дорогого – ты!

Палец с золотым перстнем упирается в меня. Увы, молитва не услышана, моя персона тоже подвергается обструкции, хотя непонятно – почему?!

– Ах, не понимаешь…

Эхнатон ослабляет узел галстука и какое-то время молчит. А затем произносит на удивление спокойным голосом:

– Ты убила мою мать. Да, да, не таращи на меня глаза! Своей дебильной болезнью ты свела ее в гроб! А она была для меня самым дорогим человеком. Не ты, не моя бывшая жена, а именно мать! И я вам этого никогда не прощу!

Не сразу соображаю, о ком речь, ведь у фараонов не бывает матерей, они рождаются от небесных стихий. Лишь затем вспоминается напудренное и накрашенное лицо той, кого полагалось именовать Алевтина Георгиевна. Не «бабушка», тем более не «бабуля», а именно так, по имени-отчеству. У Алевтины Георгиевны, жившей в большой квартире на Московском проспекте, за столом нельзя было не то что чавкать – дышать в полные легкие. Нож в правой руке, вилка в левой, салфетка за ворот либо на колени, и, если что перепутаешь – тут же замечание. Когда начались глюки, я путала ножи с вилками, даже разуваться забывала. О, какая тогда начиналась экзекуция! Как я посмела пройти в залу (так и произносилось: «зала») в своих грязных кроссовках?! Во-первых, это обувь не для девушки, а для шпаны лиговской! Во-вторых, их надо снять в прихожей, надеть тапки и только потом проходить! У меня же в голове завелись тараканы, которые сводили на нет все увещевания, приводя Алевтину Георгиевну в состояние полного разочарования.

– Ничего из нее не выйдет! – говорила Эхнатону прямо при мне. – Зря только деньги тратишь на ее обучение. Она же непредсказуемая! Как нынче говорят, дебилка! Разве можно такой гордиться?! Такой дочери стыдиться надо!

После того, как я раскокала по неосторожности три предмета из фамильного сервиза, мне было отказано от дома. А вскоре я услышала малопонятное слово «инсульт», его в истерике повторял Эхнатон, запершись с Катей в кухне. Именно тогда он исчез из нашей квартиры, переселившись на Московский проспект, где вроде проживает до сих пор.

Очередную порцию Jameson опрокидывают с таким выражением лица, будто в бокале – яд. Эхнатон в тоске, да что там – в отчаянии, ему хочется отравиться! Но яд не действует, отчего на глазах наворачиваются слезы. Фараон плачет из-за рабыни, надо же! Может, прыгнуть в Нил? Нева предстает великой африканской водной артерией, а окружающий классицизм и ампир – тяжеловесной египетской архитектурой. Ну? Только пальцем шевельни, намекни на необходимость священной жертвы, и я, не раздеваясь, сигану в нильскую волну!

Когда перевешиваюсь через борт и гляжу на темную воду с маслянистыми разводами, желание приносить себя в жертву пропадает. Эта вода не только грязная, но и наверняка холодная, а я холода боюсь. И тут Капитан голос подает:

– Нет уж, прыгай, если задумала!

– Да не задумала я ничего! Просто фараон не должен плакать!

– Так уж и фараон? Вообще-то он считается твоим отцом.

– Не может быть!

– Может, может… Хотя, если не уверена – проведи эксперимент. Прыгни в воду и посмотри, будет ли твой Эхнатон снимать белый костюмчик. Будет ли заголяться до трусов и нырять следом, чтобы тебя спасти…

– Нет, – мотаю головой, – не будет! Он такой великий, такой успешный, а я кто? Тварь, лягушка, которая никогда не станет царевной! Эта лягушка укокошила Алевтину Георгиевну, а фараона довела до слез!

Пока я полемизирую, Jameson еще дважды наливают в бокал. На ветру слезы высыхают, и взор опять обращают на меня.

– Почему ничего не ешь? Это все денег стоит, вообще-то…

– Да? Тогда сока попью…

Напиток резкий, терпкий, я делаю глоток и ставлю стакан обратно. Внезапно тот выскальзывает из ладони, и сок проливается на столешницу.

– Да что ж ты такая… Нелепая!

Эхнатон (а может, и не Эхнатон) опять оборачивается:

– Федор! Иди вытри! И давай к какому-нибудь причалу направляйся, что-то мне эта прогулка…

После того, как стол протерли, катер делает вираж и прибавляет скорости. А на столешнице появляется черный кейс. Он блестит на солнце натуральной кожей, посверкивает золотыми застежками, обещая нечто невероятное. Может, оттуда извлекут статуэтку божественного скарабея?

Но вместо египетского артефакта появляется стопка купюр.

– Вообще-то я не обязан, ты давно совершеннолетняя. Но я по-прежнему даю деньги.

– Спасибо… – бормочу.

– Тут очень приличная сумма. И мне хотелось бы, чтобы она была потрачена на тебя. Купи себе одежду нормальную, что ли…

Спустя полчаса стою на набережной Стрелки, сжимая в руке купюры. Рядом компания пиво пьет, парни, девчонки, по счастью, на меня внимания не обращают. Спускаюсь вниз, ближе к воде, напряженно размышляя: что делать с деньгами? Ну, куплю на них одежду, и что? Сделаюсь Анджелиной Джоли? Ледяной принцессой стану? Фигушки, ничего не выйдет – была чмо и останусь чмо!

– Тогда брось их в воду! – советует Капитан (он уже тут как тут).

– Прямо в воду?!

– Ага. Если сама не прыгнула, хотя бы это сделай. Обещаю – будет весело!

С чего возьмется веселье, непонятно, но следую совету. Раз – и разноцветные листки в воздухе! Два – опустились на воду и закачались на мелкой невской волне! Насчет весело не знаю, но картина колоритная: купюры выглядят корабликами, дрейфующими по течению.

– Эй, глядите! Бабосы плавают!

Это кричит кто-то из компании. Несколько парней несутся в мою сторону, чтобы остановиться у гранитного шара, к которому отдрейфовали денежки.

– Точно бабло! Это она их кинула!

В меня тычут пальцами, и все наперебой орут:

– Ты че творишь, чеканутая?! Лучше бы нам отдала, овца!

Двое из компании раздеваются и лезут в воду. К шару подтягиваются девицы, с азартом следят за тем, как вылавливают из воды подмокшие банкноты. Крики, гам (и впрямь веселье!), на меня уже не смотрят, и я могу незаметно ретироваться.

Поскольку дома никого, я также незаметно пробираюсь в комнату. Голова гудит (не привыкла к городскому многолюдью), хочется прилечь на диван. Укладываюсь, закрываю глаза, только сон не идет. Или идет? Наблюдаю то ли видение, то ли сновидение, в котором бумажные деньги качаются на волнах, чтобы вскоре намокнуть и уйти на дно. Только они не уходят! Наоборот, купюры превращаются в бумажные кораблики, что растут как на дрожжах и становятся большими кораблями. Натуральными парусными фрегатами, линкорами с сотней пушек по каждому борту, из которых они начинают палить друг по другу. Трах! Та-тах! Между собой рубится бабло, столь ценимое Эхнатоном, о-о, оно сильнее фараоновой власти! Оно сильнее всего в мире, и меня наверняка накажут за пренебрежительное отношение к этой стихии. Кто накажет? Кто-нибудь, нюхом чую.

И ведь угадала! Не успеваю отключиться по-настоящему, как меня тут же подключают обратно, едва ли не за шкирку стаскивая с дивана.

– Так, сколько он тебе дал? Говори!

– Чего – сколько? – туплю, причем искренне.

– Не прикидывайся! Он сказал, что дал денег. Где они?!

Когда до Кати доходит суть сообщения (ничего не хочу скрывать!), та несколько секунд стоит с отвисшей челюстью.

– То есть как – в воду?! Вот так взяла и…

– Мне так посоветовали, – пытаюсь снять с себя вину.

– Кто?! Нет, это ни в какие ворота… Кто этот советчик?! Его повесить мало!

Только свалить на Капитана не получается. Где его найдешь? Он живет исключительно в моей голове, а ее не вскроешь, не предъявишь провокатора.

Далее следуют проклятия в адрес Эхнатона, который нарочно дает деньги той, кому три копейки доверить нельзя. Дает, негодяй, а потом звонит и требует предоставить отчет о расходах! Ну не сукин ли сын?! То есть сукин сын и есть, потому что покойная свекровь была даже не сука – мегера! Лицемерка старая, вырастившая полнейшего эгоиста, чтоб ей на том свете пусто было! Катино лицо краснеет, дергается, она мечется по гостиной, чтобы вскоре упасть в кресло и, обхватив лицо руками, завыть: «У-у-у!»

От этого воя меня пробивает дрожь. И я тихонько удаляюсь к себе, где, присев на диван, прислушиваюсь. Нет, никто не хочет утешить, вроде как мой Капитан командует подводной лодкой и сейчас погрузился на дно океана.

Что ж, я привыкла в критический момент оказываться в полном одиночестве. Или она привыкла оказываться в одиночестве? Все тот же космос, где летит мелкий астероид по имени Майя, ни ответа от других небесных тел, ни привета. А главное, все астероиды кружат вокруг Солнца по заданным орбитам, в то время как Майя удаляется от теплой и ласковой звезды! Вот она пролетает мимо Юпитера, где ощутимо холоднее. Что там дальше? Сатурн? Тут уже основательный дубак, просто зуб на зуб не попадает. Ну а дальше и вовсе открытый космос, межзвездные просторы, где царит ледяной холод и абсолютная пустота…

В такие моменты мое «я» окончательно исчезает. Уже нет смысла употреблять местоимения, которые ничего не обозначают. Астероид, летящий в космической мгле, и всякие там «я», «он», «она» – вещи несовместные. Так что следует взять блокнот и записать: «Х больше не может ничего поделать. Х не имеет ни малейшего представления о том, чем Х является. Х больше не в силах об этом думать. Сейчас Х выпьет свой препарат, превратится в Y и отправится спать…»

* * *

Наш дом не часто посещают: застолья, гости, дружеские посиделки – это все в прошлом. И вдруг то и дело – звонок в дверь, и на пороге какая-нибудь Муся в длинном платье и в черном платочке. Платье немодное, платочек тоже ни к селу ни к городу, да и макияжа ноль. Но Мусе по барабану женские атрибуты, она радостно улыбается, целует Катю, после чего обе уединяются на кухне. Где долго слышен звонкий, почти детский голосок Муси, ни на минуту не прекращающий своего журчания. Я не прислушиваюсь – Муся меня не интересует. А вот я ее, похоже, интересую, иначе после визитов в моей комнате не появлялись бы религиозные книжки, иконки или связанные в пук свечи. Катя вносит подарочки с просветленным лицом, мол, посмотри, какие свечи! Они из самого Иерусалима, куда Муся паломническую поездку совершила! А эта икона знаешь, откуда? Из Дивеева, где Серафим Саровский когда-то служил и где чудеса чудесные до сих пор происходят! Икону вешают над дверью, книжку суют под нос, чтобы я читала и тоже просветлялась, только мне все это – скучно.

У меня совсем другая книжка под подушкой лежит, с историей про Осириса. Почему нет? Если Эхнатон разгуливает по городу и плавает по его каналам, почему не ожить Осирису? Причем оживает египетский бог в моем обличье (я не настолько поехала головой, чтобы ощущать себя мужчиной, но Осирис ведь не вполне мужчина, он – небожитель, нечто среднее в половом отношении). Главное, что его коварно убил злой Сет, заставив залезть в красивый короб с отделкой. «Ах, короб тебе по росту?! Так пребывай же в нем вечно!» Короб захлопнули, заперли на замок, бросили в воду. Потом волны вынесли короб-тире-гроб на берег, над ним выросло могучее дерево, скрыв Осириса внутри ствола. Так мало того: местный царь приказал срубить дерево и сделать из него колонну для своего дворца! То есть замуровали окончательно, вроде как в асфальт закатали или в железобетонную конструкцию (так бандюки, я знаю, делают). Каким образом его разыскала и оживила Изида – неизвестно, наверное, такое только в мифах бывает. А вот в жизни… Я тоже чувствую, что кто-то когда-то заманил меня в короб-гроб и захлопнул крышку. Но кто тут Сет?! Почему он меня возненавидел?! А главное: кто меня разыщет, изымет, соберет разрубленные куски души? Это ведь смерть в квадрате, без надежды воскреснуть!

Побеседовать о моих фантазиях не с кем, Капитан в очередной раз сошел на берег. Делюсь с Катей, а та тут же делится с Мусей. Спустя пару дней обе вваливаются в мою комнату, и начинается религиозная пропаганда.

– Маечка, да что ж ты читаешь?! – всплескивает ручками Муся. – Принимать языческое предание близко к сердцу – грех!

– Нормальное предание, – говорю, – про то, как человека воскресили. Ну, не человека – бога. У египтян их знаете сколько?! Ого-го! Осирис, Изида, Гор, Тот, Амон Ра…

– Язычники твои египтяне!

– А мне все равно. Послушайте, как все происходило!

Хватаю книжку и начинаю с упоением зачитывать про то, как Изида, узнав о гибели мужа, отправилась на поиски тела, чтобы достойным образом его похоронить. Достигла она, значит, города Библа, где стоял дворец того самого царя, в чьем дворце находилась та самая колонна. Извлекла тело Осириса из колонны (как, интересно? бензопилой воспользовалась?) и увезла в дельту Нила, где стала оплакивать мужа…

– Все, хватит уже!

Недовольная Катя вырывает книжку из рук.

– Я еще не прочитала, как Сет разрубил его на части! И разбросал куски по разным местам!

– Ага, нам только расчлененки не хватало!

Кажется, не в коня корм. Можно представить, что с ними случилось бы, если бы я прочла о зачатии Исиды! Та ведь собрала разрубленные части, только пениса Осириса не нашла, его рыбы съели. Так она из глины вылепила замену, а потом еще умудрилась как-то совокупиться с мертвецом и зачать сына Гора! Расскажи такое Мусе, она же в обморок хлопнется! А Катя возьмется за тряпку, которой охаживала меня еще в бытность Магдаленой…

С минуту они шепчутся, и Катя говорит:

– Ладно, послушай человека! Муся дело хочет сказать!

Тут опять начинает журчать голос, сладко так, повествуя о настоящем воскресении, а не об этой жути египетской. Да из этого Египта даже евреи сбежали под водительством умного Моисея! А кто не сбежал, тех на части рубили, ага, и куски собакам бросали! Муся нагнетает, не помню я про собак (я же читала Библию), но получается складно. Хотя она, собственно, о другом. Уже если кто и воскрес после смерти, так это Иисус! С него и надо брать пример!

– Интересно, как? – спрашиваю. – Чтобы тебя на крест, гвозди в ладони и так далее?

– Нет, такого не требуется. Он же за всех пострадал, разве ты не знаешь? Пострадал и искупил!

– За меня не пострадал. Это я, по-моему, за всех страдаю. Ну, если не за всех, то за кого-то – точно!

– Не богохульствуй, девочка моя… – Муся крестится. – Ты – совсем другое дело. Тебя иное мучит. И то, что мучит, нужно из тебя изъять!

На этом сеанс пропаганды прерывается, парочка удаляется на кухню, где до полуночи длится приглушенный диалог. А я, поддавшись сладкоголосой Мусе, пытаюсь двигаться в указанном направлении. Нужно что-то изъять? Изымем, только помогите, будьте добры!

Встаю напротив Серафима Саровского, повешенного над дверью. Ну?! Помоги избавиться от мучений! Знаешь, что такое острая зубная боль? Так вот у меня в тысячу раз хуже! Не зуб болит, не желудок, не печень, даже не сердце (говорят, это самое страшное). Болит, если угодно, душа. Так плохо порой становится, такой ужас накатывает, что меня просто плющит. Представь, Серафим: ты двигаешься по улице, и вдруг на тебя начинают падать дома. Ты знаешь, что дома неподвижны, они сотню лет простояли и еще столько же простоят. Но они падают! На тебя одну! Поэтому надо брать ноги в руки и бежать куда глаза глядят! Что, к сожалению, не спасает. Прибежишь туда, где нет домов, вылезет что-нибудь другое, например, дракон. Или огромные крысы с желтыми светящимися глазами. О них мне еще в школе рассказывали, мол, такие крысы живут в тоннелях метро! Но если для других это лишь байка-страшилка, то для меня, Серафим, абсолютная реальность. Я их видела, клянусь! Потому и в метро не спускаюсь, настолько боюсь желтых глаз…

Однако согбенный старец на иконе молчит. Хоть бы знак подал, что услышал, так ведь смотрит куда-то в сторону, даже не пошевелится. Врала, видать, Муся про то, что ты, Серафим, добряк и человеколюбец – не любишь ты никого! Меня вообще никто не любит, ведь я астероид. А что с астероида возьмешь? То есть – что из него изымешь? Только камень внутри, замерзший до абсолютного нуля!

Книжка про Осириса тоже мало помогает. Читаю про то, как Анубис забальзамировал собранное из ошметков тело Осириса, создав первую в мире мумию. И вдруг мысль: хочу тоже стать мумией! У нее наверняка ничего не болит – ни сердце, ни душа, – зато она может существовать вечно. Пусть летят века, тысячелетия, я же буду лежать и дожидаться своего часа. Наверняка ведь появится то ли врач, то ли очередной Серафим, который воскресит мумию и сделает что нужно. Ведь так нельзя, эта вечная боль несправедлива!

– Ох, божечки… – крестится Муся, узнав про мои измышления. – До ручки, болезная, дошла! В Лавру ей надо! В Сергиев Посад!

В квартире начинают появляться другие люди, кто в платочках, кто в церковном облачении. Заявляется один, в рясе, по углам глазами шарит и качает головой: «А Богоматерь-то не там висит! В красный угол надо, а вы ее куда повесили?! Ее же не видать совсем!» Тут же Катя стремянку тащит, перевешивает, крестясь с такой скоростью, что кажется: вместо руки у нее пропеллер. А потом опять на кухню и шу-шу-шу насчет какого-то отца Гермогена. Силен, дескать, батюшка, не первый год отчитывает бесноватых, надо к нему ехать!

Интересно: то, что доносится, ко мне относится? Где я, и где обладатель странного имени Гермоген? Вскоре понимаю: относится, о чем докладывает пребывающая в смятении Катя. Во-первых, негодяй не хочет оплачивать поездку в Лавру, где придется жить на съемной квартире, а ведь еще надо что-то кушать и как-то туда доехать. Во-вторых, у нее были другие планы – съездить в Москву, к человеку по фамилии Ковач, она недавно о нем узнала. Ходила рецепт на препарат выписывать – и узнала от такой же мамочки, когда в коридоре диспансера сидела. Катя расправляет мятую распечатку, вчитывается (похоже, не впервые), я же пожимаю плечами. Мне что Гермоген, что Ковач, что Серафим – одна фигня. Вряд ли вы что-то сумеете, даже если вместе соберетесь. Даже если Осириса с Анубисом возьмете в помощники – вряд ли стащите с орбиты улетающий в космическую бездну астероид…

– Между прочим, тебе подходит. Тут что-то с рисунками связано: с портретами, автопортретами… Может, ты лучше разберешься?

Мне суют бумаженцию, где некто умный пишет об эстетическом измерении души, ее отчуждении от мира, о метафизическом аутизме и т. д. Только мои умственные способности пошатнулись, не надо меня грузить!

– Не понимаешь? – Катя вздыхает. – И я не понимаю. Ладно, только Мусе про этого Ковача не говори. Не одобряет она такого.

По мне, так сто лет не видела бы Мусю. Но кто меня будет слушать? Приходит на следующий день, и опять на кухню, агитировать. А я в свою комнату мышкой и на замок закрываюсь. И тут здрасьте, снова вякает тот, кто вроде получил увольнительную! Причем проявляется не только голосом, но и смутным изображением в зеркале. На время я отринула зеркальный мир, не до него было, но тут вновь открыла створку: свет приглушен, в комнате царят сумерки, а при таком раскладе можно и черта лысого увидеть. Я черта не вижу, так, сгусток какой-то, даже силуэтом не назовешь.

– Что, мозги отъело? – ехидничает сгусток. – Не можешь ничтожного Ковача освоить?

– Он не ничтожный, – возражаю, – он крутой! Жаль, мне его крутизны не понять…

– Я лучше знаю, какой он! А ты – дура с высохшими мозгами! За это ты должна быть наказана!

Чувствую: на этот раз Капитан разозлился всерьез. Где моя рея? Где мой необитаемый остров? Я даже не спорю, готова на любую экзекуцию, коль скоро провинилась…

Однако сгусток предпочитает телесные наказания. Я получаю пощечину, потом другую, причем Капитан, кажется, ни при чем. Он, хитрюга, решил моими же руками меня наказывать – они хлещут по щекам с такой силой, что проявляется краснота. Так и до синяков можно дойти, только разве ослушаешься?!

– Ладно, на первый раз хватит. Еще раз провинишься – исчезнешь в зеркале навсегда!

– Как это?!

– А вот так! Помнишь подростков из городка Кент? Они входили в зеркальную комнату на ярмарке – и не выходили! Исчезали! Ну, об этом все газеты писали, даже местный шериф дело расследовал, спрятавшегося маньяка искал…

– Нашел? – спрашиваю с надеждой (маньяк – это терпимо!).

– Фиг! Какой маньяк?! Они провалились в другой мир, откуда нет возврата!

Когда-то я с удовольствием проваливалась в тот мир, летала со своим отражением над притихшим ночным городом, однако теперь туда не хочется. Что делать? Может, все-таки разбить треклятое зеркало?

– Нет-нет! – моментально возражают. – Ты об этом пожалеешь!

– Посмотрим, – говорю, – если что – новое купим, а это пора расколошматить!

Цветочный горшок с гортензией, терпеливо дожидавшийся своего часа, у меня в руках. Капитан орет благим матом, грозит карами небесными, прямо натуральный Сет! Того и гляди в короб-гроб засунет, расчленит и раскидает по всему граду Петрову! А тогда – кто меня соберет? Катя не способна, все время на здоровье жалуется, значит, выход один – запулить в зеркало горшком, чтобы избавиться от того, кто меня третирует!

Спустя секунду сижу в грязи, среди чернозема, стеблей гортензии и зеркальных осколков. Сижу и рыдаю, в то время как в дверь колотят со страшной силой. Когда та срывается с петель, в комнату вваливаются Катя с Мусей и бросаются ко мне. Меня ощупывают, чтобы убедиться: целехонька. Что тут произошло?! А кто его знает, что-то произошло. Только не тут и не сейчас, а давно, когда в мою душу влез червяк и начал ее жрать. Вам хорошо, у вас внутри нет червяков, у меня же он огромный, как я сама. И не вытравить его ничем, он вцепился в меня и не хочет вылезать, хоть тресни!

– Божечки, что ж такое творится?!

Вижу, как Муся размахивает надо мной подаренной иконой (успела снять со стены).

– Ну?! Я же говорю: к Гермогену вези!

Катя прижимает мою голову к себе.

– Да куда такую везти?! Подождать надо…

* * *

И опять вижу людей в белых халатах, которым суют мятые купюры, выпрашивая рецепты на чудодейственные препараты. То есть это Катя думает, что произойдет чудо, на самом деле ничего особо не меняется. Червяк уползает куда-то вглубь, делается менее активным, будто впадает в анабиоз. Но продолжает жить, я чувствую. И Капитан никуда не делся, лишь заглох на время, а дай слабину – тут же сделает очередную гадость. Иногда меня выгоняют из кабинета, но голоса пробиваются, например, слово «госпитализация». Катин голос в такие моменты делается громче, резче, она вроде как возражает. А вскоре я слышу пробившееся сквозь дверь слово «сиделка», после чего Катя выходит из кабинета в задумчивости.

А с негодяем опять проблема под названием деньги. Катя год сидела дома, забросив работу по специальности, но теперь ей нужно оформиться хотя бы на полставки, иначе ноги протянем. А кто за мной будет наблюдать? Точнее, кто будет меня пасти, ведь я натуральная овца, крушащая домашнюю обстановку! Вывод простой: нужна сиделка, пусть негодяй только попробует не дать на нее копеечку! На самом деле проблема – я, профукавшая пособие по инвалидности, поскольку не стою на учете. Катя постоянно грозит поставить на учет, оформить инвалидность, но пока приводит толстенную бабищу по имени Варвара. Ей объясняют, где чего на кухне, и намереваются оставить нас тет-а-тет.

– У нее аппетит плохой, – нервно говорит Катя, топчась у двери, – так что вы, пожалуйста…

– Накормим, будьте спокойны!

Варвара явилась с набитым продуктами пакетом и с ходу берется кашеварить. В кухне шум, грохот водяных струй и пар из двери. Оттуда высовывается распаренная физиономия, и меня окидывают взглядом, мол, ты как? Отвечаю, что все нормально, а сама принюхиваюсь к плывущим из кухни ароматам. Мясной запах сменяется чем-то пряным и острым, вскоре вся квартира пропахнет пищей, как в какой-нибудь поселковой столовке. Помню, в детстве снимали дачу под Всеволожском, так вот рядом с ней находилось дощатое здание с надписью по фасаду «Столовая». Когда Катя водила меня туда, я всегда зажимала нос, поскольку от запахов общепита дурела. И сейчас дурею, мне хочется заткнуть ноздри ватными тампонами, а лучше вообще отрезать нос!

Наконец приглашают в кухню, где на столе дымится в огромной тарелке нечто кроваво-красное, с белым пятном по центру. Рядом с тарелкой большой шмат хлеба, ложка, только аппетита – ноль.

– На говядине борщ, настоящий! Со сметанкой! Давай-ка уминай! А то кожа да кости, понимаешь…

Себе она наливает такую же тарелку, усаживается напротив и начинает с аппетитом хлебать. Свекольный отвар заглатывают ложка за ложкой, мне же представляется, что Варвара поглощает человеческую кровь. А куски мяса, которые выуживают со дна, выглядят человеческой плотью.

– Ну? Чего смотришь? Ешь!

Борьба за калории завершается моей победой. То есть Пирровой победой: съев несколько ложек, вскакиваю из-за стола и несусь в туалет, чтобы все съеденное выблевать в унитаз. Выслушав Варварины ахи-охи, отказываюсь от блинов (когда успела напечь?!), соглашаюсь только на чай с булочкой. По ходу внимаю рассказу о том, как предки Варвары в тридцатые голодали на Вологодчине. Как ели «тошнотики» из картофельной кожуры, из перемолотой лебеды пекли оладьи, в общем, хлебнули горюшка. А тут гляди, какая разборчивая! Не по-людски, однако…

– Вы тоже лебеду ели? – спрашиваю.

– Слава богу, не ела – матушка покойная рассказывала. А что у вас в Питере в блокаду творилось – вообще ужас! До людоедства дело доходило, вон оно как!

Пока чаевничаю, Варвара уминает вторую порцию борща и полдесятка блинов. Утерев рот, она громко икает. А я едва сдерживаю тошнотный порыв. Казалось бы, радуйся, что у кого-то прекрасный аппетит, больше того – пример бери! Но радости нет, все то же гнетущее состояние. Блокада, людоедство, Варвара – как это соединить? Никак! Но я соединяю, благо, не первый раз. Когда-то дядечка-врач уже предстал в моем воображении каннибалом, пожирающими пациентов, вот и сиделку представляю в такой же роли. Та в три горла жрет, откладывая в запас подкожный жир; вон его сколько, прямо выдавливается из пор, отчего лицо становится маслянистым. А главное, человечиной не брезгует! Я перевожу взгляд на ножики, прилепленные к магнитной перекладине. Что использует Варвара? Вон тот огромный секач, таким в два счета можно расчленить человеческое тело и распихать мясные ошметки по огромным кастрюлям. Урок тебе, Майя – ты тревожишься, ждешь коварного египетского Сета, а возникает незамысловатая Варвара, она-то и выполнит зловещую миссию!

Закончив трапезу (пока – закончив!), сиделка сердито на меня пялится.

– Чего смотришь? На мне ничего не нарисовано! Разбаловалась тут, понимаешь…

Вечером о моем поведении докладывают вернувшейся со службы Кате. Итогом ультиматум: либо я начинаю по-человечески питаться, либо отправляюсь в психушку, где меня будут кормить через зонд. И опять паника: ни психушки, ни зонда не хочется, как и гибели от рук людоедки. С трудом сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть то, отчего последствия (еще бы!) будут ужасные. Раскрываю рот, лишь когда Варвара просится остаться на ночь. Она, мол, человек приезжий, обычно живет там, где за людьми приглядывает, а главное, ей многого не надо. Диванчик на кухне, одеяло – вот и достаточно для ночевки! Но я категорически против. Страхи взмучиваются во мне, закручиваются вихрем, и я выдаю свое страстное «нет-нет-нет», хотя Катя вроде не против.

– Извините, – разводит та руками, – ну, я ведь предупреждала насчет Майи. Она же ночь спать не будет!

Катя составляет меню на следующий день, выспрашивая о моих предпочтениях. А какие у меня предпочтения? Нулевые, любая пища для меня сродни бумаге, которую жуешь. Или сродни резине, короче, вкус у всех блюд почему-то одинаковый. Я знаю: это очередная побочка, о ней предупреждал врач, что выписывал последний рецепт. Но от того не легче, я с равнодушием участвую в беседе, чуя: завтра грядет очередная схватка с Варварой.

И верно: на меня вырастили зуб, ведь сиделка ночевала у сестры, а там однокомнатная, все друг у друга на головах. О чем докладывают с обидой, якобы я виновата в отсутствии у Варвары жилья, в отсутствии у меня аппетита, ну и т. д. Одновременно кухня дымит, шкворчит, прыгают крышки кастрюль, то есть готовится жратва. Настаиваю: жратва, возможно, вкусная, но меня все равно воротит. Меня воротит и в каком-нибудь «Макдональдсе», где в булки суют котлеты, зелень, поливают соусом и запихивают в рот. Или в пасть? Чтобы заглотить бигмак, надо обладать пастью, иметь настоящее хлебало. Обладатели хлебал толпятся у стоек, заполняют подносы бигмаками, стаканами с газировкой и жрут, жрут, жрут…

С трудом впихиваю в себя пирожок с капустой и несколько ложек каши. Остальное на съедение Варваре, чей рот постоянно занят. Она бы и хотела что-то сказать, да как скажешь, если всю дорогу жуешь?!

– Аных рилядовала… – она прожевывает и сглатывает. – Говорю: разных приглядывала: и старичков, и лежачих больных… А вот такую, как ты – в первый раз!

– Какую – такую?

– Ну, умом поврежденную… Психическую в смысле.

– И вам не страшно? А вдруг я вас… Укушу?

Варвара выкатывает на меня серые глазища, затем хохочет, вздрагивая могучим телом.

– Да кто ж тебе позволит кусаться?! Я ж тебя одной… В общем, не балуй, Майка! Мне ты ничего не сделаешь, а вот в квартире безобразничать не надо!

В свободное от готовки время Варвара меня пасет, как выразилась зловредная Катя, изъявшая замок из дверей моей комнаты. После броска горшком лично взяла отвертку и выкрутила. И в ванной свинтила задвижку, что еще более неприятно. Когда Варвара сует нос в комнату, где лежу на диване – это еще терпимо; но если заглядывают в ванную, где принимаю душ, и впрямь хочется кусаться. Я тщательно задергиваю полупрозрачную шторку, стараюсь быстрее намылиться, ополоснуться, вытереться и влезть в одежду. Потом долго стою перед зеркалом и разглядываю раскрасневшееся лицо. Оно по-прежнему не фонтан, Джоли, как и раньше – на недосягаемой высоте. Но подумать об этом не дают, в дверном проеме возникает жующая физиономия и следует вопрос:

– Чего у зеркала застряла? Мать сказала: если и это разобьешь – окажешься известно где!

Чтоб она провалилась, эта Варвара! Она представляется чертом в женском обличье, свалившимся на мою голову. Интересно, отражается ли она в зеркале? Где-то я читала, что черти не отражаются, а еще пахнут серой. Я даже принюхиваться начинаю, что Варвара трактует по-своему.

– Чего нюхаешь? У меня все свежее! У всех продуктов срок годности проверяю, как мать твоя приказала!

На третий день по распоряжению Кати меня выгуливают. Идем в Летний сад – Варвара с пакетом, полным пирожков, я налегке. Возле пруда останавливаюсь, прошу пирожок, и его с готовностью предоставляют. Но вместо того, чтобы сжевать выпечку, начинаю ее крошить плавающим в пруду лебедям.

– Во дает! – восклицает мой черт. – Сама бы лучше съела!

Я же беру еще пирожок (Варвара неохотно – но дает), чтобы скормить белоснежным птицам, скользящим по темной воде. Дура ты, Варвара, ни черта не знаешь про место, куда меня водили в детстве и где я любила кормить птиц. Когда лебедям крошила булки, когда голубям – процесс кормления всегда отдавался на откуп ребенку. Меня фотографировали вначале одну, с Катей, с Эхнатоном, а фото помещали в альбомы. Их можно разыскать, если порыться в семейных анналах; правда, Эхнатона на фотографиях фиг найдешь. Но я тебе, дуре, об этих семейных секретах не стану рассказывать. Да и некогда, потому что к нам спешит охранник, крича на ходу:

– Не надо кормить птиц! Запрещено!

Варвара торжествует, мол, я же говорила: сама жри!

– Не будем, не будем кормить! – улыбается она подбежавшему охраннику. – Мы ж не знали, что нельзя!

– Таблички надо читать! Вон, черным по белому написано: «Кормление птиц запрещено!»

Когда Варвара замолкает, замечаю на ее физиономии работу мысли. Обычно мысли там не отражаются, все время работают челюсти; а тут челюсть отвисает, следует пауза, и я слышу обращенную к охраннику просьбу, мол, не присмотрите за девушкой? Я ненадолго!

– Нездоровая она, – частит Варвара, – пригляд нужен! А я на пять минут, до дому и обратно!

Видя нашу лояльность, охранник соглашается, правда, наблюдать будет из будки – все-таки служба. После чего обращаются ко мне:

– Плиту забыла выключить! Побудь без меня, я скоро вернусь!

Что ж, Варвара с возу – Майе легче. Смотрю на пруд, на аллеи и вдруг вспоминаю про то, как в младенчестве, только научившись говорить, крошила булку здешним голубям, приговаривая:

– Кушайте, гули, кушайте! Будете хорошо кушать – подрастете и станете страусами!

Об этом эпизоде Катя любила рассказывать гостям – когда они еще были. Гости хохотали, выпивали, пели песни, и каждый норовил усадить меня на колени и потискать. Интересно, меня нынешнюю захотел бы кто-нибудь потискать? Или все в ужасе бы отвернулись, воскликнув: «Да это ты, Майя, черт, не отражающийся в зеркалах! Может, потому и вертишься перед ними всю дорогу, стараешься отражение увидеть?! Не-ет, с чертями нам не по пути!»

С трудом дожидаюсь Варвару, чтобы сбежать из Летнего сада, что в момент опротивел. А через пару дней внезапный допрос Кати, которая интересуется: лазила ли я в постельное белье? Ничего себе! Где оно вообще лежит?! Катя кипятится, мол, не прикидывайся дурой, там деньги хранятся! Затем внезапно замолкает.

Сегодня воскресенье, Варвара выходная, но в понедельник она тоже отсутствует. И во вторник ее не вижу, а в среду любопытствую: куда подевалась?

– Она уволена, – следует ответ.

– Почему?!

Зависает пауза.

– Потому что сукина дочь!

В отсутствие Варвары тоскливо: сукина дочь, а все-таки живой человек, при ней даже Капитан заткнулся. Муся тоже отвалила, наверное, обиделась, а Катя сделалась мрачной и неразговорчивой. То идеями фонтанировала, тормошила, а тут – сплошная игра в молчанку. Смотрит на меня, смотрит, потом отвернется – и на кухню, чем-то стеклянным звякать. Лекарства, что ли, употребляет? Вхожу однажды, чтоб воды попить, а она в помойном ведре что-то прячет. Странно: раньше при мне успокоительные глотала, причем демонстративно, подчеркивая свои страдания, а тут что-то подозрительное…

Улегшись спать, Катя отключается быстро да еще похрапывает. А я шмыг на кухню! Сую нос в ведро, а там пустая зеленая бутылка с надписью «Бехеровка». Где я видела эту бутылку? А-а, ее очень давно Катина подруга из Чехии привезла в подарок! Тогда внутри меня еще не было червяка, Эхнатон жил с нами и, помню, все время порывался открыть эту самую «Бехеровку». А Катя возражала: оставь для гостей! Теперь ни гостей, ни Эхнатона, ни подруги, чье лицо я не помню (слишком давно не появлялась).

Мой покореженный мозг выдает умозаключение: Катя выпивает. Вопрос: почему? Ответ: она устала, ей тяжело, то есть сил больше нет. Следующим шагом должно стать сочувствие к той, кто над тобой порхает и пытается что-то сделать. Но душа молчит. Где-то в глубине пульсирует слабый источник, выдавая жалкую струйку сочувствия, однако на пути многометровый скальный слой. А тогда и пытаться не стоит, черт с ним, с сочувствием!

В один из дней Катя наряжается, красит глаза и губы (чего не делала сто лет) и на весь вечер исчезает. Возвращается какая-то отяжелевшая, с потеком туши на щеке и грузно оседает на диван. Криво усмехаясь, долго следит за тем, как я слоняюсь по комнате. Но обычной реплики: «Чего мотаешься взад-вперед?!» – не произносит. Говорит про подругу, что собрала у себя старую компанию. Сосем старую, с институтских еще времен, непонятно даже, как она всех нашла? А главное – зачем? Некоторых знакомых глаза бы не видели, так нет, пришлось сидеть за одним столом, еще и улыбаться!

– Да прекрати ты мотаться туда-сюда! – слышу наконец. – Как маятник, ей-богу… Выслушать меня можешь?

Ходить из угла в угол легче, чем сидеть на месте. Но тут присаживаюсь в кресло и кладу руки на колени, мол, вся внимание.

– В общем, Маринка всегда нас удивляла. Это же она за чеха замуж вышла, десять лет в Праге прожила. «Бехеровку» мне как-то привезла, их фирменную водку. Недавно я ее… Ладно, не суть. Теперь она вернулась и решила всех собрать. В том числе Звонареву. Представляешь?!

– Нет, не представляю, – говорю.

– Ну как же, я ведь рассказывала! Или нет? Ладно, душевному здоровью такое не способствует, но ты слушай! Короче, у этой Звонаревой было пять абортов. А может, десять. Но это ничего, все небезгрешны. Дело в другом – она на практике, когда в студенческом лагере жили, тайком родила! Беременность скрывала, в хламиде какой-то ходила да еще при кухне была пристроена… Но кое-кто из наших был в курсе. И вдруг известие: в поселке на помойке труп младенца нашли! Шум, гам, милиция в лагерь понаехала, допросы стали учинять… Странно, что следов не нашли. Мы-то потом нашли на кухне и кровавые тряпки, и еще кое-что… Надо было донести, конечно, но тогда это считалось подлостью. Да и генетических экспертиз еще не изобрели, это сейчас по ДНК родство определяют… Одним словом, Звонарева вышла сухой из воды. Тут же на заочное перевелась, а вскоре замуж вышла. Причем удачно, теперь она вся упакованная, а главное, двоих замечательных детей родила. Те уже институты закончили, бизнесом занимаются, а вот я…

Катя запрокидывает голову вверх – от второго глаза тоже начинает сползать черный потек.

– А я с тобой сижу. Бред сивой кобылы слушаю. И как – это справедливо? За что ей все?! Где тут Бог?! Муся говорит: пути Господни неисповедимы, смиряться нужно… А я не хочу смиряться! Это неправильно, неправильно!

История не проникает в меня, тех, кого лично не видела и не знаю, я вообще не воспринимаю. Но истерика Кати, царапающей диван и ревущей в голос, позволяет сочувствию пробиться сквозь скальный слой. Я вскакиваю, глажу растрепанную голову, затем несусь в ванную и, намочив полотенце, возвращаюсь обратно. Вздрагивая от рыданий, Катя стирает с лица макияж.

– Не знаю, что с тобой делать… Одни советуют в психушку определить, но что она даст? Муся в Лавру тащит, к Гермогену… А я вот Ковачу этому поверила, хотя мало чего в его писаниях понимаю… А? Чего молчишь? Тебя ведь даже этот одноногий за версту начнет обходить, когда ближе познакомится… Тошно-то как, Господи!!

Она засыпает в одежде, не застелив постель. А я продолжаю мотаться, напряженно размышляя: что делать? Ага, поняла! Катю просто разрубили на несколько частей, как Осириса, кому такое понравится?! Задача: собрать части, склеить их посредством заклинаний. Только не знаю я заклинаний, вот беда! Или знаю? Я все быстрее хожу туда-сюда, бормочу незнакомые слова, возможно, древнеегипетские, а руками пассы делаю. Склеивайся, размочаленная Катина душа, становись единым целым! Вижу, та ворочается, что-то бормочет во сне, а тогда – еще пассы, еще добавить слов! Ничего, Катя, проснешься как новенькая, будем завтра сладости есть и смеяться над твоими Звонаревыми, над Варварами и прочими Эхнатонами…

Ритуал выматывает до предела, вскоре я тоже отключаюсь, чтобы во сне превратиться в Капитана. В настоящего, в белоснежном кителе, в фуражке с блестящей кокардой, командующего настоящим кораблем. Не катером задрипанным, снующим по рекам и каналам, а лайнером с тремя палубами, по которым разгуливают многочисленные пассажиры. Замечаю среди них Катю, Мусю, Варвару, Эхнатона, Марью Ефимовну, Дашку, даже Степаныч тут медалями звякает. Да еще, наглец, прется на капитанский мостик! Беру трубу-матюгальник, прикладываю ко рту и гаркаю:

– Не пускать сюда Степаныча!

– Как не пускать?! – возмущается тот. – Я офицер, пребывал в составе контингента!

– А вот так! – говорю. – Отправляйся в свой Мухосранск, мы поплывем другим курсом!

Каким? Это секрет, но я его, так и быть, открою. Мы отправляемся в тот благословенный край, где никто никого не мучает, не рвет на части, где нет страшных драконов, желтоглазых крыс, сжирающих тебя червяков и надоевших препаратов, что кувалдой ударяют по башке. И несчастных Кать там нет, в том краю они моментально делаются счастливыми, ведь души их подопечных не болят. Сверлящая, саднящая, невыносимая боль уходит, страхи испаряются, а искаженный мир делается ясным и понятным. Только в том краю X или Y могут сказать о себе: это – я! Они не безлики, не ничтожны, не потеряны во Вселенной – короче, они полноценные люди, не астероиды. Зачем тащить в тот мир Варвар с Эхнатонами? А пусть перековываются! Пусть знают, что можно жить по другим законам, не быть жадными и жестокими тварями, поэтому даже Степанычу место найдем (в третьем классе, чтоб жизнь медом не казалась).

Лайнер выруливает на фарватер и набирает ход. Путь неблизкий, но и корабль не тихоходный, он не плывет – летит над волнами. Стою, вдыхая свежий ветер, настроение – высший класс! И тут замечаю человека в таком же белом кителе. И в такой же фуражке с кокардой. Он поднимается на мостик и, отдав честь, отстраняет меня от штурвала.

– Извините, вы кто?!

– Ковач, – еще раз козыряет нежданный двойник, – капитан Ковач. Это я поведу корабль в благословенный край.

– А я?! – бормочу в растерянности. – Что мне делать?!

– А ты пока X. Неизвестная личность, нераскрытая. В каком-то смысле умершая. Так что жди своего часа, если повезет – воскреснешь!

Значит, рано бить в литавры. Сняв фуражку, в унынии спускаюсь вниз; а корабль тем временем набирает ход и несется на всех парах вперед…

Часть II

Круги инферно

1. Ковач

Он бросается в дорогу, как в спасительную стихию, что укроет от бурь и гроз, от недовольного начальства, от заклятых друзей, от предстоящего (наверное) развода, а главное, от работы. Не по месту службы – от сеансов на дому, что выматывали до смерти. Панацея от всего этого – побег, путь-дорога, смена обстановки, благо чемодан научился собирать за десять минут. Теперь быстрее вызвать такси и мчать, мчать, мчать! Куда именно, неважно. Куда пошлют. Ведь надо проводить апробацию новейших препаратов, что сыплются как из рога изобилия: антидепрессанты, антиконвульсанты, теперь вот таблетки, улучшающие когнитивные способности. То есть по замыслу – улучшающие, как оно на самом деле, неизвестно. Но это, опять же, неважно, если начальство то и дело вызывает на ковер, коллеги пишут кляузы, а Валерия постоянно исчезает. Понять ее можно, от домашних сеансов и ей досталось, но кто-то же должен помогать! Кто-то должен быть рядом, черт возьми, в одиночку Ковач эту гору не сдвинет!

В процессе сбора чемодана приходится заглядывать в шкаф, всегда набитый вещами Валерии. Ныне половина плечиков пуста, что означает: угрозы становятся реальностью. Зубной щетки в ванной нет, косметики в прихожей тоже. У двери всегда стояло в ряд несколько пар обуви, а тут лишь старенькие туфли, которые она обычно не надевала. Ковач берет в руки туфли, вертит их, сует в обувной шкафчик. Так, теперь уложить препараты. Они укладываются под крышку, поверх пакета с бельем, наверняка ведь придется предъявлять в аэропорту. Черт, молния не застегивается! Он раздраженно ее дергает, и тут звонок: прибыл, жду у парадной. Как прибыли?! Я заказывал на полчаса позже! После перепалки с таксистом Ковач обещает выйти через десять минут. И, застегнув кое-как молнию, начинает лихорадочно убирать листы, мольберт, карандаши – то, что обычно остается после сеанса.

Была бы его воля, он бы и атмосферу, зависшую в воздухе с позавчерашнего вечера, убрал куда подальше. Тяжкая была атмосфера, душная, такого отчуждения и окукливания личности давно не встречал. Андрей даже не разделся, так и сидел в старом и страшном пальто; и мать не могла помочь, только разозлила сына. А если контакт не наладился, результата не жди. Усаживай перед зеркалом, не усаживай – как говорится, мертвому припарки.

– Кого вы мне показываете?! Кто это?! Это не человек!

– А кто?

– Чехол! Он в чехле, разве вы не видите?! Все в чехлах!

– И я?

– И вы!

– И твоя мама?

Небритый парень зло расхохотался.

– Да она первая! Там не чехол, бетонный бункер! Бомбоубежище! Она залезла в это убежище и сидит там, ничего не видя! И все так живут, все человечество!

Мать в тот момент заплакала, Андрей же, все более распаляясь, частил:

– Люди сейчас не люди, а какие-то мидии! Или как их там… Трилобиты! Все залезли в свои ракушки и не собираются оттуда вылезать! Ракушечный мир! А если так – я тоже буду ракушкой! И нечего стаскивать с меня пальто! Я еще шапку хочу надеть! Где моя шапка?! Дай ее сюда!

В каком-то смысле он был прав, насчет себя – точно. Требовалось как-то проникнуть в чехол, точнее, в склеп, куда этого молодого человека загнала болезнь. Но тщетно, слишком сильным оказался заряд ярости; а тогда зеркало лишь раздражитель, отражавший искаженное лицо, безумный блеск глаз, что делает неизбежным бросок чем-то тяжелым либо удар кулаком. Андрей выбрал кулак, не зная, что бьет по металлу (от стеклянных зеркал пришлось отказаться, их заменила отполированная металлическая поверхность). Потом были крики, психотропы, выпитые под угрозой вызова врачей, словом, очередное поражение.

По сути, Ковач покидает поле проигранной битвы, убирая с нее разбитые орудия и разорванные в клочья знамена. Да и Валерия может явиться в его отсутствие, негоже, чтобы она лицезрела неприглядный пейзаж.

– Ну?! Я уже двадцать минут ожидаю!

– Двенадцать, если точно.

– Да плевать! Если через минуту не выйдете, я уезжаю!

Голос в трубке взвинчен, таксист явно готов выполнить угрозу. Остается схватить чемодан, втиснуть ноги в туфли и, не тратя время на ожидание лифта, – бегом по лестнице!

Побурчав в адрес клиента, водитель срывает зло на пешеходах и участниках дорожного движения. «Чего под колеса лезешь, придурок?! Жить надоело?! А ты хрена подрезаешь, козел безрогий?!» Ковач даже не просит разрешения покурить – понятно, что ответят. Утешимся тем, что курить вредно (только за вчера три пачки убрал), будем думать о той, кто намеренно исчезает из его жизни, не давая объяснений. Вот куда она поехала? Сказала вроде, что вызвали в какой-то областной музей, провести экспертизу картин в запасниках. Но правда ли это, одному богу известно. Количество платьев давно начало уменьшаться под предлогом того, что от мамы до ее службы – ближе, иногда ей удобнее ночевать в той квартире. На самом деле Валерия от него отвыкала, в чем однажды сама призналась.

– Не могу быть рядом с тобой… – выдала в порыве откровенности. – Долго не могу. Иногда хочется отойти, побыть на расстоянии.

В ближайшие дни расстояние, к сожалению, не уменьшится. Ковач двумя руками схватился за предложенную командировку; а если учесть, что мировая фарминдустрия работала на полную катушку и лекарственный рог изобилия не обещал иссякнуть, – их встречи не обещали быть частыми…

– Ты чего делаешь, мудила?! Где права получал?! Купил, да?! Так притерся, чуть зеркало не снес!!

На светофоре таксист вылезает на полкорпуса из окна, стучит кулаком в стекло соседней машины. Затем усаживается обратно и, матерясь, резко рвет с места. У него заостренное лицо, ходящий туда-сюда кадык и бешеный блеск в глазах – типичный истерик. А тогда есть шанс, что они не доберутся до пункта назначения, и надо что-то делать.

– Извините… Дайте вашу руку.

Когда встают в пробке, и Ковач озвучивает просьбу, в ответ – удивленный (и недобрый) взгляд.

– Зачем?!

– Дайте, дайте, не смущайтесь…

Ковач пожимает липкую вялую ладонь, еще более укрепляясь в экспресс-диагнозе.

– У вас ладони влажные. И холодные. А они должны быть сухими и теплыми, как у меня. Теперь в глаза смотрите.

– В глаза?! А за…

Но Ковач уже поймал его зрачки и теперь не отпустит. Этот персонаж с дергающимся лицом, распространяющий вокруг волны агрессии, на самом деле слаб, не уверен в себе и нуждается лишь в том, чтобы его успокоили. Взглянули по-доброму, погладили по головке и сказали: «Не кричи, родной. Твоя душа зажата, перекручена, расплющена обстоятельствам, вот она, бедная, и вопит. А на самом деле ты добродушный парень, скромняга, любишь ближнего, да и дальнего тоже, чего ж ты кричишь?!»

Прием срабатывает – до самого аэропорта таксист молчит, лишь иногда косится на странного пассажира. Ковач тоже молчит. Вот твоя ниша, говорит он себе, устраняй неврозы, на большее не рыпайся. Не надо подвигов, Ковач, не прыгай выше головы. Не надо подыхать после сеансов, вгоняя себя и пациента в транс, из которого, возможно, нет выхода; ну и, понятно, выброси к чертовой матери свои карандаши и краски, а зеркала разбей! Ах, у тебя небьющиеся зеркала?! Тогда отнеси их на помойку. И сразу на плечиках появятся платья, в прихожей встанут в ряд модельные туфельки, и заживешь припеваючи, ну прямо кум королю!

Между тем город остается позади, отпуская пленника. Москва представала тюрьмой, в которую заточили по приговору высших сил: казалось бы, стольный град, бездна возможностей, а поди ж ты! Призрачны возможности, вот в чем дело. Зато те, кто со сдвинутыми мозгами бродит по стольному граду, – вполне реальны, и несть им числа. После взлета, как бывало не раз, самолет ляжет на крыло, и пассажиры с восторгом будут таращиться в иллюминаторы на море огней, убегающих за горизонт. Лишь Ковач останется мрачен; он знает: в этом «море» плавает примерно полмиллиона персон с диагнозами разной степени тяжести. Кто-то пребывает в стационарах, кто-то на свободе, и на лбу у них не написано – псих. Если вдуматься, внутри столицы образовался другой, невидимый город размером с областной центр, состоящий исключительно из сумасшедших. И лечить их, вообще-то, никто не собирается. Кого-то запихивают в психушки и диспансеры;

большинство же едет рядом с вами в метро, в лифте или сидит на соседней скамейке в парке. А главное, перенапряженный, рвущийся к успеху, к деньгам, к славе мегаполис в ежедневном режиме штампует новых и новых умалишенных. Москва – конвейер по производству безумцев, потому Ковач и сбегал с удовольствием, хотя понимал: там, куда отправлялся, ждут не райские кущи – те же дома скорби…

После просвечивания багажа требуют раскрыть чемодан. На лице служащей недоумение: что за лекарственная россыпь?! Да и лекарства ли это?! Девушка растерянно крутит головой, кого-то зовет, и вот уже чин постарше приглашает Ковача в кабинет, не обвиняя впрямую в контрабанде наркотиков, но явно подозревая. Странно, пора бы уже привыкнуть к тому, что один и тот же гражданин возит неограниченные объемы препаратов, имея на то все необходимые разрешения. Ковач знает: спустя минут пять таможня даст добро, надо лишь достать из чемоданного кармана заветные бумажки.

С ними знакомятся, задерживая внимание на тех, что с грифом «Министерство здравоохранения». Еще бы – в зарубежных сертификатах сам черт ногу сломит, даже Ковач не понимает, истина кроется за мелкими строчками на латинице или полная туфта. Душа человека – потемки, но и та химия, что долбит по душе из всех калибров, не менее темна. Сегодняшнее благо оборачивается проблемой завтра, а послезавтра становится ужасом ужасным!

– Почему в багаж не сдаете? – звучит стандартный вопрос.

– Препараты дорогие, я несу за них ответственность. А ваши багажные службы, сами знаете…

Он может себе позволить такие намеки; знает и то, что в финале вежливо извинятся и препроводят в зону вылета. В такие минуты он чуял: за его спиной – могущество, незримая сила, толкающая в спину, как самолетный двигатель. И крылья появляются, как у самолета, который доставит нужную рабочую молекулу в любой уголок страны. Где-то далеко, за тысячи километров, высоколобая братия корпит над пробирками, монтируя молекулу. Долго корпит, втайне от конкурентов, дабы не слямзили плоды трудов праведных. Ну вот, готова! Теперь на фармацевтическую фабрику, где другие спецы запихают молекулу в привлекательную облатку, запакуют в красивую коробочку и… Нет, не выбросят на лекарственный рынок, то есть выбросят, но не сразу. Мы же гуманисты, мы ученые фантазии на зуб проверяем, на излом и пользу, значит, препарат надо апробировать. Понятно, вначале на мышах, но мы ведь не мышам съехавшую крышу собрались выправлять, им не нужно. А вот свихнувшимся сапиенсам молекула нужна позарез, во всяком случае, так утверждают производители. И те, кто за ними стоят, перекатывая в карманах золотые гульдены, то же самое утверждают, поэтому испытания молекул проходят, как правило, тихо и успешно. Далее получение патента, высоколобым – регалии на грудь, производителям – загрузку конвейеров, обладателям гульденов – приумножение богатств. Выигрыш безумцев, глотающих пущенные в серию препараты, менее очевиден, но кто их спрашивает? Пусть радуются, что на них нормальные люди пашут, ради них, тронутых и стукнутых, из кожи вон вылезают!

Увы, ощущение могущества сменялось тоской еще до прохода на посадку. Ковачу выпало встроиться в замысловатую цепочку, обеспечивающую билеты в бизнес-класс, проживание в лучших гостиницах, ну и возможность сбежать от проблем. Но покоя на душе не было, за ним тянулся шлейф из просьб, слез, чужих надежд и собственных обещаний. Андрей – всего лишь эпизод (признаем – неудачный), а сколько требуют повторных сеансов? Сколько в очереди стоят? Вот где ошибка – не надо ничего обещать! Не надо нигде выступать! И статей о методе, который не отработан, писать не надо!

– Месье Ковач, вы новым Фрейдом вздумали стать? Или, может, новым Блейлером?

– Пошел к черту!

– Фу, как грубо! Вас что, месье, не выучили во Франции хорошим манерам?! И вы точно так же выступали перед уважаемыми европейскими коллегами?!

– Тебя не касается, перед кем я выступал. Кстати, начальству ты об этом настучал?

– Бог с вами, месье! О вас уже легенды ходят, мифы и так далее. Народная молва виновата!

В такой манере они пикировались с одним из заклятых друзей – Борькой Земцовым. Коллега и давний знакомый, он в последнее время не упускал возможности вставить шпильку, а после поездки Ковача во французское местечко Премонтрё и его выступления на конгрессе психотерапевтов иначе, как «месье», не называл. Они все, давние и недавние, вдруг отодвинулись, хотя с чего бы? Во Францию полетел за свой счет, вовсе не в бизнес-классе, там тоже обеспечили лишь койко-местом. Но те, с кем работал бок о бок, уже почуяли чужака и сделали стойку. Потому, собственно, и уцепился за предложение – стать курьером-исследователем, что будет развозить по психлечебницам молекулы в облатках и анализировать результаты воздействия. Их клиника уже давно обрела научно-исследовательский статус, и зарубежные фармкомпании то и дело стучались в двери, дескать, исследуйте! Опробуйте! Дайте санкцию, чтобы министерские, в свою очередь, дали санкцию, и мы наконец добрались бы до аптечных прилавков! Тут-то и подвернулась вакансия для Ковача, который без всякой охоты вел больных на отделении, а наукой деятельность родного коллектива вообще отказывался признавать. Плюс к тому ползущие слухи о его домашних сеансах, и вишенка на торте – приглашение в Премонтрё! Что тогда делать? Правильно: де-юре пребывать в системе, де-факто отсутствовать, колеся по городам и весям, чтобы не видеть ни косо поглядывающее начальство, ни коллег, что не умеют скрыть зависть вкупе с неприязнью. И если бы не треклятый шлейф…

Те, кто составлял шлейф, возникали ниоткуда, зато регулярно. Телефонным ли звонком проявлялись, стуком в дверь, электронным письмом… Он уже дважды заводил новые адреса, так все равно узнавали, чтобы писать километровые письма с изложением анамнеза и криком души – помогите! Во дворе, случалось, ловили, а то и прямо у входной двери. Или вылавливали Валерию, упрашивая воздействовать на того, кто мог, по идее, помочь. А с чего они взяли, что помогут?! Он никому ничего не обещал, не давал гарантий, только несчастным разве объяснишь? В окно готовы залезть, по лестнице на коленях ползти, и любой отказ воспринимался как трагедия. А ведь он не бог, не волшебник, у него на носу развод, и этот фактор был особенно болезненным.

– Вон, твои маячат, – сказала недавно Валерия, глядя в окно, – вчера приходили, когда ты был на службе. Я сказала: «Зайдите завтра», они и явились…

– Местные? – спросил Ковач.

– Нет, из Питера приехали…

Отодвинув штору, он увидел полноватую женщину в цветастом платье, а рядом – то ли парня, то ли девушку в обвисших джинсах и свитере. Похоже, все-таки девушку, судя по длинным, висящим паклями волосам. Ее тащили за руку, что-то пытаясь внушить, а та, опустив голову, не желала сдвигаться с места.

– Кстати, мамаша денег предлагала, но ты ведь не берешь! Интересно почему? Столько энергии тратишь, и все за так!

Ковач смолчал, и Валерия продолжила:

– Еще рисунки показывали. Майя – это дочь так зовут – художественную школу закончила, умеет рисовать и портреты, и автопортреты. Подготовилась, короче, по полной программе.

– И как рисунки?

– Мрак и ужас. То есть девушка явно небездарна, но темы и колорит говорят сами за себя.

Между тем мамаша сломила упорство дочери, и парочка начала медленное движение к парадной.

– Пойду встречу… – забормотал он, спеша в прихожую.

– Иди, иди… Только если они окажутся дома – тут не окажется меня. Имей это в виду!

Это и предопределило итог короткой беседы. Ему было бы интересно поработать с подготовленной пациенткой (большинство-то приходилось учить с нуля), но личный анамнез исключал такой расклад. Будь Валерия в отъезде, другой вопрос, а так – пришлось соврать, что сам вскоре уезжает, и разве что по возвращении…

– Ну да, я понимаю… А вы скоро вернетесь?

– Через полмесяца примерно.

– Ага, ясно… Ну как, приедем еще?

Мамаша дернула дочь, та без особой охоты кивнула.

– Давай, а то совсем ничего не помогает… Таблетки глотаем горстями, а толку? Все равно в голове эти… Голоса!

Казалось бы, ни первые, ни последние отчаявшиеся, поры бы привыкнуть, а вот застряли в памяти, не вытащишь!

Он с нетерпением ждет посадку, прихлебывая виски в баре. Нет, не получается сбежать, на самом деле Ковач болтается между небом и землей, как все люди в этой зоне вылета. Они уже не на земле, перешли границу, но и в небо не поднялись, зависли между тем и этим состоянием. Рядом за барную стойку присаживается некто седобородый, с портфельчиком в одной руке и с кружкой пива в другой.

– К вам можно?

Ковач пожимает плечами: «Чего спрашивать, если уселся?»

– Извините, оказался случайным свидетелем… Ну, когда контроль проходили.

– И что?

– Какие лекарства провозите? Если не секрет?

– Не секрет. Это новые средства против СПИДа.

В глазах собеседника вспыхивает неподдельный интерес. Теперь наверняка станет выспрашивать подробности, а Ковач будет темнить и увиливать, мол, препараты экспериментальные, рекламе не подлежат. А еще будет удивляться тому, насколько охотно люди обсуждают страшные болезни века. Насчет СПИДа уверенности нет, но пару-тройку онкологических знакомых седобородый охотно вспомнит. Как всегда, лекарства не помогают, человечество ждет прорыва, а вы, уважаемые эскулапы, ни мычите ни телитесь! Химией больных травите, радиацией гнобите, разве это дело?! Подлинная сфера интересов Ковача вряд ли вызовет столько эмоций; а почему? Узнай визави статистику по съехавшим мозгам, не исключено, тоже заинтересовался бы. А впрочем – вряд ли. Тут что-то иное срабатывает, изуродованная душа пугает гораздо больше, нежели саркома или аденома. Черти гнездятся в душе, не в теле, а кому охота лицезреть рогатых нелюдей?

– В общем, желаю успеха на вашем благородном поприще! Уверен, вы его добьетесь!

Виски и пиво допиты, пора на посадку, куда Ковач спешит с облегчением. Главное, чтобы кресло любопытного пенсионера не оказалось рядом, иначе замучает.

Убедившись, что седобородый проскочил элитный бизнес-отсек и отправился в хвост, Ковач плюхается на свое место и достает телефон. Это привычка – звонить Валерии перед взлетом и после посадки. Номер, однако, вне зоны доступа. Может, та в дороге, едет со своей экспертизы, которую проводит где-то в глубинке? Он еще и еще набирает, только ответа нет, значит, и поддержки нет; и он уже чувствует, как внутри образуется холодный комочек.

Перед стартом он превращается в ледяной ком, а после взлета холод хватает за горло, проникает в мозг, да и руки с ногами тоже леденеют. Странно: он никогда не страдал аэрофобией, случалось, и других пассажиров, когда на тех трясучка нападала, подлечивал. У него была железобетонная уверенность, что до поры до времени с ним ничего не случится, как с Наполеоном, сказавшим: «Я чувствую, что меня влечет к цели, мне самому неизвестной. Как только я ее достигну, будет достаточно атома, чтобы меня уничтожить. Но до этого времени никакая человеческая сила ничего со мной не сделает». Вот и Ковач ощущал вроде как покровительство незримых сил, что тащили вперед. Что же изменилось?! Ну да, Валерия не отзывается, Андрей ударил в зеркало, но это же не повод впадать в ступор, бывали ситуации и похуже!

– Извините, вам плохо? – над ним склоняется белокурая стюардесса. – Хотите воды? Если что – на борту имеется аптечка с полным набором лекарств…

Лицо Ковача кривит судорожная усмешка.

– У меня… – он сглатывает холодный ком. – У меня самого полный набор. Лучше виски. Или пива.

– Хорошо. Но – когда наберем высоту.

После очередной дозы алкоголя мысли, закрутившиеся в штопор, приходят в норму. «Нет, Ковач, все объясняется проще. Ты с облегчением уехал, если не сказать – с удовольствием! А значит, ты отказываешься от цели, которой хотел достичь. Вывод? Ты не Наполеон, ты сбежавший с поля боя Мамай, нет тебе прощения!»

На уровне облаков ужас плавно трансформируется в видение. Он устал, точнее – смертельно устал, как обычно бывает после сеансов. Челюсти сводит, ведь говорить пришлось несколько часов подряд, не останавливаясь. А еще эскизы ваял один за другим, десятками, так что в пальцах судороги. Лечь бы и умереть, другого желания нет; однако умирать не дают, напротив – требуют, чтобы он сам кого-то воскрешал. И гроб подсовывают с покойником!

– Постойте, на этот счет уговора не было… – бормочет Ковач, пятясь от гроба. А ему говорят: «Был уговор, сам его инициировал! А если так, изволь отвечать, как нынче говорят, за базар!» Реплики подают люди в белых халатах, что окружили покойника плотным кольцом, лишив Ковача шансов выбраться. Он озирается в панике, замечает в толпе физиономию Земцова и восклицает:

– Что за дела, Боря?! Это ты придумал?!

– Куда мне! – разводит руками заклятый друг. – Такое под силу только вам, месье! Пардон, мессия!

– Не под силу мне такое! Тоже, нашел мессию!

– Да ладно, не стесняйся! Что там надо говорить? Талифа куми? Короче, давай, не тяни время!

В толпе начинают заключать пари: «Оживит? Не оживит?» Великий Крепелин считает – оживление невозможно, но этот месье набрался наглости утверждать: возможно! Ковач ловит за полу халата Борьку:

– Как, и Крепелин здесь?!

– А то ж! – ухмыляется Земцов.

– Тот самый? Вильгельм Магнус Георг?

– Ну да, светоч и светило. Отец-основатель, первый классификатор, утверждавший: «Эти болезни неизлечимы!» Кому вызов бросаешь, Ковач?! Ты рехнулся?! То есть дошел до уровня своих слабоумных пациентов?!

Но Ковач уже не слушает – заметив в толпе гиганта с бородкой и закрученными по давнишней моде усами, он замирает. Одно дело – полемизировать с авторитетом в своих статейках, другое – сойтись один на один, как Давид с Голиафом. И ладно, если бы праща была у Давида, так нет же ее, а голыми руками Голиафа не побороть!

– Именно так! – поддакивает Земцов. – Так что придется доказывать делом. Итак, вдохни поглубже, а теперь – талифа…

В чувство приводит голос по трансляции:

– …Через двадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города Пряжска. Температура в городе плюс 15 градусов.

* * *

Города, куда он прилетал или приезжал, сливались в один большой конгломерат домов, заводских труб, автодорог, эстакад и т. п. Все это не задерживалось в памяти, являлось своего рода клише, различаясь минимумом деталей. Здесь собор повыше и постарше, там оригинальна монументальная скульптура, тут современный деловой квартал типа Сити отгрохали. Почти не глядя в окно машины (за ним обычно присылали машину), Ковач проскакивал муравейники, где мельтешили вменяемые и активные, чтобы вскоре приехать туда, где об активности речи нет, как и о вменяемости. Уже не удивляло расположение подобных заведений на отшибе, в сторонке от торных дорог муравьев-активистов. Окраина, ближний пригород, удаленная зеленая зона – вот где располагались дома скорби, обязательные для больших и даже малых городов. По коридорам домов бродили странные персонажи, обряженные в убогую больничную робу; глаза их были пусты, движения неуклюжи и замедленны. С виду тоже муравьи, только порченые, за таких трудягам-муравьям стыдно, аж жуть! Но активисты не звери, не грызут ближних, не сжирают их – просто ссылают на периферию бытия. То есть поступают по законам не муравейника, а человейника. Еще и острят по этому поводу, дают волю чувству юмора, обзывая больницу то «Ягодкой», то «Шепетухой», то «Июльскими днями». И «Заячий ремиз» в этом перечне имеется, и «Шведская могила», и «Кривая верста». Не будем строго судить человечков-муравьев, что выстраивают защиту от безумия, пытаясь заклясть бездну. Или адаптировать бездну к повседневности? Для Ковача в любом случае город являл свою сущность именно в местной психушке. У водителя больничной «Лады», что встречал в аэропорту, Ковач выяснил (это вошло в привычку): пряжский дом скорби именуют «Пироговкой». А спустя полчаса уже беседовал с главврачом этого учреждения.

– Говорите, препарат улучшает когнитивные функции?

– Не я говорю – производители. А уж как на самом деле – покажет апробация.

– Ну да, понятно…

Главврач Геннадий Васильевич, сухонький, в круглых проволочных очках, вынимает из пачки папиросу и сминает ее нервными движениями пальцев.

– Ваша больница – третья, в которой проводятся испытания. В программе еще пять, так что результат будет обеспечен.

Ковач дожимает собеседника, хотя в предварительной беседе тот не только не возражал – был двумя руками «за». Впрочем, не подмажешь – не поедешь, так что вынимай-ка, Ковач, заветный конвертик, клади на край стола и наблюдай, как его быстрым движением сбросят в ящик. Всем кушать хочется, особенно в глубинке, где даже главврач не жирует, иначе не курил бы «Беломор». Напряженная улыбочка сползает с лица Геннадия Васильевича, он с облегчением вздыхает и превращается в озабоченного руководителя, чье хозяйство оставляет желать. Но куда денешься? «Это у вас в столицах новые препараты, современная аппаратура, а мы тут в каменном веке прозябаем! Питание на нужный уровень калорийности с трудом подняли, того и гляди обратно упадет! Душевые не на каждом отделении имеются, про текучесть кадров вообще молчу! Медперсонал получает гроши, отсюда грубость с пациентами, ну и бегут, конечно, как крысы с корабля!»

Не первый раз Ковач слушает подобные излияния, по идее, он должен проникнуться к коллеге. Но почему-то не хочет проникаться – он думает о том, что у главврача, судя по двум выкуренным подряд папиросам, ладони тоже влажные и вялые, как у того самого таксиста. Да и фамилия на табличке соответствующая – Дементьев. От слова «деменция», что заставляет вспомнить сакраментальное: врачу, исцелися сам!

– Ладно, что я о своем… Как там на переднем крае? Появился ли новый препарат, ну, такой, чтобы…

– Чтобы разом все проблемы решил?

– Вроде того.

– Не появился. Но за бугром работают, так что в будущем, не исключено, наконец-то появится таблетка счастья.

Дементьев расплывается в улыбке, теперь вполне добродушной.

– Шутите? А нам тут не до шуток. С препаратами вообще беда! В городскую сеть поступают отечественные дженерики, а с зарубежными лекарствами – проблемы!

От экскурсии по отделениям Ковач отказывается. В пространстве кабинета, где два опытных медика балакают о своем, понимая границы возможностей, он в рамках. Там, где бродят сомнамбулы с потухшими глазами, рамки могут запросто разрушиться. Что-то начинало клокотать в груди, когда наблюдал роботов, или, как он их называл – кукол. Прописанная химия разносилась кровотоком по телу, проникала в мышцы, во внутренние органы, в первую очередь размалывая мозг. Не суть важно – типичный препарат, атипичный, все равно это кувалда, которая плющит серое вещество, доканывая и без того богом обиженного. «И ты, – говорил себе Ковач, – один из тех, кто заносит кувалду над головами несчастных… Ах, ты не заносишь? Ну да, ты же отказался возить нейролептики, выбрал чего попроще! Индульгенцию себе выписал, хитрец!» Но стоило увидеть очередного робота, как пепел Клааса (или что-то похожее) заставлял нервничать, язвить, что хорошо знали и коллеги, и начальство.

Чаще других доставалось Земцову, любившему хвастать перед начальством новыми сочетаниями препаратов. Пара-тройка психотропов, компенсатор, чего-нибудь для подпитки мозгов, и – вуаля! Наблюдайте потрясающий успех, то есть обдолбанного вусмерть больного, безопасного во всех отношениях, но лишенного человеческого нутра!

– Чем тебе этот Горлов не нравится?! – раздражался Земцов в ответ на язвительность Ковача. – Его родственники мне руки готовы целовать после такого результата!

– Еще бы! Теперь твой Горлов покорный, тихий и согласен на интернат! Было дело: упирался, хотел с детьми жить, но тут появился мудрый лекарь и очень облегчил детям жизнь! Поздравляю!

Заведующая отделением Козлова пыталась их примирить, дескать, у всех свои подходы и свои методы! Но коллеги, распалясь, могли дойти до края, как однажды после предъявления на планерке очередного коктейля. Ковач не поленился, сбегал к медсестрам и вернулся в кабинет с суточной дозой препаратов. Высыпав перед носом Земцова внушительную горку таблеток, он заявил:

– Ешь!

– С какой стати?! – выкатил глаза Борька.

– Опробуй на себе! Если понравится, используй на практике! Ну а если мозги скрутит до невозможности – придумывай другую терапию!

– Я не больной!!

– Ну да, здоровый! И очень умный! Любишь рассуждать про серотонин, дофамин и так далее! Думаешь, бога за бороду поймал?! Разобрался в хитросплетениях больной души?! Да ни хрена ты в этом не понимаешь!

Козловой пришлось их буквально разнимать, но знать об этих ристалищах на «переднем крае» здешнему главврачу – лишне. Они прощаются на улице, возле машины.

– Подождите, вы же тесты обещали привезти! – вспоминает Дементьев. – Ну, чтобы результаты оценивать…

– Об этом завтра, когда предъявите кураторов.

Ковач достает из кармана бумажку.

– Мне сняли номер в гостинице «Пряжа». Там как, терпимо?

– Не пять звезд, но лучше тут не найдете.

В гостиничном номере, не распаковывая вещей, он набирает номер Валерии. Почему-то позарез нужно слышать ее голос. Казалось бы, сбежал – так отсидись в глуши, не высовывайся; а вот хочется, и все!

– Ты почему не отзываешься?! И почему пропадаешь без предупреждения?!

Вместо сдержанной радости (ответила!) он устраивает допрос. Ошибочка, Ковач, это может дорого стоить! И верно: голос Валерии становится сух, бесцветен, похоже, жалеет, что нажала кнопку.

– Там просто не было связи.

– Ах, вот оно что!

Пауза.

– Зато было искусство.

– Ты обнаружила шедевр?! Поздравляю!

– Можешь сколько угодно иронизировать. Но обнаружила. Ты забываешь: я занимаюсь искусством. А ты его – используешь!

Оба ведут себя неправильно, но в последнее время каждый тянул одеяло на себя, потому и напоминали про бессмертное и бескорыстное искусство. Валерия раздражалась: «Я тебя не понимаю! Я всю жизнь занимаюсь изобразительным искусством и знаю: оно существует просто так! Ни для кого, ни для чего! А ты его как инструмент применяешь, как напильник или фомку!» Он в таком же тоне отвечал, что ему не нужны шедевры, нужен человек. И ничего плохого в том, что имеется такая фомка, как портрет и автопортрет.

Если проще: требуется поддержка, а ее по-прежнему нет. И вымаливать ее (особенно по телефону) он не станет.

– Ладно, я скоро вернусь. Будешь дома?

Еще пауза.

– Пока не знаю.

И что после этого делать?! За ним же гонится свора, причем являющийся в видениях Крепелин – не самый злой пес! Ковач учился держать удар, иногда это неплохо получалось, но все-таки лучше, когда спина защищена…

Проверенный способ прийти в норму – взгляд в зеркало. Тут оно ростовое, ничего не ускользнет: ни широкие плечи, ни мощный торс, ни короткий седоватый ежик на голове. Сторонний человек мог бы сделать заключение: бывший спортсмен, борец или штангист (вовсе не кандидат психологических наук). Бывший – потому что не молод, явно за сорок, но еще наверняка совершает пробежки и жмет пудовую гирю. Вот только в глазах читается если не паника, то уж точно растерянность. Отсюда и мимика невротичная, и нездоровая бледность… Ковач всматривается в двойника пристально, с предельным вниманием – и вскоре чувствует, как восстанавливается сбитое дыхание, а во взгляде появляется покой.

Теперь следует попрощаться с отражением и отправиться на балкон, чтобы взглянуть на город. Даже в таких местах возможны встречи, новые люди и, чем черт не шутит, желанная поддержка…

Новый человек встречает его утром в холле гостиницы. Человека зовут Ольга, у нее короткие рыжие волосы и румяное личико, то и дело расплывающееся в улыбке. Ольга послана Дементьевым, чтобы помочь гостю освоиться, показать город, что Ковача устраивает. В незнакомом месте, как правило, чувствуешь себя покинутым, а миловидное существо женского пола эту проблему легко устраняло.

– Как вы относитесь к одиночеству? – первым вопросом он берет инициативу в свои руки.

– Не знаю даже… – смущается Ольга. – Иногда нравится.

– То есть вам нравится быть одной?

– Ну да. Бывает так, что люди не то чтобы надоедают, просто мешают. Тогда лучше побыть одной. А почему вы спросили?

– Многие путают уединение и одиночество. Первое – зачастую благо, это очень продуктивное состояние. Одиночество – болезнь. Ну ладно, начинайте вашу экскурсию.

Они отправляются пешком по проспекту, чтобы вскоре оказаться вроде как на мосту. Слева и справа разверзаются обрывы, внизу среди буйной растительности видны крыши частных домов.

– Это называется дамба, – поясняет Ольга, – она разделяет два глубоких оврага, а на дне живут люди. У них ни горячей воды нет, ни центрального отопления, но они живут!

Ковач вглядывается вниз, о чем-то размышляет, затем выдает:

– А вам не кажется, что пациенты вашей Пироговки живут точно так же?

На лице сопровождающей опять недоумение.

– Почему?!

– Ну, смотрите сами: большинство проживает наверху, где солнце, свет, свежий воздух, цивилизация. А внизу вечная сырость, сумрак, отсутствие удобств… Но люди живут. Вот и ваши больные проводят свою жизнь в вечном сумраке. В сумраке сознания, если угодно. В страшном сыром подвале. И – по большому счету – никому до этого нет дела.

«Не перебрал ли? – размышляет Ковач, когда двигаются дальше. – Рисоваться перед молоденькой девушкой сам бог велел, но надо и край видеть…» Однако Ольга уже заинтригована, она обещает на его лекциях все записывать. На каких лекциях?! А насчет тестов! Как выясняется, ординатор Ольга в группе кураторов эксперимента, значит, им еще предстоит встретиться.

А пока движутся дальше, чтобы вскоре оказаться перед сквером с витой металлической оградой. На брусчатке вдоль ограды расселись художники, точнее – маляры, работающие под девизом «чего изволите?». Кто-то портреты малюет, кто-то шаржи, короче, рубят деньги по-легкому.

Ольга движется вдоль «малярного» ряда, кого-то высматривает, затем вздыхает.

– Жаль, его сегодня нет.

– Кого нет?

– Монахова. Он настоящий художник, талант, его в городе уважают!

– Что же ваш талант здесь делает? Среди халтурщиков?

– Деньги зарабатывает.

Задумавшись, Ковач бормочет:

– Ну да, использует искусство в своих целях. Как напильник или фомку…

– Какой напильник?! – округляет глаза Ольга.

– Это я о своем, извините…

Следующие два дня он занимается обучением, дабы молодые (в группе одна молодежь) кураторы освоили хитроумную методику проверки. Полгода им предстоит пичкать пациентов волшебным зельем, подталкивая притормозивший мозг. Вроде как заглохший автомобиль будут заводить: раз повернули ручку, другой, а там, глядишь, соображалка-то и раскрутится. Сколько оборотов? Какова температура двигателя? Узнать об этом помогут вопросники, изобразительные тесты и проч. Все до йоты узнаем, поверим алгеброй так, что результат будет однозначным! Далее зелье обретет статус (помогает, черт возьми!), выплеснется на рынок и сделается новой манной небесной. Ведь даже здоровым людям хочется думать яснее и соображать быстрее, что тогда говорить о больных!

Ольга отрывает от конспекта рыжую головку.

– А если результат будет… Ну, не совсем?

– Тогда манны не получится. Придется что-то другое изобретать и повторять эксперимент.

«А ты симпатичная… – думает Ковач. – Жаль, время ограничено, а то можно было бы закрутить роман. Почему нет? Я понятия не имею, с кем общается Валерия в своих поездках, возможно, тоже с молодыми и симпатичными искусствоведами…»

Вскоре мысли обретают иное течение. Ковач учит, произносит умные слова, а ощущение, что врет как сивый мерин. Волшебные препараты, могущественные документы, что открывают любые двери, – замечательно! Почему молодым, что ловят каждое его слово, не восхититься? Восхитятся и поверят, что они маги, видящие людей насквозь, как механики видят нутро того самого автомобиля. Они будут крутить ручку от всей души, с сердцем и любовью, пока не упрутся в стену и не поймут: в устройстве двигателя они, может, и разобрались, но на каком горючем едет автомобиль – непонятно. И куда едет – тоже. Когда посуетятся у стены и сообразят, что не перепрыгнешь, благие намерения испарятся, и станут они Земцовыми, коктейльных дел мастерами, превращающими людей в кукол. Сердце поначалу будет трепетать, протестовать, а мы его в чехол, лучше в двойной!

– Вы все в чехлах! Все без исключения! Не люди, а ходячие чехлы!

Давешняя истерика Андрея, который долбил кулаком в стальное зеркало, вспоминается как нельзя кстати. Ковач действительно напяливает на молодые головы и юные сердца чехлы, универсальные и надежные. В таком чехле можно безбедно просуществовать всю жизнь, кандидатом стать, а там и доктором наук, выпустить дюжину брошюрок и, будучи довольным собой, тихо умереть в своей постели. Возблагодарив, понятно, мудрого Ковача, что стоял у истоков столь благополучной жизни. Или прокляв Ковача?

– Ладно, на сегодня достаточно.

Он покидает предоставленную для лекций ординаторскую и, отказавшись от Олиных услуг, отправляется в гостиницу. Пешком, чтобы неприятные и тревожащие мысли выдуло свежим ветерком.

А не выдувает! Он не может сказать этим желторотым, что за любой вновь придуманной молекулой может настоящая Пандора скрываться! И про авуары, вложенные в фармацевтические фантазии высоколобых, тоже не скажет; а вложения, судя по репликам начмеда Берзина, просто гигантские.

– Ты не понимаешь, какую удочку в руки получаешь! Сюда миллиардные капиталы вбуханы, можно и детей, и внуков обеспечить! Ну, если правильно себя вести.

– А правильно – это как? – усмехался Ковач.

– Правильно – не плевать против ветра. Не биться лбом в стену. Статеек дурацких не писать про новые, понимаешь, методы. Чего ухмыляешься? Доложили уже, все учреждение в курсе! Но тебе дают шанс на исправление, воспользуйся!

Пришедший из частной клиники, Берзин моментально схватил быка за рога, привлек в учреждение финансовые потоки, связался с зарубежными производителями, короче, всех облагодетельствовал. Только упертые типа Ковача вставали на пути, да и те уже по очереди поднимали лапки. Вот что он тут делает?! Зачем тащится через эту чертову дамбу, пялясь вниз, где ветер качает кроны, закрывая и без того малозаметные кровли?! «Талифа куми! – можно прокричать обитателям оврага. – Вылезайте наверх! Здесь свет, свежий ветерок, настоящая жизнь!» Но это глас вопиющего, никто не вылезет, как не могут вылезти из подвала безумия подопечные Ковача. То есть иногда могут, но для этого надо прекратить поездки и вообще уйти из клиники, на что пока не хватало духу…

Следующий день начинается с инцидента на площадке для прогулок. Как ни ускользал Ковач, а таки столкнулся с контингентом, что прогуливается в вольере, опоясанном забором из сетки-рабицы. Одетые в серые робы мужчины – будто зэки в колонии строгого режима; кто-то таращится в небо, кто-то смотрит под ноги, кто-то ковыряет палкой травяное покрытие, словно рыбак в поисках червей. А это – непорядок! Когда дюжий санитар отбирает палку и выкидывает за пределы вольера, Ковач делает шаг к сетке, но тут же тормозит. Чужой монастырь, чего лезть? Вместо него к сетке приближается девушка в курточке с накинутым капюшоном и машет рукой, явно кого-то подманивает.

Один из безучастных, высокий и седой, замечает девушку, лицо-маска расцветает в улыбке, и он спешит к полупрозрачной границе, разделяющей два мира. Приникает к сетке, они о чем-то беседуют, после чего девушка сует сквозь прутья небольшой сверток.

Санитар не дремлет, тут же спешит пресечь нарушение, только нарушительница и не думает отступать, напротив, что-то энергично доказывает. Но Ковач уже решил: не вмешиваться. Он выписался из гостиницы, явился с чемоданом, считай, одной ногой на трапе… Девушка ударяет по сетке кулаком, отчего рабица идет волнами, колыхаясь, будто под ветром.

– Я буду жаловаться! – доносится возглас. Откинув капюшон, она быстрым шагом направляется к входу в больничный корпус, и Ковач с удивлением опознает Ольгу.

Он догоняет ее у двери.

– А-а, это вы… Все видели?

– Да, но не понял…

– Это мой отец. У него диабет, ему через каждые два часа надо пищу принимать, а за этим не следят! Я уже жаловалась на медсестер, но главврач говорит: текучка, никто на эти места не хочет… Вообще никто ничего не хочет!

Чужая боль гасит игривые планы. Роман хотел закрутить! Развлечься решил! Все оказывается серьезнее и больнее, пора уже привыкнуть, Ковач!

Подхватив чемодан, он вслед за Ольгой движется к ординаторской, чтобы провести последнее занятие. Но у порога девушка останавливается.

– Я ведь из-за отца эту специализацию выбрала. То есть решила стать психиатром. Думала, что-то можно сделать, вытащить его… Вот вы приехали, тоже какая-то надежда появилась, а потом…

Зависает неприятная пауза.

– Скажите, я могу не присутствовать на занятии? Мне ведь все ясно.

– Ну да, – бормочет Ковач, – можете, конечно…

Ему тоже все ясно, в особенности насчет себя. Занятие проводится дежурно, без настроения, только злоключения на этом не заканчиваются.

В кабинете Дементьева Ковач пригубливает коньяк – недешевый, судя по вкусу; и «Беломор» исчез, вместо него на столе пачка дорогого американского курева. По назначению то есть использовали премию, как называл заветные конвертики Берзин. И тут врывается некто высокий, худой и небритый.

– Здрасьте… Ковач – это вы?! – тычет пальцем в Ковача.

– Артем Валерьевич, я вас умоляю… – вскакивает из-за стола главврач. – Как вы вообще сюда попали?!

– Неважно как! Мне нужно с ним, – опять тычок в Ковача, – поговорить!

Подскочив к двери, Дементьев высовывается в коридор, чтобы призвать охрану. А Ковач с удивлением озирает перевозбужденного визитера. Пациент из надзорной палаты? Уволенный сотрудник, ищущий правды у столичного гостя?

– Что же вы, а?! Пишете одно, а на самом деле?! Я уже узнал, чем вы тут занимаетесь! Да это же ерунда, слону дробина!

– Что – слону дробина?! – не понимает Ковач.

Вбежавшие охранники подхватывают незваного гостя под руки и выволакивают в коридор. А хозяин кабинета извиняется: это, мол, отец одного пациента, здешний журналист. К врачам пристает, грозит написать в свою газету, ну, родственники наших пациентов зачастую становятся невротиками! Еще коньячку? Давайте, давайте, для снятия стресса… Так вот больничная охрана давно взяла его на заметку, но он как-то умудряется просачиваться! Одно слово – представитель второй древнейшей профессии!

Еще раз с представителем Ковач сталкивается в больничном парке. Тут главврача нет, охраны тоже не видно, машина с водителем ждет за оградой. Хочешь не хочешь, а надо идти на контакт, которого явно желает этот Валерьевич.

– Вы на службе? То есть будете брать интервью?

– Нет, просто поговорить хотел. У вас есть время?

– Пять минут.

Обозначая цейтнот, Ковач начинает движение к выходу из парка, Артем Валерьевич увязывается следом.

– Жаль, за пять минут ничего не успеешь. А я про сына хотел… Он здесь лежит.

– Я в курсе.

– Уже доложили?! Еще бы… В общем, он одну интересную вещь сказал…

– Всего одну? Обычно пациенты таких заведений много интересных вещей говорят…

– Иронизируете? А зря. Он говорил про хуматонов и люденов. Ну, что все живущие разделяются на одних и других. Про первых не буду, у вас же времени нет. А вторые – это вроде как люди с большой буквы. Настоящие люди! И я посчитал: вы именно такой. Ну, после прочтения некоторых ваших работ. А вот теперь…

Колеса чемодана цепляются за битую плитку, и лучше бы подхватить за ручку. Но Ковач продолжает тупо его тащить, рискуя испортить.

– Ну, договаривайте. Теперь не считаете?

– Когда узнал, зачем вы приехали… В общем, да. Теперь не считаю. А жаль… Настоящих почти не осталось. А может, совсем не осталось.

Ковач усаживается в машину, как в спасательную капсулу, что увезет с терпящего бедствие космического корабля. Воздуха нет, вокруг вакуум, и легкие вот-вот откажут. Опять он бежит! Сюда бежал, отсюда бежит, да еще под такой аккомпанемент! Вот чего этот человек с глазами больной собаки стучит в стекло?! Чего с вопросами лезет?!

– Нам-то что делать?! Кто нам поможет, а?!

Машина трогается с места, человек остается, растерянно взмахивая руками, а Ковач с облегчением вздыхает. Мертвый корабль, без воздуха, с погасшими огнями – позади, а он, похоже, спасся…

Собственно, это все-таки известность (пусть и в узких кругах). Его узнают, читают, за ним бегают, просят, иногда даже умоляют о помощи. Жаль, он не настолько тщеславен, чтобы получить от такого наслаждение. Да и можно ли его получить? Это же хомут, крест, который не под силу обычному человеку!

«Вот! – говорит он себе, – обычному! Ты, Ковач, хочешь именно этого – быть обычным, не привлекать внимания, слиться с окружающим ландшафтом! А они – мешают!» Он опять в самолетном кресле, жадно пьет дармовое вино. Улегшись поверх коньяка, оно быстро расслабляет, погружая в привычную самолетную полудрему. Странно, стюардесса даже не требует пристегивать ремни. У них что – на бизнес-класс это требование не распространяется?!

– На вас лично не распространяется, – уточняет стюардесса. – Какой смысл пристегиваться? Вы уже разбились. В кресле сидят останки пассажира по фамилии Ковач. А сам он – тю-тю!

– То есть как «тю-тю»?! И что значит – останки?! Вы что себе вообще позволяете?!

– Да успокойтесь, довезем ваши останки в целости и сохранности.

И тогда на душу сходит покой. Они летят над бескрайней страной, где большие и малые города выглядят как моря (или озера) электрических огней. В светящихся морях-озерах наслаждаются жизнью миллионы людей: учатся, работают, получают деньги, тратят их, совокупляются, рожают себе подобных. И кому дело до тех, кто живет в тени – там, где моря-озера приглушают свое ослепительное сияние? Это что внизу проплывает – «Пироговка»? «Шведская могила»? Или, быть может, «Кривая верста»? В любом случае следует помахать им рукой и произнести: увы, с останков – какой спрос? Так что прозябайте дальше, тронутые и стукнутые, помощи ждать неоткуда…

2. Пироговка

Буря подбиралась исподволь, накапливая силы в отдалении. Ты надеешься, веришь, ждешь изменений в лучшую сторону, а где-то за горизонтом скапливаются темные облака, клубятся, в них уже посверкивает и погромыхивает. В моем случае это проявилось необычной активностью Максима, будто внутри заменили батарейку. То месяцами не убирался в норе, а тут вдруг начались перестановки мебели, переборы книг, дисков и походы на помойку с полными пакетами. Я прислушивался к грохоту за стенкой, наблюдал, как мимо шествует человек в халате, пыхтящий под тяжестью пакетов, и не понимал: радоваться или бояться. Я видел действия, не понимая мотивов, что обычно тревожит. С другой стороны, когда исчезают залежи носовых платков, а главное, оставляют в покое зеркала – вздыхаешь с облегчением. В молодости я читал про тибетских магов, что умели оживлять умерших, когда отшельник-волшебник усаживается перед трупом, медитирует несколько суток, и вдруг – о чудо! – мертвец шевелит ногой! Потом рукой шевелит, открывает глаза, встает. Мама дорогая, пошел! Движения скованные, механические, но идет, сукин сын!

Вот и здесь просматривалось нечто похожее, я ведь тоже, по сути, медитировал, дабы вернуть подопечного из царства теней – в сонм психически живых. Правда, энергию тот обрел вовсе не моими молитвами и не благодаря желтеньким таблеткам. Благодаря чему? Было непонятно, оттого и пробуждалось беспокойство. Вроде ногти подстриг, многодневную щетину сбрил, халат в стиралку засунул и переоделся в тренировочный костюм. Но одновременно Шопенгауэра на помойку вынес, что ни в какие ворота. Я не поклонник этого мизантропа, просто помнил, как Макс выпрашивал деньги на дорогущее дореволюционное издание. Слава богу, вовремя заметил пропажу и, добежав до мусорного бака, вернул раритет, чтобы спрятать на своей половине.

Копание в баке в те дни сделалось чем-то привычно-дежурным. Сижу, бывало, в редакции, а в мыслях: что сегодня отправлено в утиль? Книги? Фотографии? Что-то из одежды? Перед тем, как идти домой, обязательно подбирал по дороге палку, чтобы с ее помощью покопаться в помоечном содержимом. Боже, как хорошо стали жить! Народ выкидывал несношенную обувь, почти новые шмотки, не говоря о просроченной пище. Недаром пряжские бомжи в последние годы как-то посвежели и прибарахлились (об этом даже заметка в нашей газете выходила), так что я не очень-то выбивался из стройных рядов. Если бы не соседи, вообще не было бы проблем. Я не забывал озираться, и, когда кто-то из обитателей кондоминимума возникал поблизости, тут же удалялся. Потом, как правило, возвращался, чтобы обнаружить на дне, допустим, старые фото. В детстве Максима еще были в ходу фотографии (ныне-то сплошь электронные картинки), от них и избавлялись. От похвальных листов, полученных на олимпиадах, избавлялись тоже, как и от детских безделушек, взятых Максимом во взрослую жизнь. Однажды я выудил из помойки плюшевого медвежонка, которого укладывали под подушку перед сдачей школьных экзаменов (да и институтских тоже). Когда очистил талисман от налипшего мусора, от него словно пошло тепло. Как и семейный портрет кисти Монаха, медвежонок олицетворял безоблачную жизнь, время надежд, и что удивительного в том, что в носу захлюпало?

– Можешь объяснить, зачем все это выкидываешь?!

Рано или поздно я должен был задать вопрос, понятно, без надежды на вменяемое объяснение.

– Я стираю следы, – пожевав губами, ответил Макс.

– В каком смысле?!

– За время жизни мы оставляем после себя массу разных следов, будто грязными башмаками натаптываем в комнате. А комната после нас должна оставаться чистой, без грязи и ненужного барахла.

– И твои философы – барахло?!

– Не все, – последовал ответ, – Чоран – не барахло. Ну, еще пара-тройка, а вот остальные…

Короче, разговор в пользу бедных, оживший мертвец продолжил свое бессмысленное и беспощадное движение. Тибетские шаманы умели оживлять трупы, но плоды их многодневных медитаций не считались людьми: воскресали зомби, чья активность была лишь видимостью, обманом, сознательной деятельностью тут не пахло…

В виртуальном пространстве следы тоже стирались: Макс более года не притрагивался к компьютеру, а тут вдруг опять уселся перед экраном (что было хорошо видно через дверную щель). Уничтожал ли тот статьи, курсовые или что другое – оставалось тайной, я мог следить лишь за группами в соцсетях, где зомби был зарегистрирован под ником Max Master. Уже тут проглядывали понты, коих обладатель никак не скрывал, с презрением относясь к свальному греху, что царит «в контактах», «одноклассниках» и проч. Язвительный, мыслящий парадоксально Max Master не раз заявлял об этом инет-тусовке, собирая лайки меньшинства и вызывая скрежет зубовный сетевой толпы. И я с тревогой думал: что выложат на всеобщее обозрение?! Какой вербальный протуберанец вспыхнет на этом черном солнце, чтобы испепелить кусочек (а может, и изрядный кусище) мировой паутины? Только протуберанцев не наблюдалось, напротив, Максим методично вымарывал себя оттуда, где бурлило и изгалялось подобие жизни, где мельтешили картинки, реплики, видеоролики – воистину свальный грех! Оставлен был единственный след – зато какой! На популярном молодежном ресурсе, в одном из топовых чатов Max Master громогласно заявлял о том, что Сеть фактически захвачена хитроумным вирусом, который уже сидит в каждой электронной машине. Этот вирус под названием Diablo скрытен, обнаружить его невозможно, и он пухнет как на дрожжах, ожидая своего часа. А час близок, ой как близок! Набравшись сил, Diablo однажды подчинит себе электронные системы, но это еще полбеды. Беда начнется, когда вирус выскочит за пределы компьютеров и заразит мозги живых! Вот тут-то и кирдык цивилизации, каковую, если честно, не очень-то и жалко. Хотите спастись, хуматончики? Тогда делай как я! Не будьте жертвенными мухами, вырывайтесь из треклятой паутины, то бишь уничтожайте все признаки своего присутствия в ней!

Чат моментально всколыхнулся, последовали десятки отзывов от «прикольно!» до «crazy, заткни фонтан!», а самые тупые просили разъяснить месседж. Только Max Master с тупыми общаться не привык – хлопнув виртуальной дверью, он аннигилировал, исчез со всех горизонтов. Что меня, если честно, встревожило. Знаем мы это «Возвращаю билет Творцу!», проходили, как бы настоящей беды не случилось!

В тот день я получил нагоняй от главреда, углядевшего, что редакционный компьютер используется не по назначению. Мол, выпуск номера на носу, а вы как мальчишка развлекаетесь! Я тут же закрыл все аккаунты, пообещал, что утром материалы в номер будут на блюдечке с каемочкой, и заспешил домой. Приближаясь к помойке с подобранной, как обычно, палкой для ковыряния, вдруг заметил Макса с полотняной сумкой в руках. Я встал за ствол дерева, чтобы вскоре увидеть, как на дно бака грохнулась сумка с чем-то тяжелым. Макс с равнодушным видом отправился домой, только спектакль не кончился: к баку тут же подскочил лысоватый бомж с рюкзаком за плечами. Перегнувшись через кромку бака так, что на виду осталась лишь обтянутая тертыми джинсами задница, тот выудил сумку, запустил в нее руку – и я узнал белый ноутбук Макса!

«Вот те на! – думалось, когда торопливо семенил вслед за похитителем. – Слов на ветер не бросает, уничтожает признаки присутствия со всей серьезностью…» Я догнал бомжа у остановки, развернул к себе и взялся за ручку сумки.

– Отдай, это не твое!

– Как это – не мое?! – заюлил глазами лысоватый.

– А вот так! Отдай, говорю!

Бомж озирался, похоже, хотел воззвать к честным гражданам, только остановка была пуста.

– Так, урод, считаю до трех. Или отдаешь, или я тебя…

Наверное, он прочел в моих глазах нечто, исключающее спор.

Компьютер пополнил вещевое кладбище, собранное у меня в комнате, однако это было лишь предвестие бури. Та грянула позже, когда Макс обрил голову. По ходу бритья он порезался, в итоге череп украсили кровоподтеки (ни дать ни взять – абрек!). А главное, в таком виде отправился на улицу!

Я не сразу заметил отсутствие, все-таки тот неделями не выбирался на свет божий. И вдруг исчез! Я кинулся вдогонку, но увидел лишь, как за Максом захлопываются двери автобуса. Не дожидаясь транспорта, я отмахал бегом два квартала, быстро задохнулся и перешел на шаг. На следующей остановке вскочил в автобус, добрался до центра, да что толку?! Сын мог направиться в парк, мог спуститься в овраг на дамбе или податься в университет (что было наиболее логично). Представив, какой шорох в alma mater он может навести, я заспешил к Мальцевке.

Сердце екнуло, когда на Победе возле магазина одежды увидел небольшую толпу. Почему они здесь толпятся?! Из-за чего шум и гам?! Господи, лишь бы ничего не произошло!

Увы, уже произошло, как я понял, растолкав зевак. Двое слуг правопорядка, загнув Максу руки за спину, выводили того из магазина. Я тут же кинулся к ним, начал сбивчиво объяснять, мол, парень не совсем здоров, не надо его забирать!

– В отделении разберемся! – сурово отвечал один из слуг.

– Да не надо в отделение!

– А вот это мы решаем – надо или нет! Все, не мешайте!

Голый череп с красноватыми шрамами симпатии не вызывал, в глазах зевак уже читался приговор – виновен! Никто не обращал внимания на затравленный взгляд, что шарил по толпе, ища сочувствия. А вот фиг тебе! Натворил дел (а тот, конечно же, натворил), теперь отвечай по всей строгости закона! Толпа осуждающе гудела, в то время как Макса упаковывали в сине-белый уазик. Внезапно стало ясно: да его же абсолютно некому защитить! Ни один человек в мире не встанет между ним и безжалостной жизнью, которая будет пинать моего несостоявшегося Канта, пока до смерти не запинает!

– Так, называйте адрес отделения!

Я сунул в лицо полицейскому журналистское удостоверение.

– Победы, 33, – прозвучало в ответ. – А вы кем приходитесь этому хулигану? Родственник?

– Я его отец.

– А-а! – всколыхнулась толпа. – Так вы отец!

Минут десять отцу указывали на огрехи в воспитании, живописуя подробности преступления. Покупатели тихо-мирно выбирали обновы, и вдруг этот бритоголовый! Вбежал в салон, огляделся – и начал снимать с вешалок пальто, куртки и набрасывать на зеркала, расставленные по магазину. Продавцы возвращали вещи обратно, а тот не успокаивался, дойдя вскоре до норковых шуб. Когда терпение лопнуло, хулигана попросили на выход. И тогда он зеркало опрокидывает! Второе! Те падают, разлетаясь на осколки, посетители ломятся наружу от греха подальше, и вот итог!

Вокруг мелькали пунцовые лица, раскрывались рты, выкрикивая обвинения, я же думал о том, что зря успокоился насчет зеркал. Ничего не ушло, в зазеркалье Максу по-прежнему мерещилось нечто, повергающее в ужас. Или пробуждающее нестерпимый стыд? Я смотрел на возмущенную толпу, готовую за неимением виновника растерзать меня, и думал про тех, кто (возможно) наблюдает за родом человеческим из другого измерения. С каким презрением они на нас смотрят, с каким отвращением, господи…

Когда добрался до отделения, Макса уже оформляли по соответствующему ведомству. Быстро разобравшись, что к чему, правоохранители никаких резонов не слушали. Он же социально опасен! Он же грохнет кого-нибудь запросто, причем не будет за это отвечать! Кто будет? А вот вы, уважаемый, и ответите! Распустили, понимаешь, сумасшедших, разгуливают без намордника и жить людям мешают! Пока ожидали машину из Пироговки, я торчал возле решетки, за которой с безучастным видом сидел бритоголовый человек. «То, что должно произойти, – проговаривал я мысленно, – обязательно произойдет! Это был лишь вопрос времени! А тогда – почему ты переживаешь?! Почему тебя трясет, нерасторопный папаша?!»

– Хоть бы наручники сняли! – не выдержал я.

– Нет уж! – прозвучал ответ. – Целее будет!

С того дня начался другой этап жизни. Ты можешь долго ждать счастливого поворота судьбы, когда личность соберется из продуктов распада в целое и все вернется на круги своя. Однако точка сборки не нащупывается, нет того верстака, на котором можно стачать персону по имени Максим. А тогда уступай место тем, кто выправляет покореженные мозги промышленным способом. Верил ля я этим профи? Не очень. Я просто смирился, подчинился обстоятельствам, каковые сильнее нас…

* * *

В приемном покое получаю на руки джинсы, куртку, кроссовки, синюю футболку с номером 13 (сын любил это число), чтобы отвезти домой. Когда запихиваю одежду в пластиковый мешок, возникает ощущение, будто часть Макса увожу с собой. Дома, вместо того, чтобы спрятать одежду в шкаф, раскладываю на диване тряпочный силуэт, отдаленно напоминающий человека: куртка, футболка, джинсы… Нет только тела, оно выскользнуло из второй кожи, отправившись на перековку. Вернется ли оно другим? Или тело вообще ни при чем, думать следует о душе, которую перековать ой как непросто! Одежда еще пахнет Максом, его присутствие чувствуется в квартире, и я брожу из комнаты в комнату, как сомнамбула, ожидая, что сейчас зашумит вода в ванной, и оттуда выйдет мой нечесаный йети. Или бритый наголо йети, не суть, главное, чтобы вышел. Я не раз восклицал, мол, как ты мне надоел! А оказывается, привык к нему, мы сделались не разлей вода, даже нет желания проводить генеральную уборку, о которой раньше можно было только мечтать.

Еще один двойник смотрит на меня со странички паспорта, который везу в больницу. Максим Артемович Знаменский, такого-то года рождения, уроженец Пряжска, на фотографии – с широко раскрытыми сияющими глазами. Совсем молодой, а главное – здоровый! И опять захлестывает странное чувство: не хочется отдавать чужим свидетельство здоровья, залог нормальной жизни, возможно – успеха и славы. Другой частью мозга понимаю: какая, к черту, слава?! Но подсознание продолжает выписывать экзерсисы, прихотливой траекторией ускользая от беды…

– Повидаться можно? – задаю вопрос дежурному санитару, хмурому немногословному бородачу.

– Не положено.

– Почему?!

– Он в надзорной палате. Переведут в обычную – повидаетесь.

Проходит день, другой, а место обитания пациента не меняется. Я нервничаю, звоню на отделение прямо с работы, даже не выходя в коридор. Какой смысл? Происшествие в магазине аукнулось: в толпе нашлись те, кто меня опознал и дал ход скандальной истории. Еще бы: это же не выдумка, не сплетня, самая настоящая быль! А тогда не удивляйся нездоровому интересу коллег, что вроде проявляют сочувствие, а за спиной перешептываются: сынок-то на всю голову отмороженный! Говорят, продавщицу в меховом отделе едва не укокошил, ага, задушить хотел! Тут же делается умозаключение: вот из-за чего развод-то произошел! Помните нашу красу ненаглядную, дикторшу Зою с телевидения? Она же в другой город уехала, вместе с дочкой, потому что отморозок и их пытался душить! Мы-то думали, развелись из-за амуров Артема Валерьевича (очень уж актрис любит!), а на самом деле – вот оно как!

И что им сказать? Что отвечать Телешеву, который старается подбодрить юморной цитатой, мол, и его вылечат! И тебя вылечат! Даже не чувствует, что транслирует пошлость, если не сказать – глумится. Лучше ничего не отвечать, а уткнуться в экран компьютера и тупо ждать окончания рабочего дня. Я и раньше чувствовал себя отделенным, а тут вроде как сделался участником шоу «За стеклом». На меня глазеют, я привлекаю внимание, хотя между мной и любопытными зрителями – невидимая граница, и переходить ее, родные, не надо!

Редакционные новости теперь тоже – за стеклом. В городе разворачивается кампания против мэра, вскрываются злоупотребления, и некая подпольная типография штампует «Курочку Рябу» сотнями экземпляров, чтобы бесплатно раздать горожанам. А дамба?! Опять жителей частного сектора затопило после проливных дождей! Главред вспоминает, что когда-то писали про тамошних жителей, дает задание, я же отмахиваюсь, мол, пошлите другого! Да? Тогда хотя бы про Дудкина, чьи книжки… И про Дудкина не хочу! Переведите меня на должность корректора, чтобы я занимался грамматикой, пунктуацией, не вникая в тот бедлам, что царит в городе!

– Не понял… – вскидывает брови Субботин. – Вы ведущий сотрудник, корректорами у нас студентки работают! И что значит – бедлам?!

– Бедлам, – говорю, – это психушка в Лондоне. А если быть точным – госпиталь Марии Вифлеемской. Ну, Вифлеем, Бетлем, бедлам – чувствуете созвучие?

Главред начинает багроветь.

– Что значит – психушка?!

– То и значит. Жизнь в городе – натуральный Бедлам!

Зависает тяжелая пауза.

– Слышал про ваши проблемы… – нарушают молчание. – Но это частная жизнь! А здесь работа!

Однако текучка, горячие новости, жареные факты и прочая лабуда все дальше отодвигаются за стекло. А само стекло делается все толще, через него даже звуки перестают проникать. Выйдя из редакции, я не спешу домой – беспокоиться не о ком. И в мастерскую Монаха не спешу, и к травести. Пора реабилитироваться перед девушкой, ведь квартира свободна, да только ничего не хочется: мир утрачивает привлекательность, превращаясь в блеклый контур. Зато другой мир становится все рельефнее, четче, проникая в меня своими мерзкими щупальцами.

В тот мир отправляюсь на автобусе Nо11, что везет меня на окраину. Салон по преимуществу заполняют жители недавно выстроенного окраинного микрорайона; но за три остановки до кольца остается специфическая публика, отягощенная пакетами и сумками. Лица людей сумрачны, они молчаливы и вряд ли верят в то, что продуктовые передачи, призванные подкормить тела, хоть на йоту поспособствуют выправлению душ. И все-таки возят, толпятся у дверей отделений, где ждут лечащих врачей, чтобы жадно внимать скупой информации. Не радуют врачи, что, опять же, отражается на лицах; однако горестями не делятся, на обратном пути люди так же молчат. На этом фронте каждый погибает в одиночку; хотя меня, вообще-то, такое устраивает.

Пока езжу пустой, надзорной палате передач не полагается. Можно сказать, я праздношатающийся посетитель больничного сквера, по которому разбросаны здания из красного кирпича. Говорят, Пироговка когда-то служила пересыльной тюрьмой, в подвалах даже казнили осужденных. Врут? Возможно, подобные учреждения всегда обрастают нехорошими легендами, да и аура провоцирует: кирпич со временем потемнел, сделался почти черным, из-за чего корпуса выглядят мрачными монстрами, что прячутся среди кленов и тополей. Сейчас пора золотой осени, сквер расцвечен красным и желтым, только яркий природный колорит не в силах замаскировать творения рук человеческих. Когда же представляю кошмары, что царят за кирпичными стенами, вообще делается дурно.

Меряю шагами дорожки в сквере, пинаю разноцветную листву, а в мозгу всплывают истории одна ужаснее другой. Один проход туда-обратно, второй, и вот уже не выдерживаю, направляюсь к главному корпусу. Внутри длиннющий коридор, слева и справа многочисленные двери – вполне себе тюремная архитектура. Иду в самый конец, в тупик, где упираюсь в массивные железные двери на отделении, выкрашенные серой краской. Звонок не работает, приходится стучать, потом долго ждать, пока появится служитель ада. Бородатый санитар представляется подручным Вельзевула, что запер единокровного сына в одном из адских кругов, не разрешая взглянуть на него даже вполглаза! Потому что а) надзорный режим, б) время для посещений – два раза в неделю, в) разговор с лечащим врачом – раз в неделю. Все ясно? Тогда нечего мешать лечебному процессу!

Н-да, оставь надежду всяк сюда входящий…

И опять круги по скверу, листва и сигареты (ужасно много курю!). Среди желто-красного великолепия все время наблюдается, как нынче говорят, движуха. Вон парочка в больничных робах катит тележку с алюминиевыми баками, значит, скоро обед. Там больные грузят в пикап старую мебель, здесь убирают территорию, сметая павшие листья в кучи, а в зарешеченном вольере уже начинается прогулка женского отделения. Как там у классика? Всюду жизнь? Приближаюсь к вольеру и, глядя на женщин и девушек, что медленно передвигаются внутри, говорю себе: «Ничего особенного, у Макса обычное осеннее обострение! Все в жизни проходит, и это пройдет!»

Но проходит неделя, а ясности не прибавляется. Лечащий врач Арсений Борисович – юнец, вчерашний студент, брошенный на амбразуру, общаясь со мной, бормочет что-то невразумительное, мол, контакт не налажен, острое состояние и т. п. Все, что он может сделать – записать в свой конспект (он выходит на беседу с блокнотом) названия желтеньких и синеньких, которые до того употреблял Максим. Кто их прописывал? Ах, не помните… Зря, это крайне ответственное дело – подбор препаратов! Он пытается выглядеть специалистом, в чьих руках надежная и проверенная методика, только получается плохо. Заведующая отделением, седая прокуренная матрона, отбояривается тем, что у нее одних алкоголиков на отделении – полста, и каждому норовят спиртное в пластиковой бутылке передать! Может, я тоже планирую что-то подобное пронести? Ах, от меня передачи не принимают?! И правильно, от этих передач одно зло!

С точки зрения главврача Геннадия Васильевича, зло – это я вместе с моим удостоверением, потому что суюсь в область, в которой ни черта не смыслю. Они разберутся! Подберут нужную терапию! А пока не мешайте людям работать, освободите кабинет! Охранники тоже намекают, дескать, чего маячишь перед глазами? Своей работы, что ли, нет? Эти дюжие парни трудятся сутки через трое, то есть ежедневно меняются; но со временем все четыре смены меня срисовали, запомнили и начали выдавливать за территорию.

Очередной повод для выдавливания – поджог кучи с палой листвой. Наверное, это сделал кто-то из больных (а может, сами охранники подожгли), но стоило куче задымить, как ко мне трусцой направляются двое в камуфляже.

– Так, быстро за ворота! Быстро, быстро, сейчас будем вызывать пожарный расчет!

Несмотря на протесты, меня хватают под руки и буквально выносят с территории. Решетчатая калитка, обычно открытая нараспашку, захлопывается, следом клацает замок. Пытаюсь качать права, что-то кричу сквозь железные прутья, увы, без толку.

– Выгнали? – слышу голос за спиной. – Это еще ничего, меня вообще не пускают!

Обернувшись, замечаю сухощавого персонажа в лыжной шапочке и с рюкзаком за плечами.

– Феликс, – протягивает тот узкую ладонь, – Феликс Чехов.

– Прямо-таки Чехов? – пожимаю руку.

– Хотите верьте, хотите нет. Бывает, не везет людям с фамилией. Или, наоборот – везет? В общем, идемте отсюда, я все объясню.

Феликс движется впереди, напоминая руководителя туристической группы (шапочка, рюкзак), за которым тащится неофит. Хрен с ним, пусть будет Чеховым. Хотя лучше бы Вергилием стал, в этом посюстороннем аду нужен опытный проводник, иначе заблудишься…

Спустя несколько минут заходим в шалман неподалеку от автобусного кольца маршрута Nо11. Внутри полдесятка обшарпанных столиков, неприветливая буфетчица за стойкой, зато пусто, можно спокойно поговорить.

– Я тут уже освоился, все места вызнал. Где-то надо передыхать, верно? Особенно если дождь или метель…

– Зимой тоже дежурите?!

– Пока не приходилось. Но, возможно, придется. Как, составите компанию?

Я ненадолго задумываюсь.

– Хотелось бы до холодов вернуть сына домой. Надеюсь, осеннее обострение закончится…

Чехов машет руками:

– Наивный человек! Этим взломщикам мозгов все равно! Захотят – год продержат!

В рюкзаке нового знакомца имеются бутерброды, термос с чаем, видно, мужик подготовился к любым форс-мажорам. Только нужно у Веры (так зовут буфетчицу) взять по сто, и – сиди сколько влезет! Мы берем по сто, отхлебываем, после чего из рюкзака начинают вынимать разносортную полиграфическую продукцию, начиная от газет и заканчивая флайерами. Флайеры – это бумажные прямоугольники, на каждом из которых крупным буквами выведено: «НЕТ – КАРТЕЛЬНОЙ ПСИХИАТРИИ!» Зачем это? Ну, как же – надо ведь просвещать необразованную публику! Они же полные лохи, понятия не имеют о том, что творится за стенами таких заведений! Мое сердце падает вниз, я еще отхлебываю и задаю вопрос:

– Там что-то ужасное?!

В ответ звучит гомерический хохот, после чего на меня вываливают ушат информации. «Ничего не меняется, мой друг, ничего!! Как началось при моем тезке, Феликсе Эдмундовиче, так и продолжается по сию пору! А что началось при тезке?! А эсерку Спиридонову кто упек на принудительное лечение? Железный Феликс и упек! Гуманист, понимаешь, мог бы под расстрел, а он «истеричку» в Кремлевскую больницу, психику выправлять! Потом проблемы решали более простым способом, но при Хруще все продолжилось! Помните его перл? Преступников, говорил он, в СССР уже не осталось, а душевнобольных мы вылечим! Вылечим, ха-ха-ха! Насильственная госпитализация, бесконтрольное введение препаратов, и человека превращают в овощ!»

По окончании исторического экскурса требуется еще двести, далее погружают в кошмары Пироговки. История про санитарку, что пускала на отделение озабоченную солдатню, меркнет в свете того, что знает Чехов. Даже «Палата Nо6» меркнет, куда там великому однофамильцу! В Пироговке, с горячностью докладывает Феликс, одного пациента недавно залечили до смерти, не учтя противопоказания к препаратам! Человека колбасило так, что пена изо рта, а ему дозу увеличивают! А еще двоих довели до суицида, что стало предметом разбирательства комиссии Минздрава. А история побега? Псих по определению норовит сбежать из психушки, а тут целая орава, увлеченная буйным, ринулась за ограду. В итоге охрана догнала на автобусном кольце, избила беглых вместе с пассажирами, итог – очередное уголовное дело!

– Все так и было, – кивает Вера, единственная свидетельница беседы, – двое сюда забежали, укрыться хотели, – да не вышло! Охранники вломились, бедняг сразу мордами в пол, ногами начали пинать… В общем, ужас, до сих пор забыть не могу!

– Ну?! Я ведь правду говорю!

Феликс набулькивает из графина, я же пребываю в сомнении: открывать ли страшную тайну? В смысле, признаваться ли, что я – пресса? Сделав глоток, решаю повременить: Феликс и так обрел союзника и помощника. Он выдает пачку флайеров, отслюнивает десятка три газет и берет клятвенное обещание, что я их распространю.

– Нет, надо кое-что еще, чтобы вы окончательно убедились…

Он роется в бездонном рюкзаке, чтобы вскоре достать диктофон.

– Здесь свидетельства из первых рук! То есть беседы с теми, кто после выписки. Слушаешь – волосы дыбом!

Аппарат торжественно передают в мои руки, дескать, это надо обязательно прослушать. А через пару дней, когда опять встретимся, продумаем дальнейшую стратегию. Наша задача (Чехов делает акцент на слове «наша») – получить максимум информации и передать в соответствующую комиссию.

– Так вы не едете? – спрашиваю на остановке.

– Позже. Надо проверить одну дырку в заборе, заделали или нет.

Свидетельства поглощаю дома, выложив аппарат на кухонный стол. В первой записи голос глуховатый, речь с заиканием, но, в общем, все понятно. Это жертва родственников, парень не нашел общего языка со старшим поколением, что настрочили целый воз доносов сначала в диспансер, потом в Пироговку. Семейные скандалы, побеги из дому, бессонница, и вот уже на пороге добры молодцы в белых халатах, коих предупредили – клиент может укусить, выцарапать глаз, так что лучше применить превентивные меры. Они и применили, парень-то не выказал восторга насчет предстоящей поездки. Вначале стукнули по голове, потом связали руки, только в машине развязали, взяв обещание, что тот будет хорошо себя вести. А как хорошо вести, если тебя запихивают в дурку?! Когда попытался сбежать из приемного покоя, догнали, опять связали и что-то вкололи. «С того м-м-момента все как в т-т-тумане. В ванну запихнули, холодной водой окатили – и в п-п-палату. Хотя это было больше похоже на к-к-камеру, причем очень старой тюряги. Стены облуплены, рамы рассохлись, из щелей с-с-сквозняки страшные. В туалетах все к-к-краны текут, а г-г-главное, кабинки без дверей и даже без п-п-перегородок! Сидишь на т-т-толчке, опорожняешь кишечник, а на тебя десять рыл п-п-пялятся! Еда просто к-к-кошмар, вначале после каждого приема пищи б-б-блевал. Поем – и к унитазу! Потом п-п-привык. Мобильник сразу отобрали, никаких з-з-звонков! Хотя мне и не хотелось з-з-звонить этой сволочи, п-п-папаше с мачехой. Это же мачеха все п-п-подстроила, ведьма! А г-г-главное…» В этом месте пауза, слышно, как чиркает зажигалка и говорящий с шумом выпускает клуб дыма. «Что – главное?» – звучит вопрос Феликса. «Как-то ночью д-д-двое уродов меня т-т-трахнуть решили. Из моей же п-п-палаты! Еле отбился от у-у-уродов, а наутро пожаловался санитарам. Так мне ответили – они же б-б-больные люди, их п-п-простить нужно!»

Воображение тут же подставляет на место обладателя голоса Максима. Это его связывают, бьют по голове, заставляют испражняться на людях и принуждают поглощать еду, от которой выворачивает. Максим беспомощен, превращен в ничтожество, в таракана, в мелкую букашку!

Не выдержав, вскакиваю из-за стола и меряю шагами кухню. «Двое уродов решили трахнуть…» Дичь какая-то! Я представляю, как некие монстры в больничных робах, у которых от похоти каплет слюна изо рта, наваливаются на сына, вдавливают лицо в подушку, чтобы тот не кричал, и… Лучше присесть и опять включить диктофон, из которого раздается срывающийся женский голос. Мать-одиночка в свое время решила позвонить в службу доверия, чтобы рассказать о страхах, тревогах и проблемах с маленькой дочерью. Но угодила на операторшу соцопеки, что записала адрес и подняла на ноги полицию: караул, психотичка воспитывает малолетнюю! SOS, спасите ребенка! Увидев на пороге полицейских, мать была в шоке. Ах, не понимаете почему?! А вызовем-ка специалиста, пусть ваше состояние квалифицируют! Тут же – скорая из психушки, и вердикт: нужна госпитализация! Какая, к черту, госпитализация?! Я выплакаться хотела, уроды, а не в больницу просилась!! Ор, крик, потом под белы рученьки – и в Пироговку! Когда несчастная мать отказалась от обследования, ей пригрозили, мол, в ее крови могут обнаружить морфий или амфетамин, а тогда не видать ей дитяти как своих ушей. В итоге она все подписала, три месяца провалялась в больнице, поглощая (куда денешься?) психотропы, а в финале – лишение родительских прав!

Так, срочно выкурить сигарету. Потом еще одну, теперь спать-спать-спать! Но заснуть (это я знаю) точно не смогу, поэтому жму кнопку воспроизведения. Тема затягивает, засасывает, будто трясина, пробуждая в душе тупую злость. Вот чего в последнее время не доставало: тоска, хандра, депрессия – этого добра хватало, а злость была в дефиците…

Исповедь матери-одиночки заканчивается хлюпаньем и плачем. Кто там дальше? Ага, парень из РВК, иначе говоря – уклонист, горько пожалевший о своей попытке закосить. Ныне действует установка: гасить тех, кто не желает присягать Родине, так что в психбольницу того доставили прямо из военкомата. А в палате – зэки со стажем, которые под дурика работают, дабы наказания избежать. Для начала уклониста мордой о спинку кровати хряснули, потом за хавкой послали к настоящим психам. Он в чужую тумбочку полез, а на него всей палатой как накинутся! «Еще нас просили помочь определять буйных чуваков на вязки. Санитарки-то в основном бабы, сил не хватает, так они к нам: помогите, мол! Мы вяжем придурка, после чего ему укол – хуяк! Он в отрубе сутки валяется, ссытся под себя, ну, хуй знает что им там кололи. Но я бы не хотел на их месте оказаться».

Что ж так материшься, уклонист?! Уши вянут тебя слушать! С другой стороны, психушка – не институт благородных девиц, и там, не забывай, упрятан твой сын!

Ладно, завершаем прослушивание. Вопрос Феликса: «А тебе чего-нибудь кололи?» – «Не, таблетки давали, только я их в очко выбрасывал. Лишь один раз зэки для смеху заставили препараты сожрать». Феликс: «И что?» – «Спал весь день, и обед проебал, и ужин. То есть я просыпался, но встать не мог, тело будто ватное было. А главное, глюки полезли со страшной силой! Мне рассказывали, что я все таращился в пустой угол и орал: “Я ее боюсь!” Кого, спрашивают, боишься? А я кричу: “Там сидит моя смерть!” Они ржут, суки, говорят: “Ты хоть штаны надень, уебище, неприлично перед смертью в трусняке лежать!” Потом с трудом чифирем отпоили. Вставляет дико, лучше всякого, блядь, энергетика!»

Вскоре голоса сливаются в хор, который не поет, а стонет, если не сказать – вопиет из адских глубин. Вот вам Босх в полный рост, а вот Эразм Роттердамский в обнимку с Кеном Кизи. Впрочем, искусство с этим не справляется. Нет тут катарсиса, мать вашу, и быть не может! Есть бездонная мерзость ада, ответом которой – лишь святая злость, что все более меня захлестывает…

Самопальную газетенку Феликса распространяю в редакционном коллективе. Помимо откровенной жести (вроде той, что в диктофонных записях) там немало любопытного, например, можно узнать, что еще на Стоглавом соборе при Иоанне Грозном было решено «бесных» и лишенных разума помещать в монастыри. Туда же направлялись преступники, попы-расстриги, а еще инакомыслящие. Ту же боярыню Феодосию Морозову поместили в монастырь как «бесную», где она в скорости и скончалась. Царь Петр запретил ссылать сумасбродных в монастыри, приказал устраивать специальные госпитали, да не дожил до воплощения идеи. Зато спустя время создали «дома для умалишенных», куда помещали тех, кто подобно Чаадаеву, говорил не то, что нравилось властям.

Одним словом, можно почерпнуть информацию к размышлению – если захотеть. Так не хотят, твари, черпать! Телешев высказывается, мол, сейчас у здоровых забот полон рот, а ты нам сбрендивших Чаадаевых подсовываешь! А главред советует больше переживать за состояние дел в редакции, каковые из рук вон. Перекупить могут газету, а тогда весь коллектив – пинком под зад, других наберут!

– То есть вам эта проблематика неинтересна?

– Почему же? Интересна… В принципе. Но сейчас у нас другие приоритеты!

При встрече жалуюсь Феликсу на коллег (заодно раскрываю тайну). Визави в курсе, что эту тему повсеместно загоняют под плинтус, потому и приходится издавать «боевой листок» и устраивать пикеты. Не соглашусь ли я поучаствовать?

– Что будем пикетировать? – интересуюсь.

– А что угодно! Можно Пироговку, можно комитет по здравоохранению или органы выборной власти.

Что-то во мне сдвигается, иначе вряд ли вышел бы на Победу, где в особняке с колоннами расположилась администрация. Транспарант над головой гласит: «ТРЕБУЕМ ДОПУСКА ПРАВОЗАЩИТНИКОВ В ПСИХИАТРИЧЕСКИЕ БОЛЬНИЦЫ!» От входя в здание нас тут же отгоняет полиция, в итоге перемещаемся на другую сторону проспекта. Видно ли нас? Кажется, вначале в окнах маячат белые пятна-лица, потом исчезают. А главное, ветер: транспарант парусит, и я с трудом его удерживаю.

– Сейчас все раздам и подменю… – бормочет Феликс, рассовывая прохожим флайеры; их прочитывают на ходу, после чего, как правило, выкидывает в ближайшую урну. Наверняка среди них есть те, кто меня знает, только мне на это плевать. А Феликс талдычит как заведенный:

– Эти стационары закрыты для общественности! Более закрыты, чем тюрьмы! А работают там палачи в белых халатах!

Мысленно повторяю: палачи! – подстегивая ощущение большого смысла, что появился в жизни. Когда есть смысл – тоска уходит, а впереди маячит надежда. На что? Неважно: в куче, боевой-кипучей, поневоле на что-то надеешься, над мелочами задумываться некогда. Делай что должно, и будь что будет!

Жаль, на ночь лихорадочную деятельность приходится сворачивать. И – тут же накрывают мраки. При свете дня представляется: стоит распахнуть врата стационаров, изгнать оттуда зэков с уклонистами, уволить нерадивых санитаров, упразднить «вязки», обеспечить пищеблоки съедобными продуктами – что еще? Ага, туалеты человеческие оборудовать, и тут же воссияет солнце! Лица пациентов просветлеют, как и их измученные души, и они начнут рядами и колоннами выписываться из Пироговок. Ночью же благие намерения улетучиваются, словно дым. Ты приближаешься к зеркалу, загадочно мерцающему в полутьме, чтобы увидеть там бесчисленных мертвецов. Мертвецы не жалуются, не кричат, они безропотно молчат, чего-то от тебя ожидая. А ты ничего не можешь! У тебя нелепый транспарант на плече, в руках смешные бумажки, а это плохой инструментарий для воскрешения.

– Не получается! – разводишь руками, и те, кто с надеждой на тебя смотрел, поворачиваются и медленно удаляются.

* * *

Внезапно Феликс сворачивает работу. То есть перекладывает ее на меня, а сам уезжает в командировку. Ему нужно в столицу, проконсультироваться со старшими товарищами, ведь мы не одиноки в нашей борьбе. «Ах вот как?! А что ж вы раньше про старших товарищей…» – «Так проверял вас! Друг познается в беде, как говорится, а товарищ – в реальной деятельности!» Мне оставляют диктофон, чтобы я (если получится) продолжил сбор сведений о правонарушениях. А еще я должен наконец-то пробить публикацию в газете. «“Боевой листок” хорошо, но старшие товарищи настаивают на привлечении настоящих СМИ, вы уж постарайтесь!»

Он моментально преображается: рюкзака больше нет, шапочки тоже, вполне себе интеллигентный персонаж, никакой не турист. Если бородку и пенсне добавить – впрямь на Чехова будет похож! Когда провожаю Феликса в аэропорту, тот в приподнятом настроении, постоянно кому-то звонит (наверное, старшим товарищам), а одет ну прямо с иголочки.

– В общем, лозунг прежний: «Нет – карателям от психиатрии!» Ну и палачам, само собой. Ладно, прощаемся, а то опять звонят…

Когда тот исчезает за турникетом, наваливается тоска. Лозунги, протесты – все это хорошо в коллективе, пусть даже из двух человек. А так…

Нахлынувшее одиночество заставляет нарушить табу, то есть пойти на контакт в автобусе Nо11. Меня извиняет то, что заговариваю не с теткой, что с мрачной физиономией прижимает к груди авоську, а с миловидной рыженькой девушкой. Мол, какой контраст: вы – и конечная точка маршрута! Такие девушки не должны туда ездить, вам нужно совершать променады по проспекту Победы и позировать художникам!

– А я позирую, – звучит ответ.

– Кому, если не секрет?

– Художнику Монахову. Знаете такого?

Пряжск и впрямь большая деревня, в одном углу крикни «ау!» – в другом тут же отзовутся. Впрочем, это удача, повод распушить перья и наговорить кучу комплиментов моему другу, не забыв себя, любимого. Кажется, я видел набросок в мастерской Монаха, где запечатлена эта рыженькая. То есть не помню точно, но говорю безапелляционно: «Да, видел, хороший портрет!»

Лед отчуждения тает, я даже забываю о конечной точке, хотя уже пора выходить. По дороге к больничному скверу узнаю, что новую знакомую зовут Ольга. Но пока не спешу расспрашивать о мотивах ее приезда: и так на душе скверно, пусть это будет случайное (и – приятное) знакомство.

– Так, – притормаживаю у входа, – здесь нужно проявить бдительность.

– А что такое?

– Я на плохом счету у охранников. Мы с товарищем иногда тут протестуем, и они…

Ольга с удивлением на меня смотрит.

– С каким товарищем? С тем, что листовки всем раздает?

– Ага. Мы тут как два партизана в окружении врагов.

Ольга какое-то время молчит.

– Никакой он не партизан, – говорит сухо, – сайентолог, денежки отрабатывает. Фамилия у человека хорошая – Чехов, а на самом деле…

Холодный душ – мягкое выражение для фактов, что на меня вываливают. Мол, надоел этот Чехов всему персоналу как горькая редька! Ладно, если бы впрямь боролся за права больных, так он же доходное дело из этого устроил! Получает денежки из московского центра, изображает из себя борца, а на самом деле бизнес, ничего личного!

– Да откуда вам это известно?!

– Оттуда. Он руководству больницы предлагал ему заплатить, ну, за молчание. Но кто на такое пойдет? Вот и начал протесты устраивать…

Я замолкаю. Все срастается, но мозг отказывается воспринимать очередную кляксу в человеческом обличье. Нет, не получается быть людьми! Получается – дерьмом, отстоем, шкурой продажной, у которой ничего святого, а вот людьми – никак!

Дальнейшее общение не клеится, слишком тяжел обух, коим тюкнули по голове. Я провожаю глазами стройную фигурку, жду, когда та скроется за дверью главного корпуса, лишь затем плетусь на отделение.

За серую дверь меня по-прежнему не пускают. Разрешено видеть только Арсения Борисовича, то и дело подглядывающего в свой конспект во время беседы. К сожалению, пациент по-прежнему агрессивен. Персонал обзывает – следует взгляд в блокнот – ага, хуматонами! А еще утверждает, что знает, как сложится судьба каждого после его смерти! Мол, на всех составлены посмертные гороскопы!

– И что? – пожимаю плечами. – Я все это знаю!

– Бред какой-то необычный… Хотя он у вас вообще необычный. На философском факультете, говорят, учился?

– Учился, только к делу это не относится. Что предпринимать будете?

– Назначения уже сделаны, но препараты действуют не сразу, результатов ждать рано.

Вот и сиди в луже, в которую угодил. С одной стороны, беспомощные эскулапы, с другой – их супротивники, за хороший гонорар выводящие «карателей» на чистую воду. Тупик! Арсению Борисовичу я высказал все, что о них думаю (заодно и главврачу высказал), с Феликсом разговор еще предстоит. Я мысленно учиняю экзекуцию сайентологу, разбираясь по полной, но вскоре пыл улетучивается. К черту, оставлю буфетчице Вере диктофон – и пусть катится подальше!

Общаться хочется разве что с Ольгой. Судя по всему, та из здешних сотрудников, к которым я не расположен. А вот к ней почему-то расположен, даже жалею, что не взял телефон. Теперь что – опять в автобусе подлавливать?

Вечером решаю сделать хитрый маневр – звоню Монаху.

– Старик, я все знаю, – начинает тот, – и раньше знал, только говорить тебе не хотел.

– Деликатный… – бормочу в ответ. – Ладно, я насчет Ольги, что тебе позирует иногда. Хочу познакомиться с ней поближе.

Зависает пауза.

– Что тебе сказать? Хорошая девушка, жаль, в жизни ей не везет. У нее в Пироговке отец лежит. В нашем театре всю жизнь проработал, в постановочной части – декорации делал. Я с ним на этой почве и познакомился, эскизы рисовал к «Трем сестрам». Так у него лет пять назад с головой начались проблемы; на этой почве жена слегла, а вскоре и вовсе… Короче, наша рыжая одна осталась. Но не сдалась, борется! На психиатра учится, сейчас стажируется в больнице… А тебе, собственно, чего от нее надо?

– Мне? Ничего. Но за информацию спасибо.

Мне и впрямь ничего от Ольги не надо. На отделение к сыну та вряд ли поможет проникнуть, не те полномочия у стажерки, но сблизиться желание есть, оно стало даже сильнее. Ни Эльвира, ни даже Монах не поймет меня в полной мере, нет у них в составе крови того ядовито-горького соединения, что гуляет по моим артериям и венам. А вот у этой рыжей наверняка есть. Затертое выражение «мы одной крови» тут справедливо как никогда, а найти общий язык хоть с кем-то ну очень хочется!

Ольга вроде как не очень удивлена нашей встрече. Я брожу вокруг огороженной сеткой площадки, наблюдая, как меняют друг друга группы прогуливающихся больных, и тут моя рыжая с пакетиком в руках.

– Опять протестовать пришли? – улыбается (правда, осторожно).

– Да ну! – машу рукой. – Закрыта тема. Я к сыну сюда хожу. Но меня к нему почему-то не пускают.

Ольга молчит, перебирая что-то в пакетике.

– А я отца опекаю. На отделении мне тоже не рады, стараюсь на прогулке поймать.

Тут и становимся героями Киплинга, что волею судеб бродят по одним и тем же джунглям. Закон джунглей одинаков для всех, поэтому можно делиться тем, что скрывается от посторонних, живущих за пределами нашего густого, темного и страшного леса.

Ее отец оказался в страшном лесу неожиданно: жил – не тужил, делал декорации, случалось, сам же их монтировал. И вот в один прекрасный день, когда потребовалось выставить задник с расцветшими вишневыми деревьями (к Чехову, не к ночи будь помянут), он выставляет изображение утеса над Волгой, с которого должна броситься несчастная Катерина. Делает это в одиночку, ранним утром, после чего, усевшись в зале, ждет коллег и похвал за ударный труд. Между тем начальник постановочной части в шоке: мол, обалдел?! У нас не «Грозу» дают, «Вишневый сад»! Немедленно меняй декорации! Поле этого вначале отстранили от монтажных работ, потом от изготовления декораций, а там и вовсе уволили. Остался лишь рефлекс: собирать и разбирать все подряд, чем отец и занимался в домашних условиях, разбирая нужные вещи и собирая нелепые, никому не нужные конструкции. Когда он разобрал газовую плиту и квартира едва не взлетела на воздух, на пороге появились врачи. А дальше – пятый год в Пироговке с периодическими возвращениями домой…

В одну из встреч включаю Ольге записи на диктофоне. Наверняка она в курсе (хотя бы отчасти), и все же наблюдаю болезненные гримасы на лице.

– Это ужасно… – говорит после паузы. – Хотя ужаснее всего другое.

– Что же? – напрягаюсь.

– Наша беспомощность. Перед госпитализацией отец начал жаловаться на сердце: говорил, что там, внутри, испортились часы с кукушкой, надо бы добраться до них и отремонтировать. Пытался даже рассечь грудную клетку, потому и в больницу угодил… Только кукушка все так же кукует, хотя он на максимальных дозах. Да, он в палате на восьмерых, из окон сквозит, и душ на отделении сломан! Но вот починят душ, рамы заменят, переведут в отдельную палату – и что?! Кукушка перестанет куковать?!

Это верно: наивное сознание жаждет обустроить быт, перевоспитать персонал, обеспечить комфорт, а неведомая тварь будет продолжать свое зловещее кукование…

В кафе, где хочу оставить взятое напрокат имущество, встречаю двух молодых людей, что раскладывают за столиком до боли знакомые листовки. Один парень повыше, другой пониже, за спинами рюкзаки, на головах вместо лыжных шапочек – одинаковые красные бейсболки.

– Это твоя пачка… – проговаривает тот, что повыше. – А это моя.

– Моя толще! – возмущается напарник. – Так нечестно!

– Заткнись, а? Тебя кто на бабки вывел? Я! Значит, работай!

Я вступаю в разговор без агрессии, молодые люди тоже вполне открыты. Почему шеф отсутствует? А он в Москве задержался, говорит, там какое-то время поработает.

– Значит, он вас нанял? Как пионеров, всегда готовых к протесту? Интересно, вы за идею боретесь? Или работаете по жестким расценкам?

Осекшись, парни переглядываются.

– Да какие расценки?! – нарушает молчание низенький. – Бабосы – так себе! А сегодня дождь, между прочим, обещали! За что мокнуть-то?!

– Да заткнись ты! – обрывает его долговязый, после чего поворачивается ко мне.

– Мы за права, это самое… Протестуем, короче. Слушай, дядя, валил бы ты отсюда, а?!

Я вынимаю из кармана диктофон.

– Пламенный привет шефу! И передайте ему вот это!

Звучно хлопнув аппаратом о столешницу, выхожу вон. Зря не врезал, мелькает мысль, однако возвращаться бессмысленно. На улице осенняя хмарь, с неба и впрямь начинает капать, значит, бегом на остановку.

Внезапно зарядивший дождь быстро охлаждает вскипевший мозг. «Оставь их в покое, привыкай к царящему вокруг абсурду. Эти люди энергичны, готовы приложить энергию к делу, дабы заработать копеечку, они – плоть от плоти своего времени. А вот ты, придурок, из времени выпал, оторвался от пуповины, потому и состав крови у тебя токсичный!»

Очередная встреча с Ольгой откладывается: девушка занята, опекает приехавшего в Пироговку важного гостя. А еще ходит на лекции, которые читает гость, короче, ей не до меня. И к этому тоже нужно привыкать. Может, вы и собратья по несчастью, но молодым надо торить жизненную дорогу, пробиваться вопреки обстоятельствам, и ты не имеешь права это запретить.

Встречаемся на бегу, в больничном сквере, когда Ольга в наброшенной поверх белого халата курточке перебегает из одного корпуса в другой. Она чем-то расстроена, но на вопрос о причинах отмахивается, мол, неважно!

– Да что случилось-то? – не отстаю, двигаясь следом по запорошенной листвой дорожке. – Гость обидел?

Она внезапно останавливается.

– Можно сказать и так. Так ждала этого Ковача, а оказалось…

Когда слышу фамилию, мозг взрывается. Как Ковач?! Откуда Ковач?! Я скорее согласился бы с прибытием в наш занюханный город американского президента, нежели того, кто в моем полусне хвалил меня за умение разрубать гордиевы узлы. Недосягаемый персонаж, скорее фантом, нежели человек, и тут здрасьте, явился – не запылился!

– Ты сказала – Ковач?! – обретаю дар речи, почему-то обращаясь к девушке на «ты».

– Сказала. И что? Никакого толку от него, ничего нового, что он в своих статьях обещал!

Оказывается, не я один пропахивал информационные поля, ища поддержки, ординатор-психиатр занималась тем же. Но тщетно: обещанный выход из невидимого гроба, куда запрятана душа безумца, – все это бла-бла, досужие фантазии кандидата наук. На самом деле он возит чемоданами пилюли зарубежного производства, каковые будут испытывать на пациентах Пироговки, дабы шарики-ролики в заржавевших мозгах начали двигаться чуть быстрее!

В голосе Ольги сквозит разочарование, у меня состояние такое же. Казалось бы, что мне эта Гекуба? А поди ж ты – не забыл, хранил в памяти очередную соломинку, за которую ну очень хочу зацепиться…

– Так, – набухаю яростью, – он сейчас здесь?

– Пока да, – отвечают, – вечером уезжает.

– У кого он сидит? Ах, у главврача…

А что вы хотите от человека в состоянии аффекта?! Я ведь именно в таком состоянии, оттого и устраиваю сцену на грани приличия (а может, на грани абсурда).

Когда Ковач, коего сопровождаю от кабинета до машины, скрывается за тонированным стеклом, я продолжаю кипеть. Но стоит машине отъехать, как внутри образуется пустота. Я напоминаю ребенка, которому рассказали о том, что Деда Мороза не существует, а все подарки – дело родительских рук. То есть мне еще хуже: никаких подарков вообще не будет! Никогда!!

Смертельно уставший от разочарований и тоски, буквально сбегаю из сквера, чтобы вечером выкушать пол-литра «Пряжской», дойдя в итоге до глюков. Сидя в задымленном полумраке, представляю, как брожу по огромному кладбищу, где почему-то шевелятся могильные холмики. И надгробия покачиваются, и кресты, что означает: покойники еще не совсем того. То есть они уже в гробах, на должной глубине, но процесс пока не завершен, а значит, шанс вернуться к жизни не утрачен. Кто реализует шанс? Спросить не у кого. Ты двигаешься по кладбищенской аллее, почти привыкнув к шевелению могил, а вокруг пустота. Мертвенный лунный свет, двигающиеся оградки-холмики-плиты, черные деревья, отбрасывающие черные тени, и – никого…

Человеческий силуэт возникает внезапно, что пугает. Вроде ждал кого-то, чтобы задать вопрос, а появился человек – и душа в пятки! Впрочем, человек ли это? Силуэт приближается, тоже черный, но лица не разглядеть! Серое пятно вместо лица, блямба какая-то, говорить с таким бессмысленно!

– Почему же? – раздается голос (хотя рта у блямбы нет!). – Можем поговорить.

– С кем говорить-то?! – спрашиваешь ты с содроганием. – Я же тебя не знаю!

– Что ж, познакомимся. Вирус Diablo.

Фигура склоняет голову, ты же всплескиваешь руками.

– Какой, на фиг, вирус?! Он в компьютерах! В Сети, ну, и так далее…

– Для начала вирус подчинил себе электронные машины, это правда. Но ты забыл, что самое страшное – другое. Вирус ждал своего часа – и дождался. Он вышел за пределы компьютеров и заразил мозги живых!

И тут вспоминаешь про кирдык цивилизации. Каковую, насколько помню, кому-то было не очень жалко. Но тебе-то жалко! Больше того – представителям цивилизации надо еще вот этих, что шевелятся под тяжким спудом, оживить!

– Что же делать?! – лепечешь в полном отчаянии.

– Что делать… – Diablo вздыхает. – Еще спроси: кто виноват! Ладно, доставай свой диктофон, записывай рецепт.

Ты вынимаешь диктофон (точь-в-точь как у Феликса), хотя понятия не имеешь, как он оказался в кармане. Тычешь в кнопки, и вот наконец загорается красненькая лампочка с надписью REC.

– Все, я готов!

– Значит, воскресить хочешь… А какие у тебя полномочия? Разве ты имеешь право изгонять меня – вирус безумия? А может, это священное безумие?! Может, они правильно сбрендили, пожелав сбежать из вашего чудовищного мира?!

– Но это не рецепт, – продолжаешь лепет. – Это, знаете ли, приговор…

– Вот именно! Пока сами не станете похожи на людей, ничего не выйдет! А значит, эти, что в могилах, – мои!

И тут вспышка в мозгу: я знаю, что делать! Нужно самому забраться под могильную плиту и, скрестив ручки, там улечься. Это не подвиг, конечно, зато все по-честному. Легче самому свихнуться, чем род человеческий направить в должную сторону – в сто раз легче, в тысячу!!

3. Трепанация

– Итак, на чем мы остановились?

– Не помню.

– Зато я помню. На Осирисе.

Я молчу, и тогда мужской голос напоминает, что на прошлом сеансе я рассказывала, как коварный Сет заставил Осириса залезть в красивый короб, захлопнул его и бросил в Нил. Потом короб-гроб вынесло на берег, и над ним выросло могучее дерево.

– Дальше сама.

Но я по-прежнему бессловесна, завороженная вкрадчивым голосом, который меня гладит, ласкает и одновременно к чему-то понуждает. Я не вижу его обладателя, поскольку лежу на мягком диванчике (его тут именуют «кушеткой»). Вижу только подвесной потолок, состоящий из белых квадратиков с вмонтированными лампочками; еще слышу голос, медленно, будто змея, вползающий в мозг, чтобы выгрести его содержимое. Точнее, я сама должна выгребать, выговариваясь по полной, изымая из себя воспоминания, мысли, желания, чувства… Внезапно представляю: это голос Анубиса, сделавшего из Осириса первую в мире мумию. Но ведь Осирис – это я (в каком-то смысле), значит, мумией сделаюсь я! Пронзает понимание: вот зачем я здесь! Не зря, выходит, отпихивалась от мужиков в синих костюмах, на которых оставались темные пятна…

Натягиваю на запястья рукава халата и ухожу в глухую молчанку. Фигушки тебе, Анубис, буду партизанкой, которая ничего никому не скажет!

– Хорошо, давай о другом. О чем расскажешь?

О чем? Да о чем угодно, лишь бы не чувствовать холод саркофага, куда погрузят мумию, чтобы прихлопнуть стопудовой крышкой и похоронить навсегда! Ладно, расскажу про Степаныча, как награды с него срывала. А потом про ледяную принцессу поведаю; про дракона, возжелавшего ее проглотить, ну и про крыс с желтыми глазами, что в тоннелях метро шныряют. Что еще не вытащено из закоулков памяти? Ага, не вытащен астероид, летящий сквозь холод и мрак ближнего космоса, медленно, но верно продвигаясь в космос дальний. В какой-то фантастической книжке я прочла, что улетающий к звездам космический корабль не должен выпускать из виду родное Солнце, иначе его просто не найдешь, а значит, нельзя будет вернуться обратно. Вот и я, одушевленный астероид, стараюсь не выпускать из виду родное светило. А не получается! Удаляюсь все дальше, Солнце делается все меньше и вскоре становится неразличимым на фоне других пылающих шаров…

– Много читаешь? – слышу во время паузы.

– Раньше читала. Сейчас больше фантазирую.

– Понятно. Ладно, это следствия. А мне нужно… Вот что в последнее время больше всего обидело?

Что? Многое обижало, и не выберешь, кто сильнее надавил на мозоль! Хотя… Неожиданно вспоминаю, как стояли с Катей у парадной, куда требовалось войти. Накануне мы тут уже были, но застали только неприветливую молодую женщину в халате.

– Зачем он вам? Ах, на прием… По-моему, он сейчас не принимает.

– А в объявлении сказано: принимает. Запишите нас, а? Я могу вперед заплатить!

Катя засуетилась, полезла в сумочку, а женщина дернула плечом, мол, я не бухгалтер! Вот вернется завтра из командировки ваш Ковач, с ним и разбирайтесь! Ежу было понятно: нам не рады, так нет же – Катя раскрыла папку с моими рисунками! Поглядите, девушка художественную школу посещала, а в объявлении было сказано: такие способности приветствуются!

– Кошмар… – пробормотала женщина, бегло просмотрев рисунки. И, посоветовав зайти завтра, захлопнула дверь.

Я упиралась, однако Катя была непреклонна: пойдем, и все! На следующий день стоим у парадной, откуда выходит тот, чье фото мне показывали. Почему-то оглядывается на окна второго этажа, мнется и говорит, что не может принять. По идее, я должна испытать облегчение, а испытываю – боль. Как же так?! Я наступила на горло собственной песне, пересилила страхи, неприязнь, как их там… Ага, фобии! Пересилила и пришла, а этот, который объявления развешивает, – не желает иметь со мной дело! Катя лебезит, жалуясь на тараканов в моей башке, я же страшно обижена. Я сама – таракан, ноль без палки, ничтожество безмозглое, что еще раз подтверждает человек, которого я сочла крутым, необычным, выдающимся! В моих видениях он представал капитаном корабля, который знает маршрут в благословенный край, где ставят на место съехавшие крыши и где шарики не забегают за ролики! А на самом деле?! Обманщик, прохиндей, а может, трус, испугавшийся того, на что замахнулся…

Рассказываю с мстительным удовольствием, распаляя обиду, будто ранку расковыриваю. Голос молчит, то есть меня внимательно слушают. Тогда еще поддадим вруну, писавшему про отчуждение души от мира и про какой-то метафизический аутизм. Сволочь, брехло, ненавижу!

– Тише, тише… – вступает голос.

Да куда там! Разойдясь, ору на невидимку, что сидит в головах и мной рулит. «Ты, обладатель голоса – такой же, ничем не лучше! А может, ты и есть этот самый Ковач?! Ха-ха-ха, угадала! Надо же, обмануть решил, лекарь хренов! Отказался в свое время?! Так вот теперь я от тебя отказываюсь!»

Тут же распахивается дверь, в кабинет заходит усатый парень в белом халате и, присев на кушетку, прижимает меня к ней.

– У вас все в порядке? – спрашивает.

– Обычный перенос, – отвечает голос, – на первых порах типичная реакция… Ладно, на сегодня хватит.

Спустя минуту невидимка обретает человеческий облик. Аккуратный пробор светлых волос, тонкие золотистые очки, худощавое лицо. На Ковача совсем не похож, похож на моего директора школы (обычной, не художественной), правда, тот не надевал белого халата. И про переносы не говорил, а тут второй раз уже произносят слово, обозначающее непонятно что. В прошлый сеанс оно тоже звучало, тогда меня так заколбасило, что чуть кушетку не разломала. Матом орала на «директора», чье имя-отчество никак не запомню, а почему? Потому что про шрамы начал выпытывать, а я в отказ пошла. Не хочу, запрет! Он же настаивал, ну и получил – я сама превратилась в дракона, готового рвать с корнями светлые волосики и топтать ногами золотистые очки. Тогда тоже был санитар, что пытался успокоить ожившую мумию, ревущую будто пожарная сирена. Позже я решила: теперь фиг пустят на кушетку, а поди ж ты – опять уложили!

– Про этого Ковача откуда узнали? – звучит неожиданный вопрос.

Уже стоя в дверях, пожимаю плечами:

– Его Магдалена разыскала, у нее спрашивайте.

– Магдалена?!

– Катя, какая разница?

Следует пауза.

– Да, конечно… Ладно, спрошу у твоей матери. Таких лекарей наказывать нужно – по закону!

Только мне наплевать, злость испарилась, осталась лишь слабость в теле. После лежки в кабинете всегда накатывает расслабуха, хочется одного: добраться до палаты, рухнуть на кровать и, натянув на голову одеяло, отключиться.

Одеяло у меня классное, из синтепона; и кровать удобная и просторная. В палате туалет, душ, мягкий коврик на полу, а главное, я тут одна. В других больницах, по словам Кати, пациенты теснятся в палатах по семь-десять человек, я же пребываю в счастливом одиночестве. Да, решетка на окне, но какая! Фигурная, изящная, с узором, напоминающим ворота Зимнего дворца. Я помню этот узор, срисовывала его на одном из занятий на даче Шишмарева, словом – живи и радуйся! Что мешает? Прежде всего – пожар в голове, который вроде как потушен, пламя не рвется из окон, но головешки пока дымят. А если плеснуть бензинчика, как на сегодняшнем сеансе? Тогда моментально вспыхиваю, готова сжечь себя и окружающих. Еще мешает черный глазок под потолком. Он висит высоко, не допрыгнешь, хотя допрыгнуть хочется, чтобы набросить на глазок полотенце. Да что там – одеяла синтепонового не пожалела бы, лишь бы закрыть всевидящее око.

Что око всевидящее, я поняла во время самой первой беседы, когда сидела в кабинете главного врача (опять же, не помню имя-отчество). На одной стене там висел большой портрет бородатого мужика, которого я посчитала Львом Толстым, о чем тут же поведала хозяину кабинета. Оказалось, это знаменитый мозговед Бехтерев. Потеряв к нему интерес, я обратила внимание на панель из небольших телеэкранов, висевшую на другой стене. Экраны, объяснили, обеспечивают возможность круглосуточного контроля. За каждым глаз да глаз, короче, так что форс-мажор полностью исключен.

– Кто исключен? – не поняла я.

– Ситуация с неблагоприятным исходом, – уточнили для тупых. Но я, хоть и тупая, а не люблю, когда за мной подсматривают с утра до вечера. В душ с туалетом глазок не заглядывает, конечно, но все равно неприятно. Зайдя в палату, шарю глазами по углам, только ничего длинного (вроде швабры) не вижу. Тогда просто показываю камере язык и ныряю под синтепон.

Мою отключку трудно назвать сном, я просто выпадаю из реальности. Куда? Об этом лучше спросить тех, кто назначил кучу новых препаратов. За их регулярным приемом следит усатый, что вжимал меня в кушетку, он типа главный санитар. Хотя даже он не может проконтролировать вихри в моем мозгу. Я буквально вижу маленькие смерчи, что кружатся под черепной коробкой и бьются в нее изнутри, ища выхода. Фигушки вам, не пробьетесь! И тут очередной невидимка берется помочь, проведя трепанацию черепа. Не надо трепанации! А бархатный голос ласково отвечает:

– Надо, Майя… Надо!

Следом раздается визг циркулярной пилы, кажется, именуемой «болгарка». Ее приближают к голове, пила внедряется в кость и движется по периметру. Мать вашу, больно-то как! Но невидимка неумолим, он должен закончить свою адову работу, то есть сделать круговой пропил. И только он завершает круг, как изнутри: ба-бах! Мозговой смерч буквально выносит выпиленную часть черепушки, будто пробку из-под шампанского!

– Господи, говорила же: не надо!!

А смерч уже гуляет по комнате, подхватывая тапочки, ночную рубашку, вырывает даже привинченное к полу креслице и бешено его кружит. Но затем вдруг уплотняется, чтобы превратиться в силуэт человека во флотской форме.

– Здрасьте, приехали! – говорю. – Выходит, это ты стучался изнутри?!

– Выходит, я, – отвечает Капитан. Силуэт вырастает до потолка, задевает всевидящее око, чьи обломки тут же падают вниз.

– Вот это правильно! – говорю. – Но ты ведь не за этим пришел?

– Не за этим, конечно. Хочу узнать: не растрепала ли ты обо мне? Сумела ли скрыть нашу тайну?

– Пока не растрепала. Но этот перец в золотистых очках очень достает, вроде как проводит трепанацию. В следующий раз могу не выдержать!

– Как это?! Должна выдержать, ты же партизанка!

Когда раздается стук в дверь, силуэт начинает метаться по комнате. В туалете такому не спрятаться, приходится просачиваться сквозь ажурную решетку, чтобы скрыться за окном.

– Запомни: обо мне молчок! – доносится снаружи, и я опять возвращаюсь в реальность.

Входит усатый, у него в руках пластиковая таблетница, где по ячейкам разложены препараты. Глотаю лекарства, запиваю, открываю рот. Обычно санитар безмолвно исчезает за дверью, но в этот раз просит выйти на полчаса – положено сменить белье. Если честно, я бы и на старом повалялась, только спорить не принято: упрешься рогом, подчеркнутая вежливость тут же кончится. У двери оборачиваюсь, вижу под потолком невредимый телеглаз и тихо вздыхаю: жаль, что это был глюк…

Такие же глаза висят в коридоре, по которому я шатаюсь взад-вперед. Под ногами сиреневый палас, поэтому мои шаги бесшумны, как у кошки. Одинаковые двери, выкрашенные в приятный салатовый цвет, закрыты, и это хорошо. Ни с кем не хочу общаться! И если какая-нибудь дверь внезапно открывается, тут же упираю взгляд в палас. Ни одного лица не запомнила; да и не хочу никого запоминать!

Иногда приближаюсь к кулеру, что в конце коридора, беру из стопочки пластиковый стаканчик и жадно пью. От новых лекарств жуткая сушь во рту, поэтому один стакан – не выход, два или три употребляю. И в столовой требую дополнительно чай или компот, мучимая непреходящей жаждой. Жажда, объяснили – временная побочка, от чего не легче, бывает, даже ночью таскаюсь к кулеру. А вот в курилку не захожу. Была там лишь раз, в ночное время (когда пить ходила). Курилка большая, отделанная кафелем в цветочек, там тоже всевидящее око и такая же ажурная решетка на большом окне. Когда снаружи наблюдают валящий из-за решетки дым, наверное, недоумевают: там пожар?! Или на плите что-то подгорело?! Невдомек им, что здесь публика с вывихнутыми мозгами, причем те, кому повезло.

– Повезло тебе… – сказала как-то официантка в столовой. – В обычной больнице питалась бы отбросами, а здесь и еда человеческая, и обслуживание как в ресторане!

Это у нее я требую чаи с компотами, и она беспрекословно приносит. И впрямь повезло, что Катя подчеркивает при каждом визите: мол, в частную клинику тебя определила, а не в государственную истребиловку! Считай, отель пять звезд! А дальше, как обычно, про негодяя, с которым сцепилась за деньги не на жизнь, а на смерть.

– Он же, сволочь, не хотел давать! Когда услышал, сколько лечение стоит, даже заорал: я, мол, деньги не печатаю! А я ведь знаю: для него это копейки, просто жмот, каких свет не видывал!

Утерев выступившую от ярости испарину, она вопрошала:

– Ты хоть представляешь, сколько это стоит? За каждый чих надо платить! Я вот сейчас к доктору пойду на консультацию, так даже за это берут!

О визите Кати сообщают во время послеобеденного отдыха. Из-под одеяла вылезать не хочется, но я вылезаю и плетусь в холл, где на кожаных диванах происходят встречи с родней. Уже побывав на консультации, Катя чем-то озабочена, наверное, опять ободрали как липку. Ах, сделали выговор за Ковача?! Извини, это я проболталась. Сама же дала согласие на сеансы психоанализа, вот и расхлебывай!

– Ну да, сама… Может, рановато взялись за этот анализ?

В ответ пожимаю плечами. Я туплю, пришибленная препаратами, и мне, по большому счету, все равно – болтать языком на кушетке или просто отлеживаться в палате.

– Ладно, хотя бы про лавру помалкивай. Как вообще состояние? Как обстановка?

Почему-то не хочется шевелить языком, выдохлась на сеансе. Да и что рассказывать? Как в палате возникает усатый санитар, если застрянешь в туалете? Как мучает жажда? Или о тех незримых тенях, что бродят вместе со мной по сиреневому паласу и которых я не замечаю?

– Здесь нет зеркал, – неожиданно говорю.

– В смысле?! – напрягается гостья.

– Вообще нет. Ни в палате, ни в коридоре, даже в туалете нет… Странно.

Лицо Кати искажает болезненная гримаса.

– Слава богу, что нет! От этих зеркал одно горе!

А я опять натягиваю рукава свитера на запястья. Почему-то мне больно и страшно, я бы очень не хотела касаться этой темы на сеансе. Но, чувствую, придется…

* * *

Отдушиной становится возможность рисовать. Здесь это называют арт-терапией, даже табличка такая висит на двери: «Кабинет арт-терапии». Карандаши, бумага, кисти, краски – всего в избытке. А главное, никто не жадничает, если прошу дополнительный лист, чтобы присобачить его справа или слева. Мне по-прежнему не хватает листа, я постоянно вылезаю за рамки первоначального замысла, но если у Шишмарева за это ругали, то здесь – пожалуйста! И за цвета не ругают, могу хоть багровый, хоть густо-фиолетовый, хоть иссиня-черный колорит использовать, никто слова не скажет. Напротив, арт-терапевтка, моложавая и бойкая толстушка, внимательно всматривается в мои рисунки, после чего забирает и куда-то уносит. Однажды я видела, как она входит с моими рисунками в кабинет главврача, который заодно и мой лечащий врач.

– Это я добилась! – похвасталась Катя в один из визитов. – Пусть сам тобой занимается – за такие деньжищи!

У кабинета тоже табличка с именем-отчеством, что никак не запомнятся. Казалось бы, Эдуарда Борисовича Карлова только безнадежный дебил не запомнит, и я какое-то время держу ФИО в памяти. Но стоит войти в кабинет, как все вылетает из головы, похоже, я безнадежна! Бехтерева, что на стене, помню (хотя он на фиг не нужен), а лечащего врача – нет! Тот, правда, не парится по этому поводу, говорит: адаптация к препаратам, вроде моего желания выпить всю воду из кулера. Врача больше глюки интересуют и голоса в башке. Еще мучают?! Тогда распоряжусь, чтобы дозировочку увеличили. Однажды он вызвал моего невидимку, чтобы вместе с ним устроить перекрестный допрос, когда я едва не сдала Капитана, про которого пока ни гу-гу. В другой раз начал мои рисунки перебирать, вопрошая: что, мол, подвигло такую цветовую гамму выбрать? А дракон откуда появился? Собралась было про Петропавловку рассказать, когда под звуки карильона чуть ужас не случился – и вдруг ослабла! Бывает так, что внезапная апатия накатывает, когда я скукоживаюсь и хочу одного – под одеяло.

– Хорошо, отдыхай. Мы никуда не торопимся, верно? И завтра, не забудь – у тебя сеанс!

В такие моменты сожалею об отсутствии зеркал. Да, много гадости от них, но ведь и возможность летать появлялась! Мы с моим отражением весь Петербург могли облететь, как ночь – так кружим над шпилями и ангелами, и в груди все заходится от восторга. А тут можно разве что таращиться в окно, где за ажурной решеткой виден теннисный корт. Вокруг глухие стены домов (кажется, их именуют брандмауэры), посредине – огороженная зеленой металлической сеткой площадка, усыпанная желтыми листьями. Листья летят с окружающих площадку тополей, потому что – осень, и теннисистов на площадке нет, сезон закончился. Иногда площадку поливает дождем, налетает ветер, чтобы раскачивать редеющие тополиные кроны, и – ни души. Наверное, летом тут толпится народ, слышен стук мячей о ракетки, короче, жизнь бьет ключом. А сейчас – тоска, так что лучше задернуть штору и забыть о заоконном безрадостном мире…

Трепанация между тем продолжается: крышка черепа вскрыта, теперь в содержимом мозга можно нагло копошиться и шарить там руками. Наконец-то я запомнила, что невидимку зовут Игорь Львович, правда, от того не легче. Львович по-прежнему хитро подталкивает меня в темный лабиринт памяти, где на узких дорожках сплошные мины: то одна бабахнет, то другая, поэтому в начале каждого сеанса всегда сопротивляюсь. Кому охота бродить по лабиринту, где еще и подорваться можешь?! Но обладатель бархатного голоса стелет мягко-мягко, делая так, что я сама загоняю себя в ловушку. А тогда черт с ним, отпустим тормоза и – вперед!

Для начала выплескиваю неприязнь к Варваре, прожорливой воровке, которую не раз мысленно топила в ванной. Та любила поплескаться в ванной, причем дверь оставляла открытой – на всякий пожарный. Так вот я воображала, как вхожу туда, чтобы увидеть распаренную красную рожу среди белой пены. На роже написано недоумение, дескать, что тут забыла?! А я приближаюсь и обеими руками голову – под воду! Бульки, хрипы, только я не обращаю на это внимание, нажимаю на голову до тех пор, пока жирное тело, едва уместившееся в ванне, не обмякнет.

– Это всего лишь воображение? – слышу вопрос. – Или были попытки?

– Какие попытки?! Она бы сама меня утопила!!

– Ясно, продолжай.

Меня тошнит воспоминаниями, я их вроде как выблевываю, а тогда вылетает все подряд. Раз – и вылетел ремонтник, что меня чуть не изнасиловал! Рассказываю, как тот присматривался, отпускал шуточки, выбирая момент, а потом бегал со пущенными штанами, пытаясь ускользнуть от озверевшей Кати и ее тряпки. Вначале это обычный словесный понос, затем откуда-то из глубин души поднимается забытая обида, ощущение, что ты – униженное и оскорбленное чучело, необходимое лишь для удовлетворения чьей-то похоти…

– Ну? Чего замолчала?

«Чего, чего… – думаю, – сочувствия хочется, Львович безмозглый!» А тот задает очередной дурацкий вопрос: не испытывала ли я встречного желания? Я подпрыгиваю на кушетке. Желание?! К этой твари?! Однако Львович ни капли не смущен и укладывает обратно. На этот раз взрыва (или переноса?) не происходит, я тупо подчиняюсь. И (опять же, тупо) докладываю про мою порнографическую живопись, когда пыталась изобразить волосатых мужиков, лапающих женщин, коленно-локтевое соитие, дошла даже до группового секса! Чувствую: невидимка Львович прямо заерзал на стуле, и опять вопрос: ну здесь-то желание пробудилось? И что отвечать? Что меня вело не столько желание, сколько провокатор, живущий в моей голове? Но я же обещала никому о нем не говорить!

– Обещала, обещала! – раздается укоризненный шепот. – Но сейчас, похоже, сдашь меня с потрохами!

– Нет, – отвечаю мысленно, – не сдам! Скажу лучше, что хотела лечь перед первым встречным и раздвинуть ноги!

В итоге всех ублажила: Капитан прошептал, что я молодец, а Львович, исчеркав полблокнотика, высказался, мол, двигаемся в правильном направлении!

А в правильном ли? Посоветоваться не с кем, я тут абсолютно одна, так что хочешь не хочешь, а приходится замечать тени, что движутся по больничному коридору. Одна из теней – дылда с висящими паклями волосами, одетая в красный спортивный костюм. Выйдя из курилки, дылда замечает любопытный взгляд и направляется ко мне.

– Ты как предохраняешься? – спрашивает с ходу.

– От чего?! – удивлюсь.

– От СПИДа, естественно! Они хотят меня СПИДом заразить, только хрен получится! Тебе уколы делают?

– Нет, на таблетках пока…

– И правильно! На уколы не соглашайся, иначе подхватишь заразу стопудово!

От нее несет табачищем, как от пепельницы, однако она тащит меня обратно в курилку. Выбрав место в углу, куда не добивает камера, дылда закуривает и, склонившись к уху, горячечно шепчет, мол, ее давно хотят заразить! Вначале иностранные мужья, потом наши тем же занялись. Решила в больнице спрятаться, так и здесь покоя нет!

– Ты была замужем?

– Сто раз! Ну, семь точно была. Один был немец, другой америкос, третьего забыла… А-а, вспомнила: африканец! Из Марокко!

– Негр?

– Не, араб. Кстати, меня Зиной зовут. А тебя как?

Узнав мое имя, дылда Зина предлагает дружбу. Точнее, покровительство, поскольку я тут без году неделя, она же давно торчит и все подводные камни назубок выучила.

– Главное, на приставания мужиков не отвечать. Надо же – смешанное отделение устроили! Мужиков с нами вместе держат!

– Здесь есть мужики?!

– Конечно! В основном такие… – Зина сгибает пальцы, изображая кавычки. – То есть не совсем полноценные. Но есть и настоящие маньяки, с ними надо держать ухо востро!

Вспоминаю, что среди мелькающих в коридоре и курилке теней вроде проявлялся мужской пол. Но если раньше его присутствие (как и отсутствие) было по барабану, то теперь наматываю на ус полученное предостережение.

– В обычных-то больницах мы с мужиками по отдельности, – пыхает дымом Зина, – но здесь понты: психушка нового типа с отдельными палатами и прочей хренью. Тебя на кушетку укладывают?

Киваю, мол, еще как укладывают!

– И меня пытались. Но я им такого про своих мужей наговорила, что у врача уши в трубочку свернулись! Отказались, короче, чисто химией по мозгам бьют.

Хотя от дыма мутит, я не ухожу, наслаждаюсь роскошью общения. Вообще-то я боюсь общаться, вижу в окружающих опасность, но, если начинаю – от меня не отлипнешь.

– Скажи, Зина… А быть замужем – это хорошо?

Зачем об этом спрашиваю? Сама не понимаю; а еще меньше понимаю раскатистый хохот, раздающийся изо рта с желтыми прокуренными зубами.

– Ну, сказанула! Чего ж тут хорошего?! Они же никого не любят, мужики! Ладно, немцы, чего с них взять? Всегда были врагами, ими и остались! Или америкосы, тоже сволочи еще те! Но свои-то почему такие?! Не любишь – так и скажи: не люблю, пошла вон! Так нет же, сюси-пуси, изображают заботу, прикидываются, а сами, заразы, налево смотрят! Только зазеваешься – он уже в чужой койке, гад! А из чужих коек приносят что?

– Что приносят? – не врубаюсь.

– СПИД! А кто им болеет, хуже психа, он вроде как чумной!

Зина расширяет мое сознание, помогая выстроить оборону против непонятного и страшного мира. Чем ее отблагодарить? Тумбочка пуста, поскольку в понтовой больнице передачи запрещены, и так всего навалом. О, я нарисую ее портрет! Поначалу Зина машет руками: на фига козе баян?! Но, услышав, что у нее фактурное лицо, отмякает.

– Фактурное – это какое?

– Необычное. Такое лицо хочется рисовать, одним словом.

– Ну, если так – валяй… Когда начнем?

Договариваемся на завтра, однако планы сбивает главврач Эдуард Борисович, что устраивает сборище пациентов вместе с родственниками. Я выпустила из виду, что в холле давно красуется приглашение на лекцию «История психиатрии и современные методы лечения». Об этом и Катя говорила, мол, жалко, не попаду!

Короче, после обеда всех настойчиво приглашают на кожаные диваны. В холле куча народу, не поймешь, кто местный, кто родня, и все таращатся на стену, куда спроецирован кадр с названием сегодняшнего мероприятия. Пока Эдуард Борисович суетится у проектора, мы с Зиной пристраиваемся на последние свободные места. Наконец зал полон, все затихают, и на стене появляется картина с кораблем, где по борту надпись – Narrenschiff.

– На таких кораблях, – докладывает лектор, – в прежние эпохи возили по морю-океану психических больных. Многие думают, что «Корабль дураков» – плод литературной фантазии, но это не так, подобные корабли и впрямь существовали, возя своих пассажиров из города в город и нигде не оставаясь навсегда. Дело в том, что в те времена умалишенных вообще изгоняли за пределы городов, и бедным изгоям оставалось лишь скитаться по отдаленным селениям, где их могли и побить, и убить.

Следующий кадр показывает рисунок человека, прикованного цепью к стене. Это, как вещает доктор Карлов, еще один вариант средневекового отношения к душевнобольным, коих, будто собак, сажали на цепь.

– Помните, что писал классик? Посадят на цепь дурака и сквозь решетку, как зверка, дразнить тебя придут! Что вовсе не преувеличение художника, это чистая правда! В Германии в стенах башен, где содержались больные, проделывали зарешеченные окошки, через которые любой желающий мог наблюдать за жизнью прикованных цепями безумцев! Из этого даже бизнес делали, например, в Лондоне буйно помешанных показывали за один пенни!

Ерзающая рядом Зина внезапно задает вопрос:

– А пенни – это сколько?

– Это немного, – звучит ответ, – но, если учесть, что желающих поглазеть было много, годовой доход заведения достигал примерно 500 фунтов стерлингов.

– Так, может, и нам так сделать? – не унимается соседка. – Позовем народ с улицы, пусть глазеют! А нам бабки будут капать!

В холле оживление, но Эдуард Борисович, напрягшись, стучит указкой по проектору.

– Мансурова, не мешай другим слушать!

После чего продолжает докладывать о жителях Парижа, совершавших развлекательные прогулки в район Бисетр, чтобы поглазеть на сумасшедших. В этом Бисетре безумцев выставляли напоказ, словно дрессированных обезьян на ярмарке, и любая деревенщина могла лицезреть их за небольшие деньги.

Склоняюсь к уху Зины:

– Мансурова – это кто?

– Это я, – отвечают, – очередной муж наградил азиатской фамилией… Слушай, чего он гонит?! Окошки проделывали с решетками! А сами?! Эти наши камеры – те же самые окошки! И они пялятся на нас, как та деревенщина!

Опять раздается стук указки.

– Голубева с Мансуровой! Прекратите разговоры!

Публика уже поглядывает на нас с осуждением, так что приходится замолкнуть и внимать страшилкам, которые живописует главрач. Оказывается, надзиратели в таких местах заставляли умалишенных проделывать танцевальные па или акробатические трюки – достаточно было нескольких ударов хлыста. И в дальнейшем обращение с больными оставляло желать: заточали в приюты, где сплошная антисанитария, а бывало, отдавали хозяевам, что использовали больных на самых тяжелых работах как вьючных животных. За ослушание – жесточайшие наказания, тут самые буйные становились покорными как овечки. А смирительные рубашки? На экране возникает человек в серой робе, будто в коконе. Пришедшие переглядываются, качая головами, мол, какой ужас! Меня же от созерцания этой жути начинает колбасить.

Почему-то представляется, как в кабинет доктора Карлова выстраивается очередь из желающих понаблюдать за психами. На входе дежурит медсестра, у нее в руках кассовый аппарат.

– Сколько стоит? Один пенни. Ах, не имеете в наличии?! Тогда надо посоветоваться…

Она скрывается в кабинете, чтобы вскоре выйти и объявить: «Зрелище стоит тысячу рублей!» В очереди возмущение: «По какому обменному курсу считаете?! Это нечестно!» Но охота пуще неволи, так что соглашаются и входят по одному, чтобы удобно расположиться рядом с главврачом, как в кинотеатре (разве что попкорна не дают). «Ну, чего-с изволите? Хотите посмотреть, как психопатка Голубева пытается спрятаться от страшного мира под синтепоновым одеялом? Или как рыщет по палате сумасшедшая Мансурова? Если хотите, можно одновременно читать историю болезни, Мансурова кучу всего наговорила! Это же натуральный детектив: сначала американский муж хотел ее СПИДом заразить, потом наш, то есть азиатский!.. Ах, вы бы почитали то, что наговорила Майя?! Пожалуйста, вот блокнотик Игоря Львовича, мастера трепанации. Специалист высочайшего класса, доложу вам, вынимает из мозга пациента то, что маме родной не расскажут, да что там – под пытками не признаются! А вот ему во всем признаются, причем без особых усилий со стороны мастера».

– Хочется саму трепанацию наблюдать, – говорит гость.

– Ну, тогда одним пенни… То есть одной тысячей не отделаетесь! Это зрелище стоит дороже!

– Плачу любые деньги.

– Любые – это хорошо! А то тут некоторые родственники, вроде мамаши Голубевой, все время недовольство высказывают! Якобы много берем! А разве это много? По-божески, честно скажу! В общем, заходите завтра, будет очередной сеанс трепанации. А пока – прошу наружу, там тоже будет кое-что интересное!

Гостя вместе с другими желающими выводят на улицу и ведут к заднему фасаду, обращенному к теннисному корту. Туда же подгоняют народонаселение понтовой больницы. По красноватому гаревому покрытию, усеянному желтыми листьями, уже расхаживает усатый санитар с хлыстом в руках. «Ну? Кто первый?» За сетчатое ограждение впихивают Зину, и тут же щелкает хлыст. «А ну-ка, делай мостик!» Ругаясь и плюясь, Зина встает на мост, но, не удержавшись, падает. Еще щелк хлыста: «Сальто-мортале давай!» – «Ах, чтоб тебя…» – досадует неумелая акробатка, но делать нечего – исполняет с грехом пополам, утыкаясь носом в гаревое покрытие.

– Теперь танцуй!

– Нетушки! – противится Зина, отряхивая изгвазданный спортивный костюм. – Не умею я танцевать! Умеет психопатка Голубева, ее приглашайте!

– Ах, Голубева?! Тогда давайте сюда Майю!

Меня подталкивают внутрь, я упираюсь, но чувствую, что обречена. Неожиданно над ухом произносят:

– Блин, курить хочется… Когда кончится эта байда?!

Еще не выйдя из транса, молчу. Прочь, нахлынувшая греза, у нас все замечательно, как утверждает Эдуард Борисович. У нас прекрасные условия (кадр, где показан коридор нашей лечебницы), отличное питание (кадр столовой), замечательные врачи (показаны лекари в белых халатах). Далее раздаются аплодисменты, причем особенно рьяно хлопают родственники, коим зрелище и предназначено. Сравните, идиоты, прошлое и настоящее, почувствуйте разницу и больше не задавайте глупых вопросов кассиру, взимающему с вас законную плату.

На следующий день в кабинете арт-терапии приступаем к ваянию портрета. Хозяйка кабинета не возражает, более того – охотно понаблюдает за творческим процессом. Однако Зина против наблюдателей; да и я, если честно.

– Что ж, как хотите.

Поджав губы, арт-терапевтка удаляется, наверное, жаловаться главврачу. Но нас не выгоняет, и вскоре я усаживаю модель поудобнее, чтобы свет от окна правильно падал, сама же пристраиваюсь с планшетом на подоконник. Первый набросок делаю за пять минут, что радует (не утратила навыков!). Лицо продолговатое, с резко выступающими скулами, глаза большие, далеко отстоящие друг от друга, прическа – висящие пакли. Почему-то Зина не хочет мыть голову; только мне все равно, я просто должна правдиво отобразить того, кто передо мной. А кто передо мной? Вот вопрос!

Внезапно понимаю, что ничего не понимаю, то есть позирующая молодая женщина – полная загадка! Я даже имя на время забываю, настолько незнакомой предстает модель. «Нет, нет! – говорю себе. – Ты все помнишь, ее зовут Зина! У нее была куча мужей, ее хотели заразить, и она первая пошла с тобой на контакт. Значит, она хороший человек!» Но я сама не верю своим доводам, я пугаюсь этой Зины, которую не в силах понять!

– Может, прервемся? – говорю подрагивающим голосом.

– А давай! – соглашается модель и убегает на перекур.

Пока она отсутствует, пытаюсь взять себя в руки. Я знаю: портрет следует писать с душой, нужно проникнуть в того, кого взялся изображать. И не просто знаю – я это умею! Я же моментально ухватывала характеры, мои прототипы были если не прочитанными, то – открытыми книгами, что читались без труда!

Но лишь появляется Зина, как воображаемая книга тут же захлопывается. Я не могу прочесть ни строчки, то есть не могу войти в чужую душу. Или не могу выйти из своей души? Да, это правильнее: я по-прежнему ракушка, закрывшаяся от всех и вся, я чертов астероид! Мы обе астероиды, одинокие странницы в человеческой Вселенной, и наше общение – пародия, иллюзия, очередная «майя»!

Когда признаюсь, что не могу выполнить обещанное, Зина вздыхает.

– Жалко, меня еще никто не рисовал… – она указывает на шрамы. – А это у тебя что?

В процессе работы я засучила рукава (дура!), теперь натягиваю их обратно.

– Так, ерунда…

– Суицидница, что ли?

– Почему?! Никакая я не суицидница!

– Да ладно, не парься. Я тоже пробовала: таблетками травилась, потом газом… Но выжила, как видишь!

* * *

Донести мои переживания до Львовича непросто, хоть он и дока в своем деле. Невдомек ему, что я могу быть сегодня X, а завтра стану Y, и они вряд ли поймут друг друга. Например, X помнит про Эхнатона, как они ругались с Катей из-за фараоновых измен. Катя из себя выходила, по квартире летали тапки, в кухне билась вдребезги посуда, а в дверь стучали соседи. Глупые соседи (так считает X), они не должны стучать туда, где живет фараон! И Катя не должна его порицать, ведь он, по сути, небожитель, имеет право иметь столько наложниц, сколько пожелает! Но ведь Y думает иначе! Она хочет, чтобы все жили дружно и счастливо; чтобы не было обрезанных фотографий, разводов, скандалов, короче, чтобы все были людьми, а не какими-то там небожителями и простыми смертными, что валяются в пыли у их ног. И чтобы тебя, Львович, не было в моей (нашей?) жизни – вот чего хочет Y!

Но я не могу все это высказать, да и не хочу. Как всегда, механически шевелю языком, выбалтывая об одноклассницах, которые первые начали приносить в школу прокладки. И таинственным шепотом докладывать подружкам, мол, у них началось! У меня (у X либо Y – неважно) началось едва ли не позже всех, что вызвало очередную порцию насмешек.

– Это сильно травмировало? – звучит вопрос.

– Не помню, – отвечаю честно, – столько всего потом произошло…

Львович продолжает ковыряться то ли в мозгу, то ли в другом месте, расположенном между ног. Ему страшно интересно все, что связано с созреванием, потаенными эротическими грезами, сексом и т. п. А мне вот неинтересно. Что-то бормочу на автомате и вдруг вспоминаю Зяблика – одноклассника, с которым в восьмом классе завязалась дружба. Прозвали его так из-за фамилии Зябликов, ну и внешность была соответствующая – хлипкий, бледный, в очках, короче, ботаник. Но мне он почему-то нравился, и я всегда старалась сесть за один стол. Только на математике не удавалось – математичка пересаживала Зяблика вперед, никому не позволяя садиться рядом. После чего заявляла: я, мол, учу только его, остальные свои тройки и так получат. Зяблик был математический гений, чем одноклассники беззастенчиво пользовались. Он же никому не отказывал, решал задачки, давал списывать, а на меня удивлялся: почему, мол, ты ни о чем не просишь?! Мне же было другое нужно – просто хотелось смотреть на то, как ботаник, поправляя сползающие с носа очки, решает что-то невероятно сложное. Или как ходит на перемене взад-вперед, размышляя над очередной задачкой, пока остальные бесятся. Хотелось гулять с ним в сквере, что располагался по дороге к дому; протирать ему стекла очков, забрызганные дождем (он всегда забывал носовой платок), да и просто быть рядом. Спросите: почему хотелось? А просто так. Человека ведь любят просто так, за то, что он есть, а не за возможность списать контрольную. Вскоре Зяблик тоже начал проявлять внимание: на день рождения мимозы подарил, а когда стал участником олимпиады, что проводилась в большом университете, взял меня в группу поддержки. Группу составляли я и мама Зяблика, такая же хрупкая и очкастая, она страшно за него переживала. Я же была уверена – мой Зяблик всех победит. Так оно и вышло, тот оказался в числе победителей, что мы втроем отметили в «Макдональдсе». В классе нас уже сделали «парочкой», отпускали ехидные реплики, причем впереди всех скакала Романецкая (с младых ногтей была заразой). Но я на все подколы – ноль внимания, было такое ощущение, что меня защищает пуленепробиваемая стена. Жаль, все оборвалось, когда Зяблика после девятого класса перевели в физмат-лицей на Кирочной. Вроде не очень далеко, была возможность встречаться, но я уже посещала дачу Шишмарева, так что встречались все реже. А вскоре вообще перестали, потому что гений Зяблик уехал с мамой за границу.

И что сказать Львовичу? Что жалею об упущенной возможности нарисовать портрет Зяблика? Что хочу простых вещей – любить и быть любимой? А еще мечтаю освободиться от ноющей боли в душе, от страхов, видений, чтобы выйти наконец на улицу в солнечный день, по-доброму взглянуть на людей, бегущих по своим нуждам, и сказать: все хорошо!

Но я опять отмалчиваюсь, по сути, скомкав завершение сеанса. В отличие от прошлого раза, Львович недоволен, поэтому строго говорит:

– К следующему разу соберись!

Помочь собраться должен мудрый главврач, что проводит со мной очередную беседу. Он опять меняет схему лечения, добавляя то ли дозы, то ли новые препараты. Я даже не заморачиваюсь, знаю: в нужный час в палату принесут таблетницу и заставят проглотить, что нужно. Чувствую лишь, как тупею с каждым днем, становлюсь бумажным корабликом, готовым плыть куда угодно от малейшего дуновения. А тогда фиг ли удивляться, если по ходу сеанса выскакивает компромат? Катя говорит: «Помалкивай насчет Лавры!» А как помалкивать, когда меня трепанируют без зазрения совести?! Даже партизанка такого бы не вынесла, а я вовсе не Зоя Космодемьянская…

– Так, так, продолжай… К божьей помощи, значит, решили обратиться?

– Типа того. Но Катя не виновата, ее Муся подговорила.

Пытаясь выгородить Катю, одновременно понимаю: если коготок увяз – всей птичке пропасть! Так что давай, Майя, повествуй о том, как вас на аркане тянули туда, где отчитывают бесноватых. Слово все чаще звучало в нашем доме, и вскоре я осознала – речь-то про меня! Я и есть бесноватая, или, если угодно, одержимая! Беседы на эту тему проводились на кухне, откуда меня прогоняли, я же подслушивала, узнав о себе много нового. Оказывается, внутрь человека может проникнуть подселенец, который начинает хозяйничать в душе, мучить, проявляясь чудовищными поступками. Он и есть невидимый бес, заразивший человеческую душу, как паразит, что попадает в желудочно-кишечный тракт. Но если глист или бычий цепень причиняют телесный вред, то бес провоцирует душевные муки и корчи, что гораздо хуже.

– Да быть того не может, Мусенька… – неуверенно возражала Катя. – Какая она бесноватая? Просто больная…

– Не просто! – отвечали страстно. – За чьи грехи, не знаю, но в нее точно кто-то вселился! А тогда выход один – ехать к отцу Гермогену, пусть отчитывает!

Продолжая убеждать, Муся живописала Гермогена, дескать, дар у него, людей насквозь видит и всю нечисть поганой метлой изгоняет! Я же на цыпочках возвращалась в свою комнату, где с колотящимся сердцем расхаживала из угла в угол. Получается, во мне поселилась потусторонняя сущность?! Вроде как в чужой дом влез разбойник, обустроился там и начал гадить?! То кучу мусора навалит в одном из помещений, то маленький пожар устроит, то большой потоп…

– Средневековье какое-то… – бормочет Львович. – И как – поехали к этому Гермогену?

– Ага! – отвечаю. – Муся уломала.

Вопрос звучит вовремя, еще шажок – и пришлось бы в порыве откровенности заложить Капитана, на которого я тогда взялась грешить. На кого еще?! Сидит, гад, под черепушкой, устраивает каверзы, вот его-то и следовало поганой метлой прогнать!

– Не зарывайся, Майя! – возражал Капитан, выходя на диалог. – Во-первых, не родился тот Гермоген, что с Капитаном справится. Во-вторых, какой я бес?! Я твой друг и собеседник, тебе же совершенно не с кем общаться!

– Ну да, друг! А кто по физиономии хлестал?!

– Ты сама себя и хлестала! Если разобраться, то окажется, что я…

– Не хочу ни в чем разбираться! Вот доберемся до Лавры – получишь!

Он и так и этак пытался меня уговорить, я же была непреклонна: везу тебя, подселенца, на экзекуцию с последующей вечной ссылкой!

Но этот эпизод я опускаю, держу слово и сразу перескакиваю на то, как готовились к поездке. Нехристей, тараторила Муся, на отчитку не пускают, но в младенчестве, к счастью, меня крестили в Спасо-Преображенском соборе. Непорядок заключался в отсутствии нательного креста. Ну не носила я его, а без креста, оказывается, тоже не пускают! Пришлось покупать, освящать и на меня надевать.

– Что еще требуется? – вопрошала Катя, тоже прикупившая, освятившая и надевшая крест.

– Поститься нужно. Но она у тебя и так худая как палка…

В общем, данную стадию подготовки исключили, как и причастие с исповедью – эти церемонии предполагалось пройти на месте. Вначале мы отправились в Москву, а оттуда на электричке в Сергиев Посад, где служит великий и ужасный Гермоген. По дороге Муся все уши прожужжала насчет выдающихся способностей батюшки, который что мелкого беса, что крупного, что самого Вельзевула может из человека изгнать. Зачем бесы вселяются в людей? А чтоб к греху подталкивать! И чтобы человека мучить: они же все органы поражают – сердце, легкие, печень, а главное – мозги! Бывает ведь так, что человек вдруг заваливается, начинает биться в конвульсиях, пена изо рта идет…

– Это эпилепсия, – вставляла Катя, – ну, припадок!

– Врачи называют эпилепсией, а на самом деле – бес человека мучает! А тогда изгнать его нужно, как изгонял Господь наш, Иисус Христос!

Муся раскрывала Евангелие в кожаном переплете, быстро его листала и начинала читать нараспев:

– В синагоге был человек, одержимый духом нечистым, и вскричал: оставь, что Тебе до нас, Иисус Назарянин?! Ты пришел погубить нас! Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него! Тогда дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом, вышел из него. И все ужаснулись, и друг друга спрашивали: что это?! Что за новое учение, что Он и духами нечистыми повелевает, и они повинуются Ему?!

Катя косилась на меня, возможно, опасалась, что тоже забьюсь в конвульсиях и пена изо рта хлынет. Убедившись, что я в порядке, она просила:

– Про свиней прочти!

Опять пролистывание, далее история бесноватого, в котором сидело столько нечистых, что на стадо свиней хватило. А у меня в голове вопрос: зачем те в пропасть кинулись? Жили в человеке, никуда не кидались, а в свиней переселились – сразу куда-то сигать?! Уже на подъезде к Сергиеву Посаду вдруг вспомнила, что эпилепсией страдал писатель Достоевский: падал навзничь, палку зубами зажимал; значит, наш гений – одержимый?!

– Не о том думаешь… – качала головой Муся после таких вопросов. – Ладно, Гермоген твою головушку вылечит…

Поселились у Мусиного знакомого на Ярославском шоссе. Знакомого звали Петр Григорьевич, он служил в одной из монастырских церквей и вызвался сопроводить на отчитку. Видно было: он в авторитете, поэтому Муся тут же сделалась второстепенной фигурой. Вы, говорила, слушайте Петра Григорьевича, он пономарь, все здешние законы и уложения знает!

– Кто такой пономарь? – спросила я. – Это священник?

Оказалось, кроме священников в церкви служат еще и воцерковленные миряне. Свечки возжигают, облачение готовят, раздувают кадило…

– А кадило – это что?

Муся посмотрела на меня с укоризной.

– Опять не о том печешься, девонька! Ты молитвослов читай да к исповеди готовься!

У меня на языке вертелся еще вопрос: почему Петр Григорьевич, служащий в церкви, не имеет бороды? Все церковники (по моему разумению) должны быть бородатыми, а этот бритый! Но я сдержалась, и так, похоже, всех достала.

Исповедовались в той церкви, где служил пономарь. Ехали туда на его иномарке не первой свежести, в которой на зеркале заднего вида болталась иконка святого. Я, конечно, тут же поинтересовалась: это кто? Катя шикнула на меня, Муся глаза вверх закатила, но водитель соблаговолил объяснить, мол, Святой Петр, чего вообще-то и следовало ожидать.

Петр Григорьевич выглядел как таксист: потертая кожаная куртка, кепка, старенькие джинсы. Завел нас внутрь, где уже служба начиналась, после чего куда-то исчез, чтобы вскоре появиться в ином обличье. Я не сразу его узнала среди других служителей; а узнав, не поверила глазам: пономарь красовался в длинной золотистой хламиде с вкраплениями красных нитей! Типа таксист превратился в царя, как минимум – в царевича! В руке Петр Григорьевич держал красную книжицу; пройдя между бородатыми служителями, он приложился к руке священника, встал у подставки и, раскрыв книжицу, взялся читать. Так еще и голос поменялся! В жизни Петр Григорьевич говорил тихо, голос был низкий, а тут вдруг громким тенором заголосил!

Преображение пономаря впечатлило, я даже позавидовала. Вот бы точно так же преобразиться, из моего ежедневного ада переместившись в блистающие эмпиреи! Что для этого требуется? Отчитка? Исповедь? Согласна, только обещайте, что преображение состоится!

Однако священник, что спустя час накрыл мою голову расшитой золотом лентой, никаких гарантий попадания из грязи в князи не давал. Ему требовались мои грехи, которые я припоминала с трудом. Ну, маму Катю Магдаленой называла. Рисовала на обоях принцесс и драконов. Зеркало однажды разбила. Что еще? Грудь хотела отрастить, как у Анджелины Джоли.

– Это еще кто?! – удивился священник.

– Так, одна овца голливудская. Но я больше не хочу быть на нее похожей!

– Раскаиваешься, значит?

Я подумала и сказала, что раскаиваюсь. Еще призналась, что однажды выбросила пачку денег в реку, но в этом раскаиваться не собираюсь. Повисла пауза, после чего я услышала:

– Может, ты и права, дочь моя. Деньги – они на погибель человеческую придуманы. Ладно, Бог простит, тем более тебя.

– А чем я особенная?

– Сказывали – болящая ты… Бог тебе в помощь!

Вечером все сидели на кухне, только меня отослали отдыхать, мол, завтра трудный день. Сон не шел, я лежала в темноте с открытыми глазами, наблюдая за развешанными по стенам иконами. У пономаря по всему дому (а жил он в отдельном доме) были иконы развешаны, в том числе в комнатушке, выделенной нам для ночлега. Кто именно был на них изображен, я не знала, но в темноте казалось: они на меня пристально смотрят. И тихо переговариваются:

– Как думаете, она выдержит?

– Куда ей! Она обычного бойкота не выдержала, а тут из нее бесов изгонять будут!

– А бесы в ней точно есть?

– Завтра узнаем, есть или нет…

Спорить со святыми смысла не было, поэтому я накинула халат и – под кухонную дверь. А там Петр Григорьевич, вновь обретший нормальный голос, поучает Катю с Мусей. Мудрость мира сего, говорит, есть безумие в очах Божиих. Люди увлекаются наукой, философией, а зачем? Напрасная трата времени, лукавое мудрствование! И наоборот – тот, кто обретает веру, представляется обычному человеку безумцем.

– Как так может быть?! – удивляется Муся.

– Может, может… Послушайте, что умные люди пишут.

Слышен шелест страниц, и опять:

– Приближаясь к Богу, человек как никогда охвачен безумием. И гавань истины, куда увлекает его благодать, для него не что иное, как пучина неразумия. Божественная мудрость, когда ее сияние явлено человеку, не есть разум, долго скрывавшийся за покровами, – но безмерная глубина, где тайна не становится менее таинственной, и самая сердцевина мудрости замутнена безумием всяческого вида…

– Так, может, она тоже… – встревает Катя. – Ну, в эту самую гавань стремится? Может, такие нас туда и приведут?

– Да ты что?! – возражает Муся. – Это блаженные приведут! А Майку твою дух нечистый мучает!

В качестве третейского судьи призывают пономаря, который со вздохом произносит:

– Бог скрыл тайну спасения даже от мудрецов, что уж говорить про недужных детей наших…

Не поняв и половины сказанного, я на цыпочках (посетив туалет) вернулась к святым. Те замолкли, я же почти до утра не смыкала глаз, хотя накануне две сонные таблетки проглотила.

Утром опять машина, где перед лобовым стеклом мерно покачивается Святой Петр, забитая автомобилями стоянка перед Лаврой и церковь, в которой не протолкнуться. Пономарь нас доводит до входа и говорит, что заберет, когда все закончится. А мы начинаем пробиваться вперед, причем роль ледокола играет Муся. Когда видим иконостас, останавливаем движение; а тут и Гермоген выруливает из алтаря, чтобы начать проповедь. Наверное, он говорит что-то правильное, однако я почти не вникаю, ведь приходится стоять на коленях, причем долго. А мои колени – два мосла без мяса; упершись в плитку, они начинают дико болеть. А еще слева тетка величиной с трактор, крестясь, локтем орудует, попадая мне в скулу! Видя такое, Катя втискивается между нами, что приносит хоть какое-то облегчение. Но колени! Не выдержав, сажусь на корточки, и тут наконец разрешается встать. Далее народ по возможности расступается, что сделать нелегко. Батюшка движется по образовавшимся узким проходам в человеческой массе, окропляет публику святой водой, а у меня вдруг мелькает мысль: неужели все, пришедшие сюда, носят в себе нечто темное и ужасное?! Тогда вскоре такой шабаш начнется – мама не горюй!

Внезапно сзади раздается лай. Вроде как дворняжка тявкает; меня оттаскивают подальше (Катя старается), но я оборачиваюсь: кто там?! Собаку изображает пожилой мужчина с бородкой клинышком; запрокинув голову, он произносит «гав-гав-гав», и сразу возле него образуется пустота.

– Надо же, еще не окропили, а его затрясло… – шепчет над ухом Муся. – Ты-то как?

– В смысле?! – спрашиваю.

– Ну, готова?

Я часто киваю, не в силах оторвать взгляд от человека-собаки. Он что – прикидывается?! Но все вокруг столь серьезны, если не сказать – напуганы, что мысль насчет представления исчезает. Где Гермоген?! В отдалении вижу, как взлетает над толпой рука священника, как разлетаются брызги; и опять странные звуки доносятся, вроде как кто-то воет. Взмах, брызги, вой переходит в визг и рычание, народ тут же шарахается от источника воплей. А Гермоген приближается, вокруг него истошно орут нечеловеческими голосами, у меня же подкашиваются ноги. Сейчас, думаю, и меня прорвет, заору-заскулю-завою, еще и кусаться начну!

Видя перед собой смертельно бледную Катю, хватаюсь за нее. Мимо проходит священник с напряженным пунцовым лицом, брызгает мне на лоб, но ничего ужасного не происходит. Провожу языком по губе, чтобы слизать потек, прислушиваюсь к себе и вдруг слышу рядом некую тарабарщину. Похожая на трактор тетка, прикрыв глаза, изрыгает словеса на непонятном языке. Стоящий перед ней священник плещет ей в лицо святой водой, а та еще громче верещит, прямо соловьем разливается! Что за язык?! Не английский, не французский, вообще непонятное наречие! Может, древнеегипетский? Но тогда на этом языке должна говорить я, а не эта толстозадая!

Поток воспоминаний бурлит, мне и страшно, и увлекательно (пока!) нестись по этой стремнине; жаль, Львович не дремлет, прерывает в самом интересном месте:

– Ты знаешь древнеегипетский язык?!

– Порой кажется, что знаю. Хотя тетка на другом языке говорила.

– На каком же?

– А она сама не в курсе. Я с ней потом беседовала, оказалось, нормальная женщина, Ниной зовут, она из Барнаула. Там отовсюду приезжают, даже из Закарпатья была одна семья!

А дальше про семью, что на следующий день внимание привлекла. Еще бы не привлечь, когда трое высоченных мужиков в черных костюмах окружают молодого парня, опять же, одетого в черное. Все были смуглые, усатые, темноглазые, вроде кавказцы, – но не кавказцы. Как пояснил Петр Григорьевич, это семейство из Западной Украины, уже третий раз сюда приезжают, только без особого успеха. Чего хотят? Как и все – изгнать злого духа из молодого парня, да тот засел внутри так прочно, что клещами не вытащишь! Проклятье, мол, на семействе, какой-то из прадедов был черным колдуном, за этого дьяволова прислужника парень и страдает!

Надо сказать, выглядел тот красавчиком. Правильное лицо, большие выразительные глаза, высокий рост – закарпатские девчонки, наверное, висли на нем гроздьями. Во время отчиток он не изрыгал из себя скверных слов, не бился в припадках, только из смуглого становился необычно бледным. Колбаса начиналась позже, когда из алтаря выносили чудодейственную икону Спасителя, к которой можно было приложиться. И если у меня это получалось без проблем, то парня ломало и перекручивало: он выгибался назад так, что, казалось, вот-вот встанет на мостик! Один из сопровождающих мужчин придерживал юношу (тот запросто мог грохнуться), двое других, прикупив по целому пуку толстенных свеч, ставили их перед всеми иконами подряд.

– Думают, так просто грех колдовства искупить! – качал головой Петр Григорьевич. – За это семь колен страдать должны!

Тут мой словесный понос опять прерывают:

– Ты всерьез про колдунов?! Майя! Ты же понимаешь: это постановка, спектакль для непросвещенных людей!

– Понимаю, – говорю, – но все равно было жутко!

– Нет никаких бесов, это чушь!

– Конечно, нет! – соглашаюсь, а саму трясет мелкой дрожью. Дикие вопли опять начинают звучать в ушах, будто в соседнем кабинете проводят акцию по изгнанию бесов, и я требую перерыва.

К вечеру встречаюсь с Зиной, мрачной и неразговорчивой. Начинаю рассказывать о пытках на кушетке, но вижу: реакции ноль. Что случилось-то? Да вот, тетка навестила – та, что в клинику определила. Так мало того, что сигарет не принесла (хотя Зина буквально умоляла), еще и монстром обозвала!

– Кем обозвала?

– Монстром! Если бы ты была уродом, говорит, можно было бы терпеть. Но ты хуже урода, ты монстр!

– А в чем разница-то?!

– Ну, как сказать… Вот если у тебя заячья губа, допустим, или нос оторвали…

– Кто оторвал?!

– Конь в пальто! Я просто так говорю: если носа нет, глаза или родимое пятно в пол-лица – ты, получается, урод. Народ на тебя косится, пальцем показывает, но никто не боится, может, кто-то добренький еще и посочувствует. А вот если ты монстр, типа людоед, маньяк-убийца или вампир…

– Вампиров, – говорю, – не существует! Как и бесов!

– Ну, это еще вопрос! Мои мужья – что наши, что иностранные – все были вампиры! И монстры! Короче, это уже нарушение естества капитальное, люди такое терпеть не хотят. Вот моя тетка и не терпит, сучка такая…

По словам Зины, монстры появляются на свет после кровосмесительной связи человека и животного. Стоит мужчине или женщине переспать с животным, как рождается монстр!

Тут фантазия разыгрывается в полную силу, благо, мои любимые божества сплошь монстры, то есть смесь животного и человеческого. Взять Анубиса – голова шакала, тело человека. Гор птицеголовый, как и бог мудрости Тот; Хнум – баран с солнечным диском на рогах, а Себек и вовсе крокодилью башку отрастил! Но если боги являются монстрами, так ли это ужасно? Может, наоборот, этим гордиться нужно? Лежа в палате, воображаю, что состою в родстве с египетскими богами, а значит, сама в каком-то смысле являюсь божеством. Ну, если не в пантеон, то в династию какого-нибудь фараона – точно вхожу! Скажем так, я – царица Хатшепсут. Выдающаяся была женщина, и тоже в каком-то смысле монстр. Египтяне ведь считали фараонов потомками Гора, то есть правителями могли быть только мужчины. А если ты провозгласила себя фараоншей? Тогда надевай мужское платье, наклеивай бороду и в таком виде представай перед поданными!

Но гордость вскоре улетучивается. Тоже мне фараонша! Ты, Майя, всего лишь жук-скарабей, тоже вроде божество, а по сути – обычный навозный жук. Ничтожное насекомое, питающееся экскрементами, вот ты кто! Далее вспоминается когда-то читаный рассказ, где человек превращается в жука. Жил-жил себе человеком и вдруг стал жуком, считай, монстром. Родня испытывала к нему брезгливость, стеснялась, запирала в отдельной комнате, потому что – как можно жить с таким существом?! И сам человек-жук ненавидел себя, но постепенно привык к новому обличью, смирился, начал приспосабливаться, пока не издох…

* * *

Утром не хочу вылезать из-под синтепона, по-прежнему ощущая себя навозным жуком. Страшным усилием воли поднимаю свое тело, чищу зубы, завтракаю, глотаю препараты, а дальше пожалуйте на экзекуцию.

Не знаю, чего нужно от меня Львовичу. Чтобы я вывернулась наизнанку? Выдала потаенные секреты? Так нет у меня секретов; и тогда, в Лавре, ничего особенного внутри меня не обнаружилось. Мы ходили на отчитки, и я даже начала привыкать к плюющимся в священника и бьющимся в конвульсиях. Одна худенькая девушка в беленьком платочке, закатив глаза, изрыгала низким мужским голосом такие проклятия, сдобренные матюгами… Когда же приступ миновал – милейшим созданием оказалась, и голосок просто ангельский! А один мужчина на пол как грохнется со всего маху и давай кататься по мраморным плитам! Катается, орет, от него шарахаются, короче, фильм ужасов наяву. А с меня как с гуся вода! Поначалу был план избавиться от Капитана, который мне осточертел. Я плохо представляла, каким образом гнусная субстанция вылезет из меня, возможно, тоже с ором, матом и выкаченными глазами (не комильфо, но потерпела бы). Так это хитрюга запрятался куда-то, по фиг ему и вода святая, и проповеди с молитвами!

– Эй! – окликала я мысленно. – Выходи, подлый трус!

Но внутри тишина, даже не пискнет в ответ. Поэтому и Львовичу ничего не докладываю: уж если Гермоген не справился с Капитаном, то докторишке тем более слабо.

Рассказываю, как на кухне Григорьевича устраивались ночные хуралы по поводу моей невосприимчивости к слову Божию. Муся осторожно намекала, мол, бывает такой изощренный бес, которого клещами из человека не вынешь. Чтоб его вытащить за ушко да на солнышко, не один священник должен отчитывать, а целая бригада! Пономарь был менее категоричен, говорил, тут может быть порча или сглаз. Что неудивительно, ибо (он так и говорил – «ибо») современный человек не защищен от зла, нет у него защитной оболочки, о которой говорил святой Иоанн Златоуст. В подтверждение чего опять следовало чтение очередной священной книги:

– В «Слове о злых духах» сказано: когда человек исполняет заповеди, его охраняет благодать Божия, и лукавые духи видят: вокруг него некая защитная огненная оболочка. Демоны боятся коснуться такого человека, ибо как может сено коснуться огня – оно сгорит!

Внезапно замолкаю. А вокруг меня, думаю, есть оболочка? Вряд ли, я со всех сторон уязвимая, ведь монстра никто защищать не будет, как и навозного жука. Ну, не бьюсь в судорогах, и что? Все равно тараканы в мозгах шебуршат будьте-нате! А главное, никто не помогает: Ковач отказался, Гермоген – не смог…

– Майя, я тебя не слышу! – повышает голос Львович.

А я тебя не слышу! Зачем я тут лежу?! Зачем несу бесконечную пургу?! Львович такое же беспомощное существо, как и оба других, только важничает и щеки надувает! Нет спасительного места, куда можно приплыть на корабле, прилететь на самолете и превратиться из монстрожука в человека! Нету!!

Спасаясь от ужаса, что вот-вот захлестнет, вскакиваю с кушетки и бросаюсь к двери. Блин, заперта! Окно, как и везде, зарешеченное, поэтому вжимаюсь в угол.

– Чего вам от меня надо?! Чего?! Хотите про это узнать?!

Протягиваю вперед исполосованные запястья.

– Могу рассказать! Только вам, боюсь, страшно станет! В штаны наделаете!

– Майя, успокойся…

Я же кричу про высокую женщину в темно-синем платье, что приходила ко мне ночами. Лица у нее не было, зато было имя: Одиночество. Она напоминала тень на стене, но тень говорящую, которую не ослушаешься! Что она говорила? Ха-ха-ха, много чего! Говорила, что я живу на необитаемом острове, где больше ни одной души, а вокруг на тысячи километров пустынный океан! Что я никогда не увижу людей, ни с кем словом не перемолвлюсь – вот моя судьба! Я же представляла, как бегаю по берегу, заброшенная, никому не нужная, всматриваюсь вдаль, но ни паруса не видать, ни пароходной трубы, одни волны!

– Что же мне делать?! – вопила я в отчаянии, а женщина по имени Одиночество советовала: прыгни, мол, в океан, доплыви до глубины и сложи ручки. Уверяю: камнем пойдешь на дно, и все проблемы тут же решатся!

Выкрикивая это, вижу, как Львович судорожно поправляет золотистые очки, затем жмет кнопку на стене. Ага, испугался! Тогда еще больше тебя устрашу, доведу историю до конца, благо усатый санитар почему-то не спешит. Я прыгала в океан, а на пути почему-то оказывалась стена моей комнаты. В голове гудело, там слышался хаотический вой, будто внутри включили на большую громкость приемник. Пыталась головой колотиться о стену, однако приемник не выключался, вой и хрипы лишь усиливались. Тогда я рвала на себе волосы, пробовала ногтем процарапать дырку в голове, типа произвести автотрепанацию, да только куда мне! Я же не такой мастер, как ты, умеющий влезать в чужие мозги! Оставался последний шанс – зеркало, через которое я ускользала из безжалостной реальности. Подбегаю к нему, а в нем отражается все то же Одиночество в платье и без лица!

– Хорошо, – говорит, – укажу тебе выход.

– Укажи!! – кричу.

– Для начала разбей зеркало.

– Я уже разбивала, без толку!

Но та советует не просто разбить, а взять самый большой осколок и разрезать себе запястье. Да не просто разрезать, а очертить себя кровавым кругом, иначе все мои близкие умрут! Я возражала: нет у меня близких, есть только ты, красивое и холодное Одиночество! А она Катю-Магдалену вспоминает, а еще Зяблика, мол, он тоже умрет! Не знаешь, кто такой Зяблик?! Эх ты, еще мастером называешься! Ладно, главное, она меня уговорила. Дальше был звон стекла, я шарила по полу руками, разыскивая самый большой осколок, чертила круг, чтобы потом…

Когда появляется усатый, Львович на него орет: «Где пропадаешь?!» Они валят меня на кушетку, в предплечье впивается игла, и я отключаюсь.

С того дня моя таблетница переполнена, видать, дозы еще больше увеличили. Не скажу, что стало хорошо, но я успокоилась. Отупела и успокоилась, забыв про Зину, Катю, Зяблика…

Осталась только женщина в темно-синем платье, которую я иногда вижу за окном. Я смотрю сквозь ажурную решетку на осеннее небо, в нем кружат листья, срываемые ветром с деревьев. Красноватого покрытия на корте не видно, поверхность сплошь покрыта палой листвой. И если прищуришься, то увидишь Одиночество, что кружит по ковру из листьев, раскидав тонкие бледные руки…

4. Рубикон

Внезапно Соня прекращает лепку, чтобы очистить руки от пластилина, и начинает искать перстень с изумрудом. Где же он?! Там камень с дефектом, его надо срочно заменить! Бессмысленно убеждать в том, что никакого перстня нет, он остался в далеком прошлом и поиски обречены на неудачу. Надо просто наблюдать, как молодая рослая девушка шарит по шкафам, заглядывает под диван, выскакивает на балкон… Спокойно, Ковач, ты знаешь: это предвестие главного события. То ли еще будет! Не исключено, станет метаться к входной двери и поджидать мнимого грабителя. В преддверии финала все, что когда-то мучало, что давно изжито, вымыто (так представлялось) из сознания и подсознания, возвращается, нарастая, как снежный ком. Ну вот, побежала в прихожую, где щелкает замками и наверняка таращится в глазок. Вскоре возвращается и, обведя взглядом комнату, сцепляет ладони в замок с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

– Где же он?! Его надо вернуть в ювелирный!

Ковач молчит, затем берет тряпку и тоже очищает руки.

– Все, на сегодня хватит. Завтра приходи.

– А вы найдете перстень?!

– Постараюсь.

Ковач знает: завтра про изумруды забудут, зато выползет новый таракан, точнее, целый выводок. Время тревоги, риска, возможной катастрофы, когда нервы на пределе и можно ожидать чего угодно. Почему в канун катарсиса симптоматика возвращалась, иногда в еще более острой форме? Загадка, но в любом случае нужно быть начеку.

Отодвинув штору, Ковач видит красную «Ладу», рядом нервно прохаживается мужчина в черном пальто.

– Твой брат? У машины?

– Да, он домой отвезет… – отвечает, натягивая куртку. Через минуту она стоит в дверях. С него еще раз берут обещание разыскать дефектный перстень, после чего следует взгляд в глазок.

– Вроде никого нет… – бормочет Соня и выскальзывает на площадку.

Теперь бы расслабиться, да куда там! Бессонница до трех-четырех утра обеспечена, он всегда терял сон в преддверии финала. А еще скорое возвращение Валерии! Он не рассчитывал на то, что ситуация с Соней настолько затянется, думал закончить еще неделю назад. Только тут невозможен расчет или план, каждая душа сбрасывала с себя вериги болезни по-своему. Легко ни у кого не получалось, всех корчило (или, как нынче выражаются, колбасило), но длились корчи по-разному. У Андрея, которого едва не занес в реестр безнадежных, все произошло на удивление быстро. Свет забрезжил, когда тот возник на пороге без сопровождения матери, а главное, без дурацкого засаленного пальто. Два года не снимал ни зимой, ни летом, а тут вдруг явился нормально одетый, да еще с извинениями за то, что считал людей ходячими чехлами. Тогда усадить перед зеркалом, а дальше – работа над автопортретом, который не могли завершить второй год. Ну же, включайся, я помогу! И ведь включился, завершил, после чего сорвался с места и убежал в ночь, чтобы вернуться под утро. Андрей был спокоен, задумчив, но, главное, не погружен в себя, как все предыдущее время.

– Где был? – задал вопрос Ковач, гася в пепельнице двадцатый, кажется, окурок.

– Наблюдал жизнь, – прозвучал ответ.

– И как она?

Последовала пауза.

– Моя была интереснее. Эта жизнь какая-то блеклая копия. Зато она настоящая, теперь нужно ее полюбить…

Тогда-то и выстрелило: есть катарсис! Конечно, душа – не конструкция из кирпичей и балок; восстановленная с огромным трудом, она могла в одночасье обрушиться, разлететься в пыль. Но, как правило, подобный момент являлся точкой невозврата, а может – точкой сборки, когда разобранная на составляющие душевная субстанция собиралась в целое и начинался новый жизненный этап.

Все это, правда, происходило в отсутствие Валерии. Тут же на горизонте маячило ее возвращение, а ситуация с Соней непонятно когда разрешится! Может, завтра, может, через неделю, а прерываться нельзя! Значит, опять косые взгляды, резкие ночные разговоры и его ночевки на продавленном диване в мастерской. Она скажет: ты же дал обещание! А он ответит, что обещание вытащили клещами, спекулируя на ее подорванном здоровье, хотя еще неизвестно, у кого здоровье больше подорвано! А она возразит… Короче, найдет возражения, и снова в воздухе повиснет тяжкая, гнетущая атмосфера, и в очередной раз обозначится перспектива разрыва.

К черту! Лучше сосредоточиться на Соне, все равно прошлое догонит, выскочив как убийца из подворотни, и встретить его нужно во всеоружии. Сейчас она сама энергия, а ведь в первые встречи была никакой – увядшей, замкнутой в себе, сутулящейся как старуха… На сеансы всегда опаздывала, но утверждала, что приходит вовремя. Потому что умеет останавливать время! «Прямо так и останавливаешь?!» – «Ага, стоит мне взглянуть на стрелки часов – они замирают!» – «Но время, – мягко возражал Ковач, – не движение стрелок, время – это загадочная субстанция, текущая сквозь нас, сквозь дома, деревья и прочие предметы». На что отвечали скептической усмешкой, дескать, что вы знаете о сути времени?! Вот я, Софья Караганова, знаю! Я могу даже точную дату Апокалипсиса предсказать, вплоть до минут и секунд!

Вытащив карточку Сони, Ковач делает пометку: «Апокалипсис». Если девушка усядется на этого коня, то ускачет в такие дали, откуда можно не вернуться. Что еще способна отчебучить? Может доказывать, что самая красивая, фигурка у нее точеная (хотя на самом деле Соня полноватая), причем будет отворачиваться от зеркала, что отражает не болезненную грезу, а безжалостную правду. Поначалу она так и делала, сворачивая шею влево-вправо, лишь на пятом сеансе заставил вглядеться в зеркального двойника и выйти с ним на диалог. Безмолвный, молчаливый, этот диалог на самом деле был исполнен внутренним ором, криками, слезами, что отражалось на лице болезненными гримасами. А потом как прорвало: не отнять было карандаши; и красок не отнять, в финале даже потребовался пластилин – Соня возжелала вылепить собственный бюст. Внести этот не совсем здоровый пафос в карточку? Но зачем? Ковач без всяких записей помнит каждого, приходившего своими путями, ведь каждый оставлял шрамы на сердце, изымал часть души, такое разве забудешь?

Платой за чудовищное изнурение, за выжатую до последней капли энергию было маленькое (а может, и немаленькое) чудо, происходившее с пациентами. Такое чудо может произойти завтра. Может не произойти, потому что, не исключено, явится Валерия, и зыбкий алгоритм исцеления в одночасье разрушится…

Вернув карточку в картотеку, Ковач приближается к незаконченному бюсту. Тот похож на Соню и одновременно не похож. Нечто исковерканное, искаженное, неестественное проступает в выражении лица, каковое ваяют вдвоем. Ковач делает абрис (опыта все же больше!), Соня вносит нюансы, они-то и создают гнетущее впечатление. Можно быть абсолютно уверенным: завтра еще внесет, выплескивая внутреннюю тьму – лишь тогда у чуда появится шанс. Только кто оценит?!

Эта мысль («Кто оценит?!») на время завладевает Ковачом. Он набрасывает на бюст накидку, идет на кухню греть чай, а мысль не отпускает. Вот если завтра отсюда уйдет не больная Софья Караганова, а человек в полном смысле слова, – что произойдет? Протрубят ли об этом СМИ? Принесут ли заслуженную награду на блюдечке с каемочкой? Черт с ним, не надо драгметаллов и изумрудов, пусть будет хотя бы картонная медалька, символ отмеченности!

Увы, не принесут, не протрубят, можно разве что попасть в неловкую ситуацию, опошляющую все, над чем работал. И тут спасибо Валерии, с которой недавно случилась очередная тяжелая ссора. Вот зачем В его отсутствие взяла деньги от матери Андрея?! Сама же заявила: не хочу соваться в твои дела, но тут приносят конвертик, и она на голубом глазу берет! Не понимая, что слава подпольного лекаря-бизнесмена Ковачу на фиг не нужна, не для того угроханы годы жизни и потрачена бездна усилий!

Вчера опять был звонок и очередное вранье. Мол, работаю над диссертацией, как и обещал, фактически закончил, теперь главная проблема – оппоненты. В мастерской оставалась Соня, он же сбежал на кухню, где извивался ужом, выдавливая из себя ложь, что было замечено.

– Опять кого-то принимаешь? – сказали на прощанье.

– Кого принимаю?! Я же объяснил…

– Ладно, все понятно.

Бессонница воспринимается как должное, благо здоровье еще позволяет не спать сутки, а то и двое подряд. Поначалу он так и работал – по двадцать четыре часа кряду, а то и более. Главное, чтобы пациент выдержал, ему же хватало литрового термоса с крепчайшим кофе (даже в туалет, помнится, не выходил). Потом сердце стало заходиться, пришлось перейти на чай, потом Валерия появилась, и тут уж хочешь не хочешь, а надо сбавлять обороты. Тем не менее привычка бодрствовать в пиковые моменты осталась, и бороться с ней не было никакого смысла.

Психика, правда, не железная; вот и сегодня в ночи вроде как раздаются приглушенные стоны. Ковач глотает остывший чай, расхаживая по мастерской, а стоны не отпускают, длятся и длятся, причем непонятно, снаружи они доносятся или возникают внутри. Иногда он снимает накидки, что закрывают экзерсисы подопечных – у кого графика, у кого акварель, бывают и такие, как Соня, желают запечатлеться в скульптурном варианте. Может, это вы стонете? Но вам-то из-за чего? Вы уже прошли все положенные круги инферно, оставив ваши изображения на память (вряд ли добрую). Вот одна из загадок: почему никто не забирает итоги мучительного процесса, оставляя их Ковачу? Они же буквально впивались в автопортреты, не оттащить было; но только работа закончена – интерес пропадал! Бывало, он даже настаивал: заберите, квартира не резиновая; а в ответ – спасибо, не хочется…

Следующая мысль уводит в бесчисленные Пироговки, что разбросаны по стране, да и за ее пределами тоже. Может, стонут те, кто томится в этих небогоугодных местах и жаждет подлинного исцеления? Мысль возвышает Ковача в собственных глазах, примиряет с действительностью, убаюкивает, под утро даже удается заснуть на пару часов…

Валерия появляется без звонка. Дежурный поцелуй, и тут же придирчивое оглядывание обстановки в комнате-мастерской, где следы преступления заметны невооруженным глазом. Ее красноречивое молчание исполнено презрения к Ковачу, жалкому врунишке, с которым не то что семья – обычное сожительство невозможно! Она выкладывает из сумки какие-то буклеты, подарки (она всегда чего-нибудь привозит), но не вручает – сам бери! Ему привезены теплые зимние тапочки, покрытые коричневым мехом. Само олицетворение семейного уюта, тапочки намекали на то, от чего Ковач упорно отпихивался, и он вертит их в руках, не зная, куда пристроить. И тут – эврика! – взгляд падает на буклет, информирующий о том, что галерея, с которой сотрудничает Валерия, выставляет инсталляции художников из провинции. Дескать, теперь это не только столичный тренд, глубинка тоже не чужда современным художественным практикам, и в доказательство – куча фото, где визуализированы смелые фантазии провинциалов.

– Ты же вроде за искусством ездишь… – говорит Ковач, нехорошо усмехаясь (он обостряет ситуацию по принципу: лучшая защита – нападение).

– Езжу. И что?!

– Но тут же что-то совсем иное! Вот этот кошмар – тоже искусство?!

Он демонстрирует изображение грязного тряпья, обнесенного по периметру колючей проволокой.

– Да, тоже искусство! Во всяком случае это лучше того, что изображают твои безумцы!

– А вот я так не думаю! Мои хотя бы стараются вылезти из безумия, а эти?! Они же убивают в себе здравое начало и нас туда же толкают!

– Они никуда не толкают! Обычная игра, вполне безобидная!

– Да это ж явная шизофрения!

– Вот как?! Но ты ведь не признаешь шизофрению! И циклотимию не признаешь, и другие диагнозы…

– Неважно, что я признаю! Не уводи разговор в сторону!

Закончив разбирать сумку, Валерия устало опускается на диван.

– Это ты уводишь в сторону. А главное, все время врешь. И мне врешь, и себе… Я так больше не могу.

Разговор на грани, еще немного – и его обзовут мародером, который присваивает художество ради последующего самоутверждения. Он тоже не смолчит; в итоге плечики в шкафу станут полностью пустыми, Валерия окончательно вернется к родителям, а Ковач останется куковать в одиночестве, слушать тоскливые стоны в ночи и успокаивать себя тем, что мир, в который его тащат – далек от здравости так же, как Земля от Марса. Далек, кто спорит; да только другого мира не дано, а маленькие человеческие радости так привлекают, так греют душу…

Неизбежную ссору прерывает (то есть откладывает) Соня, что возникает на пороге вместе с братом. Такой же рослый, только намного худее, брат впервые появляется в этих стенах и с интересом оглядывает мастерскую. Ковач снимает накидку с бюста, выставляет его перед зеркалом, зашторивает окно. Теперь надо избавиться от посторонних: Валерия сбегает в спальню; брат, уяснив ситуацию, быстренько откланивается.

– В общем, жду в машине… – жмет руку сестре. Та жалко улыбается, похоже, не хочет отпускать единственного близкого человека. Когда Соня несколько лет назад едва не сожгла родительский дом, оставив невыключенной плиту, отец с матерью сдали ее в интернат. Воспользовались случаем, ведь дочь социально опасна! Но брат забрал оттуда, поселил у себя, с той поры и возится с невменяемой.

Ковач захлопывает дверь.

– Ты с ним скоро увидишься.

– А с мамой? Я знаю: папа на симпозиуме, ему некогда, но с мамой ведь можно?!

Опять возврат симптоматики! Соня выдумала себе родителей, превратив их из работников трамвайного депо в семью академиков, где отец всегда на конференциях и симпозиумах, а мать – его верная подруга, оформляющая гениальные работы супруга. Страшная занятость не дает близким людям видеться с дочерью, которую они безумно (а как же!) любят. Только опровергать измышления бессмысленно – не вспоминает про перстень, и хорошо. Сейчас самый близкий человек для нее – Ковач, только он поможет пролезть через невероятно узкое игольное ушко, что отделяет мир здравости от вселенной больных фантазий. Может не помочь, как масть ляжет. Но он будет очень стараться: останавливаться на полпути нельзя, иначе все загубишь!

– Ладно, садись к портрету… – говорит, бросив взгляд на дверь. Главное, чтобы Валерия набралась терпения, а еще лучше – чтобы на время ушла. Не хочет уходить? Что ж, поработаем так…

Верхний свет выключается, зажигаются настольные лампы, с двух сторон освещая незаконченный бюст. Будет ли он завершен? Посмотрим; а пока усадим Соню так, чтобы в поле зрения находилось зеркало. Присутствие зеркального двойника обязательно, он будет вести вперед, подталкивать процесс. Вроде все? Тогда начинай!

Как обычно, начало робкое, после перерыва (пусть на сутки) навыки слегка утрачиваются.

– Увереннее, Соня! И сегодня – сама!

– Хорошо, хорошо…

Проходит минута, другая, пока лепка начинает двигаться полным ходом. Ого, серьезно прибавила! Ковач наблюдает, как ускоряется движение рук, и сам проникается уверенностью: будет завершение!

Все, что бурлит внутри, сейчас сосредоточено в кончиках ее пальцев. Пальцы движутся настолько быстро, что Ковач не успевает отслеживать результат, кажется, он наблюдает за игрой пианиста-виртуоза, что изымает тридцать вторые доли и при этом сохраняет строй и логику музыкального опуса. А Соня сохраняет! Поначалу, когда лепила медленнее, Ковач всегда был на подхвате, готовый подсесть, чтобы поиграть в четыре руки. Но сейчас она справляется, причем темп все более нарастает! Ну же, играй, не сбивайся!

Не выдержав, Ковач встает и нервно прохаживается по мастерской. Остановившись, видит выступившие над верхней губой капельки пота и свисающую черную прядь. Поддувая уголком рта, Соня откидывает ее; могла бы рукой, но жалко рук, они нужны для более важного дела!

Когда темп замедляется, взгляд обращают на Ковача. В глазах читается: помогите! Тот указывает на зеркало – вот помощь! Зазеркалье – клавир, именно там, по ту сторону стекла, прописаны ноты, по которым играется опус. Видят ли ноты? Видят, темп восстанавливается, и автопортрет продолжает двигаться к завершению…

Время в такие моменты меняет скорость. Проходит час, два или больше (а может, меньше) – не очень понятно, не исключено, что вообще несколько минут прошло. Внезапно Соня будто пьянеет. До того молчавшая, предельно сосредоточенная, она вдруг расслабляется, и начинается вербальный поток. В этом словесном водовороте всплывает все сразу: что она красавица писаная, что украшения у нее лучшие, и камни там высшей пробы; а дарит их любимый папочка-академик, чья зарплата выше крыши, потому что он возглавляет очень секретный институт. Именно там получено твердое научное доказательство скорого наступления Апокалипсиса! Расчислены день и час, когда вострубят безжалостные всадники, но людям такого знать не дано, лишь она, Софья (что, между прочим, означает «мудрая»!) владеет бесценными сведениями, полученными от папочки!

– Мудрая, очень мудрая! – подстегивает Ковач. – Главное, не останавливайся!

Его рубашку, он чувствует, хоть выжимай, при этом в квартире нежарко – жар в Сонином мозгу, он будто излучает энергию, разогревая окружающее пространство. А вы в курсе, что не все мертвые воскреснут?! Не все, не все, это сказки для бедных! А вот Софья воскреснет, причем гораздо раньше – вот прямо сейчас! Ага, отмечает Ковач: в очередной раз желают воскреснуть, это надо взять на заметку! Но записи будем делать позже, сейчас главное – довести дело до финала!

Появление Валерии глупо, тупо, вообще ни в какие ворота! Почему часок просто не посидеть в спальне?! Она движется в кухню, демонстративно не смотрит ни на Ковача, ни на Соню, но та, заметив постороннего человека, внезапно вскакивает. Схватив Валерию за руку, Соня втаскивает ее в кухню, захлопывает дверь, после чего щелкает шпингалет. Все происходит настолько быстро, что слово «караул!» вспыхивает в мозгу с изрядным опозданием. Мало того, что процесс прерван, так еще гражданская жена попала в передрягу! Ну зачем вышла?!

– Соня, открой немедленно! – Ковач дергает дверь.

– Не входить!!

– Открой, говорю!

– Не входить, иначе что-нибудь сделаю!!

Вот тебе и игра по нотам! Что там за дверью?! Тишина? Или слабое скуление, непонятно, чье именно? Когда слышится звук разбиваемой посуды, Ковач резко рвет дверь на себя, вырывая шпингалет с мясом.

Поражает бледность, покрывшая лицо Валерии. Над ней нависает Соня с осколком фаянсовой тарелки в руке (тарелку, похоже, и грохнули), так вот фаянс и лицо одного цвета! Скулит именно Валерия – тихо, опасаясь самого страшного. Почему-то Ковач уверен: Соня ничего плохого не сделает, но как это объяснишь?!

– Все, Сонечка… Все кончилось. Ты понимаешь меня? Все кончилось!

Потом были слезы, что лились даже не ручьем – из Сониных глаз хлестала слезная Ниагара. А изо рта извергался водопад извинений перед Валерией, хотя та давно сбежала из кухни. Вызванный с улицы брат пытался поднять сестру с пола, однако та продолжала рыдать и не поднималась, вмиг обмякшая, будто сдутый воздушный шарик. Теперь жизнь должна напитать ее другой энергией – энергией смысла, покинувшего когда-то бедную головушку, внутри которой поскакали всадники Апокалипсиса…

То есть чудо свершилось, но… Кто оценит?! Уж точно не Валерия, что заперлась в спальне. Сейчас все уйдут, а он останется тет-а-тет с очередным портретом, который опять не станут забирать. В нем сосредоточилась вся боль, что мучала девушку, весь ужас, живший в душе; и если бы на ее месте был Ковач – тоже не стал бы забирать этот слепок мрака.

Объяснение происходит глубоко за полночь, когда Валерия приходит в себя. Подобное нельзя терпеть, это переходит все границы! Твои пациенты не просто опасны, они потенциальные убийцы! Да что там – реальные убийцы, любой юрист квалифицировал бы это как покушение! Слова выстреливают как пули, сопровождаясь лихорадочными сборами. Все, она уезжает к родителям! Они были правы: с психиатрами нельзя жить, они слишком глубоко погружены в свою профессию, а значит…

– Я давно не психиатр… – морщится Ковач.

– А кто?! Чем ты занимаешься?! И что это было?!

– Это был катарсис.

– Ха-ха-ха! Опять жонглируешь терминами искусства?! Катарсис – в театре! Аристотеля читай!

– Здесь то же самое. Девушка, быть может, обретет новую жизнь…

Валерия подхватывает собранную сумку.

– Ну да, она обретет! А я?! Про мою жизнь ты подумал?! Ненавижу тебя, Ковач! Ненавижу!

Пустоту последующих дней не могли заполнить ни коньяк, употребляемый ежедневно, ни телефонные благодарности Сони, которая и впрямь чувствовала себя отлично. Он пытался настраиваться на философский лад: за все, мол, надо платить. Все имеет цену, душевное здоровье тоже, вопрос в том: кто заплатит Ковачу?

Ответ вроде бы прозвучал во время визита Сониного брата. Тот явился с букетом роз, что не особо воодушевило, напомнив про Валерию (та обожала цветы). Одновременно молодой человек вытащил из кармана конверт.

– У нас с деньгами не очень… – смущенно пробормотал. – Но кое-что я собрал…

Ковач выставил ладонь.

– Не надо, спрячьте обратно!

– Почему?!

– Потому, – он усмехнулся, – мы люди суеверные – возьмешь, а потом… Спрячьте.

Сунув конверт в карман, парень почему-то не уходил.

– А можно… Можно скульптуру забрать? Что Сонька лепила?

Он заметил удивление (еще бы!) в глазах Ковача и взялся объяснять:

– Это на память! Она, конечно, пластилиновая, поплыть может. Но я отливку закажу – из бронзы, например…

Такое случалось впервые, и Ковач, понятно, отдал. Но пустота не заполнилась, она саднила и мучала, будто его выпотрошили и вывернули наизнанку…

* * *

Его фамилия забылась, что случалось редко – Ковач помнил ФИО больных даже спустя годы. А вот тот, с кем полгода мучился в Рузе, остался в памяти бесфамильным. Зато помнилось лицо – остроносое, с большими серыми глазами навыкате и с седоватой щетиной на впалых щеках. Ну и, понятно, сумасшедшая доктрина запала в память (еще бы!). В то время Ковач был впечатлительным, едва ординатуру закончил и еще не устал поражаться перлам, каковые выдавали перекрученные мозги пациентов. А тут такое выдали…

– Что вы суетитесь?! Зачем пичкаете нас препаратами?! Это же глупость! Нельзя исправить вашей химией искаженную голограмму!

– А вы – голограмма?!

– Как и вы. Как и вся ваша психушка. Как весь этот мир! Он не подлинный, понимаете?! Подлинный мир – в другом месте, он скрыт от нас! А вы, я, эта кровать, с которой меня подняли, моя палата, больница, город… Какой это город?

– Руза, Московская область.

– Чушь какая, искажение проекции! Нет никакой Рузы! И Московской области нет! И вашей чудовищной Москвы тоже нет! Это город-выдумка, причем дьявольская! Там, в настоящем мире, вообще нет городов, там люди живут иначе! Но вам туда ни за что не пробиться – не дано-с!

Это старомодное «не дано-с!» вкупе с одухотворенным лицом и впрямь заставляло верить в некое первичное пространство, в матрицу истинного бытия, скрытого от жителей искаженного мира. Истина за пределами нашего понимания-разумения, мы лишь отблески и блики божественного света, что проходит через призму Сатаны. Иначе говоря – актеры голографического спектакля, чей замысел скрыт, а режиссура полна издевки и презрения к нам, мнящим себя венцами творения!

– Но вы же при этом все понимаете! – сопротивлялся молодой врач. – А мы, получается – нет?!

– Мы – люди границы! Часть той самой призмы! А вы нас долбите вашими таблетками, чудаки на букву «м»! Опомнитесь, взгляните в наши глаза! Может, вы увидите настоящую жизнь, которой никогда не знали, и, скорее всего, никогда не узнаете!

И хотя налицо была «шиза», забыть не получалось. Вроде вычеркнутый из жизни (сколько их потом было!), остроносый подчас вставал перед глазами и, победно усмехаясь, вопрошал: «Ну что, убедился в моей правоте?! Разве может этот чудовищный мир нести в себе истину, не уродлив ли он, не безнадежен ли?!»

Подобное ощущение впервые возникло именно в Рузе, небольшом поселке, где почему-то существовала психиатрическая больница. Жизнь на съемной квартире в частном доме, отсутствие горячей воды, вечно пьяный хозяин, и на службе – мертвящая тоска. Больница располагалась на месте бывших конюшен какого-то светлейшего князя, так вот конский запах, пробившись через полтора столетия, по-прежнему витал в коридорах и палатах. Стены облупливались, некрашеные доски пола норовили впиться занозой в стопу, главное же – лекарственный террор в сочетании с дефицитом. Нет нужного лекарства? Замените другим! Но ведь прописано… Мало ли что кому прописано! У нас бюджет с гулькин нос, половина нужных препаратов отсутствует! Хорошо, какая доза? Максимальная! Можете даже перейти верхнюю границу! Но как же… А вот так! Авруцкого читали?! Авторитетнейший психиатр, методика – безотказная! Главврач, толстая тетка с ярко накрашенными губами, всем рекомендовала Авруцкого, даже развешала по стенам его лекарственные схемы. Любая сестра, взглянув в эти фармакологические дадзыбао, могла внутривенно вкатать такую лошадиную дозу, что пациента вырубало на сутки-другие. Итог – образцово-показательные зомби с пустыми глазами, ходячие овощи, каковые никому не причинят вреда. Но человек – не овощ! Не сверчок запечный, не скот бессловесный, у него, между прочим, душа имеется!

Вернувшись в холодную комнату, Ковач растапливал дровами печь (хозяин грелся изнутри, поэтому частенько забывал топить), заваривал крепкий чай и листал фолианты, надеясь найти что-то, касающееся души. Хрен там! Четкая классификация, выверенные схемы, в которые больной попадал будто в тенета. Попав в силок, он какое-то время трепыхался, но вскоре сдавался на милость эскулапам. А милости-то нет! Есть смирительная рубашка, и, если она химическая – какая разница?! Бывало, он отправлялся на местную почту, чтобы набрать номер профессора Бурихина. Сформировавшийся специалист, Ковач продолжал считать себя его учеником, а тогда подставляйте жилетку, господин учитель, очень поплакаться хочется!

– Вы в панику-то не впадайте… – слышался в трубке спокойный хрипловатый голос. – А то уподобитесь доктору Рагину, угодите в какую-нибудь палату номер шесть…

– Шутите, Эрнест Матвеевич?! А мне вот не до шуток! Беседую с некоторыми больными, и кажется: правда – за ними! А мы лжецы, сулящие излечение, а на самом деле… Есть тут один, говорит: где-то за пределами видимого мира существует невидимый, он-то и есть настоящий! А наша жизнь – лишь уродливая проекция подлинного бытия. Так вот временами я верю! То есть понимаю, что городят чушь, но окружающая реальность – на его стороне!

– Нормальный синдром неопытного врача. Через год, как правило, отпускает…

– Надеюсь. Но главное в другом. Я их начинаю… Как бы это сказать? Не любить, что ли. И у коллег наблюдаю то же самое. Если день помочь не можешь, месяц, год, то больные начинают раздражать. А некоторые даже бесят, им хочется мстить, непонятно, правда – за что?! За нашу беспомощность? За тупик, в котором пребываем, хотя делаем вид, что схватили бога за бороду?

Трубка долго молчала, затем прозвучало:

– Вот это серьезно. Давайте-ка приезжайте, не телефонная это тема.

И хотя Москва – в двух шагах, тотчас вырваться не получилось: на Ковача повесили полсотни пациентов, по сути, он пахал без выходных. Наконец свободный день, он мчит в электричке, размышляя – о чем поведать учителю? Рассказать о больном Ещенко, в чьей лохматой неряшливой бороде, казалось, водятся насекомые? Нет, педикулеза в больнице города Рузы не наблюдалось (слава богу!), просто Ещенко страдал неодолимой страстью к насекомым, коих отлавливал на прогулках, принося в кулачке. На пищеблоке сновали тараканы, в углах палат вили свои нити пауки, так что недостатка в предметах страсти не было, и никакая смена терапии (а ее меняли трижды) не могла излечить бородача от мании. Или рассказать про Лемехова, ставшего притчей во языцех, наказанием для врачей, неспособных одолеть психоз? В отличие от бородатого Ещенко тот требовал уничтожения любой растительности, в первую очередь на лобке. Почему? Потому что Лемехов где-то вычитал, что мужчина может внезапно изменить пол, и ежеминутно норовил проверить, не превратилось ли его достоинство в женский половой орган. Даже больные издевались над этим уебищем, санитары (а особенно санитарки) регулярно поколачивали Лемехова, а тому хоть бы хны! Его навещала пожилая сестра, и на каждом свидании тот спускал штаны, мол, проверь-ка, я еще мужик? То ли из жалости, то ли из фанаберии (вы не справились, зато я справлюсь!) Ковач взял больного себе, возился с ним, подбирал лекарства, проводил сеансы психотерапии, и все впустую! Из всех желаний – дайте бритву, хочу обрить промежность! Зачем?! Я чувствую там зуд, у меня скоро прорежется пизда! Грань терпимости была преодолена незаметно, просто в один из дней, видя, как Лемехов выщипывает волосы в паху, Ковач испытал чувство брезгливости. А там и до отвращения недалеко; и, хотя подобное категорически запрещено (клятва Гиппократа и т. п.), Ковач был себе не хозяин…

Однако выплескивается другое, мол, тут полная безнадега, ничего хорошего нет и не будет! Вроде перемены на дворе, общественное бурление, а наше болото только глубже становится, в нем запросто потонешь! Выход? Свалить к чертовой матери – туда, где приличные клиники, где не пахнет конюшней, не проваливаются полы – да в ту же Швейцарию! «Вы же ездили недавно, Эрнест Матвеевич, правда?! С самим Манфредом Блейлером встречались, и он вас, между прочим, приглашал к сотрудничеству!» Бурихин благосклонно кивает, чему-то усмехаясь, однако говорит совсем не то, чего требует перегретый мозг Ковача: «Не уповайте, молодой человек, на Запад; там воняет меньше, конечно, но копнешь глубже – та же беспомощность, те же лекарственные схемы. Не верите? Сейчас покажу, какие методики практикуют в швейцарских клиниках!» С одной из полок огромной библиотеки достают брошюру, суют Ковачу, и тот с унынием ее листает, удостоверяясь: те же яйца, только вид сбоку…

– Авруцкий, говорите? Но ведь и там их хватает! И в Париже есть Авруцкие, и в Амстердаме… Современная фарминдустрия их развратила, предоставив невероятные возможности воздействия на мозг. Им в руки дали пулемет, и они с упоением начали из него палить! А тогда и чужих, и своих косишь, это же машина для убийства!

– Так что же делать?!

– Надо научиться стрелять из лука, чтобы попадать точно в цель.

Сам Ковач тоже стал предметом обсуждения, отвращение к пациенту – не хухры-мухры, тут один шаг до ухода из профессии. «Да, заставить любить нельзя, а вот воспитать внимание – можно! Мы, как и раньше, ленивы и нелюбопытны, а ведь тут бездна темных мест и белых пятен, простор для пытливого ума! Вот что всех ваших больных объединяет?»

– Что объединяет? – тупо спросил Ковач.

– Вот это, коллега, вам и следует выяснить. У меня есть предположения, только извольте сами, без опеки. Опять же, не следует надеяться, что там, за бугром, – все проблемы разрешены. Ну и… учитесь стрелять из лука!

Спустя годы, поработав за рубежом, Ковач убедился в правоте учителя, но тогда цеплялся за любую идею, в том числе за эмиграцию, поскольку пребывал в отчаянии. Легко сказать – учись стрелять из лука! Где его взять?! Где найти тетиву, стрелы, да и вообще – куда стрелять-то?!

Жил он на окраине, что слегка примиряло с действительностью. Дабы утишить воспаление под черепом, в редкие свободные часы становился на лыжи и отправлялся в морозный лес, благо тот начинался едва ли не за оградой. Светлая березовая роща сменялась густым ельником, на пути возникали заснеженные поляны, и природный пейзаж успокаивал, хотя бы отчасти компенсируя безумие мира сапиенсов. Именно там он наткнулся на следы вырубки, где лесорубы оставили несколько кругляков от спиленной березы. Зачем их нарезали бензопилой – осталось загадкой; хотя еще большей загадкой было то, что Ковач взял под мышку один из кругляков и отвез домой. Когда деревянный диск оттаял, он взял сапожный нож, имевшийся в наборе инструментов, и начал вырезать лицо. Просто так, по наитию, повинуясь неотчетливому импульсу. Когда же сдул стружку с барельефа, поразился – Лемехов!

Подсознание сделало хитрый кульбит, заставив руки повиноваться. Казалось бы – все естественно, нашла выход головная боль последних месяцев; но было что-то еще, чему нет названия. Закончив работу, Ковач долго расхаживал по крошечной комнатке, вполуха внимая пьяной ругани хозяина за стенкой, и прислушивался к тому, что рождалось внутри…

На следующий день он отнес барельеф в больницу, решив показать Лемехову. И пусть тот не среагировал, опять взялся требовать бритву, рожденное чувство не угасло: Ковач по-другому смотрел на безнадежного больного, что самое ценное. Вечером он не поленился, закинул за плечи рюкзак и, добравшись до вырубки, запихал в него оставшиеся кругляки, чтобы отвезти домой. В скором времени барельефа удостоился Ещенко, еще кто-то, и оставалось только благодарить учителя труда, что в школьные годы подвигал ученика Ковача вырезать безделушки из дерева. Сформировавшийся навык со временем не утратился, и вот – пригодился!

Не все выказали равнодушие, как трансвестит Лемехов, кое-кто проявил интерес, более того – парочка больных приняла активное участие в доработке изображения. Что в скором времени вышло за рамки личного опыта, сделавшись новостью больничного масштаба. Пожилой коллега по фамилии Каплин однажды явился в кабинет Ковача, где тот занимался с больным, долго наблюдал процесс, усмехаясь в усы, затем пробормотал:

– И эти, с позволения сказать, камеи – работают?!

– Не знаю, – пожал плечами Ковач, – пока они важнее для меня самого. Но и для них, я вижу, тоже…

Хмыкнув, Каплин удалился. А спустя неделю подъехал на стареньком «москвиче» к дому, чтобы втащить внутрь целый мешок кругляков. Мол, вдоль дороги к водохранилищу этого добра – завались! Похоже, вальщики леса стволы в размер вгоняют, вот я и набрал.

Растроганный Ковач взялся усаживать гостя за стол, угощать чаем, только Каплин отказался:

– Я из других соображений. Удивляют ваши попытки что-то делать, искать методы… Мы здесь давно ничего не ищем. Годы идут, меняются лекарства, увеличиваются дозы, но… Ни одного случая излечения! Ни одного! Может, вам повезет?

Воодушевившись (не ожидал поддержки!), Ковач взялся искать ответ на вопрос – что объединяет этих несчастных? Один уже лет десять лежал под одеялом, даже пищу принимал в койке, за все эти годы лишь несколько раз выходил на контакт. Другой, получив разрешение свободно перемещаться по отделению, искал любой укромный уголок, чтобы улечься там, скрючиться и впасть в дрему (в кому?). А Ещенко? Мир насекомых был ему намного ближе, чем сообщество людей, которые в его представлении были тем же, что для нас – членистоногие. А Лемехов? Спустя время выяснилось: внутри него живет некая Кристина, которая никак не может проявиться в полный рост. А тогда (коль скоро не получается переродиться) остается заниматься сожительством с ней! Лемехов забавлял своими сексуальными фантазиями все отделение, только Ковачу было не до смеха. Любой из его сумасшедшей полусотни, если разобраться, пребывал в коконе, был предельно, патологически одинок! Диагнозы в историях болезни различались (и весьма!), а вот одиночество светилось чудовищным клеймом на каждом лбу – это были инопланетяне, с которыми требовалось наладить контакт.

Вопрос: как налаживать? Контакт с психопатами был давней темой бурихинских исследований, в том числе его докторской, но учитель уперся в стену. Его не устраивала манера врачебного монолога, когда мудрый дядя в белом халате присваивает себе право оценивать чужую душевную органику, выносить вердикт, определять режим лечения, etc. Я, обладатель диплома медицинской бурсы, – бог, ты, сидящий по ту сторону стола, – пыль у моих ног. Хочу – пущу в райские кущи, хочу – изгоню поганой метлой, обреку на мучения и страдания. Нет, можно и поговорить с пылью, сделать вид, что проникся ее пыльными проблемами, даже записать все в карточку. На самом же деле никакого проникновения нет, перед богом сидит, скукожившись, вещь в себе, отчужденный объект.

– Вот где корень зла! – раздражался Бурихин. – Объект! Герметичная капсула, причем бронированная!

– Но есть же методы… – осторожно возражал Ковач. – Тот же психоанализ, если угодно…

– Да чушь это все! Ну, не совсем чушь, но это лишь имитация диалога! А вот как выйти на настоящий диалог – черт его знает…

Тогда-то и запало в душу словечко диалог. Вроде бы элементарная вещь, проще пареной репы, а вот тут – почти всегда осечка! Инопланетянин не знает языка землян, требуется то ли язык жестов, то ли некая хитроумная азбука Морзе, способная растормошить инопланетное серое вещество. Так вот барельеф на куске березового пня и оказался такой азбукой! Вначале Ковач не придал значения тому, что Лемехов проявил интерес к своему деревянному двойнику. Но желание маньяка (такое у него было прозвище на отделении) доделать портрет буквально поразило. В нарушение всех инструкций Ковач доверил психопату режущий инструмент, чтобы, вооружившись шприцем на всякий пожарный, наблюдать, как тот неумело ковыряет кругляк, пытаясь изобразить что-то давно и прочно забытое. Диалог, невозможный вербально, каким-то загадочным образом осуществлялся через портрет, ставший посредником в налаживании контакта…

Он чувствовал: пока ничего серьезного, метод едва нащупывался, однако путь был правильным, и очередной вехой на пути стал мир зазеркалья. Зеркальный двойник привлекал больных: либо люблю себя до самозабвения, как мифологический Нарцисс, либо терпеть не могу, ненавижу и презираю! Второе случалось чаще, потому на отделении и не было зеркал (их дважды разбивали вдребезги). А без двойника нельзя! Не проникнешь за амальгаму, не опознаешь себя подлинного – не вернешь душу, или, если угодно, не воскреснешь. При всей условности термина (Ковач – не Христос) сравнение было уместно, корректно, жаль только – оставалось более теорией, нежели практической терапией.

Первым, кто вернулся из зазеркалья другим, был пациент с необычной фамилией Дворсон. Там расцвел целый букет симптомов, каковые низкорослый худощавый мужчина изложил на листках бумаги в клетку.

– А рассказать о своем состоянии не хотите?

– Не хочу, – угрюмо ответили, – то есть – не получится, я мысль не держу.

– А когда пишете – держите?

– Когда пишу – да.

Те листки Ковач сохранил как напоминание о прорыве в пространство метаморфоз. Дворсон страдал от дикой нелюбви к себе, к своей подростковой внешности, к робости, косноязычию, и (что закономерно) имел за душой несколько неудачных суицидов. Одна из попыток описывалась так: «Озлобленный, едва не блюющий от отвращения к себе, я заметил в зеркале ЕГО. Он был похож на меня, но это был не я! Меня корежило, я чувствовал, как лицо сводит судорога, а ОН хохотал, указывая на меня пальцем: “Посмотрите на это чмо! Гляньте на урода, от которого ушла жена, а родители не пускают на порог!” Я что-то мямлил в ответ, но у отражения рот двигался не в такт моим словам – по-другому. Я неотрывно смотрел на него, он же поворачивал голову, вроде как обращаясь к кому-то невидимому: “Иди сюда, тут классное шоу! За стеклом! То есть за зеркалом! Шапито, где показывают придурков!” Быть придурком не хотелось, только как ЕГО утихомирить?! Разбить зеркало? Не выход, ОН вылезет из другого! И тогда возникла мысль: уничтожить себя! Как? Утопиться в ванной! Я быстренько отправился в ванную, чтобы в зеркале, что там висит, опять увидеть ЕГО. “Ничего, дружище, сейчас ты исчезнешь! – сказал я себе (или сказал ему?). – То есть, исчезну я, а следом и ты!” Наливаю ванну до краев, и…» Далее следовало подробное описание неудачного утопления, дескать, мелководье, при всем желании не утонешь! В следующий раз он схватился за оголенные провода, получил ожог, однако свести счеты с жизнью опять не удалось! В больнице, под психотропами, Дворсон умерил попытки прорваться в мир иной, что позволило выписать пациента (явно недолеченного). Считай, на свой страх и риск выписал, взяв обязательство продолжить общение на дому, втайне от коллег и знакомых.

Дворсон поначалу изъявил желание запечатлеться в профиль. Первое изображение, второе, третье – и вдруг сам решил себя нарисовать! Подставил еще одно зеркало (иначе профиля не увидишь) и начал пыхтеть, прорисовывая нос горбинкой, скошенный подбородок и нависающий надо лбом спутанный чуб. Он не замечал времени, сосредоточившись на живописном воплощении того, кто над ним издевался, будто неумелый рисунок мог утишить ехидину-антагониста. И ведь утишил! На пятом, кажется, автопортрете изображение сделалось не жутким, исковерканным, а нормальным, человеческим. Катарсис был настолько бурным, что Дворсона к стулу пришлось привязывать, однако результат закрепился надолго. Ковач не питал иллюзий, знал, как устойчивое состояние обрывается падением в бездну, поэтому дождался устройства Дворсона на работу и его женитьбы (Ковач даже был почетным гостем на свадьбе). Потом пациент уехал из Рузы, напоминавшей о нелучших годах жизни, но долгие годы не забывал присылать весточки, мол, держусь, работаю, воспитываю детей.

Со временем собралась целая картотека тех, кто не побоялся взглянуть в глаза собственному безумию, рядом с которым мифическая Горгона отдыхает. Какие змеи на голове?! Чушь, детский мультик! Тут не в воображении – в реальности каменеешь, ведь безумцы не герои, обутые в сандалии с крылышками – их крылышки обрезаны по самое основание. И все же окаменевшее существо, собрав последние силы, впрыгивало на другую сторону зеркала, чтобы постепенно, вместе с Ковачом, создавать собственный образ. Механика процесса даже для автора была загадкой, оставались только предположения, например – что в портрет уходит болезнь. Можно было вспомнить шаманские практики, задуматься о целительной силе искусства; главное, найденный по наитию метод работал, и доказательство тому – домашняя картотека. Скрепленные на живую нитку листки, фотографии, рисунки трудно было назвать историями болезни. Скорее – вехами нелегкого пути, где имелись свои взлеты, падения, и тонкая ниточка контакта то и дело норовила порваться навсегда. О, сколько раз они замыкались, уходили в отказ, истерили, едва ли не с кулаками бросаясь на того, кто вознамерился им помочь! Он же пробивался к их душам, снимая слой за слоем броню безумия. Чем дальше, тем более становилось понятно: все они обращены на самих себя, парадоксально утратив при этом способность видеть себя. Эта потеря лица, или, если угодно, утрата души, выдавливала человека из процесса естественного общения, заставляла замыкаться, сиречь – превращала в камень, летящий в ледяном вакууме, в собственном времени и пространстве…

Потом была больница Ганнушкина, институт Сербского, другие психлечебницы, и везде он вел двойную жизнь. Бурихин давно умер, незадолго до смерти удостоившись звания академика, его же наследник (каковым Ковач себя считал) вел партизанский образ жизни, разрабатывая свой метод более на дому, нежели в стенах учреждений, в которых служил. Случайно освоив одну изобразительную технику, далее он осваивал целенаправленно графику, акварель, гуашь, масло, лепку бюстов… На приличном уровне, кстати сказать, знакомые профессионалы оценивали его картины на крепкую четверку, кое-кто и на пять. «Старик, почему не подаешь заявление в Союз?! Подавай, с рекомендациями поможем!» – «Но я не…» – «Ты псих?! Нахватался от своих больных, да?! Заразился?! Плюнь на них, творчество – это же счастье! Да и бабки тоже, иногда такие халтуры обламываются – тачку можно приобрести! Квартирный вопрос решить! У тебя же коммуналка, так? А тогда – нечего кобениться, вливайся в коллектив!»

И ведь были правы: жил тогда в пятнадцатиметровой комнате, зарплата оставляла желать, а главное, видел: перед ним Великая Китайская стена, не перепрыгнешь; о том, чтобы ее разрушить, – речи не было. А отношение коллег? Партизан из него оказался аховый, опять же, набирал силу Интернет, где странного доктора то ругали, то славословили, передавая из рук в руки. А тогда в лучшем случае ехидные реплики за спиной, в худшем – вызов на ковер и разбор полетов, дескать, нарушение врачебной этики, а может, и действующего законодательства! Устные кляузы, письменные доносы – чего только не было, он почти привык к амплуа мальчика для битья. А сарафанное радио между тем работало на полную мощь: Ковача отыскивали на дому, в командировках, даже на отдыхе (хотя последний отпуск позволил себе три года назад). Что его ничтожная картотека?! Если вписать в карточки тьмы и тьмы тех, кто мечется, не в силах побороть зловещий недуг, то каталог не вместит ни одна регистратура. «SOS, помогите! – вопили больные и их опекуны. – Сделайте хоть что-нибудь!» И Ковач заставлял вглядываться в зеркала, рисовал, лепил, не спал сутками, ища поддержку в мифах и легендах, в том числе порожденных больными.

В Карелии, куда приехал с партией когнитивных стимуляторов, опять ожил в памяти остроносый. Знакомясь с историями болезни участников фокус-группы, Ковач прочел нечто аналогичное, дескать, наш мир – грандиозный обман, карикатурное изображение настоящей жизни, скрытой от сирых и убогих обитателей планеты Земля. Да и сами обитатели – карикатура, жалкая пародия на подлинное человечество, которое должно быть создано заново.

– Считаете, этого Зайцева следует включать в группу? – задал вопрос куратору. – Мой препарат для такого – бесполезен…

– Эта галиматья в прошлом, – успокоили Ковача. – Он уже после курса психторопов. А раньше – да, просто утомил историями про демиурга-бракодела, что слепил наш мир на живую нитку, исказив замысел. Мол, все мы – бракованная продукция, детали механизма, который испорчен изначально.

– А сам он, надо полагать, призван спасти мир от порчи?

– Не совсем так. Спасителя искал среди персонала. Останавливался напротив врачей, заглядывал в глаза, задавал вопросы…

– И что?

Куратор развел руками:

– Не нашел! Сказал: надо искать дальше. То есть такой человек где-то существует, но где – непонятно. Причем первыми спасутся именно поврежденные умом. А насчет нас еще подумают – надо ли с нами возиться?

Собеседник захихикал и, предложив отобедать в столовой для персонала, закруглил бессмысленную беседу. А вот Ковач почему-то ее запомнил, даже разволновался. И, когда появилась возможность понаблюдать за больным, вдруг подумал: «А ко мне подойдет? И если да – опознает ли “спасителя”?» Жаль, пригашенный препаратами Зайцев был угрюм и неактивен, что даже разочаровало.

Однако спустя месяц что-то подобное возникло в далекой алтайской психушке, и опять Ковач ухватился за миф, что ветвился и расползался по Пироговкам всея Руси, обещая исправление чудовищного искажения, возвращение утраченного первообраза. Кто поможет пробиться к изначальному замыслу? Кто-то неизвестный, господин инкогнито, но то, что он существует, – факт бесспорнейший! А подставить себя на пустующий пьедестал – элементарно; и вряд ли кто имел право бросить в него камень. «Я один, все тонет в фарисействе», – с полным правом мог сказать Ковач, которого гнобили и травили все кому не лень.

Уехать бы подальше от мегаполиса с его людским круговоротом, с нечеловеческим ритмом жизни и заняться тем что должно. А что? Его ждут, его вмешательства жаждут, а тогда давайте, собирайтесь под знамя! Кто может, сам; кто не в силах – с помощью опекунов, родни, друзей, главное, вырваться из-под лекарственного молота, которым вас долбят годами. Лишь тогда появится шанс ожить, выбраться из саркофага, куда затолкала безжалостная судьба.

Иногда Ковач вживе представлял своего рода Мекку, куда свозят всех, кого считают умалишенными. Добро пожаловать, здесь еще не рожденные обретут жизнь, а те, кто заживо погребен, воскреснут! И вот со всех городов и весей везут саркофаги – поездами, самолетами, если надо, подводами. Выгружают и, утерев пот со лба, спрашивают с надеждой, мол, как, справишься?

– Если никто не помешает, – отвечает Ковач, – то справлюсь!

А они, черти, мешают! Ладно, какой-нибудь Берзин, ему сам бог (или черт?) велел, так нет же, самые близкие люди препоны ставят! Та же Валерия вдруг появляется невесть откуда и начинает пинать саркофаги, а затем крушить их в ярости. «Эй, успокойся! Это же мертвецы, ну, в духовном (или душевном?) смысле! Займись лучше своими отморозками, что лепят инсталляции – вот кто подлинный безумец!» Только та и ухом не ведет, войдя в раж, будто лежащие в каменных гробницах – ее личные враги!

Лишь когда мумии, покряхтывая, начинают выбираться из саркофагов, бывшая подруга умеряет пыл. «Ага, испугалась! Вообще-то они безвредные, за помощью прибыли, но тебе поделом – трепещи и беги отсюда!»

– Ненавижу тебя! – вскрикивает Валерия, убегая.

Между тем мумии выстраиваются в длиннющую очередь. В глазницах (поскольку глаза отсутствуют) плещется ожидание чуда, а это накладывает ответственность. «Справишься, говоришь? Тогда покажи, на что способен! Возьми в руки призму, посмотри свозь нее, авось увидишь подлинный мир, без дьявольских вывертов и искажений!» И ведь приходится брать эту самую призму, что взялась невесть откуда, чтобы таращиться, ловя радужные сполохи, ведь сей оптический прибор, как известно, разлагает свет на составляющие спектра. В глазах рябит от разноцветья, но вскоре кажется: углядел! Вот она, прекрасная жизнь, по образу и подобию каковой нужно преобразовать здешнее убогое и неказистое мироздание!

– Ну что, увидел? – спрашивает очередь. – То есть нам стоять или разойтись?

– Стойте, стойте! Не всех сразу оприходую, конечно, но никто не уйдет обиженным!

Что характерно, к мумиям тут же норовят пристроиться цветущего вида людишки, так сказать, нормальные. «Ах, вы, проныры! У вас же физиономии – кровь с молоком, что ж вы лезете к живым мертвецам?!» А те, потупив глазки, отвечают, мол, вглядитесь внимательнее, мессир Ковач, мы тоже не совсем в норме. А может, совсем не в норме, ведь теперешняя жизнь, согласитесь, напоминает большой дурдом, и непонятно, кто тут врач, а кто – пациент. Надежда только на вас, так что мы постоим, хотя от ваших мумий, скажем честно, не в восторге. Может, нам разделить очереди?

– Эй, разговорчики! – прикрикивает Ковач. – Стойте, где стоите, хорошо. Но ваших принимать буду в исключительном порядке. Вначале пойдут люди границы, ведь как сказано… Последние станут первыми, так? И еще – блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное!

– Эк куда хватил… – доносится унылое бормотание.

– А вот так, ни больше ни меньше!

– Ну ладно, хозяин – барин, слушаемся и повинуемся.

А народу что с той, что с этой стороны прибывает. Очередь из мумий вперемешку с нормальными уходит за горизонт, такого наплыва никакая Мекка не выдержит. Как и в настоящей Мекке во время хаджа, начнется давка, все полезут по головам друг друга, то есть, Ковач, зря ты все это затеял. Испугавшись людского наплыва, он мечется на крошечном пятачке, только поздно – его накрывает людская масса, затаптывает, закатывает в асфальт…

* * *

Грядущая конференция возбуждает учреждение, будто впрыснутая доза наркотика. Все вдруг начинают суетиться, бегать по кабинетам, по отделениям, откуда черпали фактический материал, и лихорадочно готовить доклады и сообщения. Рулит процессом Берзин, отбирает тех, кому выпадет честь выйти на трибуну. Доклад – это вам не фунт изюму! Перед ведущими отечественными специалистами будете выступать, да и зарубежные гости приедут! А тогда глаз да глаз за темами и идеями, не дай бог скомпрометируете организацию, что полсотни лет самоотверженно борется за душевное здоровье населения!

– Подготовил сообщение? – вопрошают Ковача.

– О чем?

– Ну даешь! Полстраны объехал, кучу материала накопал – и спрашивает! Это ведь шанс, железная основа для докторской!

Лицо Ковача кривит усмешка.

– Накопал, да пока не систематизировал…

– Так в чем дело?! Время есть!

Самое удивительное: ему желают добра. Подталкивают, подсаживают, мол, давай, карабкайся по служебной лестнице, сколько можно в кандидатах ходить?! Даже заклятый друг Земцов осторожно интересуется планами насчет конференции: «Хурал и впрямь намечается представительный, старик, можно блеснуть!»

– То есть ты бы на моем месте непременно выступил?

– Да, выступил бы. По моей тематике куча народу работает, а у тебя на руках уникальные данные!

– Что ж ты мое место не занял? Сейчас бы сам блеснул!

– Честно? Не люблю летать, аэрофобия у меня. Если бы ее не было – фиг бы ты эту синекуру получил!

Успокаивает одно: дома никто не теребит и не подталкивает к научным подвигам. Раньше, когда произносилось слово «диссертация», Валерия начинала мягко давить, мол, никто не запрещает экспериментировать, торить новые пути, иначе говоря – мечтать о журавле в небе. Признают когда-нибудь, но, скорее всего, после смерти, так что лучше синица в руках, то есть докторская, каковая автоматически поднимет и авторитет, и материальный статус! Теперь шкаф окончательно опустел; и туфельки из прихожей безвозвратно исчезли. Почему они вообще здесь находились, туфельки? Может, была любовь? Хотелось верить, во всяком случае, им было о чем поговорить. Иногда они говорили часами – Валерию тогда не раздражали ноу-хау (ее словечко!) Ковача, наоборот, восхищали. Собственно, они и сошлись на этой почве, когда в мастерской знакомого художника Ковач демонстрировал фотографии с портретами пациентов и его в очередной раз тащили на аркане в Союз художников. Стройная, яркая, плюс не весьма трезвая, Валерия буквально вцепилась в него, выпытывая секреты создания изображений.

– Почему ваши скульптуры из пластилина?! Это же недолговечный материал!

– А я не претендую на вечность.

– Как это?! Роден претендовал, а вы не желаете?!

– Не желаю. Мои портреты и бюсты работают здесь и сейчас.

– Ничего не понимаю…

Хозяин мастерской, хохоча, подливал вино в бокалы.

– И не поймешь, Лерочка! Ковач всех нас обскакал, он своими творениями в гущу жизни пробился! Мы и так и этак стараемся, а он раз – и в дамки! Погоди, когда его заметят, Фрейд будет нервно курить в сторонке!

В те годы над головой Ковача сиял ореол непризнанного гения, и женщина растаяла, увлеклась, поверила, чтобы вскоре переехать к нему жить в ожидании будущей (а как же!) славы. Жаль, что путь к славе изобиловал даже не ухабами – ямами, в которых любые мечты можно похоронить. Вот почему спустя годы и возникла синица в руках, поскольку журавль, похоже, улетел на длительную зимовку…

Когда возвращается в пустую квартиру, накатывает тоска. Не может все сразу исчезнуть – вот, например, фартук в цветочек остался на кухне. В ванной на полочке маячит пузырек из-под туалетной воды – пустой, он все равно пахнет Валерией, это ее любимый запах. Всякие мелочи, что накопились за годы совместной жизни, выступают сейчас в роли свидетелей, утверждающих: ты виновен! В чем?! А во всем! Нечего гоняться за журавлями, нормальную жизнь человеку сначала организуй! Одна из мелочей – пушистые тапки, что были привезены ею из последней поездки. Ковач механически надевает их, ходит по комнате. Теплые, мягкие, они тянут в сторону семейного уюта; а поскольку тот утрачен – срочно сбросить их с ног! Лучше ходить в носках, нет – босиком, чтобы выкинуть из сердца то, чего не вернешь!

Он силой усаживает себя за стол. Время действительно есть, он подготовит блистательный доклад о новых препаратах, выпрямляющих закрученные извилины, чтобы участники конференции ахнули: «Надо же, какая безукоризненная систематизация! Как все стройно, логично, понятно! Докторскую степень ему вне очереди, да что там – это готовый членкор!»

Стоя на трибуне, Ковач раскланивается.

– Спасибо, коллеги… Думаю, вы преувеличили мои скромные достижения.

Зал продолжает аплодировать:

– Ничего подобного! Мозг – сложная машина, но вы успешно разгадали алгоритмы его работы! Браво, господин Ковач!

– Погодите, погодите… – машет он руками. – На самом деле тайна работы мозга лежит за пределами мозга!

И тут наступает гробовая тишина. Участники конференции переглядываются, ерзая на стульях, кажется, сейчас эти стулья полетят в докладчика. «Что за ересь?! За какими пределами, черт возьми?! Еще скажите, что врач вашего (нашего?) профиля должен обладать талантом эмпатии, вживаться в мрачный мир психотических фантазий, пропускать их через себя, короче, должен сам немножко заболеть! Скажите, что с каждым больным нужно возиться отдельно, что нет универсальных диагнозов, любой поврежденный умом достоин отдельного названия своего недуга, ибо все мы уникальны и неповторимы!» – «Но я такого не…» – «Говорил, говорил! И писал! Про цитату из Льва Толстого напомнить? Который высказался в духе, мол, сумасшедшие дома изобретены человечеством с тайной целью уверовать в свою разумность? Но он же не врач, писака-фантазер! Кстати, правильно его от церкви отлучили, насчет догматов он тоже фантазировал будьте-нате! Но вы-то профессиональный медик! А в нашей среде догматы почище церковных, шаг влево, шаг вправо – побег, а значит, расстрел на месте!»

– Хотите меня расстрелять?! – Ковач начинает сползать с трибуны.

– А что еще делать?! – несется из зала. – Вы же штрейкбрехер, предатель общего дела! Это ведь вы утверждали, что психиатрия не просто стала по-новому изучать психические болезни, а что она сама их создала! Вдумайтесь – мы создали болезни! А тогда, по-вашему, следует отстраниться от всех наших наработок, концепций и осмыслить безумие как некую глобальную структуру! Что вообще за устаревший термин – безумие? Мы давно осуществили ее классификацию, а вы тут тень на плетень наводите! Хотите восстановить безумие в своих правах! Чтобы оно получило возможность говорить о себе не на языке психиатрии, а на своем собственном языке!

– Ну да, этот язык нам неизвестен, мы только пытаемся его понять… Но за такое не расстреливают!

– Еще как расстреливают! К стенке давай! Глаза завязать? Мы же видим: тебе страшно! Писать всякую чушь было не страшно, а вышел на публику – в штаны напрудил! Короче, взвод, товсь! Целься… Пли!

Итог: доклад стопорится. Ему неинтересно то, что легко укладывается в прокрустову схему: тесты, результаты, статистика, обобщения. Интересно – что не укладывается, что требует вдохновения, безумного напряжения, но при этом – дает результаты! Он мог поклясться начет результатов, да только кому нужны его клятвы? Стройную теорию из его практики не слепишь, в академические формы не запихнешь, а тогда по-прежнему придется партизанить, быть непризнанным (и гонимым!) подпольщиком…

И все же он достает свою картотеку, фрагменты записей, ксерокопии статей, которые с трудом удавалось пробить в специализированных журналах, и в растерянности взирает на эти анналы. В стандартную форму отливалась, пожалуй, одна тема – безумие людей культуры. О, сколько копий было сломано на этом пути еще в студенчестве, когда безусым юнцам хотелось запихать в психушку весь белый свет, и в первую очередь – гениальных творцов. Там ведь в кого ни плюнь – больной или пребывает в пограничном состоянии! Кафка – шизофреник, Сальвадор Дали – параноик, Есенин – классический депрессант. Да, да, и пресловутый Черный человек – первейшее тому подтверждение! И ворон Эдгара По, весьма далекого от душевного здоровья, и Лесной царь Гёте – все это неопровержимые продукты больного (в прямом смысле!) воображения. На что уж здравомыслящим скептиком был Антон Павлович, так нет же, и его шизуха задела крылом, иначе не написал бы своего «Черного монаха»!

Особо буйствовал сосед по общежитию Рушайло. Этот скрупулезно нарывал свидетельства съехавшей крыши в мировой культуре, после чего за бутылочкой пива развлекал собратьев-студиозусов, безапелляционно вынося диагнозы.

– А не составить ли нам историю болезни… Да хотя бы товарища Мандельштама! Еще одно, понимаешь, солнце русской поэзии! Не возражаете?

– Валяй! – махали руками собутыльники.

– Тогда смотрите, что пишет наш больной: «Дано мне тело, что мне делать с ним?» Вникаете?

– Не, пока не вникаем!

– Ну, как же, наш учитель Фрейд считал, что тело является основой человеческой идентификации. Но наш больной не пишет: «Мое тело – это Я», он вроде как расщепился со своим телом! Лирический герой, сиречь альтер эго автора – не тело; тело ему, видите ли, дано! Теперь вникаете?

– А-а, теперь – конечно!

– Плохо, что этого вовремя не увидели! – разводил руками Рушайло. – Но хорошо, что это заметили мы, профессионалы. Значит, записываем в историю болезни: «Для пациента Мандельштама тело представляется внешним даром». Далее фиксируем в карточке элементы депрессии, ведь наш больной всерьез озадачен: «Что мне делать с ним?» То есть с телом? Короче, первоклассный клинический материал, коллеги, можно хоть сейчас выписывать рецепт!

Следовал взрыв хохота, а Рушайло, войдя во вкус, листал дальше синенький томик, взятый у сокурсницы, обожавшей поэзию.

– Это еще что! Вот настоящий перл: «И сознанье свое затоваривая // Полуобморочным бытием, // Я ль без выбора пью это варево, // Свою голову ем под огнем?» А? Там он от тела отказывается, здесь свою голову съедает! Эй, санитаров сюда! Смирительную рубашку Осипу Эмильевичу!

Они ржали, крича наперебой про эпилептика Достоевского, циклотимика Пушкина, даже Иисуса Христа записали в однозначные психопаты.

Что любопытно, Рушайло по прозвищу «Разрушайло» перед выпуском впал в запой, а вскоре на горизонте замаячила депрессуха. Сокурсница, балдевшая от стихов и бывшая предметом его воздыханий, внезапно выскочила замуж за другого! Рушайло стоял на коленях возле общежитской комнаты, осыпал девушку розами, только букеты увядали в коридоре, да и сам незадачливый хохмач увядал на глазах, превратившись в невротика и едва не завалив диплом. То есть в каждой шутке, как говорится, лишь доля шутки.

Позже Ковачу пришлось столкнуться с вполне уважаемыми специалистами, что на голубом глазу утверждали, мол, Хармса я лечил был так, а Бунюэля – этак! Любое напряжение ума и души трактовалось ими в контексте намечающегося сумасшествия, а о воображении, бесценном человеческом даре, они высказывались исключительно в русле болезненных фантазий.

В беседах с Бурихиным тоже затрагивали эту тему.

– Опасное дело – рассматривать душевный мир человека исключительно глазами психиатра! – говорил учитель. – Тут не только любой, кто дает волю воображения, выглядит больным – каждый аффект выбивается из нормы! Вы труды Нор-дау читали?

– Пока не довелось…

– Прочтите ради любопытства. Этот господин считал нормой исключительно спокойное, логическое, беспристрастное мышление. Рассудок – юбер аллес, а все, что за его пределами, – подозрительно. Нордау всем гениям эпохи диагноз поставил – Уайльду, Метерлинку, Верлену… Считал их в каком-то смысле вырожденцами.

– Как это?!

– А вот так! Тупой обыватель со средним вкусом – символизирует расцвет и развитие, а Метерлинк – упадок и вырождение! И ведь многие его поддержали, хотя мы прекрасно знаем: мысль и эмоция, если они того заслуживают, подчас срываются с цепей, именно в безрассудстве и сумасбродстве черпая силу! Тонкий момент: уйти от диктатуры разума, чтобы вернуться обновленным!

Макс Нордау показался Ковачу скучным, зато в работах Бурихина он нашел любопытную мысль: мол, все крупнейшие направления психотерапии начинались в клинике, а заканчивались культурологией. И Фрейд в эту область мигрировал, и Юнг осуществил экспансию в гуманитарную область; иначе говоря, чистая клиника оказывалась беспомощной, не хватало сопредельных знаний и умений, каковые Ковач и накапливал.

Стоит ли игра свеч? Выносить ли на общее обсуждение хотя бы эту, сравнительно безобидную тему? Он уже показывал тезисы кой-кому из коллег, они вызвали интерес, жаль, что от диссертационного совета такого не дождешься. Ковач перебирает бумаги, чтобы остановить взгляд на одном из выводов: «Творчество неустанно вытесняет безумие за свои пределы. Где есть творчество – там нет места безумию!» И что? Звучит пафосно, более того – Ковач верит в это как в «Отче наш», но вряд ли адепты новой веры будут сидеть на конференции. Ковач листает календарь – ага, через три дня он должен выйти (или наоборот – не выйти) на трибуну, а буквально завтра Берзину на стол должна лечь тема доклада.

* * *

В назначенный день у входа в центральный корпус толчея и суета, еще бы – встречают дорогих гостей! Кто-то подъезжает на такси, кто-то на иномарках, и каждого приветствуют прямо на ступенях. А ведь на улице нежарко! Весна только вступает в свои права, вокруг елочек, высаженных вдоль фасада, еще лежат сугробы, а господин Берзин без шапки. И его секретарша здесь, с улыбкой до ушей, разве что хлеб-соль не предлагает. Кто там подкатил? Кто-то важный, возможно, министерский чин, поскольку Берзин не ждет наверху, у входа, а сам сбегает по ступеням и чуть ли не дверцу открывает. Ведет под руку гостя в черном пальто и меховой кепке, о чем-то лопоча; когда же тот скрывается внутри, парочка опять встает на боевое дежурство.

На морозце Берзин начинает пританцовывать. Ковач, что стоит в отдалении, тоже чувствует, как немеют пальцы ног, ну да, холод – не тетка. Но внутрь не идет, оттягивает роковой момент. Вскоре Берзина меняет на посту главврач клиники Судейкин, этот без секретарши и в ушанке, видно, здоровье для него важнее этикета. Гости валом валят, встречающий со всеми здоровается, обнимается, а Ковач по-прежнему торчит под елкой. Ба, Клементьев собственной персоной! Любитель заграничного табака, что в своем кабинете в питерском Институте мозга окутывал Ковача клубами пахучего дыма, выслушивая его доводы. Дескать, Москва – город косный, а вот Питер – всегда в авангарде, и почему бы в прославленном стационаре не опробовать метод Ковача? Устал я биться в запертые двери, вот и рванул к вам, в северную столицу, надеясь на понимание!

Увы, он получил лишь облако дыма в лицо и отповедь в духе: вы понимаете, куда пришли?! Это академическое учреждение, здесь передний край науки, и подходы очень серьезные! А вы что предлагаете?! Это же знахарство!

– Я знахарей сам вывожу на чистую воду! – оборонялся Ковач. – Вы мои статьи читали?

– Не читал и читать не собираюсь! – в порыве негодования Клементьев постучал трубкой по дубовой столешнице. – Вы, молодой человек, пришли не по адресу, вот что я скажу!

Зато он явился по адресу, судя по тому, как сердечно обнимается с главврачом. Как он, интересно, отреагирует на Ковача, когда тот поднимется на трибуну? Вспомнит авантюрное предложение и, поднявшись, завопит: «Не слушайте этого нарушителя конвенции, он вам голову морочит!» Или, наоборот, сменит гнев на милость и, подойдя в кулуарах и пыхнув дымом, похлопает по плечу: верной дорогой пошли, коллега! В любом случае зал будет состоять из Клементьевых. Они будут с жадностью ловить сообщения о новых молекулах, призванных бомбить мозги не ковровым методом (что вы – это прошлый век!), а избирательно, как бомбит вражеские схроны и подземные КП современное высокоточное оружие. Мы не варвары, мы снайперы, аплодируйте нам! И грянут аплодисменты, и будут отмечены выдающиеся, и разнесут по городам и весям перспективные лекарственные схемы, и станет всем хорошо. В такой куче, боевой-кипучей, легко заражаешься оптимизмом, кажется, еще одно усилие – и схватишь бога за причинное место, лечение безумцев тогда представляется не более трудной задачей, нежели удаление аппендикса. Только регалии и грядущие публикации не отменят возврата на отделения, где в безысходной тоске ходят взад-вперед персонажи с пустыми глазами. Им по фиг ваши снайперские умения, и останется лишь в досаде отвернуться от них, не соответствующих блистательным выкладкам…

Внезапно вспоминается больной Филиппов, его вел Борька, не так давно сделавшийся фанатом ЭСТ. Когда в учреждение поступила новая аппаратура для электросудорожной терапии, Земцов начал настоящую пропаганду среди опекунов, мол, забудьте зверские картинки, коими некомпетентную публику потчевал Кизи вкупе с Милошем Форманом, они канули в Лету! Теперь все гуманно, безболезненно, если больному не сказать, что его будет трясти электричеством, он и не догадается ни о чем!

Коллег-клиницистов, отдававших предпочтение проверенным лекарствам, он тоже убеждал, даже пригласил как-то на врачебное совещание Филиппова, прошедшего пару-тройку электрошоков. Задавал подопечному вопросы, подзуживал коллег, чтобы тоже задавали, и всячески подчеркивал наступившие улучшения. «Да, дефект присутствует, друзья мои, он никуда не делся. Но нарастание дефекта прекратилось! Более того – восстанавливается то, что было безвозвратно утрачено!»

– И в чем это выражается? – задал вопрос Ковач, которого тоже пригласили (позже Земцов об этом пожалел).

– В чем?! – занервничал Борька. – Например, ритуалы ушли. Он же полгода ходил с растопыренными пятернями, изображал антенны! А теперь – все нормально!

Ковач повернулся к Филиппову, сидевшему с бесстрастным лицом, вроде как речь шла не о нем.

– Значит, антенн больше нет?

– В руках нет, – ответили после паузы.

– А где есть?

Больной молчал.

– Уточню: они теперь в другом месте?

Еще одна длинная пауза, а дальше ответ:

– Они в пальцах ног. Но мне запрещают ходить босиком…

Помнится, присутствующие заулыбались, уж очень ситуация напомнила известный анекдот про психов. Но Борьку прилюдный конфуз ничуть не смутил, и сегодня, без сомнения, он с блеском доложит Urbi et Orbi концепцию терапии, что успешно тормозит нарастание дефектов…

Когда прикуривает третью сигарету, зажигалка не слушается пальцев. Ноги тоже деревянные, по идее, пора двигать внутрь, но задерживает Синицкая, что останавливается рядом и с удивлением вопрошает:

– Вы что тут делаете, Виктор Георгиевич?!

– Я? Так, ожидаю кое-кого…

– Долго ожидаете, видно. У вас же нос синий!

Эта пожилая сотрудница была одной из тех, кто знакомился с параллельной (запасной?) диссертацией Ковача. Синицкая отнеслась к его культурологическим исследованиям благосклонно, вот и сейчас считает нужным подбодрить.

– Мне понравился ваш подход. В области психологии творчества много спекуляций, и вы очень точно с этим разобрались. Как там у вас… Ага: тот, кто убежден, будто психологическая норма – это среднестатистический типаж, обладающий здравым смыслом, свободный от сильных страстей, сам заслуживает психиатрической экспертизы! А? Ничего еще память у старухи?

Синицкая смеется дробным смехом, а Ковач усердно втаптывает окурок в обледеневший асфальт. Реакцией Клементьевых можно пренебречь, мнением Синицкой, в свое время работавшей с Бурихиным, он дорожит.

– Там пока все сыро… – бормочет. – Еще не до конца продумал тему, некоторые выводы скоропалительны…

– Да? А мне показалось, все нормально – чувствуется школа Эрнеста Матвеевича. Очень точно про современную культуру сказано, это и впрямь некая имитация психоза. В общем, желаю успеха!

Он дожидается, когда Синицкая скроется за дверью, и двигает следом. Главврач здоровается сдержанным кивком (терпеть не может Ковача), но сейчас важнее – пересечь границу, отделяющую дубак от благословенного тепла. Ковач пересекает, чтобы вскоре почувствовать, как начинают двигаться скрюченные пальцы.

У столика, где выдают бэйджи, он замечает кудрявого персонажа с красным шарфом на шее. На фоне костюмов-галстуков это выглядит вольностью, но главное – тот машет Ковачу, широко улыбаясь! После чего, раздвигая толпу, направляется к нему.

– Бонжур, месье Кова́ч!

Фамилию произносят на французский манер, и тут же вплывает: Бертран… А вот как дальше?!

– Бертран Пиньо, – тычет тот в карточку, что болтается на шее, – помните? Премонтрё, монастырь, наши разговоры…

Француз радуется, встретив старого знакомого, Ковач тоже рад, поэтому приглашает гостя в буфет, чтобы предаться ностальгии. С Пиньо, как и с другими сотрудниками клиники Премонтрё, связаны самые теплые воспоминания, каковые очень кстати: Ковач движется по коридорам, и кажется – его буквально укалывают чужие взгляды, ведь в глазах коллег он – вероотступник, подрывающий устои…

Буфетчики накрывают скатертями столы, выставляют салфетницы и бокалы, то есть посидеть не получается.

– Гран-банкет? – подмигивает Пиньо. – Да, сегодня много гостей… Нашего месье Леви тоже приглашаль ваш начальник… Берзи́н?

– Бе́рзин, – ставит правильное ударение Ковач.

– Да, да… Но месье Леви послаль меня, я немного знать язык.

Пиньо боготворил Выготского, из любви к нему и взялся изучать великий и могучий, что тоже кстати (Ковач французский так и не освоил). Руководитель проекта Мишель Леви боготворил Юнга, русский не изучал, но к новым веяниям относился с вниманием, почему и пригласил Ковача в клинику, расположенную в старинном бенедиктинском монастыре. Более того – выделил целый флигель, а пластилина килограммов сто закупил! Окажись здесь этот плешивый толстяк, выглядевший как аптекарь из рассказов Мопассана, Ковачу было бы приятно; и с Пиньо ему приятно, хоть какая-то защита от колющих взглядов…

– Жаль, курилку ликвидировали! – с досадой говорит Ковач.

– Курилка – это что?

– Место, где курят. Тот самый Берзи́н, чтоб ему пусто было, распорядился!

– Европейский тренд! – разводит руками Пиньо. – Ну ладно, это не есть важно. Надеюсь, сегодня вы будете, наконец, объяснять метод? В Премонтрё вы показывали genial результат… Magnifique результат, но мы не поняли – как это делается?!

Ковач разводит руками: извини, дружище, но за публичное изложение метода меня четвертуют, расчленят и сожрут в сыром виде!

– Не понимаю… Кто будет сожрать?!

– А вот он! – указывает Ковач на Земцова, что тоже заглядывает в буфет.

– Ковач, как всегда, в окружении иностранных гостей? – ухмыляется заклятый друг. – Ну, конечно, он же светило европейского масштаба! Визу-то оформил? На выезд из родной страны?

– Так, хватит глумиться! Бертран, идем!

За спиной звучит мерзкий хохот, и в голове что-то переключается: а не задуматься ли впрямь насчет визы? Да, за бугром есть свои Берзины и Авруцкие, они не дремлют и гнобят вероотступников, что твоя инквизиция. Но ведь есть такие, как Леви и Пиньо, готовые помочь с контрактом, помещением, материалами, и вуаля – твори, выдумывай, пробуй! Он же хорошо помнит, как в разных местах монастырского лесопарка работали коллеги из Польши, Швеции, Греции, даже из далекой Аргентины приехал какой-то дон Педро, предложивший собственный метод. В то время все они были полны энтузиазма, энергии, надежд и, можно сказать – были счастливы! Опять же, появляется прекрасная возможность соскочить, то есть снять свой доклад, чтобы не позориться, после чего и впрямь заняться оформлением документов на выезд.

Внезапно в пестрой людской толчее мелькает знакомое лицо. Или Ковачу кажется? По здравому размышлению, этому человеку нечего тут делать, не его тусовка. И все же Ковач рефлекторно делает несколько шагов в ту сторону, чтобы вскоре в растерянности вернуться обратно.

– Все в порядке? – вопрошает Пиньо. Похоже, на лице Ковача – смятение, остается лишь пробормотать, мол, все в порядке. А в порядке ли? Если мерещится тот, кто назойливо приставал в Пряжске, не давая спокойно отбыть в аэропорт, то пора самому лечиться. Прямо вживе увидел: заостренное лицо, и взгляд такой осуждающий, будто Ковачу выносят приговор. Еще минута-другая, и вспомнится девушка Майя, что привезла с собой мрачную живопись, и которой Ковач тоже отказал. И многим другим отказал, и, если они сейчас появятся тут всем скопом и начнут гнобить, провоцируя муки совести, Ковач натурально тронется головой…

– Вниманию участников конференции! – объявляют по трансляции. – Приглашаем всех в конференц-зал на втором этаже! Заседание начнется через десять минут!

Решение принимается помимо воли. Он специально усаживается в первом ряду, чтобы лишить себя возможности улизнуть, почти не слушает выступающих, и, лишь когда слышит свою фамилию, включается в происходящее.

Помнится, ведущего удивило отсутствие текста в руках.

– По памяти будете докладывать? – тихо проговорил тот, когда Ковач на деревянных ногах шествовал мимо. Вопрос был оставлен без ответа – конечно, по памяти! То, над чем работаешь много лет, мучительно, спотыкаясь, бродя по закоулкам чужих душ, каковые сплошь потемки, не требует шпаргалок, оно само отольется в четкие, как латынь, формулировки.

Остальное помнилось смутно. Зал будто исчез, в нем остался Пиньо, сидевший рядом с пустующим местом Ковача, да еще Синицкая в середине зала. Кажется, он начал с Эйгена Блейлера, почти сто лет назад заявившего об утечке здравого смысла из психиатрии. Свою область деятельности тот сравнивал с набросками карты обширной страны, которую прорезают лишь несколько проходимых дорог, остальное – сплошь пробелы. Но многие считают: у них карты самые детальные, а пробелы стремительно заполняются позитивной информацией. Но ведь это заблуждение! Увы, не послушали старика, заклевали, накинувшись скопом, как стервятники. Старик более не рисковал плыть против течения, вскоре вообще почил, окруженный почетом и уважением, но проблема-то осталась! Более того – усугубилась, нынешняя лечебная практика забрела в такой лабиринт, что никакая нить Ариадны не поможет выбраться! С одной стороны, рациональные схемы, четкая классификация, апробированные методы, с другой – язычество, магия и шарлатанство! Целительная сила врача-психиатра становится все более таинственной и чудесной, а пара врач-больной все глубже погружается в странный мир, где непонятно, что лечат, и еще более непонятно – как. В глазах больного врач делается чудотворцем;

если раньше он заимствовал авторитет у порядка, морали, семейных традиций, то сейчас он облечен властью постольку, поскольку он – врач. А магические атрибуты, подтверждающие авторитет, имеют вид химических соединений, коими распоряжается великий и ужасный психиатр! Не находите ли вы (взгляд в глаза Пиньо), что это напоминает спектакль абсурда? Что мы устраиваем столь представительные научные сборища, хотя наукой в наших кабинетах и не пахнет, мы пока на уровне алхимии, то есть лженауки!

Тут в зале послышался гул, думается, среагировали на «лженауку». Еще бы – столпы собрались, а их безвестный кандидатишка на чистую воду выводит! Что-то выкрикнул Берзин, встав с места, но с трибуны пока не стаскивали, и Ковач продолжал в прежнем ключе: мол, больные полагают, что врачи обладают эзотерическим знанием, они приобщены к некой сатанинской тайне науки, что есть чистейший обман! Они изображают себя царями, богами и хозяевами чужих душ, а на самом деле являются ремесленниками, которым дали на разграбление музей с шедеврами! А если так, почему не испохабить какую-нибудь мадонну, не опошлить чье-нибудь гениальное творение? Все это время Ковач упорно смотрел в глаза Синицкой, раскрывшей рот от удивления. Между тем гул нарастал, слышались возмущенные выкрики, и по проходу уже двигались к подиуму двое участников решительного вида.

Для скандала, впрочем, сказанного хватило. Запомнилось, как посреди общего возмущенного ропота вдруг раздались хлопки – это был француз, он даже с места вскочил. Когда же Ковач спустился со сцены, побежал за ним – единственный из всего собрания.

Они пристроились на подоконнике, где Пиньо выказывал восхищение, сделавшись от волнения пунцовым, аккурат под цвет своего шарфа. Ковач опять был genial, а еще был очень смелый, ну прямо как месье Леви! Причем тут Леви?! Ну как же, он ведь покинул французскую психиатрическую ассоциацию! У нас хотят принять решение о том, чтобы помещать в больницы силой, это называется… Ага, принудительная госпитализация! Так вот он публично заявил, что против, в итоге тоже получился scandale, потому что месье Леви – персона известная!

– Теперь у него проблемы? – усмехнулся Ковач.

– Да, и очень серьезные! Владелец нашей клиники не любит scandale, он может лишиться спонсоров. Поэтому он делаль намек месье Леви, чтобы тот больше не работаль в Премонтрё. Это очень грустно.

Пиньо вскочил с подоконника.

– Но вы все равно очень правильно говориль! В нашей области кризис, нет – катастрофа! Мы работаем, работаем, делаем лекарства, а люди болеют все больше! Во Франции скоро будет миллион больных! А потом что? Два миллиона? Три? Вы читали открытое письмо Лорена Мошера? Он из Америки, очень известный врач. Так вот он тоже – как это? Хлопнуль дверь? В общем, я буду делать перевод с английский язык и вам присылать! Это очень честное письмо, очень смелое!

Что еще было? Шум в зале, который долго не утихал. Мысль о том, что казенное заседание превратилось, по сути, в аттракцион и на «гран-банкете» коллегам будет о чем поговорить. Еще была выскочившая из зала Синицкая – она закатывала глаза в потолок, изображая реакцию руководства, смеялась, затем посерьезнела.

– Думаю, вы сами подписали себе заявление на увольнение. Хоть это вы понимаете?

– Понимаю.

– Но что-то в этом есть… Думаю, Эрнест Матвеевич, если бы встал из гроба, – был бы вами доволен!

Одним словом, Ковача не оставили без поддержки, что поначалу грело. Но к вечеру, когда страсти улеглись, тепло из души испаряется, и туда начинает вползать ледяной холод. Легко сказать:

я, мол, перешел Рубикон! Ну, перешел, и что? За этим Рубиконом разве медом намазано? Райские кущи листвой шелестят? Темнота и пустота за ним, адский клубок проблем, который в ближайшей перспективе фиг распутаешь!

5. Ад

Неотапливаемый салон автобуса Nо11 напоминает душегубку, где намеренно вымораживают пассажиров. Народ изобрел способ избавляться от клопов и тараканов, оставляя избу непротопленной, чтобы русский мороз убивал насекомую живность. Так вот те, кто навещает Пироговку, приравнены к насекомым: замерзшие, нахохлившиеся, с пакетами в руках люди молча трясутся на ухабах, согревая ладони дыханием и процарапывая дырки в инее, что толстым слоем покрывает окна. Обледеневшая колымага предстает склепом, хочется убедиться в том, что окружающий мир существует, мы не провалились в преисподнюю. Через дырку вижу окраинные многоэтажки; вскоре их меняют домики частного сектора; далее заснеженная роща, а вот и долгожданное кольцо, где пассажиры (по счастью, выжившие) выкатываются наружу и топают к скверу…

Я по-прежнему езжу пустой – апельсины с шоколадками возвращают медсестры, мол, отказывается! А-а… И видеть не хочет: днем лежит, отвернувшись к стене, ночью мечется по палате, так что приходится принимать меры. От этих слов внутри все переворачивается; а что сделаешь? Буйный, неуправляемый, без ежовых рукавиц нельзя, хотя какие именно используют «рукавицы», не спрашиваю (меньше знаешь – лучше спишь).

Дальше порога отделения меня не пускают. И я, послонявшись по коридорам, выхожу обратно в сквер, накрытый снежным саваном. Осеннее разноцветье исчезло: запорошенная белым земля контрастирует с черными силуэтами деревьев и с такой же трубой в дальнем углу. Осенью труба не бросалась в глаза, наверное, была скрыта пышными кронами, теперь же навязчиво торчит, дымя черным дымом. Если подойти ближе, становятся видны белые холмики – кучи угля, покрытые сугробами. В одной из куч проделана вроде как пещера, откуда изымает уголь человек в телогрейке и ушанке, похоже, истопник: он грузит антрацит в тачку, насыпая с верхом, после чего катит ее к зданию котельной и исчезает за дверью.

Как-то раз я долго наблюдал процесс, истопник трижды выходил за угольком и в конце концов обратил на меня внимание.

– Помочь хотите? – раздался хрипловатый голос.

– Я?! Нет, просто смотрю…

– Тут не цирк, смотреть нечего.

Пришлось уйти, чтобы вскоре столкнуться в больничном коридоре, где истопник поочередно ощупывал радиаторы. Он меня явно узнал: посмотрел внимательно, усмехнулся как-то криво, и дальше щупать батареи.

Спустя неделю удается увидеться с Максимом. О паузе в наших встречах свидетельствуют отросший ежик на голове и бородка, придающая облику что-то незнакомое.

– Как себя чувствуешь? Арсений говорит: есть позитивные сдвиги…

– Если говорит, так и есть.

– А питание как? Я ничего не принес, ты же отказываешься…

– Правильно сделал. Меня тошнит от этого чавканья…

Он вяло указывает на собратьев по несчастью, что в комнате для свиданий жадно поглощают принесенные родней разносолы.

– Желудочно-кишечная цивилизация, – заключает, что сразу дезавуирует сдвиги. «Фиг вам, господин доктор, мы в той же яме, глубокой, как Марианская впадина. Или во впадине пребываю я, а сын из нее давно выбрался?» Абсурдная мысль захватывает, не отпускает, а тут еще лицо Максима искажает странная усмешка. В начале встречи это бесстрастная маска, но внезапно она приходит в движение, складываясь в саркастическую гримасу, намекающую на что-то недоступное. И хотя понимаешь: это болезнь, – воспаленный мозг почему-то тщится понять то, чего понимать не следует…

Поначалу брезжила надежда на то, что кошмар скоро закончится. Ну, месяц, другой, и морок исчезнет, Максим вернется домой! Но вот уже середина зимы, а я по-прежнему в одиночестве, чему (ну и ну!) не рад. Казалось бы, приди в себя, отдохни от безумств, поживи нормальной жизнью! Увы, не получается: я словно стою перед стеной, каковую нужно обязательно преодолеть. Зачем? У меня нет ответа, просто надо, и все.

Коллег мое состояние раздражает. В редакции горячая пора, грядут перемены (и еще какие!), я же полностью отстранился от животрепещущих проблем.

– Старик, пора сушить весла! – докладывает в курилке Телешев. – Нас покупают, причем вместе со штатом!

Я молчу.

– А кто покупает, тебе известно? Мне тут шепнули, что бывший мэр! Ну, не сам, через подставного банкира, но факт убойный! Помнишь, ты ему в публикации отказал?

Я молчу.

– Да и я идиот, стебался над ветераном… Теперь могут выпереть из коллектива!

Он нервно тушит окурок в консервной банке, что вместо пепельницы, затем смотрит на меня.

– Але, гараж! Тебе что – фиолетово?! Если выпрут – куда пойдем?! В нашем занюханном городишке две с половиной газеты, все вакансии заняты!

Главред то и дело собирает планерки, настойчиво предлагая сменить тональность статей, мол, критика должна быть избирательной, не оголтелой! Только мне и впрямь фиолетово: и бывшее городское начальство, и нынешнее (а также будущее на столетие вперед) – мазано одним миром. Все эти хуматоны с их ничтожными страстишками лишь мешают перепрыгнуть стену, за которой, возможно, откроется иной мир.

Лесенкой, что поможет (наверное) перебраться на другую сторону, становятся записи Максима. Перебирая их во время уборки в его комнате, присаживаюсь на продавленный диван и погружаюсь в чтение. В кипе листков, испещренных мелкими буковками, вскоре обнаруживаю нечто любопытное. Мол, безумие завораживает человека, рожденные им фантастические образы – вовсе не мимолетные видимости, что быстро стираются с поверхности реальных вещей. Порождения причудливейшего бреда изначально скрыты внутри нас как некая тайна, как недосягаемая истина! Далее закавыченная цитата (неизвестно, из кого): «Предаваясь беззаконной власти безумия, человек наталкивается на правящую миром мрачную необходимость. Зверь, преследующий его в кошмарных снах – это его естество; вздорные образы, рожденные в незрячей простоте, – это великое, всесветное знание; и в охваченном безумием универсуме уже проступает его последний предел!»

Оба-на! Всесветное знание! Вот лесенка, или, если угодно, пролом в стене, через которую хочу перебраться! Да, истины адские, но очень уж хочется их познать! Вирус Diablo, ау! Кажется, ты хотел чему-то научить, а может, заразить собой (ты же вирус) и вывести в иное пространство? Так выводи! Я лихорадочно перебираю записи, с болезненным сладострастием читая о том, что нелепые образы в душе безумца – отсветы эзотерических истин, закрытых от профанов. Да-да, настоящую мудрость, как и все прочие драгоценности, следует вырывать из недр, она на дороге не валяется! И (естественно!) хранителем недоступного знания является Дурак! Так называемый «человек разумный» различает разрозненные образы, Дурак воспринимает мир целокупно, несет его в хрустальном шаре, что изображен на оборотной стороне картины Босха «Сады земных наслаждений».

Стоп, какой шар?! Там же совсем другое изображено!

Лезу в шкаф, где хранятся альбомы, чтобы обнаружить: на внешней стороне створок шедевра и впрямь нарисована прозрачная сфера, внутри которой – весь подлунный мир! А вдогонку комментарий, мол, рационалист елозит взглядом по триптиху, ужасаясь визуальным метафорам гения, а надо лишь взглянуть на обратную сторону, где бытие предстает в целостности и гармонии…

Мое любопытство не столь противоестественно, как представляется на первый взгляд. Когда-то давно (еще в нормальной жизни) мы с Монахом, помнится, разглядывали в альбоме «Искушения Святого Антония».

– Человек борется с порочными желаниями! – озвучил я простейшую интерпретацию. – Эти бесы и химеры – его естество, так сказать, внутренний мир!

Сашка долго думал, глядя на репродукцию, затем покачал головой.

– Не-а, он борется не с желаниями. Его терзает жало более опасное – любопытство! Его искушает тайное знание, которое может подарить химера или бес! И Антоний, чуя гибельность этого знания, не готов перейти границу!

Я не Антоний, тем более – не святой, у меня с тормозами проблема, то есть хочется перейти границу. Мешает обыденность, что гирей виснет на душе и встает преградой на пути в запретные кущи. Привычная жизнь не отпускает из цепких объятий, будто суровый командир, готовый в любой момент пресечь разговорчики в строю. «Равняйсь! – командует жизнь. – Смирно! Готов к выполнению социальных ролей?!» Однако прикладывать ладонь к виску хочется все меньше, благо обыденность все чаще предстает царством абсурда.

На очередной планерке Субботина не видно, на месте главного восседает крашеная блондинка с перекаченными ботексом губами. Здесь же присутствует банкир Цыбин, известный в городе нувориш. Отныне, объявляется торжественно, редакцией будет руководить Аглая Юрьевна, опытный журналист и общественный деятель, прошу любить и жаловать! Кажется, эта Аглая во время оно была уполномочена Дудкиным раскапывать Курган Славы, чтобы извлечь из-под земли комсомольское послание. При новом губернаторе проект остановили, деятельницу сняли с поста, но в городе подули другие ветра, и вот – опять на коне!

С воцарением нового главного редактора все волшебным образом меняется: то, что считалось черным, одномоментно белеет – и наоборот. Критика мэра-птицевода, каковая не приветствовалась, становится магистральным направлением, а на «Курочку Рябу» появляются сразу три положительных рецензии, причем одну пишет дружище Телешев! Сам проявил инициативу, удостоившись одобрительной улыбки редакторши, и оправдал доверие буквально за три дня. В кулуарах «шу-шу-шу» насчет того, что на градоначальника уголовное дело завели, и вообще его там (тычок пальцем вверх) не одобряют, готовы слить. А тогда надо срочно выстраиваться сообразно новой генеральной линии, то бишь сделаться оппозиционерами. Коллеги с жаром доказывают друг другу некие очевидности (особенно в присутствии Аглаи), произносят обличительные тирады, а меня буквально тошнит. Не самые глупые люди города выглядят будто обдолбанные препаратами похлеще тех, что вкалывают в Пироговке. Где правда? Где неправда? Эти категории в ходу или спущены в унитаз? И зачем смещенный с поста Субботин приглашает меня в ресторан? Места развлечений пробуждают тоску, но я почему-то принимаю приглашение и плетусь в «Центральный»…

– Ты, наверное, на меня обижаешься? Не одобрял инициатив, не пропускал статьи… Но это не со зла, поверь! Сам видишь: мы люди подневольные!

Не помню, чтобы раньше ко мне обращались на «ты», однако молчу, ковыряясь в салате.

– Я просто выстраивал работу издания как умел! Да, иногда был категоричен, но все ведь познается в сравнении! Погоди, еще будете вспоминать время моего руководства как золотой век!

А вот тут он неправ. В моей жизни уже никогда не будет золотого века, любой период окажется веком железным или, того хуже, каменным. В этом веке царит йети, и, если он помещен в желтый дом, это не значит, что вернется оттуда в человеческом обличье.

Разлив водочку, экс-начальник заглядывает в мою тарелку.

– Да ты не ешь ничего! Давай-ка уплетай, скоро горячее подадут!

С усилием впихиваю в себя салат и наконец узнаю причину моего приглашения. Субботину нужна работа. Хоть начальником отдела, да что там – рядовым корреспондентом! Почему обращаются ко мне? Ну, у меня же питерские знакомые, связи, а тогда не в службу, а в дружбу…

– Я ведь тебя выручал, если помнишь. Даже из полиции вытаскивал!

– Вы преувеличиваете мои возможности, – говорю, – но если что-то подвернется…

– Дай знать! Мне ж до пенсии год остался, сейчас без работы никак нельзя!

Вдруг замечаю, какой Субботин жалкий, суетливый, и впрямь – пенсионер. Тебе, родной, не досталось препарата, который все остальные употребили вовремя. Потерял нюх, не сумел на лету переобуться, теперь – страдай! Надо же: просит у больного здоровья! Да, жизнь – дурной спектакль, коль скоро такое происходит, она тупа и неразумна по определению…

Повод откланяться обретаю в лице Эльвиры.

– Привет, мальчики!

Только травести может обозвать «мальчиками» седых мужиков с тоской в глазах (пусть и по разным поводам).

– А мы премьеру отмечаем! Присоединяйтесь!

Эльвира припорхала из дальнего угла, где искрится весельем большая компания. И хотя впереди горячее, я охотно дезертирую из-за столика пенсионера. По счастью, композитора Бурыкина в компании нет, зато есть водка (много водки). Тоже лесенка, позволяющая убежать на другую сторону бытия, жаль, наслаждаешься этим ограниченное время – в голове шум, да и ноги, когда отлучаешься в туалет, предательски заплетаются.

– Может, поедем ко мне? А то я чего-то отяжелел…

– Вау! – хлопает в ладоши Эльвира. – С удовольствием!

Внезапно веселье в ее глазах гаснет.

– Постой, но ведь у тебя…

– Все нормально, территория очищена. Или зачищена? Короче, сматываемся из этих злачных мест!

Чтобы прийти в себя, движемся пешком, преодолевая зимнюю дамбу. В это время суток тут мало пешеходов, гуляет ветер, того и гляди сдует в овраг. Кутающаяся в беличью шубейку Эльвира вдруг останавливается и вглядывается туда, где глубоко внизу светятся окошки частных домов.

– Никогда не понимала: как можно так жить?! На дне гигантской ямы, в домах без центрального отопления… Но люди живут!

Молчу, формулирую ответ. Наконец он формулируется:

– Я не понимаю, как вообще – жить?! Все окружающее – дерьмо собачье! Провальная постановка бездарного режиссера! Эх, найти бы этого режиссера, да в морду!

Травести с удивлением на меня смотрит.

– По-моему, ты перебрал… Ладно, идем, я замерзла.

Разум отключается во время секса. Яростного, грубого, когда причинять боль хочется больше, чем обладать. Эльвира вскрикивает, даже слезы на глаза наворачиваются, но – изволь терпеть! Она откидывается на подушку, часто дыша, затем краешком наволочки подтирает потекшую тушь.

– Ты садист?! Придушить решил?! Да самураи – невинные мальчики в сравнении с тобой!

Сползаю с дивана, чувствуя, как бешено колотится сердце.

– Самураи… – бормочу. – Говорила же: с ними не трахалась…

– Другие трахались, я не одна там была!

Она тянется к пачке сигарет и, закурив, произносит:

– Кстати, опять зовут. Но я пока думаю – ехать ли?

– Что ж так?

Эльвира долго молчит, затем накидывает на плечи одеяло и проходит к окну.

– Работу предлагают странную – играть роли родственников, друзей, чувства изображать… Японцы – самая одинокая нация в мире, ты в курсе? Поэтому у них есть услуга: можно на день или на несколько часов нанять человека, например, на день рождения, чтобы он был твоим гостем. Или нанять гостей и родню на свадьбу. Моя приятельница однажды изображала тетю жениха на японской свадьбе; да и остальные гости с его стороны были подставные. Типа спектакль для родни невесты. А самое ужасное – это потом выяснилось, – что у жениха за день до этого повесилась мать, потому, собственно, родственники и отказались от веселья…

Я криво усмехаюсь.

– Брось, ты же актриса – у тебя получится!

– Не факт. Во-первых, моя приятельница кореянка, внешне на них похожа. Во-вторых, хорошо знает язык. Говорит: будешь играть роль родственницы из Европы, это престижно! Но я как-то не решаюсь. Они там вообще с ума сходят: в могилы, например, кладут мобильные телефоны с батарейками, которые не разряжаются годами. А потом звонят усопшим! Роботов сексуальных запустили в продажу, и хотя цены ого-го – товар пользуется спросом! Я одному в глаза – или что у него там? Лампочки? В общем, в лицо ему глянула, и прямо мурашки по коже! Лучше бы тебя взвод самураев изнасиловал, подумала, чем этот монстр! Но японки сношаются с удовольствием!

Почему-то ее россказни доставляют удовольствие. Мир, что прикидывается разумным, на самом деле давно свихнулся, утратив здравость; а тогда мира не жаль, можно с легким сердцем ускользнуть из-под его диктата, пуститься во все тяжкие, как Святой Антоний. И тогда, не исключено, ты обретешь заветный хрустальный шар, в котором будет сосредоточена вся мудрость бытия…

– Эй, чего там бормочешь? Какой хрустальный шар?!

– А я сказал про шар? Не обращай внимания, это я о своем… Выпить хочешь?

У меня есть остатки коньяка, мы его сейчас употребим, и ты, родная, продолжишь свою историю. Помнишь, по приезде ты с ужасом рассказывала про деревню на Сикоку, куда вас с подругой-кореянкой занесло во время поездки по стране? На первый взгляд, там все чистенько, ухожено, на улицах и в окнах домов видны люди в красивой одежде и т. д. Есть лишь одна странность: люди пугающе неподвижны, потому что они – какаси. По-нашему выражаясь – пугала, удивительно похожие на живых людей. Деревня считалась вымирающей, ее пожилые насельники уходили один за другим, и тогда одна жительница решила создавать вот такие обряженные в человеческие одежды куклы с пуговицами вместо глаз. Вначале соседку напротив увековечила, потом супружескую чету слева, потом свою мать… Когда вы общались с этой странной женщиной (на тот момент – единственной живой), пугало матери тоже сидело рядом на татами, к нему даже обращались с вопросами. Впечатление, ты говорила, было жуткое – вы буквально сбежали из этой деревни, где в окнах и на улицах виднелись силуэты умерших. Но от жизни не сбежишь! А это очень напоминает современную жизнь, каковая сплошь имитация, фальшь и подлог; а нынешние люди, что тебя окружают ежедневно, – натуральные какаси!

Однако общение продолжается в ином ключе, поскольку травести, пока я шарю по кухонным полкам, успевает заглянуть в листки, разбросанные по комнате. Прочитав о тех, кто не до конца родился, она лезет с глупыми вопросами, мол, это как?! Человек либо рождается, либо абортируется, третьего не дано!

– Ошибаешься, моя радость. Большинство зависло между этими состояниями – то ли люди, то ли зародыши… Тебе сколько налить?

– Чуть-чуть. Нет, не понимаю!

– Вот-вот, никто не понимает! Живут всю жизнь, до глубокой старости, и, ничего о себе не поняв, помирают!

– Эй, ты чего?! По-твоему, я тоже – зародыш?!

– Если о размерах тела, то… Но у тебя же огромная душа! Которая не хочет левых японских денег, мучается… Давай, за твою душу!

Опрокинув бокал, Эльвира машет ладошкой у рта, затем ею же хлопает себя по лбу.

– А-а, теперь понимаю! Это ведь не ты писал? А твой… В общем, тот, которого ты зачистил.

Ну вот, испортила песню! Одна из немногих, с кем (пока!) могу общаться, Эльвира безжалостно выставляется из квартиры. Она готова еще раз пережить акт садизма, она хочет коньяку, но я непреклонен – шубейку на плечи, и на автобус! Не хочешь мерзнуть на остановке?! Хорошо, вот деньги на такси, и чао!

Не надо этих пускать туда, где обретаются хрустальные сферы – они хрупкие, от любого неловкого слова или жеста могут разлететься вдребезги! Почему я уверен, что обрету такую сферу? Полной уверенности нет, но в моей нынешней жизни уж точно ничего обрести не получится. Доказательство тому – полученное от Зои электронное послание.

Получаю его на службе и долго таращусь в экран, разглядывая прикрепленные фотографии. Зоя выглядит замечательно, дочка – еще лучше. В этом году заканчивает школу, идет на медаль и уже посещает подготовительные курсы в университете. Кроме того, она увлеклась горными лыжами, осенью выезжала вместе с Зоей в австрийские Альпы, где провели прекрасный отпуск. Каждая фотография тут – символический упрек в мой адрес: вот как надо воспитывать потомство, вот как надо следить за его здоровьем! Я смогла это сделать, а ты?! Чмо, пораженец, жизнь тебя не приняла, а тогда не мешай тем, кого она с радостью заключает в свои объятия!

Письмо оказалось еще и подставой, поскольку в момент прочтения за спиной возникла Аглая. Было получено китайское предупреждение: еще раз – и пишите заявление! То есть прервется еще одна ниточка, связывающая с постылой реальностью, и я, как ни странно, этого хочу…

* * *

Я напоминаю человека на краю обрыва, что глядит вниз, осознавая: падение неизбежно. Вопрос: как сделать последний шаг? Может, кто подтолкнет? Явно нужен помощник, самому не решиться, слишком глубока пропасть – дна, во всяком случае, не видно. И сей факт (что не видно) страшно будоражит, дает иллюзию, мол, ты не разобьешься, всего лишь испытаешь непередаваемое чувство полета!

Помощником оказывается Максим, с которым общаюсь в очередной раз. Пробую подъехать на кривой козе, то есть подтолкнуть к тому, о чем тот когда-то размышлял. Считает ли он по-прежнему, что внутри человека скрыта недосягаемая истина, что проявляется в виде галлюцинаций? Что образы, рожденные в незрячей простоте, есть недоступное большинству знание? Сбиваюсь, когда рядом возникает тот самый тип в телогрейке, что норовит пробраться к радиатору, у которого сидим.

– А позже нельзя?! – возмущаюсь, на лице же Максима возникает подобие улыбки.

– Привет, Гефест… – привстает, чтобы обнять истопника. Отойдя в сторонку, они о чем-то вполголоса говорят. Меня удостаивают взглядом (странным, надо сказать), после чего истопник продолжает свою миссию, сдвигая с мест больных и родню.

– О чем мы говорили? – вопрошает Макс, вернувшись.

– Про этого самого… Зверя, что преследует в кошмарных снах. Я в твоих записях об этом прочитал, извини… А почему, кстати, Гефест?

– Потому что хозяин огня. А насчет Зверя… Если хочешь это понять, ты должен стать одним из нас.

– Как это?! С ума, что ли, сдвинуться?!

– Твои проблемы – как. Но без этого ничего не поймешь. Я был одним из вас, знаю, чем вы живете. Теперь попробуй влезть в нашу шкуру. А? Слабо́?

Усмешка становится нехорошей. «Ах ты провокатор! – думаю. – Сам в дерьме, и меня туда тащишь?!» Но одновременно странная, алогичная справедливость проглядывает в его словах. А главное, я давно на этом пути, только поводыря не было…

– Точно слабо́! Куда вам, цепляющимся за свою жалкую рациональность, за свой скудоумный рассудок! А, папочка? Я же правду говорю?

Он встает из-за стола, давая понять: свидание окончено.

– Короче, обращайся к Гефесту. А когда что-то поймешь – тогда и приходи!

Итак, долгожданный пинок получен. Спустя пару дней, когда опять оказываюсь в больничном сквере, ноги сами приводят к котельной. Где вижу самосвал, что свалил в стороне кучу угля, и мужика в вязаной шапочке (надо полагать – водилу), тот бурно полемизирует с Гефестом. Когда истопник внезапно замахивается лопатой, водила отскакивает и прячется за кабину.

– Черт сумасшедший! – слышу. – Вы тут все пыльным мешком стукнутые, заразы!

Истопник начинает кидать уголь в тачку, водила вскакивает в кабину и, развернув самосвал, уезжает. Насколько я понимаю, уголь высыпали не в том месте, далековато от топок, но теперь поздно что-то предпринимать. Или не поздно? В прошлый раз, помнится, я отбоярился, не стал помогать, а вот сейчас – самое время…

– Помощь требуется?

Не дожидаясь ответа, хватаю наполненную тачку. Ого, груз будьте-нате! Хозяин огня не говорит ни слова, молча наполняет тачку за тачкой, я же таскаю их к котельной, где вываливаю возле двери. На пятой ходке спинную мышцу сводит судорога, на десятой начинают подкашиваться ноги. Спина взмокла, она леденеет при каждом порыве ветра, однако прерываться нельзя. «Ну как, Гефест, прошел я квест? – складывается рифмовка, когда с кучей покончено. – Или еще чего подкинешь?»

– Заходи, – распахивают дверь котельной. Наконец-то тепло, можно снять куртку и прислониться спиной к горячему котлу. Истопник ставит чайник на плитку, приближается к топке и, открыв заслонку, смотрит на пламя.

– Иногда кажется: вокруг одни дебилы… – слышу хрипловатый голос. – Думаешь, этот мудак первый раз там уголь вываливает? Нет, он делает это постоянно! Патология, причем неизлечимая… Слышал, что он орал? А ведь это вопрос: кто тут невменяемый. Здешние психи на таком фоне верхом здравомыслия представляются!

Я киваю, хотя оспорить тезу не составляет труда.

– А ты, значит, папаша нашего философа? Серьезного парня воспитал.

– Да я не особо… Он сам.

– Ну, сам так сам. Садись, чайку попьем.

По ходу чаепития выясняю: мой визави – бывший клиент Пироговки. После прохождения курса лечения он не стал возвращаться к родным, остался работать в котельной; живет тоже здесь, в комнатушке за котлами.

– Неужели здесь хорошо?! – не сдерживаю удивления. – Можно ведь в другом месте работу найти…

– Можно. Но мне лучше здесь.

На языке вертится вопрос: а может, господин хороший, вы просто не долечились?

– Думаешь: боюсь вашего мира? – угадывают мысль. – Не могу оторваться от психушки, как от пуповины? А я просто существую на границе миров. Да и ты, похоже, на границе.

Встав из-за грязного стола, он начинает орудовать лопатой, подкидывать уголек в топки, я же в растерянности. Откуда знает?!

– Сын называет вас Гефестом… – говорю наконец. – А на самом деле?

Истопник усмехается.

– Не нравится – называй Вергилием…

– Но это же несерьезно!

Следует взгляд на закопченные часы над дверью.

– Обсудим в следующий раз. Сейчас сменщик придет!

Почему он уверен, что будет следующий раз?! Но, когда оказываюсь на морозе и бреду к выходу из сквера, обреченно понимаю: еще как будет!

Жизнь постепенно делается призрачной. Планерки, совещания, смена руководства… Игра теней, как и очередная попытка Эльвиры втиснуться на территорию. Мол, квартира в запустении (когда успела разглядеть?), требуется женская рука, да и питаюсь я кое-как! Я же отвечаю: кыш отсюда, тень! Да, минус на минус дает плюс, два одиночества, сложенные вместе, могут породить нечто противоположное, но мне не нужно плюсов! Хочется выпасть в полный минус, достичь абсолютного нуля, чтобы познать то, что большинству не дано!

Даже звонок Монаха, с которым не виделись с прошлого года, не пробуждает в душе теплоты.

– Не хочешь, значит, встречаться?

– Не хочу.

– Что ж, хозяин – барин… Ты вообще в порядке?

– Какое это имеет значение?

Лучший друг тоже не въезжает, что порядок и непорядок – вещи относительные, законы одной Вселенной могут абсолютно не работать в другой. Вопрос: каким образом перейти границу миров?

Угольная котельная, где вскоре оказываюсь, действительно напоминает преисподнюю: черные котлы, вырывающееся из топок пламя, тень на стене, что отбрасывает человек с лопатой… И впрямь Вергилий, который знает ад досконально да еще меня приобщает. В смысле – заставляет пахать, памятуя о недавнем энтузиазме.

– Подкинь в крайний котел, – говорит, прихлебывая воду из алюминиевого чайника. Покорно беру лопату, открываю заслонку, забрасываю внутрь несколько порций угля.

– В средний подкинь, что-то горит плохо…

Опять берусь за работу, по ходу успев измазаться как чушка. Процесс напоминает труд подмастерья, надеющегося на то, что в будущем ему откроют тайны мастерства, некие новые истины. Но открывать не спешат, для начала сканируют неофита вопросами.

– В газете работаешь? Проблемы ищешь, злобу дня выставляешь напоказ?

Я киваю.

– Ну да, это ведь тебя по осени охрана гоняла? Вместе с придурком, что плакатами размахивал?

Киваю еще раз.

– Что ж, условия здесь не райские. Но ваша суета бессмысленна и глупа. Не в том суть.

– В чем же она? – задаю встречный вопрос.

– Позже объясню. То есть объяснить нельзя, можно подтолкнуть к пониманию.

Так подталкивай, черт возьми! У меня на лбу написано, мол, готов покинуть бессмысленный человейник, так ведь не указывают – как! Вымотанный до предела, однажды отрубаюсь прямо в котельной. Пробудившись под утро, не сразу понимаю: где я? И кто огромный и страшный перемещается по стене, на которой играют огненные отсветы?! Наконец осознаю: это тень, и тут же вспышка в мозгу: опоздал на службу! Правда, вспышка слабенькая, как от спички, с пламенем в топках не сравнишь.

– Проснулся? Иди, чаю попей… А вечером кое-что другое получишь.

Аглая с ее китайскими предупреждениями моментально забывается. Весь день таскаю уголь из уличных куч, забрасываю в топки и жду обещанного.

Вечером Гефест-Вергилий исчезает в глубине преисподней, чтобы вскоре вернуться. Вид у него серьезный, в кулаке что-то зажато. Когда кулак раскрывается, вижу ладонь, черно-глянцевую от контакта с антрацитом, на ней – полдесятка беленьких таблеток. Вот те на! Очень уж тривиально выглядит инициация, я даже разочарован…

– Чего смотришь? Глотай, вода в чайнике есть.

– А что это?

– Неликвиды с отделений. Не все хотят эту гадость глотать, кое-кто прячет под матрас, потом мне отдает.

– Они, значит, не хотят, а я…

– Ты – другое дело. Давай не тяни время!

Вот гад! Кладу таблетки в рот, запиваю из носика, на языке остается привкус алюминия. Сам препарат безвкусен, да и действия поначалу – ноль. Усаживаюсь в продавленное грязное кресло, жду. В полумраке вижу усмешку Гефеста, она напоминает улыбку Чеширского кота – лица не видно, одни белые зубы, плавающие в воздухе.

– Ну как? Торкает?

Чувствуя позыв к мочеиспусканию, поднимаюсь и бреду к двери в туалет. Берусь за ручку, а ухватить не могу! Странно… Еще раз делаю попытку – опять ладонь хватает воздух! Оборачиваюсь, чтобы увидеть ту же улыбку Чеширского кота.

– Все правильно, так и должно быть, – слышу необычно громкий голос, – он в первую очередь по зрению бьет.

– Кто?!

– Не кто, а что. Циклодол.

– А-а… Мне еще по слуху ударило: звуки очень громкие…

– Каждому свое. Да надави на дверь-то, она вовнутрь открывается!

Следуя совету, оказываюсь внутри, и вдруг возникает паника: как отсюда выйду?! Теперь плечом не надавишь, надо за ручку хвататься, а если зрение отказало?! Мочиться уже не хочу, одно желание – выбраться! Прикрыв глаза, наощупь нахожу дверную ручку и рву на себя. Вывалившись наружу, пытаюсь узнать, который час. Смотрю на часы – а стрелки с цифрами расплываются, ни черта не разглядеть!

– Время… – бормочу. – Время исчезло!

– Все верно, для нынешних людей время исчезло. Они трудятся с рассвета до заката, куют бабки не отходя от кассы, приумножают личное богатство – а зачем?! Чтобы убить время в прямом смысле слова! Пленники трудов и забот, рабы времени, которого вы страшитесь! Вы не можете остановиться, как велосипедист, что сохраняет устойчивость, пока едет! Не смеете взглянуть монстру Хроносу в глаза, боитесь, что он вас сожрет!

– Где-то я об этом читал… – продолжаю бормотать. – Где?!

– В Караганде! Пока отдыхай, кушетка свободна.

Укладываюсь на кушетку, смотрю в закопченный потолок. Внезапно в мозгу вспыхивает: я только что курил! И окурок, выскользнув из пальцев, упал на кушетку! Вскакиваю, шарю руками по матрасу, а окурка нет! И еще Гефест ржет, громко, как конь! Да заткнись ты!

– Вижу, действует… Ладно, проспишься – продолжим!

Ну да, отдохнешь тут, когда вокруг мельтешат тени, сверкают огненные блики, а в темечко будто дятел стучит. Причем в стуке проглядывает некая система, типа азбука Морзе, посредством которой мне хотят что-то передать. Что? Ага, передают, мол, как тебе не ай-ай-ай! Мы сослали тебя в лучший из миров, дали смотрящего, то бишь Бога-Творца, а ты чего делаешь?! На работу не выходишь, статей не пишешь, а валяешься на продавленной грязной кушетке и ловишь кайф! Я мысленно отстукиваю:

– Mea culpa, неизвестные наблюдатели! Но надо же когда-то взойти на Голгофу…

– Эй, какая Голгофа?! Туда всходил еще один смотрящий – Бог-сын, но вы его, как известно, распяли. Так что выбирай выражения!

– Пардон, не хотел вас обидеть. В общем, когда-то надо набраться решимости и сойти с ума. Почему нет? Приглядитесь: вокруг полно сбрендивших, причем по собственному хотению! Мир упорно ползет к пропасти безумия, чем я хуже?!

Никогда не знал, что кроется за точками и тире знаменитой радиоазбуки, но почему-то все понимаю, и процесс общения мне нравится. Что еще изволите сообщить? То есть – отстучать? И они отстукивают: взгляни в зеркало, если хочешь увидеть нас. А-а, совсем забыл! Ведь эти ребята, что наблюдают за нами с интересом энтомологов, живут в зазеркалье! Значит, встанем и направимся в угол, где над грязной раковиной висит треснувшее зеркало.

Я с надеждой вглядываюсь в отражение, ну, где вы? Пока вижу небритое существо, чью физиономию рассекает извилистая трещина, хотя… Там кто-то еще! Он темен и мрачен, стоит за моим плечом, будто страж преисподней, отчего кровь в жилах стынет!

– Я же сказал: ложись! Иначе выгоню на мороз, там быстро дурь выйдет!

Уф, мой Гефест! Или мой Вергилий? Ха-ха, кажется, я начинаю понимать юмор! Котельная – лишь предбанник того пространства, куда меня хотят отправить!

Улегшись, тут же куда-то проваливаюсь, лечу и вскоре оказываюсь там, где очень жарко. Неужели… Но нет, не похоже на адскую бездну, все вокруг сияет, источая ослепительный свет, вроде как попал на поверхность звезды. И ведь так и есть! Даже знаю название: Бетельгейзе, самая крупная в обозримом космосе звезда, что располагается на расстоянии N световых лет. Как я умудрился добраться до нее за считаные секунды?! И кто меня сюда пустил?! Согласно посмертному гороскопу на голубом гиганте должен оказаться Максим, мне уготован зеркальный тоннель!

Осознав несообразность, начинаю метаться по звезде:

– Эй, хозяева! Где вы?!

Ответом молчание.

– Верните меня обратно, тут какая-то ошибка!

Однако сияющая поверхность Бетельгейзе пуста, как мир до начала творения. А пятки между тем изрядно жжет, все ж таки звезда. Подпрыгивая, чтобы не обжечь стопы, несусь куда глаза глядят, чтобы вскоре (о счастье!) увидеть человеческое лицо. Где я, интересно, видел это лицо? Ба, да это же Ковач, оказавшийся здесь по непонятному капризу хозяев (кому-кому, а ему тут точно делать нечего!).

– Опять вы на моем пути? – спрашиваю. – Какая на этот раз причина? Я же высказал все, что думаю, чего вы меня преследуете?

Вижу: Ковач грустнеет, вопрос не в бровь, а в глаз.

– Я передумал, – слышу ответ.

– В каком смысле?

– Буду заниматься вашим сыном. Ничего не обещаю, но попробовать можно.

– Попробовать-то можно, – отвечаю ехидно. – Да вот нужно ли? Может, зря вы эту бодягу затеяли? Какие-то методы разрабатываете, пыжитесь, а оно того стоит? Зачем их лечить? Зачем вытаскивать отсюда? В этом лимбе, где сияют звезды, вполне можно жить!

– Но ведь пятки жжет!

– Это не беда! – отмахиваюсь. – Подошву потолще – и нет проблем! А в остальном очень даже терпимо, всяко лучше, чем жизнь в мире подлинных безумцев. Они сбежали из него, уплыли от нас, чудовищ, на своем «Корабле дураков» за горизонт! Так нет же, норовим и за горизонтом их достать и вернуть в наши железные объятья!

В глазах Ковача появляется тоска.

– Если и вы откажетесь – ничего не сделаешь…

– А не надо ничего делать! Наслаждайтесь, мистер Ковач! Считайте, что вы попали в огромный солярий, где можно раздеться и загорать в свое удовольствие!

Визави крутит головой.

– Это не солярий! Это лимб! Дальше будет хуже!

Но предателю (а он ведь предатель!) веры нет, я уверен: дальше будет лучше, поэтому хохочу радостно и торжествующе.

– Чего ржешь? – слышу знакомый хрипловатый голос. – Потащило? Будто спирту тяпнул или травки покурил? Тогда вставай, продолжим.

Опять чумазая ладонь, на ней другие таблетки. Я не интересуюсь названием препарата, просто глотаю, не веря, что будет второй круг, третий, я еще в кайфе. Спустя минуту в горле возникает комок, который не могу сглотнуть, а дальше такое чувство, будто я растворяюсь, как ложка сахара, брошенная в чай. Исчезло противостояние «я» и «не-я», нет одинокого меня – и чудовищного мира, все прекрасным образом соединилось в целое! Котельная, уголь, треснувшее зеркало, Гефест в телогрейке – все это части универсума, что крутится вокруг меня и ни капли не враждебен!

И вдруг – бдымс! Внутри что-то перещелкивает, и сидящий в углу истопник представляется чучелом, муляжом человека, иначе говоря – какаси! Только это чучело, в отличие от японских, умеет двигаться, кидать уголь в топки, а может, не только уголь. Вдруг представляю, как сюда притаскивают скончавшихся психопатов (они ведь тоже помирают), после чего сжигают в печах. А что? С одной стороны – пряжский крематорий разгружается, с другой – биомасса зазря не пропадает, утилизируется с пользой…

Вопрос: вхожу ли в состав биомассы – я? Ответ: зависит от того, кем тебя сочтут. Ты ведь очень желал забраться под кладбищенскую плиту, то есть родиться обратно – из жизни в смерть, а тогда изволь в топку! Осознав перспективы, вжимаюсь в кушетку. Могильный холод охватывает тело, оно превращается в бесчувственную древесину, что сгорает на раз. Выход один – сбежать! Можно ускользнуть от жуткого Гефеста через зеркало, перебравшись на ту сторону, только маловато оно, опять же, трещина может помешать. Остается – дверь, к ней и стараюсь пробраться.

Улучив момент, когда в топки загружают горючее, скольжу вдоль стенки, прижавшись к ней спиной. Хоп – я уже на улице! Пронизывающий ветер сбивает с ног, вокруг темно, я же прусь через метровые сугробы. Черт, обуться забыл! В одних носках, что моментально промокают, разметываю снежную целину, но быстро выбиваюсь из сил. В отчаянии оглянувшись, замечаю, как мелькает фигура в ярко-желтом дверном проеме. Обнаружили побег! Лихорадочно двигаюсь дальше и вскоре чувствую, как меня кто-то облапливает:

– И впрямь потащило… Ты куда?! Тебя же сейчас охранники сцапают – и на отделение!

Я рыдаю, уговариваю, чтобы не сжигали, ради этого хоть желтенькие, хоть синенькие, хоть пестрые в крапинку пилюли готов глотать! В доказательство, едва оказавшись в тепле и стащив мокрые носки, хватаю лежащие на столе таблетки и высыпаю в рот. И тут же высовываю язык, мол, съел, не гневайтесь, достопочтенный хозяин огня!

– Да ты, вижу, решил перевыполнить план… – слышится бормотание. – Думаешь, это витамин С? Хрен там, сейчас так плющить начнет – на стенку полезешь!

Зачем лезть на стенку? Да и как лезть, когда та сама на тебя падает? Отчетливо вижу, что черная закопченная стена медленно валится на меня, похоже, вознамерившись сыграть роль могильной плиты, под которую я (идиот!) желал забраться. Присаживаюсь на корточки, закрываю голову руками, затем на четвереньках ползу к кушетке, чтобы забраться под нее. Увы, не втиснешься, слишком мало пространства! Ладно, втиснусь в щель, что между двумя котлами, заодно согреюсь! Забираюсь туда, сжимаюсь в позу эмбриона; слава богу, теперь не придавит, спасут могучие чугунные котлы. Жаль, они не спасают от черных. Кто эти черные, не могу сказать, я их просто чувствую, они подбираются со всех сторон и начинают пожирать мое тело, отрывая кусок за куском, отчего испытываешь безумную боль. Причем болит то, что внутри, а может, снаружи тела, и эта боль – действительно адская. Она никогда не кончится, будет терзать до гроба! Из прежних кошмаров я всегда возвращался обратно, будто человек, прыгнувший в пропасть на «тарзанке»; теперь она порвалась, я лечу в бездну, и спасти некому – ни страховочной сетки внизу, ни парашюта за спиной…

Эй, не трожь! Я отбиваюсь от самого крупного и злобного черного, способного заглотить меня целиком. А отбиться – не получается! Он вытаскивает меня из щели, чтобы сожрать с потрохами, а для начала заставляет глотать некое пойло, возможно – ядовитое. Брось, и так сдохну, то есть уже сдох, не старайся! Он же старается, садюга, вливает и вливает, так что вскоре из меня выплескивается фонтан.

В себя прихожу возле унитаза. Таращусь на ржавые потеки, на фаянсовый скол, и снова фонтан! Меня выворачивает до желчи, до желудочных спазмов, я с трудом добираюсь до кушетки и проваливаюсь в мертвецкий сон.

Возвращает в реальность голос, занудно, как пономарь, произносящий:

– Безумие завораживает человека. Фантастические образы, рожденные им – не мимолетные видимости, что быстро стираются с поверхности вещей. Порождения причудливейшего бреда изначально скрыты в лоне земли как некая тайна, как недосягаемая истина. Зверь, преследующий его в кошмарах, – это собственное его естество, это великое всесветное знание… Какая чушь!

Повернув голову, вижу Гефеста с бумажкой в руках.

– Я где-то такое читал… – разлепляю губы.

– Еще бы! Это ж у тебя из кармана выпало!

Открыв заслонку, он швыряет листок в топку.

– Вот где место этой херне… Сам-то как? Крыша встала на место?

Мне трудно оценить свое состояние. Пока понимаю, что а) мне далеко до Святого Антония, б) хрустального шара я так и не обрел. То есть Дураком сделался, а целокупного восприятия мира как не было, так и нет; есть только чугунная голова и рвотные позывы, хотя блевать нечем, я пуст, как высосанная с похмелья бутылка пива…

– Извини, что-то я перестарался… Но ты же сам хотел? А тогда за что боролся, на то и напоролся! До вас ведь слова не доходят, вы думаете, что съехать с катушек – это весело. По-вашему, псих – это хихикающий придурок, у которого мозги отъело, и он ничего не чувствует! На самом деле это страшно! Липкий страх обволакивает тебя, как слизь, проникает внутрь, до кишок, до костей, ты уже не можешь связно мыслить, поглощенный ужасом, – и постепенно теряешь себя! Твоя память внезапно тебя предает, подкидывая то, чего отродясь не было, а бывшее – стирает, как тряпкой с доски стирают мел. Твою личность словно обрезают по краям, ее куски кто-то сжирает, и они исчезают навсегда… Безумие – это ампутация личности, понимаешь?! Один идиот, помню, ляпнул: «Вася, псих не осознает, что он псих, поэтому ему легко!» Это все равно, что сказать: безногий не осознает, что он безногий. Еще как осознает! И мучается от фантомных болей!

Лично я не считаю, что душевная боль – фикция. Но спорить не хочу, хочу узнать – кто такой Вася?

Истопник встает, шурует в топке, усаживается обратно.

– Я Вася. Или тебя Вергилий больше устраивает? Ну да, ты ведь из тех, кто ищет в болезнях высокий смысл! Сам норовит лишить себя рассудка, чтобы до чего-то дойти… А там ни хрена нет! Тьма беспросветная!

Следующие несколько часов (дней?) напоминают процесс снятия слоев с луковицы либо капусты. Сердцевина радикально отлична от выдумки: вскоре Гефест с Вергилием растворяются в спертом воздухе, уступая место молодому перспективному инженеру, что ковал оборонный щит в закрытом уральском городе. Квартира, удачная женитьба, карьера – все составляющие жизненного успеха были налицо, даже ребенок имелся в планах. Но, когда супруга была уже на сносях, небо померкло, а вокруг начали мелькать подозрительные персонажи. Их интересовала совершенно секретная документация, с коей работал наш инженер, а тогда – срочно врезать замки в ящики рабочего стола! Если кто-то проходит рядом – быстренько перевернуть лист, а лучше всего накрыть собственным телом. Коллеги посмеиваются, он же строчит докладные записки вышестоящему начальству, мол, первый отдел мышей не ловит, а мы ведь боеголовки клепаем, не мясорубки! Тут же проверка, отдел ставят на уши, так что смешки моментально прекращаются. Зато начинаются под-колы и странные исчезновения бумаг. То один документ исчезнет, то другой, а ведь они под личную ответственность из секретного архива берутся! А затем вообще раздается звонок по внутреннему телефону, мол, срочно вызывают на другую площадку, там тебя премия ожидает! Инженер несется в указанное место, бегает по кабинетам, а на него смотрят как на идиота! Оказывается, чей-то розыгрыш! Ему влепляют выговор за самовольную отлучку, но дальше легче не становится: третируют все кому не лень, даже желторотая молодежь, пришедшая после институтов клепать боеголовки. Однажды дохлую мышь в столе обнаружил, в другой раз кто-то пепельницу с окурками опрокинул на важный чертеж. «Стукач!» – слышалось шипение за спиной, а небо продолжало меркнуть, вражеских лазутчиков прибавлялось, а главное, супруга все чаще оставалась ночевать у мамы. После того, как она объявила, что сделает аборт, лазутчики начали ходить за ним по улицам. Оглядываясь, он спешил со службы домой, где просил жену запереть двери на все засовы. Та запирала, и опять за свое: от тебя рожать не буду! Почему?! А наследственность у тебя дурная, да и сам ты… Точкой невозврата стала банальная куча собачьего дерьма. Собравшись на службу, инженер спускался по лестнице и поскользнулся на плюхе, оставленной чьим-то невоспитанным псом. Удар головой о ступеньки, а дальше панический приступ: лазутчики хотят его убить! Он мечется по подъезду, ломится в квартиры, чтобы найти и задержать злоумышленников, в итоге – скорая, укол и больничная палата. В секретном городке не было психушки, только пункт неотложной психиатрической помощи. И наш инженер (не без стараний супруги) оказался в Пироговке, благо происходил из здешних мест. Далее череда госпитализаций, несколько лет на психотропах, но год назад все как рукой сняло. Лазутчики перестали маячить за спиной, небо просветлело, короче, мир обрел прежнее измерение.

– Что ж не вернулся к боеголовкам? – усмехаюсь. – Думаю, и супруга простила бы…

– Наверное. Только я ее не простил; и коллег своих прощать не собираюсь. Понял я кое-что про вас, здравомыслящих. А вот ты про себя что-то понял? А?

Когда ковыляю (а я буквально ковыляю) домой, голова гудит, будто рельса, по которой стучат молотком. Понял я что-то или всего лишь постоял на границе миров, так ее и не переступив? Не знаю. Знаю только, что меня сунули мордой в грязь, провели надо мной эксперимент, как над подопытным кроликом. «Я кролик, – говорю себе, – я лабораторная мышь, а задумал эксперимент известно кто!» Обида в душе пухнет, нарастает снежным комом, чтобы спустя пару дней выплеснуться в комнате свиданий.

– Да как ты смел?! Как совести-то хватило?! Все для тебя делаю, ношусь с тобой, а ты?!

Уставившись в угол, сын молчит. Я принес себя в жертву, кричу, и опять ноль реакции! Ты меня слышишь?! Зачем это сделал?! В ответ пожимают плечами:

– Ты хотел узнать про Зверя? Вот и узнал.

– Но я мог умереть!!

Пауза, затем тусклым голосом произносят:

– Ты мог. А я уже умер. Поэтому оставь меня в покое.

А вот не оставлю! На нас оглядываются родственники и пациенты, только мне плевать – в небритом существе, обряженном в больничную робу, сосредоточено зло мира, он – корень бед, более всего хочется, чтобы сын исчез, растворился в спертом воздухе или вылетел в приоткрытую форточку, как темный дух!

– Что случилось?! – рядом возникает дюжий мужик в халате. – Проявляет агрессию?

– Не совсем… – бормочу. – Но понимания, как видите…

– Тогда сворачиваем свидание! Эй, встаем и в палату!

Когда Максима уводят, железной хваткой сжав руку, мне его не жалко. Он-то не будет заниматься моими проблемами, а их выше крыши!

На следующий день вывешивают приказ о моем увольнении. Зачем-то его вывесили в редакционном коридоре, наверное, в назидание другим потенциальным нарушителям, надо же – неделю отсутствовал на рабочем месте и даже не позвонил! Да, бывают форс-мажоры, но тут полнейшее неуважение к руководству и коллективу!

Об этом спешат доложить коллеги, пока слоняюсь по кабинетам, подписывая обходной. Громко так выговаривают, выказывая лояльность (Аглая любит стоять под дверями). Особенно старается ставший заместителем редакторши Телешев, дескать, новую концепцию вырабатываем, свежие идеи нужны как воздух, а от тебя вместо свежести пахнет гарью!

– А я в котельной ночевал, – отвечаю.

– В котельной?! Ты что, с ума…

– Сошел. Но временно, не переживай.

Меня по-прежнему терзает обида, и я даю себе обещание: в ближайший месяц в больницу ни ногой. Хочется забыть мрачного экспериментатора, выкинуть его из головы и начать жизнь с чистого листа. Почему нет? От службы, что мне изрядно опостылела, я теперь свободен, самое время привнести в мое существование свежую струю.

* * *

Жизнь меняет направление под воздействием пустячного, казалось бы, эпизода. Сидишь, допустим, в банке, ждешь очереди на обслуживание. Как назло, выходной день, работает одно окно, а уйти нельзя, средств существования – ноль, осталось лишь выходное пособие, каковое выгрыз у Аглаи. Однако на пути к денежкам встал персонаж, одеянием напоминающий бомжа, да еще с кучей парусиновых сумок, в каких возят товар «челноки». Этот бомж-тире-«челнок» торчит возле окна минут сорок, о чем-то переговариваясь с кассиршей и вынимая из карманов сберкнижки. Карманов у него много, сберкнижки, похоже, никогда не кончатся, и скопившаяся очередь начинает роптать.

– Да когда ж он закончит?! – возмущается дама в норке. – Тоже мне Абрамович!

Взопревшая дама расстегивает шубу, ожидая действий от мужчин. Только из мужчин тут старичок профессорского вида, юноша бледный, похоже, студент, да я, желающий получить пособие и не желающий встревать в разборки. Клиент мне тоже осточертел, от него еще и попахивает, однако я молчу, отчужденный от мира людей.

– Что, еще обслуживается? Вот сукин сын…

Вышедшая в зал сотрудница нервно кусает губы. Оказывается, этот деятель открыл кучу счетов, положив на один двадцать рублей, на другой десять, где-то рублем ограничился. И только на финансовом рынке сквозит даже не ураган – легкий сквозняк, как «вкладчик» начинает переводить ничтожные авуары с одного счета на другой, типа сохраняет вложения!

– Так он же невменяемый! – возмущается норковая шуба. – Зачем вы его обслуживаете?!

– Он правил не нарушает! – разводит руками сотрудница. – Не имеем права отказать!

Вспоминаю: это городской сумасшедший, что бродит со своими сумками по улицам и площадям Пряжска. Когда-то его даже Монах рисовал, значит, персонаж безобидный. Но безобидный ли? Вот сидит очередь, она все время прибавляется и уже час не сдвигается ни на йоту! Выходит, один стукнутый держит в заложниках дюжину нормальных, никто из которых не наберется решимости пресечь абсурдистский спектакль.

Некто в красном пуховике с накинутым капюшоном, что входит в холл, – еще один участник спектакля. Когда капюшон откидывают и по плечам разметываются светлые волосы, я мысленно уточняю: участница. Ей тут же сообщают, мол, человек ку-ку нас построил, а мы ничего не можем! Оглядев нас, блондинка крутит головой:

– Терпите то есть? Молчите в тряпочку? Ну, даете!

Она тут же приближается к кассе, хватает сумку и, вернувшись к входной двери, выкидывает наружу. Еще рейс к окну, еще сумка, так что, хочешь не хочешь, а операции пора прекращать.

– Какое право вы…

– А ну заткнулся! Жопу в горсть – и вон отсюда! Ну?!

Робкий протест гаснет, стукнутый хватает оставшуюся поклажу и спешит к выходу, в испуге оглядываясь. Очередь разражается аплодисментами, спасительницу готовы пропустить вперед, но та великодушно встает в хвост, пояснив:

– С ними только так и нужно! Только так!

Я заворожен. Вроде ничего особенного, а воздействие поразительное, будто тебе открыли некий секрет. «С ними так и нужно…» Совсем недавно двое невменяемых (один уж точно) едва меня не угробили, по сути, сделав заложником своей патологии. И я, будто кролик, добровольно сунул голову в пасть удавам, не понимая – как нужно с ними обходиться. А тут – эврика! – за несколько секунд продемонстрировали метод, да какой эффективный!

Та встреча могла остаться единственной, а оказалось – судьба. Спустя неделю местная богема опять гуляет, я тоже участник, благо время и деньги в наличии, и вдруг средь шумного бала возникает дива из банка. Волосы подвиты, на лице ядреный макияж, но не узнать ту, кого тусовка обзывает Лолой, невозможно. Лола громко хохочет, мужчин похлопывает по плечу, отпуская соленые реплики, видно – своя в доску. Лишь я, курилка-журналист, обязанный знать все и вся, ни сном ни духом о местной звезде.

– Это да, Лолка – звезда! – прихлебывая шампанское, докладывает травести. – Где она – там скучно не бывает! Недавно знаешь что учудила? Повезла мужиков на Пряжу и заставила в прорубь нырять! Как заставила? А первая до белья разделась, так что мужикам тоже пришлось раздеваться!

– И что – нырнула в прорубь?!

– Нет, только водичку пальчиком попробовала – и опять в пуховик облачилась! А мужикам-то стыдно: сказали «а» – надо говорить «б»… В общем, мы ухохотались!

В том, что блондинка Лола может влиять на людей, сомнений нет: полдесятка добровольных пажей готовы подливать в бокал и щелкать зажигалкой. И хотя пробиться к «звезде» непросто, мне удается, после чего утаскиваю ее на промерзший балкон.

– Не застудитесь, молодой человек? – слышу вопрос.

– Но вы же любите мужчин морозить, не так ли?

Лола закатывается в хохоте: «Уже рассказали?! Было дело, у этих придурков прямо яйца на морозе звенели!» Она без стеснения называет придурками тех, с кем минуту назад общалась, и про яйца свободно высказывается. Еще тогда, в очереди к кассе, я почувствовал: этой позволено то, на что большинство не решается.

– Ах, так это вы там сидели… Теперь припоминаю. Тогда давай на брудершафт, считай, мы старые знакомые!

Опрокидываем водочку (Лола разбавленные напитки презирает), целуемся в губы, после чего сообщают: мол, по улицам разгуливает масса народу с диагнозом, мы их просто не умеем опознавать. А зря! Лучше их упаковывать, чтобы не мелькали в кадре и не мешали жить остальным! Откуда ей это известно? Из личного опыта, усмехается Лола, после чего еще требует водки.

– Куда ты пропал?! – возмущается Эльвира. – А помада под носом откуда?!

– Отвянь… – бормочу, возвращаясь на балкон с двумя полными рюмками. Травести дана отставка, мой интерес направлен на другую, знающую нечто, способное вывести из тупика. Или завести еще дальше в тупик?! А-а, к черту, хочу с ней общаться – и буду! Выясняю: Лола когда-то подвизалась в московской психушке, что в ведомстве УФСИН. Поэтому сбрендивших насквозь видит, будто рентгеном просвечивает, а вы, раздолбаи, ведете себя как слепые! Я соглашаюсь: нету, мол, методов на психов, все вокруг заполонили! Да еще подчинить тебя норовят, в свой круг затащить! Обида на Макса, что даже не извинился (в отличие от Васи-истопника), жжет все сильнее, оттого и проявляю солидарность во взглядах.

Вскоре Лола тоже замечает след от помады.

– Смотри, – говорит с усмешкой, – жена заметит – получишь скалкой по башке!

– Молодой человек холост! – развожу руками.

– О! Запомним!

Оценив расклад, Эльвира оттаскивает от Лолы, мол, она же отмороженная! Бурыкина помнишь? Так вот в сравнении с ней композитор – образец приличий! Она даже не скрывает ревности, явно жалея о том, что рекламировала «звезду», и цепляется как репей. Я же пытаюсь стряхнуть с себя липучую травести, абсолютно для меня бесполезную.

– Серьезно предупреждаю – не связывайся, пожалеешь!

– Отвянь, а?! Возвращайся к композитору, думаю, он простит!

Секс с Лолой не то что яростный – запредельный. Она массивнее Эльвиры (и значительно), но плотненькая, можно сказать, комок мышц. И этими мышцами так тебя сдавливает, а вдогонку ногтями по спине… А главное, ей нравится боль! Травести стонала и жаловалась, эта же норовит впиться в плечо, а если ей впиваешься, буквально испытывает оргазм. Мы напоминаем львиную пару, что совокупляется с рычанием и укусами, еще секунда – и растерзаем друг друга! Слегка придушить? С удовольствием, у меня постоянное желание кого-то душить! И если на моем горле кто-то сомкнет пальцы, не буду возражать, о-о, о-о, еще, еще, только так можно отогнать эриннию, что гонит меня по жизни, выгрызая куски души! Есть ли она у меня? Кажется, осталось одно тело, перевозбужденный член, желающий в кого-то вонзиться, да так, чтобы крик, хрип, звон в ушах…

– Попить дай…

– Потом попьешь!

– Да погоди, черт отвязанный, в горле пересохло!

То, что Лола сдается, обман – львица спрятала когти на секунду, далее опять начинается схватка хищников, одуревших от похоти. Тебе позволено все, но и мне, отвязанному, позволено! Примешь меня в свою стаю, научишь всему, на что не решаюсь? Примешь-примешь, мы станем одним целым!

Потом пьем водку, благо с банкета прихвачена литровка «Белуги». «Пряжскую» Лола терпеть не может, говорит: паленая. Она вообще не в восторге от города, где когда-то родилась и откуда сбежала покорять столицу. Убогая провинция, тут даже творческая тусовка – уроды, таких только в Пряже топить! Опять взрыв хохота, после чего Лола продолжает, мол, ничего, скоро вернусь в Москву! Выжду, пока кипишь утихнет, и уеду из этой дыры!

– По какому поводу кипишь?

Лола на миг замолкает.

– Это тебя не касается. Лучше водки налей!

Налив, интересуюсь: почему покорительницу Москвы потянуло в УФСИН? Да еще в специализированную психушку? Оказывается, так регистрацию московскую легче получить, да и любопытно наблюдать тех, кто вышел за границы нормы. «Господи, что тут любопытного?!» – «А от иллюзий излечиваешься! Человек предстает в своем исконном виде, без стыдливых условностей, навязанных лукавым разумом!» Лола не похожа на человека с иллюзиями, это точно, надеюсь, и меня от них избавит.

И тут ей звонит Эльвира, обуреваемая желанием выдать мою подноготную! Дескать, его сын Максим в Пироговке, да и сам он – на грани, невропат стопудовый, с таким хахалем связываться не резон! Мобильник развернут ко мне, чтобы я тоже слышал озабоченное щебетанье в трубке. Лола давится от смеха, я же в очередной раз понимаю: эту ничто не сдерживает, девушка свободна как Куба.

– Вот, значит, откуда ноги растут… – говорит, отсмеявшись. – Страдалец типа? Ешь себя, точнее – грызешь! Что ж, обычные переживания родни. В нашем заведении натуральные чудовища сидели, а притащится мамочка сердобольная – и давай про свое дитя сказки рассказывать! И умненький он, и заботливый, а что физиономию соседа опасной бритвой покромсал – так то ж от стресса! Надо же: не работает, не учится, дома сидит на всем готовом, а стрессы где-то зарабатывает! Или, наоборот, берутся выгораживать сумасшедшего папочку, что ведра с испражнениями на прохожих выливал! Представляешь?!

Говори, Лола, говори! Ноги растут отсюда, я нуждаюсь в промывке мозгов, направь на них ледяную струю из брандспойта! О-о, чего она только не повидала! Общалась с теми, кто избивал до бесчувствия престарелую мать, отбирая ничтожную пенсию; кто жену ножом порезал, кто детей дома запирал и держал неделями без еды; были и такие, кто насиловал своих детей; и мастера расчлененки попадались. Одна такая зараза в религию ударилась – и тут же в единокровном сыне дьявола опознала! А с дьяволом нужно бороться посредством молотка, каковым она разнесла черепушку подростку! Да и сама Лола едва жертвой не стала, когда только пришла в заведение и некий моложавый перец взялся приставать, прося стать его мамой. Она сочла юношу сиротой – но вскоре узнала: тот зарезал спящую мать, посчитал истинной матерью учительницу по пению! Отлежал уже пять лет и, возможно, был не прочь еще кого-то зарезать…

– Водки выпьем? – не выдерживаю напора струи.

– Что, жутко? Ничего, тебе полезно! Хотя водки давай, конечно! За твое здоровье, в смысле – психическое!

И опять меня долбят из всех калибров, дескать, один урод посчитал себя носителем ВИЧ-инфекции, поэтому каждый раз, когда персонал заходил в палату, прокусывал себе губу и плевался «зараженной» кровью. А синдром вампира? Таких сразу несколько лежало, и за каждым мокруха, да не одна!

– А главное, они не в камерах сидят, а лежат на кроватках, кашку с вареными яйцами кушают, фрукты-овощи, потому что инвалиды! Стоит такому заболеть, тут же биохимия крови, УЗИ, твою мать, и еще имеют перспективы выйти на свободу! С чистой, блин, совестью!

И хотя информация убойная (мягко выражаясь), я повторяю про себя: говори, мол, Лола, говори! Я действительно был слеп, но теперь прозрел; и вообще мне стыдно за идиотские мучения, коими пробавляюсь последние годы…

В последующие встречи напор не снижают, кажется, Лоле нравится этот процесс не меньше, чем запредельное кувыркание в койке. Иногда встречаемся у меня, иногда в ее квартирке – малогабаритной и сплошь заставленной чемоданами и коробками. Лола говорит: я, мол, на низком старте, не хочу задерживаться в этой дыре! Но бардак удовольствиям не помеха, с Лолой и в подъезде, и на лесной опушке можно словить такой кайф, что звон в ушах. И вот звон еще не кончился, а в меня уже вливают очередную порцию чернухи про некую Машу, что норовила остренькими ноготками содрать кожу с санитарки, если же не получалось – сдирала с себя. Однажды освежевала свою ногу до мышечной ткани, кожа валялась рядом лоскутами! Когда же к ней приблизилась Лола и назвала по имени, та дико сверкнула глазами и прохрипела: «С чего ты взяла, что говоришь с Машей?! Я – Люцифер!!»

Оправившись от шока, спрашиваю:

– Ты была санитаркой?

– Я?! Нет, что-то типа психотерапевта. Образования у меня нет, но туда и без диплома… Ладно, не будем об этом. Суть-то понял? Они – не люди!

Секунду поразмышляв, соглашаюсь: не люди. А после очередного оргазма принимаю это как догму. Всего-то три слова, а ноша с плеч! Я нес мешок за спиной, как шерп, сопровождающий альпинистов на Эверест, но вот вершина, груз сваливается на землю, и полной грудью вдыхаешь чистейший горный воздух!

– Я бы им лоботомию делала! – дожимает Лола. – А еще кастрировала! Хотя нет, кастрировать…

Она осекается и, запрокинув растрепанную гриву, хохочет.

– Почему не надо, Лола?! Надо! Сама говорила: там каждый второй – сексуальный маньяк!

– Там каждый второй – задрот! Ха-ха-ха! То есть каждый первый! Но самоудовлетворение пресекается, тут персонал начеку!

Не понимаю причин веселья; временами вообще кажется: Лола что-то недоговаривает. Но надо ли откровенничать, если побывала в аду, где люди-человеки превращаются в хтонических чудовищ? Не надо, лучше просто наслаждаться жизнью. Не-людям этого не дано, но зачем мертвые будет хватать живых?! Нет уж, отцепитесь – идите ко всем чертям!

Вспоминается доктор, к которому когда-то ездили еще с Зоей. Тот сунул в карман предложенную денежку, дождался, пока супруга с сыном исчезнут за дверью, после чего мягко сказал:

– Вы из кожи-то не вылезайте. Бессмысленно.

– Что это значит?! – удивился я.

– Думайте о себе. У вас хобби имеется? Нет? Так заимейте. Отвлекайтесь, с друзьями больше общайтесь, ну, не знаю, любовницу заведите…

– Да причем тут любовница?!

В тот раз едва не дошло до скандала: надо же, думал я, ему привели больного, чтобы найти пути излечения, а он чушь несет! Но теперь-то понятно: если человек перестал быть таковым, пусть отправляется на свалку и не мешает жить окружающим!

Спустя два дня опять бражничаем у Лолы, выставив бутылки на коробки. «Употребим “Белого медведя”?» – «А давай!» Тут же смешиваем водку с шампанским, отчего в голову шибает до звездочек перед глазами. После жадного поцелуя взасос распинаю Лолу на одной из коробок. Она вроде как вырывается, что меня заводит, и я внедряюсь в нее агрессивно, как ландскнехт, ворвавшийся в беззащитный город. Переползаем с одного картонного кубика на другой, проделывая в них вмятины, опрокидывая, что, опять же, еще сильнее раззадоривает обуянных страстью. Ярчайший финиш, после чего, уткнувшись лицом в коробку, замечаю надпись: «Не переворачивать». Странно, хочется именно переворачивать все с ног на голову, чтобы забыться, выкинуть из головы то, что мучало последние годы…

– А давай «Бурого медведя» сварганим? – предлагаю, отдышавшись. Из-за коробки возникает всклокоченная белая шевелюра.

– Это что за зверь?!

– Коньяк с шампанским. У тебя коньяк имеется?

– Вообще-то я уже тяжелая… Ну да ладно!

Разыскав початый коньяк, выплескиваем содержимое в остатки шампанского. Тут уже не звездочки – сверхновые звезды перед глазами, что называется, пробирает до кишок.

– Пойду пописаю…

С трудом поднявшись, Лола направляется в туалет. На обратном пути, не в силах удержаться на ногах, она буквально падает на коробки и, как часто бывает, принимается хохотать. Что тебя рассмешило, радость моя? Приемный покой, говоришь? Где прибывших раздевают догола и заставляют самостоятельно обривать лобки под надзором персонала? А-а, вот в чем прикол: можно разглядеть, какие у кого причиндалы! У одного крохотный отросток с полмизинца, а вот у другого натуральный банан между ног, этого берем на заметку! Какие заметки, Лола?! Они же не люди, мы их выносим за скобки нашей жизни! А вот и нет! За скобки выносим их тупые мозги, но шикарный член не должен простаивать! Потом на сеансах психотерапии выясняешь исподволь – кто самый озабоченный, и вот уже контингент для будущих утех сформировался!

Лола ползает по коробкам, захлебываясь от хохота и продолжая, мол, самое забавное – это их дразнить! Ты подходишь к зарешеченной палате, приподнимаешь юбку, и на тебя устремляют жадный взгляд, что буквально пожирает глазами твое тело. А ты – еще выше! У психа уже стоит, он вынимает хозяйство из штанов, начиная мастурбировать, только работа вхолостую не дело, пусть удовольствие доставляет! Войти в палату, кончить с одним, потом в следующую палату, к другому обладателю банана! О-о, вот настоящий кайф!

Я слушаю, но не слышу. Ты бредишь, Лола?! О чем ты говоришь?! Принимаюсь лазить по коробкам вслед за ней, чтобы заткнуть рот, изрыгающий то, чего не было. Ведь не было же, правда?! Но меня отпихивают, опухшие от поцелуев губы продолжают шевелиться, и я узнаю про высший кайф – когда трахаешься с двумя или тремя.

– С тремя?! – вопрошаю растерянно.

– Я бы и пятерых выдержала… – бормочут в ответ. – Но где взять столько бабок?! Медсестрам дай, санитарам дай, чтобы свалили… Лечащий врач, сука, подвел! Как? Эти куски мяса ему жаловаться вздумали! Да я вам, неполноценным, радость дарила, а вы?! Нет, не люди, это точно!

Не знаю, что делать – меня будто загипнотизировали, ввели в ступор. Прекратив движение, Лола засыпает, слышно только ее бормотание:

– Это просто существа… С ними так и нужно! А врач – сука, заложил меня…

Наступает тишина. В полутьме белым пятном выделяется пышная ягодица, на которую падает лунный свет. За окном лает собака, едва заметно шевелятся шторы под сквозняком, лишь я сохраняю неподвижность. Не сразу осознаю, что стою голый; а осознав, принимаюсь лихорадочно одеваться. Меня словно сжигает: и спину жжет, и стопы, и волосы на голове готовы вспыхнуть как сухая солома. Вот подлинный ад, вот потусторонний жар, что спалит меня, превратит в пепел! Свитер, носки, правая штанина, левая… Не удержавшись на одной ноге, с грохотом падаю, разметывая коробки, и бьюсь в конвульсиях – нет, не сбежать! Я останусь здесь навсегда, сгорю в адском пламени, и поделом!

Поднявшись, наблюдаю ту же картину: белая ягодица плавно шевелится в такт дыханию, и в мозгу вспыхивает: кусок мяса! Это действительно кусок мяса, причем мертвого. Она – мертвец, какового, по идее, следует воскресить. Но надо ли? То есть – возможно ли? Может, лучше воткнуть в это мясо что-то острое, вроде ножа, чтобы не оставалось сомнений в ее смерти?

«А ведь и впрямь хочу убить!» – ловлю себя на мысли. Дико хочу, до судорог в руках, причем без всяких колюще-режущих предметов, просто задушить. Чего тут же пугаюсь. Шарю глазами по коробкам, освещенным луной, и опять в поле зрения вплывает надпись «Не переворачивать». Вот возможность сбросить напряг! Я переворачиваю, опрокидываю, рву и мечу, будто я – белый медведь, а может, бурый медведь, которого жалит рой лесных пчел.

– Ты чего дела… – доносится бормотание, когда выбиваю коробку из-под Лолы. Грохнувшись на пол, кусок мяса пробует приподняться, но удар кулаком сносит ее обратно.

– Да ты че… – И опять удар! Кулак еще и еще проваливается в мясную рыхлость; а теперь – ногой под дых!

– Они люди! Слышишь, ты?! Люди!

Лола взвизгивает, стонет, я же продолжаю наносить удары, не разбирая, и воплю:

– Люди, понятно тебе?! Они – люди!!

– Прекрати, я тоже…

Нет, не тоже! Ты-то и есть существо, монстр, занесенный из других миров, а монстров следует уничтожать! Иначе они размножатся, захватят Землю, и всем наступит кирдык!

Когда кусок мяса затихает, обездвиженный, разыскиваю недопитые стаканы с «коктейлями», содержимое вливаю в себя, кидаюсь в прихожую и, втиснувшись в куртку и ботинки, вылетаю вон.

Последующие дни проходят под знаком «Пряжской»: опустошенная посуда выстраивается рядком, затем просто зашвыривается в угол. Бутылки гулко катаются по квартире; бывает, я на них поскальзываюсь, грохаюсь навзничь, но пьяному везет – ни переломов, ни ушибов. А чего-то подобного хочется. Разбив случайно одну из бутылок, долго таращусь на «розочку», каковую, по идее, нужно замести в совок. Или не заметать? А поднять с пола, выбрать острый рваный край, и…

С трудом удержавшись от соблазна, усилием воли укладываю себя на диван и вскоре отключаюсь. Меня мучает один и тот же кошмар, в котором монстры захватывают землю и устраивают всепланетный групповой секс. Все трахают друг друга, безостановочно, как сошедшие с ума кролики; да они, монстры, и есть кролики, только огромные, величиной с корову. В результате совокуплений рождаются новые кролики, они быстро вырастают до гигантских размеров – и давай жарить ближнего!

Тут главное – остаться незамеченным. Увы, кролики вскоре замечают меня и несутся в мою сторону, распаленные и готовые изнасиловать в извращенной форме.

– Эй, отстаньте! – ору. – Я не хочу!

Однако самый быстрый кролик голосом Лолы произносит:

– Хочешь! Мы все сумасшедшие, и ты сейчас поймешь, какой это кайф – трахаться с нами!

Когда кошмар отпускает, встаю, похмеляюсь, чтобы тупо слоняться по загаженному дому. Хотя разве это дом? Когда-то он был, я еще помню, а сейчас… Оживляя другую жизнь, опять достаю с антресолей семейный портрет. Впрыгнуть бы, думаю, внутрь рамы, пролезть в нарисованное пространство – и остаться там жить! В итоге, одуревший, действительно бодаю головой холст!

Пробудившись однажды от настойчивых звонков, в полусне бреду в прихожую. За дверью Эльвира, хотя полной уверенности нет: мир исказился настолько, что глазам верить нельзя.

– Это ты, япона мать?! – хриплю, дабы удостовериться в истинности происходящего.

– Я, я! Причем не одна! Саш, поднимайся, он дома! – кричат в пролет лестницы. Вскоре на площадке появляется Монах. «А тебя, дружище, каким ветром занесло?! Ладно, чокнутая актрисуля, а ты ведь серьезный художник, ты великий…» Однако у Монаха сейчас другое амплуа, тот в роли врача-нарколога, что должен вывести пациента из пике. Для начала Монах обшаривает квартиру, находит все нычки и выливает в раковину. Меня уже потряхивает, я не прочь похмелиться, но возражать не в силах: а-а, и ладно!

– Чаю ему завари! – командует нарколог. – Да покрепче!

– Ему бы бульончику… – бормочет Эльвира, шаря в кухонных шкафах. – Из курочки или рыбного…

– Яду мне дайте… – криво усмехаюсь. – Чтоб моментально, без мучений…

– Ага, осознал?! А я предупреждала: не связывайся! Лолка заводная, конечно, но такая чума… Знаешь, чего я узнала? Ее из Москвы чуть ли не с волчьим билетом выслали, еле замяли скандал на работе! Что-то натворила в больничке тюремной, куда работать устроилась, да еще документ подделала, вроде она терапевт какой-то… А у нее все образование – Пряжский холодильный колледж!

Своей болтовней Эльвира переводит в бытовую плоскость то запредельное, что недавно случилось. Или давно? Время смазалось, рассыпалось в прах, что символизирует отсутствие наручных часов на запястье. Где посеял? С трудом поднявшись, начинаю поиски – и падаю, зацепившись за табуретку.

– Осторожнее! – подхватывает Эльвира. – Если грохнешься, я не подниму, учти!

– Ну да, – бормочу, – у тебя же крохотное тело… Зато огромная душа!

Усадив меня обратно, травести присаживается напротив.

– Не знаю, какая у меня душа, а вот у Лолки – подлая! Она ж на тебя заявление в полицию накатала! За нанесение тяжких телесных, ну и так далее!

– Да? Почему же я на свободе?

– Потому что Монах пообещал о ее московских подвигах раззвонить. По ней самой тюрьма плачет, так что подумала-подумала – и забрала донос обратно!

Внезапно начинаю плакать. Горько, навзрыд, сотрясаясь всем телом, будто прощаюсь навсегда с этим миром, с жизнью, с друзьями, знакомыми…

– Пусть она уйдет! – мотаю головой. – Саш, я при ней не смогу!

Несмотря на протесты, Эльвиру вытесняют за пределы жилплощади. После чего, наматывая сопли на кулак, выдаю сагу о своих злоключениях. Сага бессистемна, глупа и тупа: тут и котельная, и Лола, и таблетки, и Святой Антоний с Босхом – все валится в кучу. Ну и Максим, конечно, торчащий из кучи покосившейся Пизанской башней. Еще чуть-чуть, и башня завалится, ведь я его теряю!

– Понимаешь, Саш?! Теряю, личность размывается, распадается на куски! А главное, никакой помощи! Это же бездари, делающие вид, что с чем-то справляются! А на самом деле…

И опять рыдания, застилающие глаза слезы, так что приходится удалиться в ванную, чтобы привести себя в норму. Вернувшись, вижу Монаха, сидящего перед семейным портретом в интерьере. Я его не спрятал, теперь автор имеет возможность оценить творение с временной дистанции.

– Странно… – произносит Сашка. – Отпечаток другой жизни, которая вдруг взорвалась – и исчезла. А главное, такое может произойти с каждым.

– Но произошло со мной. Почему?!

– Понятия не имею. Если хочешь, могу рассказать одну историю. Вытерпишь?

Вытерплю, дружище, не такое пришлось терпеть. Учительница, говоришь? Любимая, по рисованию, которая выделяла тебя из прочих, обнаружив росток таланта? Самая тонкая, самая интересная, да что там – самая женственная из всего педагогического коллектива! Вот почему ты общался с ней много лет, потом потерял из виду, чтобы спустя годы столкнуться на сеансе излечения под гипнозом. Тебя-то как туда занесло?! Ах, да, ты любишь оригинальные физиономии и там искал натуру, не зная, что среди тысяч зрителей в Пряжском Дворце спорта присутствует женщина, приобщившая тебя к искусству. Ты делал карандашные наброски, когда вдруг увидел, как в группе загипнотизированных, что устремились на сцену (лечим за пять минут!), мелькнуло знакомое лицо. И ты устремился следом, чтобы убедиться: точно она! Зазвучала мелодия, группа взялись дурить, то есть ползать по полу, стрелять из воображаемого автомата, прятаться от дождя и т. д. Твой же взгляд был прикован к той, в кого был когда-то тайно влюблен. А она вдруг задрала подол юбки и начала собирать в него невидимые грибы. Были видны белые полноватые бедра, розовое белье, однако собирательницу это не волновало – на лице отображалось блаженство. Ты окликнул ее по имени-отчеству, но тщетно, бывшая учительница будто тронулась рассудком. И тогда ты зажмурился, подумав, что наблюдаешь морок; стоит открыть глаза – и он исчезнет! Увы, морок лишь усилился: забыв о грибах, учительница вскоре отплясывала, еще выше задрав подол и вызывая приступы гомерического хохота в зале.

– Я к чему? Безумие живет в каждом из нас, незаметное, скрытое, но дай повод – оно моментально вылезает! Вот и тебя сорвало с катушек, хорошо, краем отошел…

А вот это, дружище, не факт. Чем твоя история закончилась? Ты сбежал из Дворца, не в силах лицезреть распад личности? Но мне – куда бежать? На какую благодатную ойкумену, где ситуация вернется на круги своя?

В последующие дни предпочитаю проводить время в мастерской Монаха. Тот опять впрягся в работу, каждый день пишет, у меня же дела нет, любая активная деятельность отвращает. И я просто таращусь в окно, где открывается великолепный вид на пойму Пряжи. Только природные пейзажи не греют душу, мысли кружатся вокруг одного и того же – где выход? Скажи, Саш, ты же мудрец, ты умеешь заглядывать в чужую душу и воплощать ее в своих полотнах…

Про автопортрет речь заходит случайно, мол, куда он делся? Ты же работал над ним не покладая рук, хотел закончить, ну и где результат?

Оторвавшись от этюда, Монах долго молчит.

– Если угодно – результат перед тобой.

– В каком смысле?!

– Я сам: активный, новый, другой – и есть итог работы. Сутками вглядывался в свое отражение в зеркале, пытался что-то поймать, зафиксировать, чтобы остановить процесс распада…

– И как – удалось?

– Как видишь. Сам портрет, кстати, так себе, но вот работа над ним – это было нечто!

– Да-да, понимаю… – бормочу, чтобы больше не приставать. Мне и впрямь что-то понятно, а главное, у меня нет другого выхода. Кругом пустыня, безводная и мрачная, ни оазисов, ни проводников, ни указателей. Лишь где-то на горизонте реет над раскаленными песками фата-моргана, зовущая в неизвестность, и я туда обязательно побреду…

6. Кукла

В один из дней красноватый гравий вместе с лиственным ковром покрывается белым. Одиночество больше не кружит внутри корта, наверное, ему холодно, как и воробьям, что прилетают на подоконник и, нахохлившись, там сидят. Бывает, белый прямоугольник пересечет черный котяра, оставляя точки-следы, или туда залетит ворона, чтобы клювом доставать корм из-под снега. Это называется – зима. До того была осень, а спустя месяц-другой, говорят, наступит весна. Но я почему-то не верю, что наступит, представляется: снег и лед завоевали город навсегда, как и меня. Внутри моего тела тот же холод, та же белая стерильность, вместе со всем зимним миром я впала в анабиоз…

Из моего ледяного кокона трудно выбраться наружу; и внутрь нелегко пробиться. В него стучатся воспоминания, чем-то похожие на воробьев за стеклом, что при всем желании не могут преодолеть невидимую преграду. Поэтому недавние события недавнего оживают в памяти нечетким абрисом, с добавлением «кажется». Кажется, после моего приступа разразился скандал, устроенный Катей в кабинете главного врача. Кажется, Эдуард Борисович вызывал к себе и, глядя на меня поверх очков, бормотал: «Трудный случай, нетипичный…». А еще произнес: «Неверный подход!» – многозначительно посмотрев на Львовича, что тоже присутствовал в кабинете. Сеансы, во всяком случае, больше не проводят. Еще Катя вроде бы (хотя нет – точно!) громогласно заявила, мол, бешеные деньги дерут, а толку – ноль! А главное, на прогулки выводить перестали! А как без воздуха-то? Эдуард Борисович показывал кондиционеры, что развешаны в комнатах, но та была непреклонна: выгуливайте дочь, и все тут!

Хочу ли я оставить след на белом полотне, что расстилается за окном? Не знаю. И посоветоваться не с кем – Капитана загнали на дно, откуда фиг всплывешь; Зину выписали, поскольку деньги у тетки, что обзывала ее монстром, кончились. Разве что с Сюзанной можно общаться, она объявилась на отделении недавно и проявила ко мне интерес. То есть вначале проявила к Кате, когда та буйствовала и несла почем зря врачей.

– Классная у тебя мамаша! – сказала Сюзанна. – Моей родне все равно: дышу я – не дышу, жива – не жива… А твоя бьется за тебя как тигрица!

Я не стала спорить насчет мамаши, если требуется – извольте. Но следует ли выходить в город, полный опасностей и ужасов? А, Сюзанна? Помнишь, ты говорила, что Питер – город умалишенных? Что психопаты тут рождаются регулярно и, похоже, будут рождаться дальше? Эффектная брюнетка, всегда накрашенная, с маникюром (ну очень непохожая на Зинаиду), посмеивается: ну да, мол, одна Ксения Петербургская чего стоит! Да и цари еще те: царь Петр с его припадками, умственно отсталая Анна Иоанновна, деградант Петр Третий, нимфоманка Екатерина…

– Откуда ты это знаешь, Сюзанна?! – вопрошаю.

– Универ закончила, – отвечают, – но счастья не обрела. Видишь, куда укладываюсь иногда? Учти – сама!

Услышав такое, даже забываю о прогулках. Сама?! Я бы ни за какие коврижки не согласилась, это же тюрьма, пусть и комфортабельная, с телевизорами-кондиционерами! Но объяснить мешает санитарка, что заглядывает к Сюзанне, держа в руках мою куртку и сапоги.

– Опять по чужим палатам отираешься?! – говорит недовольно. – Давай одевайся, гулять пойдем!

Перед тем, как натянуть куртку, на поясе застегивают ремень, от него тянется цепочка с петлей на конце. В петлю продевает руку санитарка, то есть меня выводят на поводке, как пуделя.

И вот мы уже на улице, хрустим свежевыпавшим снежком. Дышу полной грудью, но по сторонам глядеть опасаюсь, памятуя слова Сюзанны. Мало ли кто попадется на пути! Параноики, алкоголики, припадочные, нимфоманки – их же пруд пруди в граде Петровом!

– Эй, светофор!

– Чего?! – вскидываю голову.

– Красный, говорю, горит! А ты на проезжую часть прешься!

Переходим дорогу, движемся дальше, и справа все время: «бу-бу-бу…» Это санитарка, немолодая и полноватая, бурчит, мол, врачам приплатили, а вот ей – ни шиша! Одно название – коммерческая клиника! Поводок при этом поддергивают, будто проверяя, на месте ли я, не сбежала ли? Если выдвигаюсь вперед, меня придерживают, если отстаю – тянут вслед за собой.

Когда поднимаю голову, замечаю разноцветные луковки Спаса на Крови, а чуть в стороне – золоченый шпиль Михайловского замка. Надо же, центр! Причем то место, которое я всегда проходила, возвращаясь пешком с дачи Шишмарева! Бывало, я усаживалась здесь на скамейку, доставала этюдник и с ходу делала набросок замечательного пейзажа. Какие психи?! Какие слабоумные цари?! Это же совершенство, это сама гармония! Вспоминаю то время, и вдруг – слезы из глаз; они текут и тут же замерзают на ледяном ветру…

– Ну, чего застыла? – слышу бурчанье. – Обратно пошли…

В дутом зимнем пальто и меховой шапке (то есть утепленная донельзя), санитарка утыкает нос в шарф и притопывает, всем своим видом показывая: она замерзла. А я не могу сдвинуться с места, захваченная воспоминаниями. Было дело: я прибежала сюда в белую ночь, пытаясь запечатлеть на мольберте необычный небесный свет, ни дневной, ни вечерний, вроде как предзакатное свечение неба. Жаль, не очень получилось, освещения не хватило для нормальной работы…

– Эй, слышишь?! Говорю: пошли назад!

За поводок дергают с такой силой, что едва не падаю. Воспоминание моментально умирает, скукоживается, будто воробей на морозе, и гармония (была ли она?) растворяется в ледяном воздухе. Нет никакого совершенства, есть город умалишенных, где Поприщины, князья Мышкины и прочие сумасброды разгуливают свободно, как я!

Придя в голову, крамольная идея насчет свободно разгуливающих сумасбродов набухает во мне, начиная развиваться в прихотливую сторону. Пусть я на поводке, зато без намордника, что дает кой-какие преимущества. Так я ж тебе устрою, зараза…

Возле светофора, что призывно горит зеленым, внезапно опускаюсь на четвереньки.

– Эй, ты чего?!

– Лаять хочу! – заявляю. – Меня же как собаку выгуливают? Вот и залаю сейчас!

Прохожие с удивлением взирают на странную парочку, некоторые застывают на месте. А я произношу первое «гав». Звук нравится, я еще гавкаю, потом еще, представляя себя пуделем, нет – лабрадором! А еще лучше волкодавом, что может запросто перегрызть горло тупой санитарке, а заодно и Львовичу с Эдуардом Борисовичем. Твари, вы надоели мне до смерти, я вас ненавижу!

– Гав! Гав! Гав! – выплескивается моя ненависть.

– Маечка, ты чего?! Вставай, пожалуйста, не надо…

Санитарка в панике озирается, натягивая на физиономию резиновую улыбку. Надо же, вспомнила имя, да и слово «пожалуйста», оказывается, знает! Еще несколько раз тявкаю, затем встаю и, отряхнув снег с колен и варежек, перехожу улицу. Всю обратную дорогу санитарка лебезит: мол, зачем же, Маечка, так себя вести? Сама знаешь, чем лучше поведение – тем скорее выпишешься! А если лаять на людей, разве дождешься выписки?! Так и будешь лежать, а с родни твоей будут денежки тянуть!

Далее разбор полетов у главврача, который при мне звонит Кате и брызжет слюной в трубку: больше никаких выходов за территорию! Она же человека укусить может! И тут же ко мне: ты что, впрямь себя собакой чувствуешь? Я молчу, размышляю, затем говорю, что пошутила. Если бы со мной пошел лично Эдуард Борисович – была бы паинькой, а санитарка грубая, необразованная, даже красоту Марсова поля оценить не может!

– Ну да, младший персонал оставляет желать… Хотя отбираем лучших! Ладно, иди и больше так не шути.

Сама удивляюсь своему хладнокровию. Про шутку высказалась Х, в то время как Y действительно чувствовала себя лабрадором (на волкодава пока не тяну). Но если раньше Х и Y путались, конкурировали, сливались в экстазе и тут же разбегались, то сейчас они научились подчиняться друг другу по моему хотению. Лошадиные дозы лекарств, создавшие внутри меня белую стерильность, сделали свое дело – я могу казаться нормальной. Внутри же царит Y, она готова в любой момент опуститься на четвереньки и залаять, а может, и загрызть кого-нибудь!

Выслушав меня, Сюзанна дает заключение:

– Шиза, как говорят в народе. Или F20, как пишут в историях болезни. Надо же, шифровальщики: латиницей с циферками болезни обозначают, будто играют в шпионов! Клуб избранных, черт возьми! Масонская ложа, состоящая из обладателей сакрального знания!

– Какого знания?

– Священного. Делают вид, что докопались до тайных клапанов наших душ и могут играть на нас, как на флейте. Но еще Гамлет говорил… Ты Гамлета читала?

– Нет, – говорю, – не читала. По телевизору смотрела!

– Так вот он говорил: играть на мне нельзя!

Сюзанна рассуждает на удивления здраво, а свои суждения высказывает даже персоналу, будучи с сестрами-врачами на короткой ноге. Бывает, к главврачу отправится без вызова и торчит в кабинете целый час. Потом выходят с Эдуардом Борисовичем едва ли не под ручку, воркуя на ходу, а расстаются с дружеской улыбочкой. В здешней столовой, где кормежка на убой, она сидит за отдельным столом, и блюда ей приносят не из кухни, а откуда-то из другого места. Что за дела, Сюзанна?! А та лишь усмехается в ответ: потом расскажу!

Но вскоре тайна раскрывается: в отличие от остальных пациентов Сюзанна не имеет диагноза, она пограничница. И укладывается сюда, чтобы отдохнуть от дурдома, царящего в семье. Живет Сюзанна с отцом и мачехой, которую тот привел после смерти настоящей матери. Казус в том, что мачеха всего на пару лет старше Сюзанны и была папашиной любовницей все последние годы, что, собственно, мамочку в гроб и загнало. Поэтому отношения у них – хуже не бывает, того и жди, кто-нибудь кому-нибудь стрихнину в суп подсыплет. Ненавистная родственница на полном серьезе боится быть отравленной, Сюзанна эти страхи подогревает, рассуждая за семейными обедами об использовании цианида или кураре, отчего мачеха то бледнеет, то краснеет, то убегает в туалет – тошнит. Понятно, используется любая возможность сбагрить Сюзанну, на что денег не жалеют.

– Эта тварь – жадная, но тут даже украшения в ломбард отнесла, лишь бы меня не видеть! У папаши с деньгами сейчас проблемы, так она заложила кольца с бриллиантами, чтоб меня ресторанным питанием обеспечить. Мне же из японского ресторана еду носят! Ты спросишь: люблю ли я суши? Не очень, просто хочу эту тварь разорить. Она ведь лично матушке названивала и рассказывала об их с папочкой утехах! Знала, что та сердечница, – и нарочно доводила! Так что японский ресторан – это цветочки, насчет ягодок я пока думаю…

Я догадываюсь, о каких ягодках речь – у Сюзанны даже руки трясутся, когда об этом говорит, и в глазах, и без того темных, скапливается угольная чернота. Когда она замолкает, держу паузу, затем спрашиваю:

– А ты действительно могла бы… Ну, цианид подсыпать?

На меня устремляют пристальный взгляд.

– Была бы как ты, – усмехается Сюзанна, – не раздумывая подсыпала бы! С вас взятки гладки, а я – всего лишь невротик, под статью попаду!

В ее палате по договоренности с главврачом камера отключена, так что можно свободно общаться. Могут и японскую еду доставить прямо в постель; сегодня даже пиво пронесли втихаря. Роллы скармливают мне, сама же Сюзанна потягивает пивко из банки, рассуждая о том, что деньги в наше время решают все. Это новое божество, которому молятся, приносят жертвы, – лишь бы получить его благосклонность. Но этих уродов в психушку не запихивают, наоборот – на них равняются, им подражают и возносят на пьедестал, будто фараонов! Поскольку рот набит (ну очень вкусные роллы!), усиленно киваю, мол, про фараонов – в точку! У меня есть знакомый фараон, так в его присутствии даже ноги подкашиваются, настолько он велик. У него много рабов, работающих на складах, а может, на строительстве пирамиды, где будет захоронен повелитель; по мановению руки ему приносят божественный напиток Jameson, а еще у него имеется лодка, катающая его по Неве, очень похожей на Нил.

Прожевав, вываливаю соображения Сюзанне.

– Ну и каша у тебя в голове! – смеется. – Хотя… Твой Эхнатон тоже заслуживает цианида! Такой же гад, как мой папаша со своей потаскухой!

Как так – убить фараона?! Он же бессмертный, его яд не возьмет! Тут что Х, что Y – обе трепетали в присутствии хозяина складов-магазинов, пикнуть не смели. Но теперь-то я другая! Или мы другие? Короче, слова Сюзанны, запав в сердце, начинают обрастать подробностями, потихоньку превращаясь в план.

Х вполне может прикинуться покорной рабыней, якобы испытывающий трепет перед повелителем. В то время как Y будет хладнокровно готовить акцию возмездия. Она спрячет в рукаве склянку с ядом и, лишь фараон отвернется, плеснет его в бокал Jameson! Далее корчи, судороги, Эхнатон переваливается через бортик и падает в темную воду…

* * *

До знакомства с Сюзанной я посещала лишь столовку и кабинет арт-терапии. Теперь, когда гуляем по клинике, каждый день открываю что-то новое.

– Смотри – ара! – указывает Сюзанна на попугая в клетке. Крупный желто-синий попугай живет в комнате отдыха, уставленной горшками и кашпо с растениями. Здесь же находится фортепиано, за него усаживается Сюзанна, чтобы пробежаться пальцами по клавишам. «Вау, умеешь играть?!» А та продолжает, и спустя несколько минут в комнате собирается публика, с удивлением внимая музыке.

– Здорово! – говорит худющая девушка с короткой стрижкой. – Раньше тут никто не играл!

Парень с бритым черепом тоже улыбается, ему явно нравятся звуки, извлекаемые тонкими пальцами Сюзанны. Но та, взяв последний аккорд, захлопывает крышку.

– Расстроен инструмент, нельзя играть! Ну? Будем знакомиться?

Худющую зовут Тая. Она утверждает, что работала моделью; увлекшись похуданием, заработала анорексию, а там и крыша потекла. Парень представляется Богданом, он попал сюда прямиком из солдатской казармы, но почему попал – не говорит.

– Ладно, потом расскажешь. А это что за чудо?!

В дверях топчется бледнокожее существо с глазами, обведенными черной тушью, – кажется, таких называют готами. В руках существа лист бумаги, который внимательно изучают.

– Это Коркина Машка, – докладывает Тая, – она свое генеалогическое древо рассматривает с утра до вечера, ищет того, кто ей навредил.

– И найду! – произносит Коркина. – Обязательно найду!

– А потом что сделаешь? – усмехается Сюзанна. – Как я понимаю, предки давно умерли…

– Ничего, и на том свете достану!

Сюзанна налаживает отношения не менее ловко, нежели извлекает звуки из фортепиано, моментально раскручивая на откровенность. Вскоре выясняется: Тая боится разлететься на мелкие осколки, считает себя сделанной из стекла. А Богдан хранит под кроватью автомат Калашникова и два запасных магазина.

– От кого будем отстреливаться? – деловито спрашивает Сюзанна.

– От тех, кто за мной придет. Но я живым не дамся, сразу говорю!

Почему-то она располагает к себе, а главное, не боится дебилов. Большинство считает нас кем-то вроде лягушек или змей, то есть существами иной природы, которых следует помещать в террариумы вроде нашей клиники. Так вот Сюзанна не брезгует нами, наоборот – охотно идет на контакт. А еще у нее в палате есть зеркало. У нас – нет, а вот ей разрешили повесить красивое овальное зеркало, у которого она, тщательно за собой следящая, проводит немало времени.

Руководящая роль Сюзанны с каждым днем заметнее. Вот сидим перед телевизором, Тая желает смотреть показ мод, Богдану же позарез хочется насладиться мультиком «Ну, погоди!» (он вообще к мультикам неравнодушен). В качестве третейского судьи призывают Коркину, та всех посылает, я тоже не в силах унять разгорающийся конфликт. Но Сюзанна тут же его разрешает, переключая на новостной канал, мол, хватит развлекаться, готовьтесь к жизни, что ждет за стенами клиники!

В следующий раз буйствует Коркина, чье генеалогическое древо куда-то пропало. Версия: украли враги, и, если она, Коркина, их найдет, – сразу укокошит! Вдвоем с Таей перерываем Машкину палату, однако заветного листка нигде нет. Коркина тут же вспоминает, как неделю назад свистнули зубную пасту, еще раньше – расческу, выходит, враги не дремлют! Санитары уже поглядывают с тревогой, того гляди укол влепят, и снова ситуацию разруливает Сюзанна. Берет у медсестры чистый лист, подсаживается к Машке и говорит: давай, мол, вспоминай! Ты же свое древо до последнего листочка знаешь, по памяти восстановим! И ведь восстановили прямо на глазах, слава богу, ничего колоть не пришлось.

Если же доводы не действуют, применяется музыкальная терапия. После одного разговора Сюзанны с главврачом в комнату с фортепиано прошествовал пожилой дядечка с чемоданчиком. Он долго ковырялся с инструментом, открыв крышку и что-то там подвинчивая. А в финале, оглядев место нашего отдохновения, пробормотал:

– Неплохо психи живут, прямо санаторий…

Короче, инструмент после этого зазвучал как новенький. И, если кто-то из нашей компании начинает буровить, мы тут же тащим его слушать Шуберта или Штрауса. Самое прикольное – звукам фортепиано начал подражать желто-синий ара! Персонал утверждал, мол, попугай не говорящий, он просто для красоты сюда помещен. А оказалось, он гений имитации, так что появилось еще развлечение – обучение попки. Более всего ему удаются названия лекарств, во всяком случае, «седуксен» и «зепрекса» ара произносит практически без акцента.

В такой обстановке пробуждается ревность. Дескать, я же первая с Сюзанной сблизилась! Дайте посекретничать, поплакаться в жилетку, сидя в комнате с выключенной камерой! Мне же надо рассказать про Капитана, про мою ледяную принцессу, про крыс с желтыми глазами, про закарпатских колдунов и изгнание бесов… Я столько всего прошла, а вы тут со своими зубными пастами и расческами!

Когда остаемся тет-а-тет, стараюсь выплеснуть горести и душевные болячки, хотя никто (никто!) не обязывает. Вот Львович обязывал, клещами вытаскивал содержимое души да еще радовался, когда пакость какую-нибудь обнаруживал. Сюзанна же сочувственно качает головой: надо же, мол, страсти! Софокл с Шекспиром отдыхают, разве что Кизи с этим справился бы! Спрашиваю насчет Кизи и слышу про гнездо кукушки, над которым кто-то пролетал.

– Не читала? Почитай, интересная книжка.

– А про что там?

– Про психушку. Там главный герой Макмерфи… – Сюзанна внезапно смеется. – Кстати, чувствую себя этим самым Макмерфи! Может, замутить чего-нибудь, а?

Чувствуй себя кем угодно, Сюзанна, мути чего хочешь, только не отвлекайся на других! Сидим вдвоем, беседуем, и тут Богдан прется со своими запасными магазинами! Как выясняется, он автомат еще в армии спрятал под кровать, чтобы от старослужащих отбиваться. Да только не помогло: все равно каждый вечер молодого бойца вызывали на ринг, устроенный в каптерке, выдавали боксерские перчатки и выставляли против какого-нибудь мордоворота. А потом били, били, били – пока не отшибли мозги.

– Они каждый вечер приходили за мной! – расширяет глаза Богдан. – Я не хотел, а они скидывали с кровати, поднимали – и на ринг!

– Но ведь у тебя под кроватью автомат лежал! – не выдерживаю. – Что ж ты их не застрелил?!

Меня окатывают сумрачным взглядом.

– Магазина с патронами не было. Теперь есть, целых два. И я живым не дамся!

Следом прибегает Тая, в нее персонал силком пищу заталкивает, а организм не принимает, он же хрупкий как стеклянная колба, его нельзя набивать котлетами-салатами, треснуть может! Я же считаю: модель дурью мается. Высокая, стройная, всех дел – жрать по-человечески, и через месяц можно в Голливуд, в компанию к Джоли! Не в силах сдержать раздражение, высказываюсь, вспыхивает ссора, которую гасит Сюзанна. К ней привязалась даже отмороженная Коркина и, вняв совету, разорвала свое древо на мелкие клочки. Теперь, правда, у нее другая мания: ходит по коридору и грозит выбить глаз каждому, кто тронет Сюзанну.

Вскоре в наши ряды вливается наркоман Яша, у него на днях ломка закончилась, алкоголичка Дарья (ее сюда муж упек), даже аутисты Гоша и Миша, от которых слова не дождешься, притаскиваются на звуки фортепиано. Сидят, тупо вслушиваясь, и вдруг улыбка начинает растягивать рот. Давай, мол, Сюзанна, еще сонату, ты же, помимо универа, еще и музыкальную школу закончила! Зря не пошла по этой стезе, у тебя классно получается, ты гений, что своими аккордами завораживает психопатов, а может, и лечит!

Неизвестно, кто первый высказал идею, дескать, музыка – лечит! Кажется, наркоман Яша, а может, Тая, ей же не только еда, таблетки тоже попрек горла. А тут простой вывод: откажемся от препаратов, зато будем чаще слушать музыку (типа альтернативная терапия). Понятно, забастовка должна быть тихой, все надо делать втайне от персонала.

Поначалу даже от Сюзанны это скрываем. Та удивляется: дескать, что вас так на музыку тянет?! Я в конце концов не Мацуев, потренькала – и хватит! А мы ей: нет, мол, Сюзанна, тренькай дальше, Мацуев с тобой рядом не стоит! Ара нас поддерживает, заучивая целые музыкальные фразы, одним словом, процесс движется семимильными шагами. Мое кладбище таблеток находится в кармане пижамы, что с молнией. Я научилась делать вид, что заглатываю их, сама же, отвернувшись от всевидящего ока, тихо опускаю препараты в карман. Теперь застегнуть молнию, улечься на койку и до очередного сеанса музыкотерапии прислушиваться к себе.

Поначалу кажется, будто скинула мешок, что тащила сто километров. Сразу плечи расправляются, идешь гордая, осанистая, словом, чувствуешь себя супер. «Ба, а кто там вякает?! Неужели дружище Капитан?! Я думала, ты окончательно загнулся, а ты живее всех живых!»

– Ты еще не знаешь, насколько живее! Меня ведь тоже музыка воскресила, ты в курсе?

– Не в курсе, но верю. И меня воскресила. То есть пока не окончательно, но чувствую: двигаюсь в нужном направлении. Ладно, идем слушать Штрауса!

Когда направляемся в зеленый уголок, по дороге попадается алкоголичка Дарья.

– С кем беседуешь? – спрашивает.

– С хорошим другом, – говорю, – мы сейчас вместе с ним будем Штрауса слушать!

– Не факт, что будете, – отвечают, – там Сюзанна в отказ пошла, недовольна она чем-то…

Наш Мацуев в юбке и впрямь выказывает озабоченность тем, что мы перестали пить таблетки (кто-то ей донес). Так, мол, не договаривались, музыка – великое искусство, но не до такой степени! Мы же буквально на колени встаем, умоляем: продолжай, дескать, Сюзанна, не останавливай поток божественных звуков, они нам помогут! Оглядев сообщество, та вскоре машет рукой:

– Ладно, если назвалась груздем…

Далее Штраус, Моцарт, Чайковский, а в финале хором исполняем «Пусть бегут неуклюже». Оказывается, у наркомана Яши сегодня день рождения, с чем мы его и поздравляем. Хоровое пение тут же привлекает внимание, к нам заглядывает старшая медсестра и, окинув сборище суровым взглядом, предлагает всем покинуть уголок. Почему?! Мы еще не исполнили «Хэппи бёздей ту ю!» А та стоит на своем: уходите, и все!

– Зепр-рекса! – резко выкрикивает ара. – Доктор Кар-рлов! Доктор Кар-рлов!

Сестра указывает на разбушевавшуюся птицу.

– Вот что это такое?! Чему учите?! Быстро собрались и разошлись по палатам, иначе санитаров позову!

Делаем вид, что подчиняемся, хотя на самом деле общность не распалась. Это же самое ценное, мы все ходили сами по себе, а тут вдруг объединились в целое! Поэтому перемещаемся из палаты в палату, жмемся по углам, ускользая от камер, и обсуждаем – как вернуть утраченный музыкальный рай?

– Это обязательно нужно сделать! – нашептывает мой Капитан. – Иначе не попадете в благодатную страну, где все излечиваются, а потом живут в гармонии до скончания века!

– А она есть? Эта страна?

– Да как ты смеешь сомневаться?! Ты же сама мечтала о ней, просто не знала, как туда добраться! Теперь же у вас есть настоящий капитан…

– А ты, значит, не настоящий?

– Я – капитан твоего мозга. А Сюзанна – капитан… То есть капитанша твоей жизни. Иди вслед за ней, не бойся дур-медсестер и идиоток-санитарок! Вперед и только вперед!

О-ля-ля! Всю жизнь ждала того, кто бы вырвал меня из объятий холодного и красивого Одиночества, и вот нашла! Спешу в палату к Богдану, чтобы сообщить на ухо полученную новость. Мол, пора доставать твой автомат из-под койки, запасные магазины – и в путь! Дорога будет трудная и опасная, нам понадобится охрана, и ты, думаю, справишься с этой ролью! Справлюсь, кивает Богдан, лезет под кровать, а я спешу к модели. Тая в сомнениях, дескать, по пути могу разлететься на мелкие осколки, но я обещаю, что ее понесут на руках Гоша и Миша, эти парни надежны, как никто другой. Коркина тоже согласна отправиться вместе со всеми, и Яша не возражает, только алкоголичка скептически усмехается: да где, мол, эта страна?! Кто ее видел?! Меня лечили и там и там, а толку ноль!

И тут я, ведомая капитаном моего мозга, говорю:

– Я знаю, где вход в ту страну!

– И где же? – продолжает усмехаться Дарья.

– Уйти можно через зеркало. А у кого тут имеется зеркало? У Сюзанны! Через это окошко и ускользнем!

Мысль настолько очевидна, что я даже смеюсь. «Понимаешь, глупая ты Дарья?! Через зер-ка-ло! Под музыку Штра-у-са!»

Итак, коллектив в сборе, можно отправляться к Сюзанне. А та забаррикадировалась и не пускает! Вообще-то тут палаты без замков, запрещено распорядком, поэтому возникает законная тревога. «А ну-ка, Гриша с Мишей, навались! А вы, Богдан и Яша, чего сачкуете? Может, с нашей Сюзанной что случилось!»

Спустя минуту образуется щель, она все шире, и вот мы внутри. Наискосок стоит кровать (похоже, ею подпирали дверь), а на подоконнике, уткнув лицо в ладони, сидит Сюзанна. «Что с тобой, родная?! Ты плачешь?! Не надо плакать, все будет хорошо! Да, ты не совсем безумна, ты всего лишь пограничница, но, если хочешь – пойдем вместе с нами! Где твое зеркало? Где выход в другой, солнечный и прекрасный мир?!»

– Я не должна была… – слышим сквозь всхлипы. – Не должна была этого делать!

Внезапно на пороге возникает усатый санитар (давненько его не видела, наверное, в отпуске был), он вздымает над головой обмякшее желто-синее тельце.

– Кто это сделал?! – раздается грозный голос. – Я спрашиваю: кто задушил попугая?!

Мы дружно утверждаем: «Знать не знаем!» А нам суют мертвого ара в лицо, и глаза санитара злые-презлые, кажется, он сейчас сам всех передушит.

– Почему мебель не на месте?! Что вообще происходит?!

Следом в комнату втискивается медсестра, что водила меня на поводке.

– Да они таблетки пить перестали! Да-да, сама видела, как в карманы прячут! Проверь-ка их!

Санитар начинает всех обыскивать, лезет в карман под молнией и извлекает оттуда кучу разноцветных кругляков. Сердце обрывается – не удался побег! Ищу глазами зеркало, но вижу лишь рыдающую Сюзанну и растерянных сотоварищей, что вываливают из карманов препараты. Всех разводят по палатам, мне колют какой-то укол, после чего отключаюсь до утра.

На следующий день Сюзанну вызывает главврач. Выйдя из кабинета, та быстрым шагом направляется в палату; спешу следом и вижу: запихивает вещи в баул.

– Сюзанна, что случилось?!

– Они родне позвонили, – кусает та губы, – переводите, сказали, в государственную клинику, диагноз мы обеспечим! Сволочи, бляди!

Былой задор улетучился, голова гудит, видно, хорошую дозу вкололи. Я уже не хочу никуда убегать, хочу только, чтобы Сюзанна осталась. Совсем никого рядом, вот и Зина ушла, но ей хорошо, она может к кому-то из мужей пристроиться – хоть один-то окажется человеком! А я к кому пристроюсь? Нет у меня друзей, мужа тоже нет, есть только изможденная и измученная Катя, которой я надоела, как горькая редька!

Пока вываливаю свои жалобы, Сюзанна заканчивает сборы и присаживается на кровать.

– Ты про какую Зину говоришь? Про Мансурову?

– Ага.

– Нет у нее никаких мужей. И не было никогда. Мансурова – ее девичья фамилия.

– Откуда ты знаешь?!

– Персонал рассказал. Это ее мечты – навыдумывала себе несколько браков; пусть неудачных, зато хоть какая-то жизнь…

Вздохнув, она встает.

– Вы тут все одинокие… Только победить ваше одиночество я не в силах. Прости меня, Майка. Заигралась я, пора прекращать эти развлечения и как-то с жизнью справляться…

В тот день я опять вижу за окном красивую и холодную женщину. В черном пальто, она кружится по запорошенному снегом корту, поднимая в воздух невесомые ледяные блестки…

* * *

В переполненной таблетнице – натуральный винегрет из препаратов. Названия не запоминаю, просто глотаю в присутствии санитара, что внимательно наблюдает да еще заставляет открыть рот. «Проглотила? Теперь повернулась на правый бок и – спать!» Делаю, что требуют, благо сон мертвецкий, без сновидений. Раньше такие яркие сны видела – прямо блокбастеры! – а сейчас будто в могилу проваливаюсь, делаюсь трупом. Выползать из могилы трудно, да и не хочется, если честно. Но надо, поскольку на пороге санитар (санитарка, медсестра), что призывает на обед или ужин. И тут хочешь не хочешь, а поднимаешься, ведь аппетит – зверский! Раньше я к еде с прохладцей, ее буквально запихивали в меня, теперь же в три горла жру, наверное, таблеточный винегрет способствует. Эдуард Борисович хвалит меня, да еще ставит Тае в пример: вот, мол, погляди! Будешь так же уплетать – анорексия сразу уйдет! Но та мрачно сидит над тарелкой, потом отодвигает в сторону.

– Тогда капельницы! – разводит руками главврач. – Я обещал твоим родителям поддерживать организм, извини!

Странно, меня совершенно не волнует, что происходит с нашей моделью. Вроде совсем недавно были вместе, строили планы, даже побег вроде задумали. Но вспоминается это как некий мультик, в котором действуют нарисованные человечки. Куда сбегать? А главное – зачем? Следует набить живот, потом добрести до кровати и, накрывшись синтепоном, опять превратиться в труп. То, что зеленый уголок закрыли, меня тоже мало волнует. Не надо музыки; и попугаев не надо; и отстаньте со своими вопросами – кто его задушил?! Помню, нас по очереди к Эдуарду Борисовичу вызывали, и тот допытывался: «Это ты? Нет? Тогда скажи – кто!»

– Не знаю… – мотала я головой. – Чего вы спрашиваете, там же камера висит!

– Завесили камеру… – вздыхал главврач. – Вроде больные, а когда надо – голова работает!

У кого как: моя голова, например, работает со скрипом, привыкая к новой химии (прежняя оказалась не ах). Типа вытачивали под меня костыли, вытачивали – да не выточили; теперь вот соорудили новые. Как, подходят? Да вроде ковыляю помаленьку, спасибо! А как ощущения? Ой, все по-другому! Раньше был ледяной кокон, белая стерильность, теперь же меня будто в бетон закатали, как показывали в каком-то бандитском кино. В моем случае, правда, в бетон закатали не тело, а душу, и моя задача – научиться жить внутри бетонного саркофага: мыслить, рассуждать, принимать решения.

И у меня, скажу с гордостью, начинает получаться. Мой Капитан окончательно похоронен, его зашили в холщовый мешок, привязали к ногам колосник и скинули в океан. Не помню точных слов песни, что звучала за семейным столом в какой-то другой жизни, но картинка нравится: мешок плюхается в воду и – камнем на дно. Прощай, дружище, ты скрашивал мои невеселые дни, хотя и гадостей наделал немало. Теперь я сама по себе, мои X и Y вроде ладят и уже договорились не совершать прежних ошибок. Если меня, допустим, поведут на прогулку, я не буду опускаться на четвереньки и лаять. Ну, дура была! Настоящая собака, когда хочет разорвать кого-то, – вцепляется зубами, а не сотрясает воздух бесполезным лаем. Вот и я не буду сотрясать, а просто выберу момент и… Эй, Эхнатон, берегись! Я помню про склянку с ядом!

Все эти измышления, понятно, не выходят за пределы моей черепушки, на беседах с лечащим главврачом я на удивление спокойна и бесстрастна.

– Как себя чувствуешь?

– Нормально.

– А конкретнее?

– Чувствую покой.

– Это хорошо… А то мы уже думали ЭСТ использовать, ну, если твоя мать согласится.

– Что использовать?

– Электросудорожную терапию. К ней относятся предвзято – и зря! Новые установки появились, во время сеанса практически ничего не чувствуешь. Но сейчас вижу – особой нужды нет…

Насупив брови, со стены взирает Бехтерев: мол, точно нет нужды? Или все-таки влепить ей парочку процедур судорожной терапии? Вскоре его лицо разглаживается, мол, иди с миром, дочь моя! А Эдуард Борисович задумчиво стучит карандашом по столу.

– А ведь мы нашли виновника! – вдруг произносит. – Попугая задушил Гриша! Надо же: аутист, сама кротость, а такое сотворил! Ох, какие вы у меня непредсказуемые…

Выхожу из кабинета, а в голове пульсирует: «Ты даже не догадываешься, доктор Кар-рлов, насколько непредсказуемые!». Приближаюсь к кулеру, и вдруг возникает желание опрокинуть его вместе с пластиковой бочкой. И кресла в коридоре хочу перевернуть, вообще хочется разнести все к чертовой матери! Однако я сдерживаюсь, за что себя хвалю. Непредсказуемость должна проявляться в нужный момент, сейчас – не время…

Спустя неделю взвешивание показывает: я поправилась. В кои веки с трудом влезаю в штаны, обычно-то они на мне болтались, как на вешалке; и щеки округлились, будто их кто-то надул. Я вообще кажусь себе надутой, как резиновая игрушка, – сомни меня, и раздастся характерный писк, какой издавал резиновый Мишка из моего детства. Возможно, у меня на теле даже дырочка имеется, которая пищит, я ее обязательно найду. Но никому не скажу! Вообще ничего не стану рассказывать, благо нынешняя терапия (по счастью, не судорожная) позволяет жить потаенной жизнью. «Осуждаешь ли ты живодера Гришу?» – «Осуждаю всей душой!» – «А как насчет трень-брень на фортепиано? Ты же образованная девушка, должна понять: это лишь вибрации воздуха, никакого воздействия на больной мозг они не оказывают! Мы тут, конечно, практикуем арт-терапию, но главное – препараты! Согласна?» – «Более чем! Теперь принимаю их точно по расписанию, по мне часы можно сверять!» – «Ах ты умница, пора вести речь о выписке!»

По-прежнему жру в три горла, полнею и с каждым новым килограммом чувствую, что писк из дырочки становится все громче. Но я ее нашла, заткнула, поэтому окружающие ни о чем не догадались. И тут бах – событие! Выхожу однажды в холл, а там портрет Львовича с черным крепом в углу, а перед ним – букетик красных гвоздик. Персонал о чем-то тихо перешептывается, останавливаясь перед портретом, к гвоздикам прибавляются розы, и в клинике на время воцаряется замогильная атмосфера.

Поначалу медсестры с санитарами в ответ на расспросы отмахиваются, мол, не твоего ума дело! То есть они подразумевают, что у меня есть ум? Тогда продолжим спрашивать, все-таки этот перец производил трепанацию моей души, я должна знать о причинах безвременного ухода! Вечером отлавливаю Нину Генриховну, новую арт-терапевтку (прежняя уволилась) и задаю вопрос.

– Почему? Инсульт. Знаешь, что это такое?

– Что-то с головой?

– В общем, да. А почему ко мне не приходишь? Раньше вроде не отказывалась заниматься…

– Потому что ваши сеансы – мертвому припарки.

– Вот как?! И кто же такое сказал?

– Эдуард Борисович. Главное, говорит – препараты!

Нина Генриховна, худенькая и бледненькая, как я сама месяц назад, вдруг краснеет лицом.

– Ну да, – бормочет, – с руководством спорить не буду… Но ты все-таки заходи. Зайдешь?

– После похорон, – говорю, – обязательно! А пока не могу, слишком обстановка тяжелая!

Спустя два дня портрет из холла исчезает, значит, похоронили; а может, сожгли, сейчас всех норовят сжечь, редко в землю закапывают. Лично мне, вообще-то, все равно, что сделалось с худощавым лицом, со светлыми волосами, разделенными пробором; волнует: что случилось с очками в золотистой оправе? Были же очки, я помню; так вот их вместе с хозяином сожгли (закопали?) или оставили дома? И что сделалось с бархатным голосом, что меня пытал, служа чем-то вроде пинцета, что вытаскивал из моего нутра подробности жизни? Не может быть, чтобы голос исчез, он наверняка витает над землей, ищет сожженное (закопанное?) тело, – и не находит! Может, голос человека – и есть его душа? Но тут же возникает вопрос: а была ли душа у Львовича? Нет, говорю себе, ее не было, внутри него жил только бездушный голос. Тогда понятно, почему не жалко покойного, из-за придушенного попугая и то больше переживала. Да что там – стоя у портрета с черным крепом, я чуть не расхохоталась однажды; сдержалась, вспомнив доктора Кар-рлова, он ведь может передумать насчет выписки.

А та уже не за горами, как я понимаю. Главврач беседует со мной все чаще, приглашает коллег, что пристально меня рассматривают, расспрашивают, я же спокойным голосом отвечаю. Мое состояние их радует. Новая химия, считают они, прижилась, побочек не заметно, разве что зверский аппетит развился. Но это не беда; хуже – обратное, как у нашей Таисии. Не сразу понимаю, что «наша Таисия» – это Тая. Ее по-прежнему капельницами потчуют, только я за нее не переживаю. Моя цель – вырваться из надоевшей до смерти клиники, ради чего в лепешку готова разбиться.

Я вылезаю из моего бетонного саркофага, собираюсь с духом и изображаю здравость. Я – манекен, что тщится быть похожим на человека; и у меня, ей-богу, получается! Во всяком случае, на лицах тех, кто со мной беседуют, мелькают довольные ухмылки, недовольство проявляет лишь Нина Генриховна, черт бы ее побрал вместе с арт-терапией!

– Почему-то ко мне не ходит! – нервничает та на врачебном хурале.

– И что? – возражает Эдуард Борисович. – Значит, самочувствие улучшилось!

– Но раньше ведь ходила! Охотно!

– Ладно, это разговор в пользу бедных, – главврач озирает присутствующих. – Ну что, коллеги, утверждаем схему лечения?

Утверждайте, умные вы наши, только не лезьте под блузку, на которой вот-вот проявится мокрое пятно. Лифчик уже мокрый – третий день из моих округлившихся сисек сочится беловатая жидкость, похоже, молоко. Значит, я беременная?! Может быть. И не спрашивайте, каким способом я залетела, объяснения могут быть разные. Сплю я сейчас мертвецки, так что меня можно запросто изнасиловать во сне. И санитар может грязное дело провернуть, и автоматчик Богдан, даже Гриша (попугая задушить сумел, почему сонную Майю не трахнуть?). Но я бы не хотела Гришу, равно как и Богдана. Нет, не они, даже не Капитан, камнем ушедший на океанское дно. Есть догадки, но я о них молчу, с нетерпением ожидая окончания сборища. Утвердили? Теперь отпускайте, пока не прыснул молочный фонтан!

Возвращаюсь в палату, тут же в туалет, где снимаю и спешно застирываю лифчик. Нельзя показывать, что я в положении, иначе задержат, уроды, еще на месяц-два! Надеваю новое белье, а поверх – толстый свитер, он промокнет нескоро.

Перед тем, как отпустить на свободу, устраивают показуху для Кати. Мол, не зря денежки тратила, не зря кормила персонал, почитай, всю зиму – извольте лицезреть результат! Меня усаживают посередине, со всех сторон рассаживаются сотрудники, у двери – Катя, внимательно (и тревожно) на меня таращится.

– Это твоя мать? – задает вопрос Эдуард Борисович.

– А кто же еще? – пожимаю плечами. – Разумеется!

– Видите, уже речи нет о какой-то выдуманной Магдалене! Так, теперь выясним про отца. Разве он – древний египтянин?

– Какой египтянин?! У него склады с магазинами, потому что он этот…

– Бизнесмен?

– Ага. А бабушка Алевтина Георгиевна, его мать, умерла. Из-за меня умерла, не выдержала, когда я психически заболела.

На Катю устремляют торжествующий взгляд.

– Видите? Это критика! Критическое отношение к себе – признак здравости сознания! Ладно, как ты оцениваешь вашу коллективную выходку? И поведение Сюзанны?

– Отрицательно оцениваю. А Сюзанна… Она обманщица, потому что музыка не лечит!

Главврач хлопает себя по коленке.

– Умри, как говорится, Денис – лучше не скажешь!

А я мысленно прошу прощения у Сюзанны. Извини, мол, родная, ты уже на свободе, а мне нужно вырваться – любой ценой! Так что не обижайся, если буду тебя топить, ты сильная, выплывешь…

Между тем начинают отчитывать Катю, мол, не без ваших усилий дочь дошла до такого! Надо же, бесов гонять вздумали! Какому-то Ковачу решили довериться! Да он же авантюрист, как и изгнанная с позором Сюзанна! В общем, не занимайтесь глупостями, если что – милости просим, двери всегда открыты!

– Ты ведь не будешь ездить к авантюристам?

Это уже спрашивают меня. Я мотаю головой, боясь выдать себя голосом: опять хочется ржать, как тогда, у портрета Львовича. Но я собираю волю в кулак, чтобы спокойно ответить: дескать, нет, не буду ездить. И к Гермогену ни ногой, хватит, намучались!

Озираю довольные лица врачей, вижу, как в глазах Кати гаснет тревога, и выдыхаю: вот и ладушки. Радуйтесь, придурки, гладьте себя по головке, только отпустите на свободу.

Выйдя наружу, направляюсь за угол, туда же тяну Катю. Почему-то хочется взглянуть на благоустроенную тюрягу снаружи, с корта, где мы вскоре оказываемся. Там уже куча проталин, можно не опасаться того, что утонешь в сугробе; думаю, через месяц-полтора тут натянут сетку и послышатся хлесткие удары по мячу. Но пока теннисистов нет, я выхожу на середину корта и шарю глазами по стене из красного кирпича. Ажурные решетки на окнах маскируют тюремный антураж, намекая: тут тишь, гладь и благодать. Где же окно моей камеры? В соседней отбывает срок Тая, у нее были шторы с огромными бабочками, и я их вскоре замечаю. Значит, моя камера слева, там шторы светло-коричневые, сейчас – плотно задернутые. Что ж, остается помахать им рукой, а затем со всей доступной мне злостью плюнуть в ту сторону.

– Чего расплевалась?! – кричит Катя, что с баулом в руках маячит в створе калитки. – Домой идем!

Я же раскидываю руки и кружусь по корту, кружусь, свободная, победившая – хотя бы в эту минуту…

По дороге узнаю, что из клиники в любом случае пришлось бы убираться, поскольку деньги кончились. У негодяя сейчас проблемы, он даже на связь не выходит, говорят, в Финляндии скрывается от кредиторов. Я расстраиваюсь – в Финляндию склянку с ядом не провезешь, на границе задержат. Вывод: буду дожидаться беглого фараона здесь, не век же ему за бугром отсиживаться.

В ванной, где чищу зубы, замечаю синий бритвенный станок (у нас с Катей розовые), мужской крем для бритья и такой же – после бритья. А возле дивана вижу тапки сорок последнего размера. И диван разложен! Его не раскладывали, стелили на одной половинке, а тут натуральное лежбище – интересно, для кого?

Катя вынимает вещи из баула, бормочет что-то про стирку, а глаза виноватые, будто нашкодила, а признаться не в силах.

– Слушай, я должна сказать… Он не будет часто приходить.

– Кто? – спрашиваю ледяным тоном.

– Ну, я же еще не старуха… Должна быть какая-то личная жизнь…

Не должна! Если обладатель тапочек сюда явится, тоже попробует яду; в лепешку разобьюсь, а его достану! «Майя, какой яд?! Где достанешь, а главное – зачем?! Очнись, ты ведь была разумной девушкой, так замечательно отвечала на вопросы врачей!» Я же наливаюсь яростью, всей душой ненавидя обладателя кремов «для» и «после». Он чужак, враг, а еще помеха важному (важнейшему!) делу, задуманному мной.

– Значит, ты против? – упавшим голосом произносит Катя.

– Да, против! Всю морду расцарапаю, если увижу на пороге!

Тут же удаляюсь к себе, продолжая пылать яростью. Катя кому-то звонит, хлюпая в трубку, я же нарезаю по комнате круги, будто заведенный автомат. Я и есть автомат, кукла ростом 167 сантиметров, которая (если постарается) может предстать перед докторами в лучшем виде. Вот какая куколка: губки бантиком, глазки голубенькие, волосики кудрявенькие – просто загляденье! А перед Катей чего стараться? Или перед тем, кто валяется на разложенном диване? И не подумаю!

Остановившись, поднимаю свитер, чтобы проверить молоко. Ага, опять лифчик промок, придется на батарее сушить. И готовиться к самому важному событию жизни.

По здравому (да-да!) размышлению, ни Богдан, ни аутист Гриша, ни кто-либо другой из смертных не причастен к моему оплодотворению. Тут явно постарался кто-то из потусторонних существ, причем без проникновения в половой орган. А что? Говорила же Муся, что Дева Мария понесла от какого-то духа, без постели, без крови и спермы, а просто раз – и забеременела! Небось, тоже удивлялась: откуда у меня молоко?! Я с мужем не спала, он вообще старичок-импотент! И тут ангел подлетел, мол, не печалься, Мария, дело необычное, но вполне реальное, и родишь ты – Бога! Бывают, короче, в жизни праздники, вот и мне выпало счастье. Думаю, меня оплодотворил Осирис. Не физически; у него, помнится, даже член был из глины, и пусть с ним Исида забавляется. А мы по-взрослому сошлись, чтобы в итоге на свет появился какой-нибудь монстр. Гор? Анубис? Да хоть лысый черт, лишь бы обладал божественным могуществом, чтобы меня защищать. Выйдя из моего чрева, он будет расти как на дрожжах и вскоре сделается могучим и ужасным. О-о, уж он-то с вас спросит! Кто тут, гаркнет, посмел обижать Майю Голубеву?! Ты, Элька Романецкая?! А выходи-ка сюда, зараза, будем тебя разрывать на части: на одну ногу наступим, за другую рванем! Кто следующий? Степаныч? Не надо прятаться за чужие спины, ты же боевой офицер, в контингенте служил, так что прими достойно лютую смерть! А это что за чмо?! Ага, Эхнатон из Финляндии вернулся! Тогда подставляй стакан, будешь яд глотать. Давай-давай, учти – это самый безболезненный вариант, можно ведь зверским образом тебя умертвить!

Войдя в раж, монстр будет сверкать кровавыми белками.

– А Львович где?! – спросит. – Я ему сам сейчас трепанацию сделаю, а мозг – сожру!

Я разведу руками:

– Помер Львович! Испугался, наверное! Но я тебе других врачей отдам на съедение: ешь – не хочу!

Прожорливый Бог слопает Эдуарда Борисовича, усатого санитара, медсестру с поводком, а на десерт возьмется за Нину Генриховну. Тут я, правда, проявлю милость.

– Эту не надо, – скажу монстру.

– Почему?! Она тоже тебя мучила!

– Потом объясню – почему. Ты лучше одного предателя накажи, его Ковачом зовут.

– Где он?! – взревет монстр. – Покажи!

Когда выведут гада, что от меня отказался, я первая к нему приближусь. И скажу… А ничего не скажу! Просто расхохочусь в лицо и махну рукой: кончай, мол, его! Ты не помог мне, Ковач; и Гермоген не помог; и лечение доктора Кар-рлова оказалось пшиком, а тогда вся надежда на рожденное мной высшее существо. Оно-то меня и воскресит – после того, как сожрет моих обидчиков. Пока я кукла, не человек в полном смысле слова, но дайте срок, восстану из полу-бытия, чтобы все увидели, какая я чудесная-прекрасная, умная-разумная, крутая и т. п. А-а, ладно, пусть и остальных воскресит! Зину, Таю, Богдана, Гришу с Мишей, да и Сюзанну заодно. Хватит быть пограничницей, превращайся в нормальную и – бегом на сцену, радовать публику фортепианными экзерсисами.

Замечтавшись, пропускаю момент появления Кати.

– Вещи в стирку давай…

Она осматривает снятое нижнее белье.

– Да что же это… – бормочет. – Куда они смотрели?! За что деньги брали?! Хоть бы уровень пролактина измерили, сволочи!!

И пусть тайна раскрыта – процесс не остановить. Катя опять куда-то звонит, ругается насчет этого самого пролактина, я же воображаю, как дружной толпой, во главе с новорожденным Богом-монстром, отправимся в благословенный край. Там все станут чудесными-прекрасными, а не придурками замученными. Гениями станут, солью земли и гордостью человечества! Да это человечество долбаное само приползет к нам, чтобы понять – как жить? И мы, умные-разумные, не будем скрывать от этих уродов данные монстром истины. Во-первых, скажем, прекратите жрать друг друга. Во-вторых – просто прекратите жрать! Вы же только и делаете, что поглощаете пищу, запихиваете ее в себя тоннами, ей-богу, саранча какая-то, а не человек разумный!

При мысли о пище внезапно просыпается голод. Я почему-то забываю, что сама нынче – саранча, поэтому отправляюсь на кухню и лезу в холодильник. Колбаса, сыр, анчоусы из открытой банки – все поглощается одновременно, и тут на пороге Катя с листком бумаги.

– Это что такое? – спрашивает устало.

– Ёный адат, – отвечаю с набитым ртом. Прожевав, повторяю:

– Черный квадрат.

– И что он означает?

– Означает: черный квадрат. Ладно, отдай.

Сразу вспоминается Нина Генриховна, что зашла в палату незадолго до выписки.

– Ты ко мне почему-то не ходишь… – сказала. – А ведь я тебя жду. Если дам тебе одно задание – не будешь возражать?

Я пожала плечами, мол, не возражаю. И тогда на кровать положили листок с нарисованным «дорожным знаком» (так выражался на даче Шишмарева преподаватель истории живописи).

– Это твоя жизнь, – сказала Нина Генриховна. – Да-да, она похожа именно на черный квадрат. Но в твоей воле – вырваться из его границ. Во всяком случае, можно попытаться. Ты попытаешься?

Последовало еще одно пожатие плеч – я уже была одной ногой за порогом клиники и представлялась себе абсолютно здоровой. А зачем тогда вырываться из границ?

– В общем, предлагаю тебе продолжить рисунок. Не убирать черный квадрат, не закрашивать его, а – включить в новую композицию. И так нужно делать ежедневно. Пей свои таблетки на здоровье, но каждый день ты должна выходить за пределы этого мрака. Каждый день, запомни!

Может, потому я и не отдала Генриховну на съедение ненасытному монстру? Все же по-человечески ко мне отнеслась, хоть и предложила глупость. Не буду ничего рисовать! Роды не за горами, я уже чувствую, как набухает мой живот и внутри начинает биться сердце великого и ужасного Бога…

Часть III

Воскреснуть в Зазеркалье

1. Ковчег

Я опять в самолете, что неизбежно должен разбиться. Моторы гудят напрасно – войдя в штопор и выкручивая гибельную спираль, мы несемся к земле. Закрыть голову? Согнуться в три погибели? Без толку, при падении с чудовищной высоты что ни предпринимай – все равно ты труп! Лучше оглянись и успокойся, ведь рядом в креслах – те же трупы, лишь с виду живые. Надо же: улыбаются, не замечая штопора, еще выпивку с едой заказывают! Один уплетает отбивную, другая хот-дог в пасть засовывает, получается, грядущий удар о землю не тревожит: встанут, отряхнутся и потопают по жизни, продолжая пить-гулять и небо коптить!

Как ни странно, мы выходим из пике, чтобы приземлиться в каком-то городе. Уфф, пронесло! Что за окном? Это не мой город, хотя, если честно, понятия мой – не мой давно смазались, я потерялся в пространстве, перемещаясь из одного места в другое. Ладно, сбежим по трапу, выйдем из аэровокзала и оценим – что за место? Благодатное или отстойное? Нас встречает толпа – азиаты, негры, арабы в чалмах, англосаксы в пробковых шлемах… Припоминаю подзабытый английский, но оказывается – тот на фиг не нужен! Вся разношерстная братия говорит на одном и том же языке – на никаком! Произносимые слова легки, пусты и абсолютно бессмысленны, их вообще не обязательно произносить. Да и не нужно, ведь можно сразу читать мысли. Этот факт – что мысли не скрыть, – вгоняет в панику. Ладно, мои измышления, вроде не лишенные глубины, но я ведь могу свободно ковыряться в мозгах других сапиенсов, что на поверку оказываются вовсе не сапиенсами! Какое убожество! Какая вонючая жижа плещется под черепными коробками, обтянутыми кожей разного оттенка!

– Хочу назад! – кричу в ужасе.

– Куда это?! – вопрошают на никаком языке.

– В самолет! Лучше разбиться в лепешку, грохнуться с десяти километров, чем жить в вашем городишке!

– Городишке?! Посмотри внимательно, дебил! Это мега-мегаполис, считай, весь подлунный мир! Так что не дури, Макс, – присоединяйся!

Толпа аплодирует и начинает выть. Что ж, всяко лучше, чем трансляция примитива или тарабарщина на мерзком эсперанто. Войте – сильнее, заливистее, чтобы заглушить глупость и пошлость, вернитесь к животному обличью, если звание человека не оправдали!

На высшей ноте, когда вой режет уши, выплываю из сновидения. В крошечной комнате полумрак, на стене – крестообразная тень от оконной рамы, из угла слышен чей-то храп. Чей? А-а, того, кто меня сюда привез! Моего Джекила, таскающего меня, Хайда, по городам и весям и затащившего сюда, в медвежий угол неизвестной губернии, опять же, неизвестного уезда. Или все наоборот: он Хайд, я Джекил? Не помню, Who is Who, не только английский подзабыт – все знания, что копил годами, спутались, причудливо перемешавшись в мозгу. К примеру, всплывает: Гай Юлий Цезарь – собака. Мама дорогая, почему?! Император, властитель полумира, и вдруг – собака! Но когда сон окончательно отпускает, мысль обретает четкость: здешнюю собаку (точнее, собачищу!) зовут Цезарь, это она воет за окном.

Поднимаюсь, шлепаю к окну, чтобы увидеть огромное серое животное, что носится по двору, залитому мертвенным светом ртутного фонаря. Иногда животное приседает и, задрав массивную голову, исторгает вой. Тварь напоминает собаку Баскервилей: слопает с порохами, если попадешь в зубы, вот почему во дворе безлюдно (еще бы!). Днем тварь загоняется в клетку, двор заполняют люди, но сейчас псина царствует. «А вдруг запрыгнет в комнату?!» – мелькает тревожная мысль. Тут второй этаж, в рамах двойные стекла, только паника не отпускает: я мечусь по комнате и в конце концов забиваюсь за шкаф.

Внезапно храп обрывается.

– Опять не спишь? – спрашивают из темноты.

– Мне страшно! – отвечаю, трясясь.

– Тут нечего боятся. Двери заперты, двор охраняет Цезарь…

– Все равно страшно! Дай таблетки!

Но тот, кто лежит в углу на диване, не торопится выполнять просьбу. Он мягко увещевает, мол, собачий вой – не повод для того, чтобы глушить себя препаратами. Мало их выпил? Килограммами глотал, и что толку?! Значит, нужно потерпеть, иначе сеансы будут проходить впустую и т. д. Это не Джекил, а Джек-потрошитель какой-то! Он потрошит мои мозги, а их всего-навсего нужно укутать в волшебное лекарственное одеяло, или, если угодно, долбануть по ним киянкой. Помню, в школьной мастерской имелся такой деревянный молоток, назывался – киянка, смеху ради мы стучали им друг другу по голове. Так вот хочу, чтобы мне врезали раз-другой, отчего самолеты, Цезари и прочие Хайды выскочат из-под черепа и унесутся в ночную даль! Резко поднявшись, начинаю лихорадочно разыскивать чемодан. Где он?! Под кроватью?! В шкафу?! Спотыкаюсь в темноте, падаю и вскоре чувствую, как мою голову прижимают к волосатой (это я ощущаю щекой) груди. Успокойся, говорят, скоро утро, тебе станет лучше.

Странно: впрямь становится лучше. Вой затихает, крестообразная тень блекнет, и в комнату заглядывает первый солнечный луч. Ну вот, еще одна ночь позади…

Их было много, бессонных и кошмарных ночей, причем в самых разных местах, по которым мы перемещаемся очень долго. Вначале была комната, где я мысленно (а бывало – наяву) общался с тенями Гераклита, Ницше, Чорана, ведя диалог на равных. Именно от них я узнал о существовании хуматонов, что заполонили планету и методично ее уничтожают. Сжирают, как жуки-древоточцы – древесный ствол; разница в том, что насекомые могут переместиться на другое дерево, а мы?! То-то и оно, поэтому я писал в философские журналы, на интернет-сайты, бил тревогу, короче. И что получил? Меня выманили наружу, чтобы схватить и запихать в Пироговку! Лечащего эскулапа звали Арсением, он пыжился, изображая всезнайку-авторитета, хотя даже с банальной бессонницей не мог справиться. Потом были тревожные ночи в другой больнице; и город был другой, и препараты. А результатов ноль! Меня плющило, моя персона рассыпалась в прах, чтобы затем каким-то чудом собраться в целое. Вокруг слышались обнадеживающие выкрики: «Ремиссия! Ремиссия!» – я же знал: персона слеплена на живую нитку, легкий толчок – и запустится процесс распада. А тогда – отправимся к столпам и светилам северной столицы, чьи красоты я видел только из окна такси. Институт Бехтерева в моем восприятии слился с Институтом мозга; тот – с больницей Скворцова-Степанова, куда я угодил в момент очередного обострения. И «южная» столица сделалась вехой на нашем маршруте; и продвинутая клиника в Ростове, и уникальный лекарь из Новосибирска… Мой Джекил будто впал в неистовство, хотя ему прямым текстом (причем в моем присутствии!) заявляли: не суетитесь! Проявите благоразумие, оформите инвалидность, не тратьте попусту собственное здоровье! И я такое говорил, даже устраивал забастовки, мол, больше никуда не поеду! Но тот настаивал, клещами вытаскивая из меня Хайда-психопата, который все более мной завладевал. Гераклит с Ницше по-прежнему являлись ко мне, только говорить стало не о чем – философские пассажи моих любимцев, что когда-то цитировались километрами, блекли в памяти, испарялись. «Все есть зло. Зло есть бытие вещей, жизнь – зло, порядок и государство, законы, ход развития Вселенной – исключительно зло! Нет иного блага, кроме стремления к небытию; хорошо лишь то, чего не существует…» Дальше забыл. И автора не помню, как и подробности моего появления в данном месте. Кажется, Джекил получил некое послание, далее прозвучал вскрик: «Это последняя надежда!» – и меня без объяснения причин потащили в аэропорт. Или на вокзал? Помню только, что поздно вечером нас встретили на каком-то полустанке, усадили в микроавтобус-«буханку» и привезли в этот форт.

Фортом называю полдесятка деревянных строений, окруженных высоким глухим забором. В большом доме живут люди, приехавшие из разных мест; в другом, поменьше, обосновался хозяин форта. Еще тут имеется гараж с сараем и так называемая мастерская. Не та, где киянки, напильники и прочее, – скорее, это напоминает пристанище художника или скульптора. В какой-то другой жизни у Джекила имелся друг-художник по фамилии Монахов; так вот в его мастерской, где я однажды оказался, были такие же мольберты, наброски на холстах, короче, обстановка похожая. Какая обстановка снаружи форта – не знаю, ни разу не выходил за ворота. Можно представить, что там лесная чаща, то есть мы живем в глубине бескрайних лесов. Или мы живем посреди бескрайних степей? О, посреди пустыни! Вроде был такой фильм, где гарнизон, заброшенный в форт среди пустыни, долго и бессмысленно ожидает прихода врага. А враг не появляется, и гарнизон медленно сходит с ума…

Впрочем, нашему гарнизону такое не грозит, тут добрая половина давно тронулась умом, что меня угнетает. Я смертельно устал от психов (еще больше – от самого себя), будь моя воля, впрямь поселился бы в центре Сахары или в сибирской тайге. Прочь от людей, чьи извилины в любой момент могут выпрямиться, превратив человека в зомби! Каждый из нас – мина замедленного действия, и когда она рванет – одному богу известно. Или дьяволу? А-а, все это чушь, бог, дьявол – всего лишь плоды больной фантазии, говоря языком психиатрии: симптомы-синдромы.

Выйдя во двор, вижу полуголого парня со смуглым мускулистым торсом и раскосыми глазами, что методично долбит кожаную грушу, подвешенную к толстому дубовому суку. На смуглого пялится худосочная девушка в нелепом зеленом дождевике. Мы тут все с приветом, но такой наряд в солнечную погоду – чересчур! Удары по груше затихают, когда внутрь въезжает запыленная «буханка»; оттуда вылезает мужик в клетчатой рубашке и сразу запирает ворота. Жаль, не удается разглядеть – там пустыня? Непролазная тайга? Открывается задняя дверца, оттуда вынимают большие пластиковые пакеты, их разбирают те, кто что-то жарит-парит под навесом.

Похоже, где-то в глубине тайги или выжженной пустыни имеется склад, откуда завозят макароны-рис-картошку-мясо-котлеты-куриные окорочка, из коих готовят жратву разной степени вонючести. Половина гарнизона колдует на кухне, продуцируя запахи, зависающие в знойном воздухе подобно боевым отравляющим веществам: вот запах мясного бульона плывет, вот подгоревшее масло шибает в нос, а тут чеснок добавляют в борщ, и без того напичканный приправами. Далее вторая половина гарнизона зазывается под навес, где расставлено полдесятка деревянных столов. Как тут забудешь тело, если не мытьем, так катаньем усаживают за стол и запихивают в твое нутро плоды кулинарного колдовства?! Тело подводит: тебя (твою душу?) тошнит, а рот, язык, желудок перемалывают пищу да еще просят добавки.

А потом опять круги по двору, опять удары по груше, и солнце, бьющее в темечко. Чтобы не слепило, смотрю под ноги и вдруг вижу тень, что возникает рядом. Поднимаю глаза – ого, сам хозяин форта! Круглолицый, плотный, в защитного цвета куртке и штанах, короче, соответствует роли.

– Как дела, Максим? – спрашивает. – Продолжим работу?

Напоминание о работе переносит туда, где стоят мольберты и бюсты и где время сгущается, будто охлажденный кисель. А сгустившееся время – это больно. Пройдя стадию киселя, оно отвердевает, холодеет, превращаясь в жесткий зеркальный лед, и ты, рухнув, разбиваешься об него в кровь. В окровавленном зеркале отражается твое неказистое прошлое, мрачное настоящее, да и будущее (похоже – чудовищное). Или судьба Максима-Хайда отражается в зеркалах, развешанных по стенам? В общем, я напрягаюсь, и меня хлопают по плечу.

– Ладно, до вечера время есть, соберись. Если хочешь – прогуляйся, за ворота выходить не запрещено. Только сопровождающего подыщи.

Разрешение выйти в пустыню (тайгу?) энтузиазма не вызывает. Страх окутывает тело, душу – всю мою сущность, каковая не хочет за ворота, норовя слинять даже отсюда, с безопасного и защищенного двора. Когда-то меня в сердцах обозвали йети, то есть снежным человеком. Реликтовый гоминид (если условиться, что он существует) – дик, одинок, а главное, тщательнейшим образом избегает собратьев по разуму, уходя от них высоко в горы или в лесную чащобу. Так вот я и есть реликт, сознательно отделившийся от мира. Да еще жалкий и трусливый, даже собачьего воя боюсь. Что сделал бы подлинный йети с ничтожным Цезарем?! Порвал бы на лоскуты, а меня из-за шкафа ночью вытаскивали!

До вечера отлеживаюсь, отвернувшись к стене. Встаю, когда солнце касается кромки забора, и приближаюсь к окну. В центре двора та же девушка в дождевике, только теперь на голове капюшон, похоже, в ее мире начался тропический ливень. Каратист отдыхает, присев у древесного ствола, Джекил курит рядом с летней кухней. Выйди – окажешься под перекрестными взглядами, как под огнем, еще и общаться придется. Решившись на выход, по сторонам не смотрю, быстро двигаюсь к сараю, чтобы вскоре за ним скрыться. Обхожу строение, ага, вот и мастерская. Заходить сюда тоже не запрещено, а тогда…

Свет выключен, тут царит полумрак, лишь таинственно мерцают зеркала: где бы ни встал, неизменно увидишь отражение, причем не только свое. Если долго вглядываться в мерцание амальгамы, начнут проявляться смутные абрисы тех, кто за нами наблюдает. Давно наблюдает, пристально, даже странно, что мы им не надоели и нас не стерли с лица земли. Наверное, мы чем-то любопытны, как нам любопытны гады в террариуме. Чтобы не выглядеть гадом, я завешивал зеркала, затем бросил – буквально каждая блестящая поверхность служила замочной скважиной из инобытия. Я лишь мысленно вопил: «Эй вы! Заберите меня отсюда, сил нет лицезреть отстой, что царит вокруг!» А зазеркалье загадочно усмехалось: «Нетушки, сам ищи способ убраться из падшего мира. Найди заветное игольное ушко, просочись туда, где жизнь совершенна и прекрасна!»

Но пока вместо совершенства зеркало показывает моложавую женщину: стильная, эффектно накрашенная, та жестко произносит: «Не смей издеваться над сестрой, животное!» И смотрит на меня с отвращением, как на какого-нибудь таракана. А это что? Девушка (кажется, Аня) выходит за порог и, обернувшись, внезапно произносит: «Думаю, нам не нужно встречаться». Как, почему?! Но девушка Аня не объясняет, она быстро спускается по лестнице, махая рукой: не нужно, не нужно! Вот еще картинка: друзья-сокурсники, странно на меня поглядывая, дружно покидают аудиторию, где я делал доклад. Он проходил при гробовой тишине, молодые философы, казалось, внимательно слушали, но в финале – ни аплодисментов, как обычно, ни вопросов, лишь испуганное недоумение. «Н-да, даже мне такого не понять…» – бормочет преподаватель по прозвищу Штрихкод и предлагает взять академический отпуск. Мол, налицо переутомление, надо бы годик отдохнуть, а когда выправишься – экстерном курс пройдешь! Вот оно – сгустившееся и замерзшее время, что колет тебя ледяными иголками и заставляет поскальзываться и грохаться со всего маху на лед. Не хочу такого прошлого! Дайте другое время, теплое, мягкое, где можно дышать полной грудью и купаться в любви окружающих!

Только не дают! Хозяин форта утверждает: надо (кровь из носу!) пройти эту полосу препятствий, не отворачиваться от своих травм и сквозных душевных ран. Он даже наблюдателей с Бетельгейзе не гонит прочь: пусть живут в воображении, это не страшно, главное – опознать себя. То есть уловить в мерцании амальгамы свою сущность, а чтобы та не ускользнула – поймать ее и удержать. Вон вокруг сплошь средства ловли человеческих душ: мольберты, краски, пластилиновые бюсты… Значит, хозяин форта – ловец человеков? Выходит, так; жаль, дырявая память не помнит, кто и когда такое произнес.

Среди прочих средств ловли обнаруживаю собственный бюст, точнее, намек на него. В сущности, это пластилиновое яйцо, комок овальной формы, где едва проглядывают рот, нос и прочие выпуклости и впадины человеческого лица. Портрет не пошел – у меня обнаружился тремор, рука не управлялась ни с кистью, ни с карандашом, поэтому остановились на лепке (когда касаюсь пластилина, дрожание исчезает). Я типа Эрнст Неизвестный, точнее, Макс Неизвестный, причем в буквальном смысле. Бледного, всклокоченного чела, что отражается в зеркалах, я знаю не больше, чем жителей иных планет. Но если начну путь ab ovo (опять же, буквально), возможно, получу шанс узнать его по-настоящему, превратившись в Макса Известного. Желая ускорить процесс, приближаюсь к бюсту и начинаю оглаживать яйцо. Под руками пластилин постепенно прогревается, я слегка вдавливаю имеющуюся впадину, вот и глаз намечен. Создаю второй глаз, затем четче обозначаю рот. Если взглянуть в зеркало, мой рот постоянно перекошен, на нем вроде как замерзла скептическая усмешка, скрывающая страх перед жизнью. Но бюст не должен отражать дурацкий перекос, на фиг, вылеплю нормальное выражение лица!

– Все равно не получится, – слышу над ухом. «Это еще кто?!» Вскидываю глаза и вижу ту, в нелепом дождевике. Она и здесь не снимает накидку, усаживается неподалеку и выкладывает на столешницу листки.

– Почему не получится?! – произношу раздраженно.

– Без него, – указывают куда-то вверх, – ничего не получается.

Пауза, наблюдаю, как перебирают листки, затем вопрошаю:

– Тогда зачем притащилась? Если без него, – повторяю жест, – ничего не получается?!

А та ноль внимания! Присмотревшись, вижу, что на всех листках изображено одно и то же: черный квадрат. Листки раскладываются веером, будто пасьянс, из которого вынимается листок с самым большим квадратом.

– Зачем? Не знаю, тянет сюда. Не против, если порисую?

Внезапно на пороге возникает хозяин, врубает свет, оглядывает цепким взглядом и – просит на выход:

– Вечером занятия, друзья мои, пока отдыхайте…

Перемещаемся из прохлады на солнцепек, где моя визави натягивает на голову капюшон. На фига?! А та загадочно усмехается, мол, участились радиоактивные осадки! Отсюда а) снижение рождаемости, б) рождаются неполноценные младенцы. А рожать неполноценного запрещено! Именно ей, Майе (ага, ее зовут Майя!), запрещено, а почему – нельзя говорить, тайна!

Как ни присматриваюсь к фигуре, не различаю даже намека на беременность. Наверняка выдумывает, как один придурок из Пироговки, что рассказывал соседям по палате, мол, вот-вот рожу двойню! Проблема рассосалась, когда вогнали запредельную дозу галоперидола – «беременный» сам превратился в младенца, по уровню интеллекта уж точно.

– А что за рисунки? Вообще-то я это уже видел…

Майя вынимает из папки листок.

– Думаешь, копирую Малевича? Ничего подобного! Это гроб Осириса! И мне надо выбраться из гроба, обязательно! Но пока не получается…

Чушь, изрыгаемая собратьями по несчастью, невыносима, меня тошнит от гробов Осириса, радиоактивных дождей да и от себя тоже. С одними не хочу сосуществовать, с другими – не могу, не дотягиваю! А главное, что эти неполноценные создания тоже зеркала, в которых отражаюсь я, от них почти неотличимый. Если бы имелась возможность выправить отражение!

Или возможность есть? Спустя час или два, когда наступит моя очередь, я окажусь с хозяином форта тет-а-тет… Нет, не совсем так. Будет третий, из пластилина, и мы оба начнем его формовать, еще рельефнее изображая глаза, нос, брови… Хозяин – в роли локомотива, что запускает движение, то есть без него и впрямь ничего не получается; следом – я, в роли вагона-теплушки, что еле тащится по рельсам, стуча на стыках колесами. А надо, чтобы с ветерком! Чтоб выглядеть современным вагоном скоростного экспресса, мчащего в прекрасное будущее!

Ага, в прекрасное! Разогнавшись, экспресс сойдет с рельсов и полетит под откос – в точности как самолет, входящий в штопор!

Лежа на диване в комнате, ловлю последние отблески солнца на потолке, затем вскакиваю и кружу по комнате. Слава богу, я один, будь тут Джекил – точно бы огреб! А ведь обязательно притащится! «Ну, пошли?» – пробормочет неуверенно, ведь чем ближе сеанс, тем больше упираюсь, выпуская шипы и забиваясь в угол. Казалось бы, меня хотят вытащить из ада, помочь, я же отбрыкиваюсь, испытываю отвращение к процессу, а инициатора – ненавижу. Не надо вытаскивать, я привык, хочу остаться Максом Неизвестным! Вглядываться в зеркального двойника?! Пытаться его понять, выстраивать с ним диалог?! Не хочу! В аду есть свой уют, своя прелесть, не трожьте меня!

Тут и не спишь, а все равно что в кошмаре пребываешь. Джекил заглядывает в дверь, я же вижу лишь отвратного и презренного хуматона, что желает меня, представителя высшей расы, заставить что-то делать поперек моей воли. «Да как ты смеешь, чмо?! Мстишь за неблагоприятный посмертный гороскоп?! Увы, что в этой жизни, что в другой – у вас, убогих, никакого просвета! Только мы, людены, будем пребывать в благостной вечности, считай, в нирване, вам же этого не дано!»

– Опять бастуешь? – произносят устало. – Учти, больше шансов не будет!

– Будет! – выкрикиваю из угла. – Это у вас никаких шансов, у меня их – миллион!

Спустя час возбуждение уходит, лежу в одиночестве и, как уже бывало, хочу исчезнуть из жизни. Запаковаться в гроб Осириса, влезть внутрь черного квадрата и раствориться в этой черноте навсегда. «Все есть зло. Зло есть бытие вещей, жизнь – зло, порядок и государство, законы, ход развития Вселенной – исключительно зло!» Вспомнил: это сказал Джакомо Леопарди! Или Чоран? А-а, неважно, в любом случае покинуть лежащий во зле мир – не жалко!

Я обозначаю подобное состояние ЗОВ НЕБЫТИЯ. Когда-то я вызывал его специально да еще сокурсников провоцировал, дескать, эпоха Просвещения кончилась полным фиаско, поскольку знающий человек стократ несчастнее того, у кого мозг представляет собой tabula rasa. Мы родились исключительно для мучений и, как ни странно, завидуем наивному сознанию жителей предыдущих эпох. Парадокс: предки завидовали тем, кто будет жить через сто, двести или триста лет после них, а оказалось – завидовать-то нечему! Мы летаем с континента на континент за считаные часы, мы влезли внутрь атома и заставили его на себя работать, мы на пороге создания искусственного мозга, – а счастья нет! Наивные тихоходы из прошлых эпох были в каком-то смысле счастливее нас, всемогущих!

Каков выход? Элементарно, друзья: надо шагнуть за пределы этого мира и захлопнуть за собой дверь. Адью! Оревуар или, проще говоря, досвидос!

Я забавлялся, глядя на лица приятелей, предлагал оспорить тезу, иногда сам ее опровергал. Было не страшно, во мне работал некий защитный механизм, что натягивал ниточку жизни и гарантировал ее целостность. Но механизм дал сбой, а может, вообще сломался, и ниточка вдруг провисла и такой тоненькой сделалась, что жуть берет. «Теперь, чудило, не ты хозяин мыслям типа “адью, возвращаю билет!”; мысли – твои хозяева! И стоит чуть поддаться, как НЕБЫТИЕ потащит тебя в свою воронку, в дьявольский водоворот, и – кранты!»

За окном раздается вой – предчувствуя ночную вахту, обозначает присутствие Цезарь. И память, хитро извернувшись, выдает историю-поддержку, повествующую о том, как пессимист Эмиль Чоран решил свести счеты с постылой жизнью и отправился вешаться на первом попавшемся суку. Всерьез решил, даже предсмертную записку написал. Так вот по дороге к лесу, куда он направлялся, к нему привязалась бродячая собака. Он гнал ее, ругался, швырял в собаку камни, а та не отставала! Отбегала, затем опять преследовала, доведя до самой кромки леса. И мыслитель, постояв у кромки, вдруг повернул назад – расценил привязчивую псину как знак судьбы.

Моим знаком стал истопник Василий, получивший прозвище Гефест. Не знаю, чем я приглянулся мрачному типу, что почти ни с кем не общался, а вот со мной заговорил. Когда Арсений начал отпускать меня за едой, возить бачки из соседнего корпуса, я иногда забегал в котельную, чтобы по-быстрому хлебнуть чайку и поговорить. Из таких пунктирных встреч и сложилась чужая судьба, не менее (скорее, более) чудовищная, нежели моя. Гефест-Василий не имел иллюзий насчет рода человеческого, не цеплялся за норму как за соломинку, точнее, за брошенный эскулапами спасательный круг. Но из черной ямы безумия – выбрался, и это главное достижение. Можно выбраться из ямы! Да, это невероятно трудно, но – можно!

Маленькая победа над собой тут же оборачивается сокрушительным поражением, когда поле битвы устилают мириады поверженных тел. Еще не утратившие свежего вида, разве что кровью слегка испачканные, тела начинают медленно разлагаться. Где похоронная команда? А нет ее; и стервятники почему-то не торопятся на пир; а тогда биомасса должна сама превратиться в прах. Что она с успехом и делает, возвращаясь к исходному состоянию. «Из праха ты взят, в прах и вернешься…» Не уверен, что правильно цитирую, зато в сути не сомневаюсь. Я – прах, вязкая липкая глина, из которой требуется опять слепить личность. Но где горшечник, способный сформовать меня, а затем еще раз вдохнуть жизнь?! Может, он ходит-бродит рядом со мной, я же с упорством, достойным лучшего применения, отказываюсь от его помощи?!

Остаток вечера провожу под окнами, за которыми виднеются человеческие головы на фоне плазменного телеэкрана. В большом доме выделена гостиная, где собралась вменяемая часть гарнизона для просмотра… Нет, не футбола или новостей – очередного фильма о хозяине. Если привстать на цыпочки, можно увидеть на экране картинку, как тот кого-то рисует. Потом кого-то лепит, потом – работает на пару с больным, и все время за кадром слышно «бу-бу-бу» комментатора. Чаще всего произносят слово Ковач, кажется, так зовут героя фильмов. Лица зрителей сосредоточенны, иногда они переглядываются и в удивлении качают головами. А заправляет всем водитель «буханки» с пультом в руках. Он нажимает кнопку, телевизор гаснет, и начинается «бу-бу-бу» присутствующих.

– Так, потише! – перекрывает гам голос водителя. – Если хотите понять суть метода – слушайте!

Он великий и ужасный, хозяин Ковач, у него море заслуг (не всеми, правда, признанных), его знают даже за рубежами страны. Так почему я шарахаюсь от него? Почему забиваюсь в угол, как таракан запечный?! «Без него ничего не получается…» – всплывает в памяти реплика. Но ведь и без меня – ничего не получится! Ни-че-го!

* * *

Черная голова Байрама маячит далеко впереди, трудно за ним угнаться. А на возгласы не реагирует! Прет вперед как танк, прямиком к поселку, и что там может произойти – одному богу известно. Остановившись на подъеме, чувствую, как сердце готово выскочить из груди. Вот сейчас грохнусь на этом взгорке, и дух из меня вон! Лишь тогда Виктор Георгиевич осознает, что прогулки с умалишенными – занятие рискованное, да что там – просто опасное! Ладно, со своей гулять бы заставлял, так ведь чужих подсовывают! А этот чужой, говорят, какими-то единоборствами в своем Ташкенте занимался, да и здесь по кожаной груше, подвешенной к дубовой ветке, беспрерывно стучит…

– Байрам! – кричу осипшим голосом. – Не убегай, подожди!

Только черная голова и не думает поворачиваться, вскоре скрываясь за взгорком. Напрягаюсь изо всех сил, едва не бегу в гору, чтобы спустя минуту застать картину: Байрам сидит на корточках и разглядывает что-то в траве.

– Что увидел? – тяжело дыша, приседаю.

– Там змея, – медленно произносит Байрам.

– Змея?!

Я готова опять вскочить, да ноги отказывают.

– Не пугайтесь, она не опасная. У нас в пустынях – очень опасные змеи, например, гюрза.

– Ну да, ну да… – бормочу, отодвигаясь от травяных зарослей.

– Бояться надо людей. Они хуже змей, особенно женщины. Лейла ударила меня сюда, представляете?

Байрам показывает на кадык, что делал не раз. Всем известна история, как молодая жена Байрама, с которой вместе занимались этими единоборствами, почему-то его невзлюбила. Наверное, странности заметила, ведь парень взялся утверждать, что все постройки вокруг – не настоящие, это декорации! И дома, и заборы, и стены квартиры – представлялись декорациями спектакля, где ему вместе с Лейлой отведены непонятные роли. Более того – он то и дело пробовал «декорации» на прочность, норовя заехать по ним рукой или ногой. Жена, понятно, бесилась и во время спаррингов вместо имитации ударов все чаще наносила их всерьез. И однажды врезала по «адамову яблоку» так, что Байрам едва не умер. Пока он умирал, Лейла собирала чемодан, мол, не желаю жить с идиотом, возвращаюсь к родителям! По совету родни парня потащили к мулле, вроде как тамошнему Гермогену. Из него долго изгоняли шайтана, тот не изгонялся, в итоге череда психушек, в том числе китайских, благо КНР неподалеку. Увы, ни народная китайская медицина, ни мусульманские сутры не оказали должного воздействия, потому здесь и оказался…

– Не все женщины плохие, – говорю, поднимаясь, – я вот с тобой гуляю, например, хотя на холмы взбираться – еще то удовольствие!

На меня устремляют внимательный взгляд.

– Вы не женщина. Вы мать. Только я забыл – чья?

Что ж, это помнить не обязательно. Главное, чтоб ты, родной, в поселок не направился, а то местные уже косятся, а кое-кто жалобы строчит на обитателей «хутора» (так назвал место нашего пребывания один из опекунов). Неделю назад явился участковый, ведь поступают сигналы от населения, если подтвердятся – примем меры! А вчера начальник местной агрофирмы на джипе примчался, орал что-то про раскопанное поле и воровство картошки с морковкой. Так разошелся, что Цезаря пригрозили с цепи спустить, а это крайняя мера, зверюгу только ночью отпускают, чтобы людей не порвал…

Бросаю взгляд в сторону поселка, с холма он – как на ладони. Среди густых лиственных крон проглядывают красные и коричневые кровли, посредине торчит водонапорная башня, кое-где виднеются высокие столбы с гнездовьями аистов. Красота, сельская идиллия! Если обернуться, увидишь не менее идиллическую картинку: желтое цветочное поле, березовая роща, рядом с ней разбросано несколько построек, окруженных забором. Вообще-то забор глухой и высокий, но с возвышенности просматривается весь двор, по которому кто-то (не разглядеть – кто) перемещается. Все это накрывает голубой купол неба, в зенит выплыл огненный шар, самое время разомлеть и прикорнуть где-нибудь под кустиком. Откуда тогда тревога на душе? И почему миры с одной и другой стороны холма не сливаются в радостных объятиях, а тихо враждуют?!

«Потому!» – отвечаю себе. Куда бы ты ни забрался, в какую бы глушь ни завез этих несчастных, нормальные обязательно достанут, они ведь никогда не дремлют. Что вчера говорил Виктор Георгиевич? Что в нашем мире тирания нормальности: все должны зарабатывать, властвовать, выигрывать в схватке с жизнью, и большинство попадает в этот круговорот, пытаясь вспрыгнуть на подножку поезда, со страшной скоростью несущегося в неизвестность. Не беда, что впереди могут разобрать пути, зато мы такие, какими нас хочет видеть мир! Парадокс в том, что многие не выдерживают, слетают с подножек, бьются о насыпь, и тут извольте радоваться – еще один невропат, а может, и похуже!

Он много чего говорит, Виктор свет Георгиевич; а еще фильмы, снятые о нем, показывает. Там произносят много умных слов, объясняют методику, я же обращаю внимание на лица тех, кого берут в работу. Поначалу застылые, неподвижные, будто они не люди, а восковые персоны, лица постепенно оживают, обретают подвижность по ходу того, как оформляется изображение. Неважно – портрет ли живописный, пластилиновая голова или еще что, – главное, проявляется человек! Мы готовы с вечера до зари смотреть это кино, что подчас и делаем. Кто-то чаю согревает, кто-то бутерброды в гостиную несет, но от экрана не отлипают, даже если не все понятно. Мне уж точно – не все, спасибо, Борисыч объясняет темные места.

В прошлом он – кандидат наук, автор множества печатных работ, на этой почве вроде и свихнулся. Мыкался по больницам несколько лет, пока не набрел на Ковача и не вернулся в человеческий облик. Но в профессию не вернулся, сделался помощником нашего гуру. Именно он возит продукты на своей «буханке», выводит в ночной дозор Цезаря (остальных пес на дух не переносит), а еще записывает за Виктором Георгиевичем высокоумные перлы, для чего в нагрудном кармане ковбойки носит карандаш с бумагой, чтобы в будущем написать книгу. Почему не спрашиваю самого гуру? Если честно – робею; да и остальные испытывают перед ним то ли робость, то ли благоговение. Есть в нем что-то особенное, что проявляется, к примеру, в общении с местными. Начальник агрофирмы, что на джипе, брызгал слюной и орал так, что в поселке могли услышать. Борисыч уже направился за волкодавом, но Виктор Георгиевич сам справился: смотрел на разбушевавшегося бизнесмена, смотрел, а тот снижал обороты, снижал, пока не замолк. Какое-то время он озирался, будто не понимал, где находится, затем махнул рукой и выбежал за ворота. Или взять Байрама, который лупит по кожаному мешку с такой силой, что тот вот-вот лопнет! Когда нанятый опекун внезапно укатил в Ташкент, парень разошелся, начал пробовать на прочность двери и мебель, так Ковач его одним взглядом в чувство привел, тот как собака побитая сделался, ни малейшей агрессии!

Увы, я – не Ковач: когда Байрам направляется к поселку, впадаю в панику. Он же с одного удара может в нокаут послать, его появление среди людей чревато!

– Подожди… – догнав, хватаю за плечо. – Домой пойдем!

– Почему?!

– Поселка на самом деле нет! Это декорации, понимаешь? Всего лишь декорации, как и остальной мир!

– А место, где живем? Тоже декорации?

– Нет-нет, там все настоящее! Только там – настоящая жизнь, идем туда!

Какое-то время Байрам размышляет, затем поворачивается и двигает в обратную сторону, то есть моя маленькая хитрость сработала. Может, прав Виктор Георгиевич, когда говорит:

– Вы сами здесь санитары, медсестры, отчасти даже лечащие врачи. Кто им поможет, если не вы?!

Жаль, в отношении Майки я беспомощна. Дочь давно скинула вес, и пролактин в норме, а заноза в мозгу осталась, о чем Виктор Георгиевич и поведал после первого сеанса. Надо же, удумала бога родить! Что должен наказать всех сукиных детей, а еще вылечить всех Богом (в этой связке – странно звучит!) обиженных! Для обеспечения нормальных родов, как выяснилось, и шастает в дождевике, бывает, даже спать в нем ложится. А квадратами своими ну просто утомила! Второй год с ними носится, наверное, тысячу рисунков сделала, но пока результат не устроил. С другой стороны, Виктор Георгиевич поощряет, значит, будем надеяться на лучшее. И верить, да-да, ведь больше ничего не остается! Узнал же он про Майкиного бога-младенца – мне-то не рассказали об этом, а ему – пожалуйста! Вера – то, чем мы живем, не признаваясь друг другу. Пошли, Господи, благодать исцеления, и, если ты выбрал своим апостолом Виктора свет Георгиевича, пусть будет по-твоему. И нас не забывай, ведь кто они без нас?! Сироты, никому не нужные, бедные-несчастные, которых любой обидит…

Голова Байрама снова маячит вдалеке (бегуч парень!), я же опять чувствую, как учащенно бухает сердце. Если оно разорвется – что будет с моей сумасбродкой?! Так и останется в своем черном квадрате, что стократ хуже тюрьмы! Сегодня видела сон, в котором дочь теряется в темном лесу: мы вроде как шли рука в руке, и вдруг моя ладонь оказывается пустой! «Майя, ты где?! Играешься, что ли, как в детстве?! Давай, выходи!» Но Майи нет, в лесу все темнее, и я бегу на поиски.

– Это ты потерялась, – слышу вдруг из темноты, – заблудилась в лесу и никогда отсюда не выйдешь!

Упавшим голосом вопрошаю:

– Никогда-никогда? Но как же…

– Да оно к лучшему! Сама же называла дочь мучительницей, обузой, гирей на ногах и этим… Камнем, что тянет на дно! Теперь ты можешь устроить личную жизнь, на дно никто не потянет, Магдаленой, опять же, не обзовет…

– Нет-нет! – лепечу. – Майка без меня пропадет! Пусть Магдалена, камень, гиря, разрисованные обои, главное, чтоб нашлась! Или чтоб я нашлась, даже не знаю…

Воспоминание гаснет, когда добегаю до ворот. Байрам стучит в них (по счастью, кулаком), вскоре гремит засов и высовывается обветренная физиономия Борисыча.

– Порядок? – спрашивает. – Никто не приставал?

– Мы в поселке не были, – отвечаю, – до холма дошли…

– Понятно. Представляете: кто-то пустил слух, что здесь живут сектанты! Теперь в магазине такие взгляды ловлю…

Что ж, нам привычно наблюдать то косые, то испуганные, то исполненные отвращения взгляды. Помню, как сделал ноги мой ухажер, когда Майка его тапки к полу прибила. Не из любви его завела, с тоски, чтобы с кем-то словом перемолвиться, не пребывать в вечном дурдоме. Так вот однажды, сняв туфли, влезает в тапки – и ни с места! Выбегаю в прихожую, вижу безуспешные попытки сдвинуться с места, и вдруг на хохот пробивает! А еще моя сумасбродка присоединяется, хохочем обе в голос, только ухажеру не до смеха – кинулся в ванную, схватил халат, бритвенный станок, зубную щетку и, даже не став отрывать тапки, исчез навсегда.

Где, кстати, сумасбродка? Во дворе нет, в мастерской тоже, наверное, спит. Поднявшись в комнату, вижу: лежит, глядя в потолок; дождевик снят, взгляд предельно сосредоточен.

– К родам готовишься? – спрашиваю, укладываясь на диван. – Учти, тут не роддом, лучше отложи это дело на будущее!

– К сеансу готовлюсь, – отвечают, – вечером со мной обещали поработать, только…

– Только – что?

– Не приходи в мастерскую, ладно? Ты мешаешь.

Вообще-то мне все равно: присутствовать на сеансах или нет, лишь бы толк был. Пока мозги не выправились, зато оттуда столько всего повылезало! Бог, которого надо родить, крысы с желтыми глазами, падающие дома да еще некий капитан! Оказывается, капитан там не первый год обретается, и с ним такие замысловатые отношения, что впору роман писать!

Все это обсуждаем, как правило, по ходу приготовления обедов-ужинов. Летняя кухня напоена запахами, что витают под навесом; подпрыгивают кастрюльные крышки, на столе расставлены соль, перец, кунжут с корицей, хотя главная приправа к блюдам – наши истории. Удивительно: они изливаются легко и свободно, будто рассказываешь рецепт приготовления супа харчо или лобио. В той жизни, что осталась за пределами «хутора», мы напяливали на себя по десятку невидимых дождевиков, ведь понимания не ждали. Кто-то и выкажет сочувствие, да потом так удружит, что трижды пожалеешь о сказанном. Пожаловалась как-то престарелой соседке, вывернула душу, божьего одуванчика даже на слезу пробило. А потом смотрю: соседи коситься начали и на меня, и на дочку; а вскоре звонок в дверь – здрасьте, начальница ТСЖ! У вас, говорит, психически ненормальная проживает, так вот пришла проверить: несет ли она угрозу членам нашего товарищества?! От таких тварей не дождевиком – броней надо защищаться и гнать поганой метлой (что тогда и случилось). А вот здесь всех судьба загнала в угол, потому и общаемся взахлеб, выплескивая накопившуюся горечь…

Единственный мужчина держится особняком, похоже, чует затаенную неприязнь. Они же поголовно предатели, сбежавшие от проблем, будто крысы с тонущего корабля, поэтому Артем Валерьевич молча копошится у плиты, долго читает мелкий шрифт на упаковках с продуктами, но просить совета не решается. И сын такой же нелюдимый, с цепким пристальным взглядом, что пронизывает тебя как рентген. Виктор Георгиевич его «философом» называет; говорит: работать с парнем трудно, слишком глубоко ушел в личную ракушку, да еще теоретическими выкладками подкрепил уход. Как-то спросила Артема Валерьевича: у них-то что произошло? А он, скривившись в ухмылке, сказал про зеркало, что разлетелось на осколки и попало в мозг сыну Максиму.

– Я не поняла… Какое зеркало?!

– Зеркало злого тролля. У вашей дочери, между прочим, такой же осколок в мозгу сидит. Не замечали?

В общем, странный вышел разговор, хотя так и подмывало спросить: куда ж мамаша делась? Сбежала, надо полагать, подальше от сбрендившего «философа»? Пока не спросила, не та степень близости, но кто-нибудь наверняка проявит любопытство.

У каждого, короче, своя Голгофа; если их мысленно сложить, получится высоченная (в отличие от настоящей Голгофы) гора. А если приплюсовать тех, кого нет, но кто мог тут оказаться? Тогда просто горища вырастет, выше Эвереста, до Луны достанет!

И вот наступает вечер, когда обещано занятие с моей сумасбродкой. И другие рассчитывают, что их возьмут – такое выработалось выражение. Мол, сегодня Виктор Георгиевич вас возьмет, что расценивается как приобщение к чему-то таинственному, непостижимому, оттого и нервы. Майка выкатывается во двор, ходит кругами, я же пытаюсь успокоиться вязанием. Черт, палец уколола спицей! Лезу за йодом в походную аптечку и тут же натыкаюсь на психотропы. Упаковки не вскрыты, быть может, зря? Гадость, прекрасно осознаю, но подпорка, если убрать (а мы их убрали), не исключено обострение. А еще Цезарь, как назло, принимается выть! Почему-то собачий вой напоминает поездку в Лавру, где бесноватые орали, выли, кое-кто даже лаял по-собачьи. Здесь не лают, не кусаются, однако перед сеансами напряжение в воздухе сгущается, словно электричество перед грозой. Когда кого-то уводят в мастерскую, кажется – они не вернутся, вроде как отправились на войну. А может, там и впрямь война? С чем-то невидимым, неуловимым, страшным, как сама смерть…

Обработав ранку, выглядываю в окно в надежде, что мою уже взяли. А там мужик в полицейской форме беседует с Виктором Георгиевичем – господи, неужели что-то серьезное?! Выйдя во двор, вижу, как к полицейскому подскакивает Борисыч, что-то доказывает, опекуны тоже втягиваются в полемику. Даже Виктор Георгиевич бурно жестикулирует, что вообще из ряда вон.

– Чего кипятитесь? – лениво произносит человек в форме. – Мое дело – реагировать на заявления жителей. Таковые поступают? Поступают! Вы не являетесь для объяснений? Не являетесь! Ну, так это… Гора пришла к Магомету! То есть приехала на мотоцикле!

Он ухмыляется (сострил!), снимает фуражку и вытирает платком седоватую плешь.

– В общем, туда и обратно на своем транспорте довезу. Напишете объяснительную – и гуляйте!

– Некогда, я работать должен!!

– Вернетесь – работайте сколько угодно! Кстати, что у вас за работа? Вроде не сеете, не пашете…

– Это вас не касается! – влезает Борисыч. – Серьезная работа!

– А я, по-вашему, погулять вышел?! – полицейский сурово сдвигает брови. – Не хотите по-человечески – повесткой вызову!

В финале спора Ковач машет рукой и направляется к воротам. Когда те распахиваются, замечаю оставленный снаружи мотоцикл с коляской; в нее усаживается Виктор Георгиевич, надевает шлем, и мотоцикл, подняв пыль, срывается с места.

До темноты длится ожидание. Атмосфера какая-то гнетущая, все бродят как неприкаянные, а еще душно становится – точно будет дождь. Наконец за забором раздается стрекот мотоцикла, Виктор Георгиевич появляется во дворе и, ни слова не говоря, скрывается в домике. Спустя минуту на пороге появляется Борисыч.

– Отменяются сеансы! Выбили человека из колеи!

Моя сумасбродка относится к отмене на удивление спокойно. И Максима это радует: по словам отца – у парня очередная забастовка. Что ж, не всем нравятся процедуры, вынимающие из тебя тень, оставшуюся от полноценного человека. Неказиста тень, жалка и ничтожна; а ведь требуется вдохнуть в нее жизнь, пройдя через неизбежные мучения. А кому хочется мучений? Все здешние пациенты по-своему устроились в личном безумном мирке, можно сказать, вырыли землянки и похоронили себя заживо…

В попытке компенсировать общее уныние Борисыч собирает всех под пластиковым навесом и, включив лампу, зачитывает фрагменты будущей книги. В ней будет прослежена биография нашего чудодея, начиная с крохотной больнички в городке Руза – именно там он начал нащупывать метод, создал первые изображения и подвиг больных на создание автопортретов. Пребывая в недрах официальных медучреждений, наш Виктор свет Георгиевич неустанно совершенствовал прорывную методику, работал на дому, едва не в подпольных условиях, то есть шел против принятых установок. Ведь психиатрическое сообщество – да-да! – структурировано и выстроено, как армия! Больше того – как церковь, догматы там не менее жесткие, за нарушения разве что на кострах не сжигают! А обычные люди?! Шарахаются от психов как от прокаженных, в лучшем случае подвергая издевкам и осмеянию! Обыватель боится других, они привносят в жизнь что-то непонятное, сбивающее с толку, пугающее! Хотя на самом деле человек боится себя – того, что сидит в глубине, но пока не прорывается на поверхность. Так пугает подземный гул перед землетрясением: люди в панике покидают дома, но от катастрофы бегство не спасает!

– А вот еще… – он перебирает листки. – Ага… отношение к ним, ну, к нашим больным – это лакмусовая бумажка, тест на человечность! Отворачиваешься, кривишь физиономию, испытываешь брезгливость?! Не прошел экзамен! Двоечник, эгоист, что держится за свое здравомыслие, будто за железобетонный столб! Это ведь соломинка, что в любую секунду готова обломиться и исчезнуть из твоих рук! Потому-то он, – Борисыч утыкает палец вверх, – и не отворачивался от безумцев! Да и его самого называли безумцем – и близкие, и друзья!

О том, кто не отворачивался от безумцев, слышу впервые. Виктор свет Георгиевич чурается таких сравнений, он врач, пусть и необычный, однако в анналах Борисыча запросто встает рядом с главврачом всех времен и народов, и никто, замечу, не возражает – наоборот, все согласно кивают. Внезапно натягивает тучи, что кружат над нами, заворачиваясь в тугую черную спираль и грозя вот-вот обрушиться ливнем. И они разверзаются, хляби небесные, чтобы залить двор потоками воды и полностью обнулить видимость. С навеса стекают струи, сквозь них с трудом просматриваются строения и дерево с кожаной грушей, качающейся под ветром. Ветер усиливается, ливень припускает сильнее, и наше обиталище предстает кораблем, что прорывается через ураган. Куда плывем? Дойдем ли до цели? Корабль поднимается на волне и падает вниз, того и гляди – исчезнет в бездне. Но экипаж пока держится; и Борисыч тут наш лоцман (кто капитан – не надо объяснять), что прокладывает путь в тихую гавань.

Комнаты второго этажа, где мы расселены, под самой крышей, стальная кровля всю ночь грохочет под ливнем. Такие же дожди преследовали в Чехии, куда отправились от безысходности, ну, совсем ничего не помогало. Когда негодяй вернулся из-за бугра, я с боем (это была Куликовская битва!) вырвала деньги на лечение в европейских клиниках. «Будем считать это отступными, – сказал негодяй. – Обещай, что просишь в последний раз!» И я пообещала: мол, если приличная сумма, клянусь – больше приставать не стану. Тут же оформляем визы, и для начала – в клинику под Прагой, по совету одной знакомой, что лечилась там от депрессии. Клиника располагалась в живописном пригороде, но только поселились – дожди зарядили такие, что Влтава из берегов вышла. Место славилось замечательным парком, где можно прогуливаться, наслаждаясь изысканным ландшафтным дизайном, да разве выйдешь в такую погоду?! В итоге сижу с Майкой в палате и слежу за тем, чтобы препараты вовремя принимала. Что самое обидное: те же препараты! Я-то думала, за бугром пичкают волшебными таблетками, а они – такие же, только названия слегка изменены! В общем, отсидели под дождем пару месяцев, после чего в Германию подались, благо недалеко. Там погода разгулялась, парк еще лучше, прямо Сан-Суси, но набор лекарств (вот смешно!) тот же! Да еще лечащий врач – поляк! Я попросила немца, поднялся скандал (дескать, неполиткорректно!), но потом пошли навстречу, предоставили строгую немецкую фрау, которая въедливо, когда через переводчика, когда с разговорником в руках, пыталась раскопать нутро дочери. Как и чешских лекарей, ее удивляли черные квадраты, которые Майка рисовала ежедневно. Фрау рекомендовала отказаться от бессмысленного рисования, придумывала хитроумные лекарственные схемы с добавлением витаминов А, В, С (далее по алфавиту), а толку по-прежнему никакого! Осталось одно – Швейцария, где все мировые светила психиатрии практиковали. И что? А ничего, то есть – замкнутый круг! Тогда, помню, сама оказалась на грани. Прекрасная клиника вроде, горная местность, альпийские красоты – а тебя мутит от всего этого, тошнит и отвращает. Неподалеку пропасть была, забором отделенная, так однажды на полном серьезе захотелось перелезть ограждение и – вниз головой…

Дома состояние было не лучше, по возвращении из Европы все время крюк глазами искала. И вдруг – звонок! Я сразу вспомнила странную фамилию – Ковач, и все же была удивлена. Мы никому не нужны, твердила я себе, мы утопающие, сами себя спасающие; а тут руку помощи протягивают! Но Ковач старался разыскать всех, кому когда-то отказал, вроде как искупал вину.

В номере слышно ровное сопение – Майка заснула, и я могу, усевшись у окна, поглазеть на ночное небо. Дождевые тучи развеялись, небосвод чист, и в нем проявляются серебристые точки. Вверху звездный купол, внизу – наше обиталище посреди огромного поля. Это даже не корабль – ковчег, наполненный теми, кто должен спастись. Вот мы отчаливаем от здешнего причала и медленно отплываем в темную даль. Ковчег покачивается на легкой волне, корпус поскрипывает, но пока вроде не тонем. А главное, внутри копошится какая-то жизнь, что-то происходит, и мы (хотелось бы верить) приплывем в конечную точку совсем другими, отличными от тех, кто взошел на борт вначале. Кем был построен библейский ковчег? Ноем?

Наш Ковач – чем-то на него похож, вот и каждой твари по паре собрано, теперь главное – пережить время потопа и пристать к какому-нибудь Арарату…

2. Мекка

Кисть не слушается Байрама, хоть тресни; а главное, он упорно отворачивается от своего двойника. Смуглый накачанный парень выглядит в зеркале бледным сутулым старичком, утирающим пот со лба. А тогда до красок ли и кистей? Бросив кисть, Байрам глухим голос просит нож, чтобы сделать деревянную фигурку. Не рисовал он акварелью, не умеет! А Ковач мягко убеждает: мол, резьба по дереву намного сложнее, мы никуда не продвинемся! Лучше давай так: я беру твою руку, и вместе начинаем изображать глаза. Не овал лица, не всклокоченную черную шевелюру, а именно глаза. Только не отворачивайся, родной, иначе ничего не выйдет!

Во время совместного рисования Байрама внезапно прорывает нервной и страстной речью о женщинах, дескать, им слишком много разрешили! Мулла сказал: женщина не должна драться, это против традиций! Она должна растить детей, готовить еду для мужа и убирать дом. Будь его, Байрама, воля, он бы всех женщин (в первую очередь Лейлу) упрятал под паранджу и заставил жить по правилам шариата! А еще специальным законом запретил бы заниматься ушу!

– Конечно запретим! – поддакивает Ковач, не забывая вести руку. Он знает: это автоматическая речь, не надо вникать, главное – процесс. Даже когда порыв ветра распахивает форточку и внутрь влетает несколько опавших листьев, Ковач не отрывается от дела.

С наступлением осени мастерская не отдыхает (скорее, наоборот). Дуб посыпает двор желудями, где-то проглядывают желтенькие листочки, а народу не убывает, напротив, едут и едут, уже размещать негде. Большой дом забит под завязку, поэтому кто-то ищет жилье в поселке, кто-то, приехав на машине, разбивает палатку неподалеку (по счастью, еще тепло). Они покорно встают в очередь, понимая: всех и сразу взять в работу невозможно. И все же Ковач старается провести с каждым сеанс-другой, чтобы приучить к зеркальному двойнику. Больной должен стать пленником амальгамы, освоиться в зазеркалье, познав себя со всеми несообразностями, искажениями и душевными перекосами. А затем вернуться обратно и под руководством Ковача начать ваять собственное изображение, медленно, но верно освобождаясь из плена. Завершение автопортрета – высшая точка, когда с пленника спадают оковы, – проходит бурно, а в случае Байрама это еще и опасно!

Тот внезапно вырывает руку и, отскочив от мольберта, начинает кружить по мастерской. Ударит в стену? В зеркало? Слава богу, из московской квартиры Ковач перевез металлические зеркала, осколков не будет…

– Так, присел! Слышишь, что говорю?!

Тон реплики не предполагает ослушания, но Байрам продолжает бессмысленно кружиться.

– Я сказал: сел на место!!

Ковач повышает голос (чего почти никогда не делает), лишь после этого парень усаживается на стул. Нет, не идет работа, похоже, тут надо попробовать скульптурный портрет – из пластилина. А тогда перенесем сеанс на завтра, а лучше – на послезавтра, пусть отдохнет от Лейлы, от шариата и прочей ерунды, засевшей в черноволосой голове.

«Да и мне хорошо бы отдохнуть…» – догоняет мысль. Ковач неистов, жаден к работе, он непрерывно доказывает невидимым оппонентам свою состоятельность. Вот чего можно достичь, когда не бьют по рукам! Возьму еще десять человек (а лучше двадцать), с самыми разными диагнозами, поставленными вами, идиотами, и продвину человека к выздоровлению. Да, не за неделю, работа движется медленно, но движется! А у вас?! Мертвая зыбь царит в ваших учреждениях! Превратив людей в живых мертвецов, вы обманываете родственников, себя, а главное – тех несчастных, что попали к вам в руки. «Иди, ты живой!» – говорите, выписывая из больниц, а на самом деле отпускаете на волю големов, коих поточным методом изготавливаете на ваших чудовищных конвейерах…

Внезапно Ковач задумывается. «Големы», «поточный метод» – это любопытно, надо Борисычу сказать. Самому-то записывать некогда, пахота с рассвета до заката, но вот нашелся Эккерман, что тщательно фиксирует мысли и словечки. И пусть фиксирует, оно того стоит! «Метод Ковача» – чем не заглавие книги? Опять же, символ проглядывает, как утверждает помощник. Ковач никогда не задумывался над происхождением своей фамилии, но Борисыч объяснил, мол, так называли кузнеца в некоторых славянских наречиях. Но если тот обрабатывал косную материю вроде железа и чугуна, то здесь в обработку идут живые души! Ай да Борисыч, ай да сукин сын!

Временами Ковач начинал ощущать себя чем-то вроде аэробуса, в чьем уютном и безопасном чреве несчастные улетают в сказочную страну, где безраздельно царит душевное здоровье. «Главное, господа нормальные, не висните на крыльях, не подрезайте их, оставьте в покое экипаж волшебного самолета. Иначе говоря, не присылайте проверяющих из райздрава, не мучайте допросами в полиции и не тычьте в нос вырванными корнеплодами. А главное – взгляните на себя трезво и ужаснитесь. Не получается? Тогда милости просим в наши пенаты, тут есть зеркала, в которых отразится вся ваша унылая и мерзкая подноготная, и вы сами о себе узнаете такое…»

При выключенном свете мастерская погружается в полумрак, превращаясь в загадочное пространство. Почему-то больные частенько сюда заходили, без всяких сеансов, да и сам Ковач любил поглазеть в таинственно мерцающие зеркала. Кто там отражается? Заклятый друг Земцов? «Что ж ты, дружище, не приехал, когда пригласили? Занимался диссертацией, где разработал ускоренный способ формовки големов? Тогда совет: отнеси свой диссер в сортир, твои наблюдения и обобщения не ценнее туалетной бумаги! Да, не забудь передать привет Берзину со товарищи! Их приглашать не буду, когда-нибудь сами обо всем узнают и с горя отправятся на пенсию». А это кто? Валерия? Все-таки приняв приглашение, та была очень удивлена тем, что денег от щедрых французов хватило на землю, дома да еще на подержанную «буханку». Ходила по участку, скептически усмехаясь, наверное, ожидала, что развалину какую-то приобрел, а оказалось – добротные постройки, только косметический ремонт потребовался.

– Но это же глушь! – воскликнула, не найдя другого способа уесть. – Сначала поезд, потом в автобусе трястись… Ужас!

– Больных не пугает, – пожал он плечами, – да и лучше в глуши, была б моя воля – я бы даже от этого поселка километров на сто отъехал.

Он не раз вел с ней воображаемый диалог, подчеркивая достижения, мол, обо мне пишут, в мастерской на столе – кипа изданий, можешь убедиться! Обо мне десяток телепередач сняли, даже полуторачасовой фильм! Забыв обиды, он предлагал Валерии остаться, когда же впрямь встретились – почему-то раздумал. Почему? Это может разъяснить девушка с рыжими волосами, чье отражение тоже мелькает в одном из зеркал. Перед ней очень хочется оправдаться. Не похвастаться, а именно оправдаться, искупить разочарование, что возникло в ее блестевших (поначалу) глазах. «Видишь, Оля, я перестал исполнять роль экспедитора, что развозит препараты по Пироговкам, занялся настоящим делом! И мне, если честно, очень нужен помощник (а лучше помощница). Да, есть Борисыч, он на своей шкуре все испробовал, но тут требуется специалист». Почему она не отзывается? Ковач разыскал адрес через Дементьева, написал, но Ольга пока молчит…

По списку следующий – Максим Знаменский, случай особый, требующий серьезной отдачи. «Поработаю с ним завтра!» – решает Ковач и захлопывает свой кондуит.

Двор напоминает цыганский табор: тут царит толчея, шныряют больные, опекуны, а к конфоркам на летней кухне очередь, как в коммунальной квартире. Внезапно Ковач ловит себя на желании быстрее прошмыгнуть в дом. Обязательно ведь схватят за рукав и, требовательно заглянув в глаза, спросят: когда?! Мы, мол, приехали, поселились, теперь ждем-с! Он же покажет (спасибо Борисычу еще раз!) список, в котором имярек записан на такой-то день и такой-то час. Документ пусть и ручной выделки, а воздействие оказывает!

Двигаясь через двор, Ковач на ходу интересуется самочувствием, раздает обещания поработать, чтобы вскоре скрыться в своем убежище. Но вместо запланированного сна лезет в картотеку, где собраны сведения о тех, с кем работал прошедшие годы.

Еще со времени Рузы их заполнял, подчиняясь врачебной привычке, – все-таки медик, не знахарь какой-нибудь, все должно быть чин по чину. Вот самая потрепанная карточка, это Лемехов, именно с него начался метод Ковача; вот Дворсон, с которыми сделали полдесятка автопортретов, пока достигли результата. А вот Софья Караганова, что когда-то взяла в заложницы Валерию, перепугав до смерти и ее, и Ковача. Трудная была работа, да и личная жизнь в итоге пострадала, но оно того стоило. Да, стоило! Карточки представлялись вехами фронтового пути, символами маленьких побед, будто Ковач шаг за шагом отвоевывал плацдармы: выиграл битву за Москву, потом Сталинград, Курская дуга; и далее – вперед, на Берлин! Ковач – победитель, да что там – двойной победитель, о чем однажды доложил въедливый Борисыч. Расшифровав фамилию, тот высказался так: Виктор Георгиевич – это ведь победитель в квадрате, она и в имени проглядывает (Виктория!), и в отчестве от Георгия-Победоносца. И хотя Ковач взялся возражать, мол, не преувеличивай, Борисыч, это слишком! – ему было приятно.

Да, в последнее время он завяз в позиционных боях, порой и отступать приходилось. И что? Попробуйте сами выйти на эту битву, моментально в штаны наделаете! И пусть порох отсырел и глаз не столь зорок, как прежде, он продолжит бой, приняв всех желающих. Потому и пухла картотека, расширяясь за счет тех, кто живет в палатках и стоит в очереди к конфоркам. Надо все-таки поговорить с Пиньо, думает Ковач, насчет еще одного спонсорского транша – требуется нормальный пищеблок оборудовать, да и гостиница явно мала, нужно еще одну строить…

Когда-то Ковач вытащил счастливый билет, победив болезнь Жан-Поля, которого Пиньо привез сюда, в захолустье, где еще ничего не было – лишь заброшенные строения, приобретенные в кредит. Авантюра чистой воды, отдавать-то было не с чего, и тут привозят парня, в чьей голове уже много лет, как пресловутый органчик, крутится бесконечная лекция по истории Пятой республики. Несколько госпитализаций, бездна препаратов, а толку никакого: лекция лишь громче делается, а исторические персонажи уже обретают статус галлюцинаций! Катарсис у Жан-Поля наступил на седьмом, кажется, сеансе, Ковач сам не ожидал столь быстрого продвижения. «О-ля-ля!» – крутил головой Бертран, после чего сказал: теперь, мол, составляй список просьб. К кому? К отцу Жан-Поля, это очень влиятельный человек! Влиятельный подключил благотворительный фонд, куда и были поданы просьбы; в итоге сумма оказалась такой, что был сделан ремонт, выстроен еще один дом, а главное, Ковач мог по-прежнему не брать денег за сеансы. Все могло измениться, вплоть до падения Луны на Землю, но этот принцип, кровь из носу, он должен был отстоять…

Карточка Майи Голубевой из приоритетных – поверив в него, девушка стучалась в дверь, а та оказалась запертой! Так что придется сдирать с хрупких плеч защиту от радиоактивных дождей, а еще изгонять из-под черепа капитана, что мучает не один год. Задача: перейти от черных квадратов, что рисуют в бесчисленном количестве, – к нормальному изображению себя самой. В Майиных рисунках, сделанных до болезни, проглядывал талант, увы, похороненный, как цветущий город Помпеи после извержения Везувия. Следом перекладывается в приоритеты карточка Максима Знаменского. Тоже непростой случай: в голове бездна информации, в характере преобладает высокомерие, а если еще абсурдные фантазии приплюсовать? Впрочем, за одну фантазию можно уцепиться – Максим нынче считает других людей зеркалами, в которых он отражается. Может, нашего бастующего в пару с кем-то поставить? С той же Майей, не исключено, прием окажется действенным.

В деревянном ящике картотеки, как в едином гробу, собраны десятки мумий и обитателей склепов. Кладбище судеб, надежд, мечтаний, планов, и оживить все это может лишь он, машинист фирменного поезда с надписью на локомотиве «Метод Ковача». «Вспрыгивайте на подножку, бедные-несчастные, я увезу вас из мрачного обиталища теней в царство здравости!» Кем его недавно назвала Голубева-старшая? Ноем? Нет, Ковач не Ной, берите выше, он похож на того, кто говорил «Талифа куми!». «И нечего ухмыляться, Земцов, говорю это на полном серьезе, если не веришь – приезжай и убедись!» Спрессованные в брошюры на скрепках, истории мумий не выглядят устрашающе и не внушают ужаса. Кажется, махнешь правой – один освободится от безумия, поведешь левой – другая восстанет из психической смерти! Ковач внезапно ловит себя на том, что не хочет выпускать из рук карточки, с ними ведь проще, они удобнее: не гримасничают, не брызжут пеной изо рта, не матерятся и не швыряют в тебя тяжелые предметы. И если бы имелась возможность как-то дистанционно воздействовать на мозг…

«Стоп-стоп!» – говорит себе Ковач, засовывая ящик на верхнюю полку. Он не просто напрягается, он давно перешагнул все мыслимые пороги напряжения, отсюда и усталость. Но нельзя давать ей волю, иначе загубишь дело! Он давно мечтал обустроить Мекку, куда будут стекаться страждущие, где есть возможность приобщиться к чудесам; и вот Мекка создана, так что, Ковач, соответствуй!

Окончательно сон прогоняет Борисыч, что появляется на пороге с кипой бумажек в руках. Помощник установил на крыше «тарелку», наладил Интернет, так что Мекка вовсе не оторвана от большого мира. Запросы идут не просто со всей страны – со всех точек планеты, каковая оказалась не весьма большой. И везде, от Лихтенштейна до Папуа сумасшедшая братия мучается и стонет, одинаково беспомощная перед Его Величеством Безумием. Где-то безумца по-прежнему в ледяную воду окунают, где-то долбят мозги продуктами фарминдустрии, каковых производится все больше. Сам был грешен, развозил такие «продукты» по городам и весям, не веря в их действенность; да в вере ли дело?! Тут десятки миллиардов на кону, эта машина движется вперед планомерно и неумолимо, перемалывая все на своем пути. Все? А вот и нет, нашлась альтернатива, обнаружилась кочка, на которой машина потеряет колесо…

– Извини, Борисыч… Что у тебя?

Отвлекшись на мысль о «кочке», Ковач пропускает первые слова мимо ушей.

– Опять десять заявок за день! Не знаю, что отвечать, селить-то некуда!

Ковач минуту размышляет.

– Все равно приглашай! – говорит.

– Да куда ж мы их…

– Придумаем чего-нибудь. В райцентре гостиница имеется, если что – будешь оттуда возить. Ведь будешь, Борисыч? Нельзя отказывать! А потом еще дом построим, нет – два дома, Пиньо помощь обещал!

Ковачу ничего не обещали (пока, во всяком случае), но это не беда, деньги найдутся.

Желание опрокинуть рюмку возникает внезапно. Коньяки-виски дарят регулярно (традиция!), под письменным столом целый склад; а поскольку трудовой день закончен, да и компаньон имеется, нет повода не выпить. Борисыч выпивает понемногу; Ковач опрокидывает смело – чудодею, как представляется, море по колено. Говорят о съемочной группе одного из телеканалов – те обещали подъехать, да что-то никак не доберутся. А ведь могли бы сенсацию раздуть, как французы или корейцы! Умеют за рубежом необычное разглядеть, владеют пиар-стратегиями, а наши?! Знать не хотят о том, что видеоматериалы о Коваче уже полмира объездили, кучу призов получили на фестивалях в Амстердаме, Лейпциге, Торонто, Ямагато… «Где-где, Борисыч?!» – «В Японии», – поясняет помощник, следящий за мировой славой, что разрастается день ото дня. Ковачу, погруженному в Марианскую впадину безумия, не до того, но вот Эккерман не даст пропасть в безвестности! А тогда плеснем еще, чтобы подняться в облака, будто на воздушном шаре (не все же время во впадинах сидеть!). Паблисити возносит над окружающим болотом, фильмы-статьи-радиосообщения не дают утонуть, хотя кой-кому очень бы хотелось утопить выскочку, что двинул против течения. Ковач знает: после очередной рюмки его обязательно прорвет, заклятые друзья, тискающие «разоблачительные» статейки, таки получат по трудам. Ладно бы, ядовитой слюной брызгал Берзин, так еще сотрудников из Ганнушкина подбили на пасквили! До Рузы добрались, где практически весь персонал сменился! И, хотя понятно: это – обычная компания, когда пребывающее в молчаливом сговоре сообщество пытается уничтожить отступника, негодование не отпускало: «Ваш караван идет вперед, чего, спрашивается, обращаете внимание на лающую с обочины собаку?! Вы в своем уме?!»

Замолкнув, Ковач озирает комнату, скользит взглядом по картотеке и внезапно отвечает себе: не в своем! С вами, дескать, что-то произошло, коллеги, вы отошли от изначального замысла, вы – ошибка Создателя, его брак! И те, кто здесь путается под ногами – участковые с их солдафонским юмором, местные медицинские чинуши, – такой же брак; и не факт, что поправимый. Понятно, что звездная (опять словечко Борисыча) мысль тут же записывается. Пусть пишет, будущие поколения разберутся, кто в этом споре был прав. И на чьи могилы следует плевать, а на чьих – ставить монументы! Ковача тащит в дебри: опрокинув очередную рюмку, он тычет пальцем в потолок, мол, там – своя логика! Там разберутся, кому с ясным разумом жить, а кому прозябать в сумерках сознания. Он ступает на зыбкую почву, где можно запросто ухнуть вниз и не выбраться, но остановиться не может. Быть инструментом в чьих-то могучих руках, орудием высших сил – вот счастье, вот правда!

– Думаете, мы связаны с высшими силами? – спрашивает Борисыч. – Хотя о чем я… Конечно, связаны! Сейчас, запишу…

Борисыч начинает выводить закорючки, что предстают сакральным шифром, ключом к важнейшим тайнам мироздания. «Пиши, Борисыч, твои анналы будут читать через века, в них что-то удивительное, потрясающее!» Закончив, помощник рвется звонить на ТВ, но Ковач пресекает порыв – унизительно зазывать кого-то в Мекку. «Как там у классика? Сами придут и все дадут!»

Утром Борисыча накрывает похмелье, а надо ехать закупать пластилин. Значит, слезай с котурнов, Ковач, садись за руль: ты тоже хватил лишку, но материал нужен до зарезу. И вот дорожные бугры позади, он въезжает в поселок, чтобы вскоре затормозить. Налево или направо? Помощник давно научился ориентироваться в хитросплетении здешних улочек, Ковач же ориентацию теряет. Небольшое, в сущности, поселение предстает лабиринтом, в который въехать можно, а вот выехать… Приходится прибегнуть к помощи аборигена, на удивление бестолкового и на редкость многословного.

– На Комсомольскую сверни. Потом на эту… На Пантыкина! Знаешь, кто такой Пантыкин? Не знаешь?! Ну даешь… Это ж партизан местный! Ему памятник стоит в Гремячем. Гремячее – это село, верст десять отсюда будет. Не бывал там? Съезди, там мед хороший продают… У нас-то этим не занимаются, не-а! Бросили, а почему? Потому что поля гречишные перестали засевать! Пчелы – они гречиху любят, ага, а если ее нет?!

Мужичок в кепке и телогрейке, похоже, готов прочесть целую лекцию, хотя Ковача интересует исключительно канцелярский магазин. Он буквально клещами вытаскивает нужную информацию, движется по указанному маршруту и вскоре понимает: заблудился. Вокруг неказистые частные домики, прямо по курсу – бетонный столб с гнездом аиста, только аисты улетели – осень на дворе. И люди отсутствуют, так что выбирайся сам, Ковач. Ты привык выбираться сам, даже странно, что тебя, двойного победителя, охватывает тревога, едва ли не паника. Соберись, все получится!

Наконец выруливает на центральную площадь (если этот пятачок можно назвать площадью), и вот вожделенная цель. Заказано двести коробок серого пластилина, который сложен в пластиковые мешки и дожидается заказчиков. Полная накрашенная продавщица интересуется: куда, мол, столько? Ковач бормочет: в детский сад, дескать, конкурс художественной лепки проводим. Но лишь отнес первый пакет, как в магазине возникает некто в тельняшке, с красной физиономией и прилепленной к нижней губе папиросой.

– Пашка, ты магазин-то не перепутал? – смеется продавщица. – Тут водку не продают, у нас вон – ручки да тетрадки!

– А я на тебя пришел посмотреть! – расплывается в ухмылке «моряк» Пашка. – Нравишься ты мне!

– Так, папироску-то выкинул! – не клюет на комплимент продавщица. – Тут не курят!

Еще один пакет в машину, но в момент выноса третьего «моряк» встает в дверях.

– Это ты, что ли, с фермы?

– С какой фермы?! – не въезжает Ковач. – Я по своим делам… Дайте пройти!

Пашка по-прежнему закрывает путь.

– Не гони, я тебя узнал! Ты ферму бывшую купил? Валька, точно он! Теперь там психованные живут!!

Он гогочет, что окончательно сбивает с толку. Откуда знает?! И как себя вести с этим алкашом?!

– Чего буровишь?! – строго говорит продавщица Валька. – Человек в детский сад пластилин закупает!

– Ага, в сад! Отморозков он у себя поселил, мне Палыч, участковый, рассказал! Они там клей нюхают, а может, чего позабористее… Ты зачем отмороженных привез, а?! У нас своей дури в избытке, чужих дебилов на хер не нужно!!

Пашка опять глумливо ржет, Ковач же чувствует непонятную слабость. Вообще-то подобные экземпляры быстро утихомиривались – стоило только поймать их зрачок, шелковыми делались, завороженными странным человеком, что держит взглядом, будто собаку на цепи. А тут осечка! Пьяный урод издевается, еще и угрожает, а в ответ лишь мысль о том, что жизнь такого вот «моряка» можно запросто променять на выздоровление, допустим, Максима. Почему нет? На одной чаше бесполезная тварь, которая еще и семью наверняка терроризирует, на другой – молодой философ, что может составить славу отечественной науки. Ковач понимает: мысль неправильна, даже уродлива, а отделаться от нее не может! Эти выпали из всех норм (моральных, психических, etc.), им даже лечение не поможет, остается разве что утилизировать никчемную биомассу. А тогда – хотя бы с пользой для других…

К вечеру пластилиновая масса превращена в несколько яиц, являющих собой гладкие и безликие субстраты. Дневное унижение не забыто, оно вдруг прорывается странной фантазией, уносящей в те временные бездны, когда творили человеческих особей. Вот так же Создатель в задумчивости сидел перед яйцом, вылепленным из праха земного, прикидывал абрис будущих творений. В замысле они наверняка были прекрасными, гармоничными, гениальными – по сути, являлись продолжением Создателя, его земными аватарами. И тут бах – кто-то под руку толкает! В итоге где-то гений вылепляется, где-то простой талант, но по преимуществу лепятся криворукие «Пашки» с кривыми, опять же, мозгами. Горшечник ошибся, начал лепить бракованные горшки, и те заполонили все страны и континенты, сделавшись основным подвидом человека. «Мы – воплощенная норма!» – вопят Пашки, навязывая свои стереотипы, вкусы, манеру поведения… А копни глубже – выявишь брак, тотальную патологию, что нуждается в срочной и радикальной терапии.

Вопрос: кто возьмется за терапию? Ответ: люди, подобные Ковачу. Извини, дружище Создатель, ты допустил, как нынче выражаются, косяк, придется его исправлять. Причем портретов Пашки не заслуживают, еще чего! Да и не справятся они с этим делом, бездари, поэтому – в кабинет ЭСТ! «Давай, Паша, не сопротивляйся, тут всего-то 400 вольт; ты ведь, будучи дитем несмышленым, залезал мамкиной шпилькой в розетку? Ага, залезал, и, хотя получил разряд, как видишь, выжил! Поэтому ложись, сейчас мы электродики к вискам прикрепим, палочку в зубы вставим, дабы язык не откусил, и – включим рубильник. Запомни, дружище, последние секунды своего поганого бытия – ты распрощаешься с ним навсегда. Через мгновение, получив страшный удар током, ты воскреснешь к новой жизни… Или не воскреснешь (извини, тут без гарантии). Но что тебе терять, кроме провонявшей потом тельняшки? Так что – вперед и с песней!»

Увлеченный игрой воображения, Ковач машинально работает руками, разминая пластилин, и на яйце возникают и тут же исчезают странные, нечеловеческие рельефы…

* * *

Когда подходит очередь Максима, его не могут отыскать. Вскоре выясняется: тот выбрался за территорию, улегся в высокую траву и возвращаться отказывается. Вместо него на ковер приглашается Майя, однако сеанс поначалу не идет. Отвернувшись от подмалевка, сделанного на прошлом занятии, девушка начинает вытаскивать гвоздь из стула, на котором сидит. Костяшки пальцев белеют от напряжения, щеки и лоб, напротив, наливаются красным. Багровое, искаженное лицо напоминает маску языческой богини, что собирается ни много ни мало – съесть гвоздь! «Майя, приди в себя, гвозди несъедобны!» Но та упорно тянет за шляпку, скрежеща зубами, которыми она сейчас перемелет металл! И что делать?! Прекращать сеанс не в правилах Ковача, с другой стороны – налицо приступ, как бы лекарственная поддержка не потребовалась… Внезапно захлестывает знакомое ощущение, будто сидящий напротив человек – черный ящик (в случае Майи, скорее – «черный квадрат»). Такое случалось, больные подчас представлялись некими закрытыми объектами, terra incognita, когда карта местности отсутствует напрочь. Что происходит на этой неизвестной земле? Какие там текут реки, где возвышаются горы, где – цветущие долины? Ноль информации; возможно, нет ни того, ни другого, лишь кипящая лава первозданного хаоса. И она, не исключено, сейчас вырвется из глубин, и гвоздь, что вот-вот вылезет из стула, захрустит на чьих-то зубах!

Впрочем, думать о тайнах души человеческой некогда, надо на что-то решаться. И вот он протягивает ладонь, мол, вытащила? Теперь давай сюда! Давай-давай, первым буду я, не спорь – это моя мастерская, значит, я решаю, кому и что тут есть! Озадаченная, Майя протягивает искривленный кусочек металла, Ковач прячет его за щеку и делает вид, что жует.

– Невкусно… – говорит. – Ну ладно, теперь мы вместе будем молиться.

– Кому?! – резко спрашивает девушка. – Зачем, я не понимаю!!

– Молись кому хочешь, только не забывай рисовать. Молись и рисуй, молись и рисуй…

Казалось бы, сеанс загублен, – и тут губы Майи начинают шевелиться, рука тянется к карандашу, и процесс сдвигается с места! Пытаясь попасть в такт ее речитативу, Ковач бормочет вместе с ней какие-то слова, одновременно помогая продолжить рисунок. Замолкает, лишь почувствовав боль с внутренней стороны щеки. Черт, забыл про гвоздь! Ощущая солоноватый вкус крови, Ковач хочет сплюнуть, но – нельзя, тонкая ниточка контакта тут же прервется! Так и сидит до финала, сглатывая сочащуюся из ранки кровь…

Он мог бы себя похвалить – надо же, выкрутился! Вытянул сеанс на кураже, на импровизации, однако… Удручало отсутствие твердой почвы под ногами. Где метод? Нет метода, есть единственный неповторимый Ковач, уникум, что может импровизировать, призывать к молитве, к стоянию на голове, к пляскам вокруг портрета – и все сойдет с рук! Но как передать подобные умения?! И ведь не скажешь, что не старался – пробовал, и не раз. И Пиньо пытался обучать, и других, да без толку: кто-то механически к делу подходил, кто-то себя Фидием мнил, то есть не лечил – а самовыражался. Странно, что он на что-то еще надеялся, точнее – на кого-то с рыжими волосами, и кто до сих пор, несмотря на письма и телеграммы, сюда не приехал…

Спустя неделю являются телевизионщики: заезжают на микроавтобусе «Форд», вываливаются из него с аппаратурой и по-хозяйски занимают половину двора. Не впервые Ковачу сидеть перед камерой, опыт накопился немалый, однако бесцеремонность работников ТВ до сих пор удивляет. Вот чего, спрашивается, лезть к клетке, где заперт полуволк? Зачем дразнить животное, оно же, дай волю, загрызет и не поперхнется! Тем не менее оператор лезет, пытается снимать, из-за чего Цезарь начинает нервно метаться по вольеру. Дискомфорт усиливают укоризненные взгляды тех, кто день за днем преследует: возьмите нас! Продвиньте к здоровью хоть на миллиметр! Они записывают время сеанса едва ли не на ладони, ждут, готовятся, а тут софиты, смазливая журналистка Алина в обтягивающих белых джинсах, прямо студия Останкино.

– Не надо здесь снимать… – озираясь, бормочет Ковач. – Идемте в мастерскую!

– Миша, сделай общий план двора! – командует Алина. – А мы пока наметим план беседы…

Когда скрываются за дверью, самочувствие приходит в норму. Визит в любом случае полезен, пусть Алина, Миша и та могучая сила, что за ними стоит, поработают на благое дело. Одна передача, вторая, десятая – глядишь, Левиафан покачнется, а потом вовсе отдаст концы! Официальная психиатрия, бессмысленная и беспощадная, – вот цель, которую следует методично атаковать!

– Оригинально… – Алина оглядывает рабочую зону. – Логово художника, а не кабинет врача!

– Менее всего хотелось, чтобы это место напоминало кабинет. Ни стола, ни пресловутой кушетки… Я работаю лицом к лицу, на расстоянии меньше полуметра.

С виду легкомысленная, журналистка на удивление подготовлена: она смотрела гуляющие по Сети фильмы, кое-что читала и явно хочет углубить знакомство. Для чего достает блокнот, где записаны то ли тезисы, то ли каверзные вопросы.

– В одном из интервью вы говорили… Вот это: «Я смотрю в глаза безумию, освобожденному и восстановленному в своих правах; безумию, получившему право говорить не на языке психиатрии, а на собственном, пока неизвестном языке…» Можете пояснить?

Зрак камеры требовательно устремлен на Ковача, так что давай, врачу, вперед! И он не тушуется, напротив, энергично и страстно докладывает о том, как отказался от лекарственной смирительной рубашки, как обратил внимание на патологическое одиночество подопечных, хотел их вывести на диалог, но – как?! И тут, как говорится, «эврика», начал ваять портреты больных, а потом и автопортреты появились – как самое действенное средство. Как правило, художники создавали их в критические периоды жизни, взять того же Ван Гога или Леонардо, чьи автопортреты по всем признакам были своего рода «лекарством» для гения.

– Получается, неизвестный язык – это язык искусства?

– Не совсем. Мои больные не гении, да этого с них никто и не требует. Их гениальность – в узнавании себя подлинного и в удержании того образа, что опознан в зеркальном отражении, а затем запечатлен в портрете. Но вдохновения и упорства это требует не меньше, нежели создание шедевра!

Когда в съемке делают паузу, Ковач с беспокойством думает: убедительно ли? Внезапно вспоминается запавший в душу совет Бурихина: учитесь стрелять из лука точно в цель. Теперь Ковач обрел это умение, он настоящий Вильгельм Телль, с полсотни метров в яблочко попадает! И он докажет это через несколько минут!

Должное учителю отдается в следующем блоке, мол, Бурихин создал теорию, а практикой занялся ваш покорный слуга. То есть весьма непокорный слуга, препон на пути было неисчислимое множество, и все требовалось преодолеть. Не удержавшись, Ковач поминает префекта Ветренко, загубившего на корню открытую в Бирюлево мини-клинику. Получив в льготную аренду несколько комнат на окраине, Ковач до потолка прыгал от восторга, залез в долги и таки начал прием больных. И тут бумага из префектуры – льгота отменена, платите сто процентов или выметайтесь вон!

– А-а, помню, об этом «Московский комсомолец» писал! Вроде жена этого Ветренко там парикмахерскую открыла? Выходит, вы мешали семейному бизнесу?

– Я мешаю всем и давно. Поэтому воспользовался помощью французских друзей и сбежал подальше от столиц…

– Да уж, забрались! – смеется Алина. – У нас по дороге чуть колесо не отвалилось!

Желание пожаловаться на местных Ковач сдерживает. Он не жалобщик, не нытик, он – двойной победитель, Ной и т. д. Сейчас он опять ступит на тонкий лед, доверится интуиции и сымпровизирует не хуже опытного джазиста. Как всегда в преддверии работы, его охватывает странное ощущение – то ли крылья за спиной вырастают, то ли голова раздувается до размеров воздушного шара, поднимающего вверх. Итак, переходим к делу. Сегодня у него эксперимент: парный сеанс с Майей и Максимом, и то, что парень не упирается, – хорошее предзнаменование.

Отсев к стенке, Алина просит дополнительно включить камеру телефона.

– Зачем?! – удивляется Миша. – У меня отличный аппарат!

Та нервно улыбается.

– На всякий случай. На сеансах Виктора Георгиевича всякое бывает, например, пленка засвечивается. Или записи с электронных носителей исчезают!

А девушка впрямь подготовилась! Было такое, испарилась запись, пришлось второй дубль делать; случалось и так, что портрет завершался сам собой. Вроде как некто незримый и всемогущий вмешивался в процесс, доводя до финала то, что казалось незавершенным… Только грузить ТВ мистикой вряд ли стоит; да и некогда, молодые люди уже на пороге.

Их усаживают рядом, чтобы каждый наблюдал свое отражение; перед Максимом – яйцо с едва намеченными чертами лица, на столе Майи – очередной черный квадрат. Идея Ковача дерзка: столкнуть две отрицательные энергии, сделав так, чтобы минус на минус породил плюс. Так сталкиваются на гигантских скоростях потоки заряженных частиц в циклотроне или где там еще? Ага, в адронном коллайдере! Итог столкновения – новая реальность, каковая обязательно должна проявиться! Сам Ковач не то чтобы уходит в тень, просто минимизирует свое присутствие. Здесь слегка подправит пластилиновый бюст, там подскажет ход, чтобы из квадрата сделать если не автопортрет, то хотя бы что-то человеческое.

Краем глаза он наблюдает, как в расширенных глазах Алины удивление мешается с восхищением. Подстегивая процесс, Ковач шлепает ладонями по пластилиновой голове, отчего лицо Максима искажает гримаса, будто получил пощечину; Майе же подсовывают палитру – хватит карандаша, выбирайся в разноцветный мир! Он чувствует знакомое возбуждение, когда в мастерской вроде как сгущается предгрозовая атмосфера. Помнится, на такой же съемке в Бирюлево оператор просматривал отснятый материал и обнаружил, что в момент высшего напряжения в воздухе начали вспыхивать крохотные искры. Запись длилась долго, Ковач отходил, чтобы хлебнуть кофе, и все тут же исчезало. Но, стоило войти в контакт с больным, искры опять появлялись!

Максим с Майей погружаются в работу, не забывая поглядывать в зеркала. На яйце все рельефнее проявляются черты, вокруг квадрата тоже начинают вихриться виньетки, складываясь в человеческое лицо. И вдруг, будто та самая искорка, вспыхивает мысль: сейчас из мерцающей амальгамы, с другой стороны в наш мир шагнут новые люди! Вот эти двое, по сути, нынешние Адам и Ева, до них ничего не было, ни жизни, ни греха, ни тупиков, куда забрел homo sapiens и тычется в глухие стены, ища выход. Они дадут начало новому человечеству, породят тех, кто будет по-настоящему свободен, чист и совершенен! Но вначале надо вырваться из плена амальгамы, сбросить вериги болезни, тогда можно достичь немыслимых высот!

Реальность противоречит мечте, но та влезла в мозг и не желает отпускать. А вдруг?! Бывало, после выхода из психоза личности раскрывались, и в излеченных душах распускались такие цветы, что диву даешься! Почему тогда не быть новому Адаму и Еве?! Их создаст Ковач, причем без всякого глиняного праха, ребер и т. д. Создаст вот из этих, что с бледными напряженными лицами, переводя расширенные глаза с отражений на изображения и обратно, лепят свою обновленную сущность!

Процесс ломает Максим, внезапно прерывая лепку. Он хочет, чтобы выключили камеру, а еще лучше – чтобы ее вообще убрали.

– Максим, не отвлекайся! Камеры нет! Тут вообще никого нет, только ты и Майя!

Окрик повисает в пустоте. Скинув дождевик и, вроде бы, забыв о нем, Майя опять натягивает его на плечи.

– Холодно… – бормочет, хотя по лбу стекают капли пота. Ковач не хочет мириться с происходящим, он пытается вернуть Адама с Евой к активности, продвинуться хотя бы на миллиметр. Не надо взлетать на целый пролет, поднимитесь хоть на ступеньку выше! Тщетно: Майя накидывает на голову капюшон, Максим закрывает лицо ладонями.

Когда лампочка на камере гаснет, Ковача захлестывает раздражение. Он сознательно разрушает собственный авторитет, отказываясь от столов-кушеток, влезает в шкуру больных, рискуя здоровьем ради них, сирых-убогих, а они не хотят идти навстречу! Еще одна попытка расшевелить подопечных заканчивается их уходом (побегом?) из мастерской. Алина разочарованно вздыхает, оператор берется упаковывать технику.

В качестве компенсации – просмотр фильмов из коллекции Ковача. Их немало: парадоксальных, эффектных, призванных убедить в том, что он не пустое место (хотя в душе все равно остается заноза). На экране один больной меняет другого, Алина вполглаза смотрит, что-то помечая в блокноте, а Ковачу хочется еще раз увидеть искры, а лучше – молнию, что сверкнет на экране или прямо тут, за столом. Но вместо этого показывают крупный план Ковача, ему задают вопрос о перспективах метода. Экранный Ковач, на секунду задумавшись, произносит:

– Имеет смысл процитировать Наполеона. Он говорил: я чувствую, что меня влечет к цели, мне самому неизвестной. Как только я ее достигну, будет достаточно атома, чтобы меня уничтожить, но до этого никакая человеческая сила ничего со мной не сделает!

Алина хмыкает:

– Сильно сказано! Ладно, Миша, иди заводи!

– Не хотите остаться? – предлагает Ковач. – Завтра начнем прямо с утра…

– К сожалению, нет времени! – разводит руками гостья.

Занятия опять отменяются, значит, можно употребить коньяку. Сто грамм, двести, за окном темнеет, значит, вскоре надо выпускать Цезаря. С чего, интересно, развылся раньше времени?! Ковач наливает фужер, опрокидывает и, с усилием поднявшись, направляется к собачьему загону.

Полуволк когда-то был взят из приюта, где его готовились усыпить. Чем-то он был похож на Ковача – одинокий, не желающий лизать руку первому встречному, стоящий наособицу. Он признавал лишь нового хозяина (даже к Борисычу месяц привыкал) и служил ему верой и правдой. На первых порах дикая сущность очень пригодилась, сюда заезжали то подвыпившие парни из поселка, то городская урла на джипах, но могучая стать и холодный волчий взгляд быстро отрезвляли незваных гостей. Да и сейчас Цезарь был весьма полезен, во всяком случае, ночных побегов из Мекки еще никто не пытался совершить…

Пройдя вдоль стеночки, дабы не светиться, Ковач приникает к стальной сетке. «Чего, дружище, мечешься? Не любишь нетрезвых? Сам не люблю, всегда считал их слабаками. Но силы не бесконечны, нужны помощники, а Ольга не приезжает! Кто такая Ольга? Замечательное создание, рыженькое, солнечное, а главное, в курсе дела. Сама прошла через кошмар, ей не надо ничего объяснять, короче – она тебе понравится (если приедет, конечно)».

А пес продолжает метаться, не обращая внимания на бормотание Ковача. Взявшись отпирать загон, тот внезапно передумывает.

– Борисыч! – кричит. – Выпустишь, когда все разойдутся!

Уже ночью Цезарь гоняется за ним, непонятным образом выбравшись на свободу и норовя вцепиться зубами в зад. Когда же Ковач скрывается в мастерской, кидается на дверь так, что та прогибается. Это не полуволк, настоящий полумедведь, он сейчас высадит деревянную дверь или ее проломит! Ковач мечется по мастерской, однако окошки маленькие, через них не выберешься! Под стол забраться? Так разыщет же, псина безжалостная, и сожрет! Остается одно: шагнуть на другую сторону зеркального стекла. Там, в зазеркалье, ты станешь недосягаем, стопроцентно себя обезопасишь!

Ну? Смелее, тебя не может сбить с пути какой-то жалкий пес! Да, его зовут Цезарь, но ты-то Наполеон! Никакая человеческая (а также нечеловеческая) сила не в силах сбить тебя с пути! Что?! Зеркало металлическое?! Не может быть, потрогай и убедись – оно будто из воска, ты легко сквозь него пройдешь! Ковач трогает блестящую поверхность – ба, и впрямь мягкий воск! А тогда шагнем вперед, чтобы ускользнуть, ведь оскаленная собачья морда уже всунулась в образовавшийся пролом. Теперь рычи, сколько хочешь, исходи пеной, а меня не достанешь! Пробравшись в мастерскую и опрокидывая мольберты с бюстами, Цезарь кидается на зеркало, но тщетно – для него граница на замке…

Вскоре Ковач забывает о собаке, слишком много интересного по эту сторону стекла. Что там маячит на горизонте? Ага, Пироговка! А следующее строение? Надо же, Шепетуха! Дурдома всея Руси, равно как и забугорные психлечебницы, расположились рядком, создав улицы, кварталы, что, в свою очередь, слилось в город. Да какой огромный, прямо Нью-Йорк или Токио, что, вообще-то, соответствует мировой статистике. Сам же утверждал: если собрать всех умалишенных в одном городе, образуется крупнейший мегаполис планеты. Но, поскольку мы прячем психов по темным чуланам, их вроде и нет. А они есть! Вон, высунулись из окон и машут руками – кому, интересно?

Оказывается, ему! Весь огромный город таращится из окон, приветствуя Ковача. Если присмотреться, правда, дома похожи на многоквартирные склепы, где проживает (проживает?!) понятно кто. Насельники, машущие руками и платочками, кивают: мол, угадал, так и есть! Но ты же избавишь нас от тяжкой участи? Давно тебя ждем!

– Нет-нет! – машет руками Ковач, панически озираясь. – Я вижу: вы живы!

– Ошибаешься, избавитель! – кричат из одного окна. – То есть искупитель!

– Он Наполеон! – кричат из другого. – А мы – его армия! Вперед, на Москву! Или куда там?! Ага, на Берлин!

Вот незадача! С удовольствием вернулся бы назад из мертвого города, да как вернешься, если Цербер-Цезарь ждет, облизываясь?! Ковач сам сделался пленником амальгамы, впрыгнул в нее, не включив мозги…

По счастью, в конце улицы ждет съемочная группа: Алина, Миша, и камера уже установлена, и осветительные приборы расставлены. Алина с улыбочкой усаживает Ковача в кресло, садится рядом и сует микрофон.

– Ну, давайте!

– Что давать?!

– Вещайте о перспективах метода. Намерены ли вы заняться вот этими, что едва из окон не вываливаются от восторга?

Ковач мнется.

– Я бы с радостью, да боюсь…

– Боитесь?! Тогда о чем с вами говорить?! Мы его собрались по Би-би-си показать, вообще устроить мировую премьеру, а он бояться вздумал! Миша, заводи!

Телевизионщики сворачиваются, грузят аппаратуру в «Форд-Транзит», а Ковач бегает вокруг, растерянно бормоча, мол, меня не так поняли!

– Да правильно мы все поняли! – отмахивается Алина. – Тоже мне, Наполеон нашелся! Миша, поехали!

Автобус исчезает за поворотом, а в воздухе повисает звенящая тишина. Люди в окнах одновременно замолкают, будто что-то осознали. А затем начинают вываливать на улицу, чтобы вскоре образовать гигантскую толпу. Они движутся с разных сторон, молча, но намерения прекрасно читаются на лицах. Они его уничтожат! Разорвут в клочья, и ему, увы, некуда деться!

3. Адам и Ева

Переход на ночные сеансы меняет жизнь, обрекая здешних обитателей на бессонницу. Начинается действо по обычному графику, но с заходом солнца не заканчивается, как раньше, длится до глубокой темноты и может затянуться до утра. Казалось бы, мне-то чего не спать? С Максимом работают нечасто, так что отдыхай, набирайся сил! А сон не идет. На потолке сполохи от ртутного фонаря, что всю ночь заливает светом пустынный двор, из угла слышно тихое сопение моего поднадзорного. Он без препаратов, пьет лишь снотворное и, по счастью, спит. Я же не сплю, даже от имована лишь тупая тяжесть в голове, то есть мозг не отдыхает и вскоре перегреется, как работающий круглые сутки утюг. «А ну-ка, не жалуйся! – одергиваю себя. – Ковач тоже не спит да еще и работает как зверь!» Но то Ковач, ему положено, – у него, похоже, сам организм сделан из иного, не биологического материала. За ночь он может выпить с десяток чашек кофе – без молока, без сахара, черного, как деготь, на чем и держится. Может раз-другой выйти по нужде; может не выйти – у него будто меняется физиология: обычный метаболизм остановлен, и энергию черпают из воздуха. Говорят, есть люди, что годами обходятся без пищи, питаясь напрямую от солнца; вот и здесь напрямую, главное – вовремя кофе подать.

Насчет кофе распоряжается Ольга, приехавшая в начале осени. Молодая, она еще может бодрствовать сутки напролет – в отличие от Борисыча, что частенько клевал носом, случалось, и со стула сваливался. Но тот неделю назад уехал, оставив Ковача и Ольгу тет-а-тет с теми больными и опекунами, кто еще не разъехался. А осень между тем вступает в свои права, над поселением на бреющем полете скользят набухшие влагой облака, и пронизывающий ветер срывает с дуба последние листья.

Стараясь не шуметь, поднимаюсь и подхожу к окну. Пустынный двор залит мертвенным светом, но Цезаря не видно – новый график обрек полуволка на заточение. Ночь, тишина, кажется, здесь все вымерло, однако это обманчивое ощущение. В угловом строении, где располагается мастерская, из-за плотных занавесок пробивается свет, значит, кипит работа. В зеркалах сейчас отражается чье-то лицо, увы, вряд ли счастливое. Страдальческое, скорее, и это – необходимый элемент процесса. Так, во всяком случае, объясняет великий и ужасный; и я соглашаюсь, мол, да, без прохождения через боль – никуда. И без прорыва в создании портрета – рисованного ли, скульптурного, – не обойтись, вот почему мы ждем. Все, кто здесь находится, чего-то ждут, и не факт, что наши мучения менее сильны, чем душевные корчи тех, с кем работает Ковач.

«Эй, не сравнивай! – опять себя приструниваю. – Ты и представить не можешь степень их мучений!» Но что-то внутри возражает: «Теперь – могу! Мы настолько слились с ними, сделались их отражениями, зеркальными двойниками, что уже можем их понять и почувствовать…»

В окно видно, как из кухни выскальзывает Ольга с накрытым полотенцем подносом. Ага, очередная порция кофе! Она огибает висящую на ветке кожаную грушу, мокрую от недавно пролившегося дождя, чтобы вскоре скрыться в мастерской. Вовремя ты появилась, девочка, а то ведь торможение какое-то началось в конце лета, топтание на месте. И вдруг – это рыжее создание возникает! На Ковача это подействовало как кофе тройной крепости, сразу энергии прибавилось. Мы – кто? Страждущие, что стоят с протянутой рукой, дескать, помогите убогим! И Борисыч бывший страждущий, а тут все-таки коллега, есть с кем посоветоваться, провести консилиум, наконец, поплакаться в жилетку. Не исключено, тут что-то еще, только какое дело нам до вашей личной жизни? У вас она хотя бы есть, а вот ваши подопечные напрочь лишены и личной, и любой другой жизни!

Сегодня ветер, из-за чего требуется накинуть плащ перед выходом во двор. Накидываю, выхожу, чтобы полной грудью вдохнуть ночной воздух и поднять глаза к небу, к сожалению, затянутому облаками. В ясную погоду я часто смотрю в ночное небо, сияющее мириадами звезд, среди которых без труда разыскиваю Бетельгейзе. Да-да, специально когда-то листал звездный атлас и навсегда запомнил эту «альфу Ориона», где собирался после смерти пребывать Максим. Господи, когда это было?! Он и сам-то давно забыл про свои посмертные гороскопы, а вот я – не забыл! Моя память почему-то сохраняет разнокалиберный бред, выдаваемый нездоровым мозгом, я могу по годам и месяцам расставить многочисленные завихрения, правда, не понимаю: кому это надо? Даже Ковачу не надо, он отмахивается и говорит, что искать тут некие первопричины – чушь собачья, размолотая в мелкое крошево душа сама найдет точку сборки, главное – ей помочь!

Вопрос: где обретается эта самая точка? Недавно Максим озвучил странную (мягко говоря!) мысль о том, что если кто-то психически воскресает, то один из близких уходит в мир иной, то есть – умирает в буквальном смысле! Именно так произошло с Борисычем, которого Ковач когда-то вытаскивал с большим трудом, портрет почти не продвигался. И вдруг прямо на сеансе звонит мобильный – приходит сообщение о кончине старшего брата! Такая новость, по идее, выбивает из колеи, обрушивает хрупкое душевное равновесие, когда все труды насмарку! Но получилось ровно наоборот. Замкнувшись на несколько часов, Борисыч на глазах обретал здравость, избавляясь от навязчивых мыслей, пугающих видений, через неделю его было не узнать.

– Что ты хочешь этим сказать?! – спросил я.

– Ничего, – усмехнулся сын, – это вообще не моя идея – Ковач рассказал. А еще был случай, когда любимая собака одного пациента внезапно лапы отбросила. Ее на сеансы приводили, и псина, похоже, взяла болезнь на себя. Хотя мне лично такого не хочется.

– Чего не хочется?! – едва не вскрикнул я.

– Того самого.

Разговор ошарашил, заставив усомниться в здравости самого гуру. Но в дальнейшем я привык к этой мысли, – гнал ее от себя и в то же время думал: может, здесь и кроется выход из лабиринта?

Про Максима беседуем с Ольгой, когда та выходит из мастерской с пустым подносом. По ее словам, сын по-прежнему неконтактный, частенько замыкается в своей ракушке, пробиться трудно. Понятно, Ковач продолжает осаду крепости, но когда над башней взовьется победный флаг – неизвестно.

– А он взовьется? – спрашиваю. Ольга отвечает: «Должен», правда, без уверенности в голосе.

– Можно сигарету? Вообще-то я не курю, это чтобы не спать…

Прикурив, Ольга закашливается.

– Есть одна идея… – произносит после паузы.

– Какая?! – моментально откликаюсь (тут любая идея – в кассу!).

– Пока не хочу говорить. Ему нужна помощь, вот что я знаю. Один он не справится.

Вот и мы считаем, что не справится, так что давай, родная, помогай. У тебя вроде иной статус, но мы чувствуем – ты одна из нас, горемычных, ты не предашь.

История Ольги хорошо известна, как и другие здешние истории – ими охотно делятся, вроде как пересказывая фильмы ужасов из собственной жизни. Они с матерью должны были несколько лет слушать часы с кукушкой, что тикали в груди больного человека. Отец возвращался из Пироговки с мешком таблеток; и сами их покупали постоянно, а утихомирить кукушку не могли! Тогда-то Ольга, начавшая учиться на стоматолога, внезапно приняла решение перевестись на психиатрию. Целая психбольница не могла выправить мозги экс-декоратору, она же горела желанием горы свернуть, победить страшную хворобу! Увы, то были иллюзии молодости. Опекая отца в больнице, Ольга искала любую зацепку, чтобы притормозить медикаментозную пытку, – а ей по рукам! А ей увольнением грозят, заодно диплома обещая лишить! Дальше – приезд Ковача, последняя надежда и закономерное разочарование, в итоге – едва сама в депрессию не свалилась. Лишь год спустя, когда получила от Ковача приглашение, тьма отпустила; жаль, отцу уже было не помочь. Вопреки нарастающим дозам кукушка куковала все громче, замолкнув вместе с сердцем.

Ольга удаляется в кухню, я же слоняюсь по двору. Когда приближаюсь к вольеру, во тьме вспыхивают зеленоватые огоньки и слышится рычание. «Извини, дружище, ошибся адресом – на самом деле я хочу в другое место. И пусть туда запрещено заходить во время сеанса, я все же зайду». Направляюсь к мастерской, стараясь не шуметь, проникаю в предбанник. Дверь, по счастью, приоткрыта, я приникаю к щели и вижу спину, обтянутую желтой рубашкой. На рубашке – темные пятна, это испарина, хотя в мастерской нежарко. Тут даже отопления в нет, но физически ощущаешь зной. Господи, откуда эта энергия?! Когда Ковач чуть сдвигается, становится видна ростовая фигура из пластилина, это Байрам. Сам прототип вне поля зрения, слышно лишь тяжелое дыхание; когда же шлепают по лицу скульптуры – доносится вскрик.

– Больно… – скулит Байрам.

– Так и должно быть… Должно быть больно!

Еще энергичный шлепок, еще вскрик, после чего Байрам вскакивает и мечется по мастерской.

– Осторожнее, портреты! Знаешь, сколько в них вложено труда?!

– Не знаю я ничего! Отпусти, шайтан!!

Пауза, затем пластилин начинают оглаживать.

– Во-первых, я тебе не шайтан. Я – твой врач. Во-вторых, присядь! Слышишь, что говорю?!

Приходится встать, чтобы силой усадить мечущегося парня на место.

– Успокоился?! Все, теперь твоя очередь, работай сам.

Пока парень лепит, потная спина тяжко вздымается (мастер вовремя взял паузу). Внезапно звучит вопрос:

– Не спится?

Я вздрагиваю – кажется, Ковач видит затылком. Или моя физиономия отразилась в одном из зеркал? Я бормочу извинения, но тот машет рукой:

– Ладно, садитесь, если пришли…

Некоторые зеркальные поверхности расположены напротив друг друга, и кавалькады отражений убегают в бесконечность, пробуждая воспоминание об одном из глюков Макса. Подобной хитростью он путал своих наблюдателей, что должны были попасть в зеркальный тоннель и там пропасть. Тоже эпизод прошлой жизни, хотя… Так ли она отличается от нынешней? В личном космосе этих несчастных время останавливается, это не стрела, летящая в будущее, а кружение по замкнутому кругу, где меняются нюансы, а искаженная сущность остается. Вот я теперь – Джекил, в минуты обострений становлюсь Джеком-потрошителем, но это лишь вариации старой темы безумия, очередная аранжировка мелодии ада…

Вдруг обращаю внимание на то, что фигура Байрама (сколько же пластилина на нее ушло?!) уже основательно проявлена, в ней явно проглядывают черты прототипа. А вот бюст Максима, отставленный в угол, лишен уникальных черт, из первоначального яйца вылезает лишь намек на личность. Тут же тянет спросить: почему одним бюст, а другим – чуть ли не конная статуя? Но я не спрашиваю, не мое дело лезть в процесс, в котором не смыслю. Мое дело – наблюдать (если пустили в святилище) за мучениями черноволосого парня, по чьему лбу стекают струйки пота.

– Не могу больше… – бормочет Байрам.

– Еще несколько минут – и закончим.

Внезапно Ковач берется рассказывать о библейском Иакове, посчитавшем, что его брат Иосиф мертв. Иаков впал в страшное отчаяние, он везде искал брата, не находил и в конце концов решился на абсурдный шаг. Он начал лепить брата из подручной глины, пока подлетевший ангел не остановил его. «Почему не надо лепить?! – удивился Иаков. – Мой брат умер, я хочу хотя бы в таком виде возродить его!» И ангел ему сказал: «Твой брат жив, ищи его».

– Так в вашей Библии написано? – спрашивает Байрам. – Тогда мне запрещено это слушать, у нас в Коране все иначе.

– Вообще-то это написано у Томаса Манна… Дело в другом: надо дойти до крайней степени отчаяния, чтобы заниматься тем, чем мы с тобой занимаемся!

«Не слишком ли? – думаю. – Судя по судорогам на физиономии Байрама, парень и так дошел до ручки, явно требуется пауза…»

Впрочем, не мне решать, кому что требуется: как бог даст, иначе говоря, а также его апостол Ковач. Процесс не стоит на месте, движение есть, жаль, двигаемся наощупь. Все вообще зыбко, не выверено, как говорят театралы – на кураже. Помнится, Эльвира частенько говорила, мол, не была готова к роли, вытащила ее на кураже. Зато как сыграла! Звездное исполнение, публика стоя аплодировала! Вот и здесь чувствуется отчаянное «авось», что должно привести к успеху. Но… «А вот никаких “но”!»

На следующий день пора пополнять съестные припасы. В отсутствие Борисыча за продуктами выезжал сам Ковач, но тревожить его после напряженной ночи рука не поднимается – руль «буханки» доверяют мне, в помощницы дают Катерину. Когда собираем списки с заказами, во двор выходит Ольга и просит приобрести наборы для грима, если попадутся.

– Вряд ли попадутся… – говорю скептически. – Тут пластилин с трудом нашли, а грим – сами понимаете…

– Мне очень нужно! – настаивает девушка. – Я заказала эти наборы, но посылка пока не пришла, а время – уходит!

Здесь она права: время бежит, точнее, несется вскачь, не успеешь оглянуться – белые мухи полетят. Поэтому я клятвенно обещаю перерыть полки здешних «сельпо», подозревая: это нужно для реализации новой идеи. О самой идее не спрашиваю (боюсь сглазить) и вскоре выруливаю за пределы нашего «хутора».

Перед холмом въезжаем в низину, заполненную туманом. Вокруг молочная дымка, свет фар едва ее пробивает, так что движемся еле-еле, то и дело скатываясь с осклизлой грунтовки на обочину. «Буханка» подпрыгивает на кочках, старенький движок ревет, надрываясь; кажется, еще чуть-чуть, и механизм не выдержат, мы встанем – и ни с места! И тут же догоняет: то же самое сейчас происходит в «Мекке» – такой же туман скрывает судьбы тех, кто сюда приехал, ведомый последней надеждой. И продвижение вперед точно такое же, с надрывом, на повышенных оборотах…

– Вы слышали о том, что здоровье наших подопечных обретается ценой чужой смерти?

Мой вопрос звучит странно. Зачем я его задаю?!

– Чьей смерти?! – удивляется попутчица.

– Чьей-то. Скорее всего – одного из близких людей. Например, если мой Максим выздоровеет – умру я. Конечно, могла бы умереть моя бывшая супруга, но она вряд ли согласится.

– Не понимаю… Почему кто-то должен умирать?!

– Так утверждает наш врач. И знаете, я готов!

Катерина молчит. Туман обволакивает машину, проникая внутрь влажными струйками; когда он рассеивается на вершине холма, она произносит:

– Наверное, я тоже. Это неправильно, конечно, так не должно быть… Но я готова.

Будь здесь сторонний наблюдатель, он бы счел нас не опекунами, а пациентами, причем с тяжелой формой расстройства. А если бы он наши дебаты про воскрешение послушал?! Узнал бы, как я сознательно сворачивал себе мозги? Тут уж точно набрали бы номер и сдали бы в известное учреждение. Парадокс в том, что наблюдатели нам не указ, это персонажи из параллельного мира. В нашем мире – свои законы, и, если вы их не познали, идите к черту!

«Буханка» набивается продуктами под завязку. Далее ищем заказанный грим, натыкаясь на искреннее недоумение торговых работников. «Да у нас отродясь его не водилось!» – «Может, завезут?» – «Ага, лет через двадцать, когда театр построят!» Местные опознают «хуторян», отпускают шуточки, задают ехидные вопросы, и вскоре поиски сворачиваются: извини, Ольга, воплощение твоей задумки пока откладывается…

Между тем становится холоднее, жизнь замирает, и желтых листьев во дворе – все больше. Лишь в мастерской – вопреки умирающей природе – жизнь продолжается, делаясь с каждым днем все более лихорадочной, в буквальном смысле разогревая обстановку. Чаще других Ковач берет Майю с Максимом, повторяет парный сеанс. Первый блин, в присутствии TВ, вышел комом, а вот второй продвинул обоих, что вообще-то удивляет. Привыкший, что сын упирается как баран перед закланием, наконец-то вижу активность, а главное, метаморфоза бюста! Безликий и аморфный, тот обретает конкретные черты, и из яйца возникает лицо. Радует ли оно? Нет, лицо мрачное и унылое, в нем мука и страдание, но оно – есть! И рисунки Майи выдают что-то настоящее, та выбралась из плена «черного квадрата» и делает подступы к созданию автопортрета. А главное, в паре они вроде как подпитывают друг друга – Ковач интуитивно нащупал прием, чувствуя нехватку энергии. То, что он из железа, иллюзия, человеческие силы всегда имеют границы…

Вчера, например, он уснул во время сеанса, что-то бормоча про Адама с Евой, мол, я обязательно должен их вылепить! Оказывается, это давняя идея фикс, из наших больных он хочет ни много ни мало создать новое человечество, лишенное родовых травм и родимых пятен!

– Не много ли на себя берет? – спрашиваю Ольгу (это она докладывает про идею фикс).

– Если не ставить больших целей – и малого не достигнешь. Главное, ему помогать.

– Знаете – как?

– Не знаю, но попытаюсь. Пришла посылка, попробую кое-что сделать…

И вот первая попытка использовать театральный грим, чему Ольга обучилась еще за кулисами Пряжского драмтеатра. С Максом занимаются «соло», подпорка в лице Майи отсутствует, и сын напрягается: зрачки расширены так, что не видно радужки. Казалось бы, самое время расслабиться, а чернота не проходит, и лицо потряхивает мелкой дрожью. Ольга не кисточками и тампонами работает, как профессиональные гримеры, – пальцами, когда зеркало души ощущаешь тактильно, и, как я вижу, ей через контакт передается чудовищное напряжение.

– Тише, успокойся… Сейчас сделаем из тебя солнышко – будешь сам светиться и другим свет давать!

Она сооружает что-то вроде клоунского макияжа, когда вместо привычного облика возникает неожиданный, сбивающий стереотипы образ. Поначалу солнечная раскраска не в силах скрыть болезненные гримасы (у Макса натуральный тремор лица!), но вскоре умелые и нежные пальцы успокаивают бурю на физиономии.

Прихлебывая свой «деготь», Ковач молча наблюдает.

– Кажется, работает… – произносит задумчиво. Я помалкиваю, а Ольга, с облегчением вздохнув, говорит:

– Ладно, иди. Грим не стирай, походи с ним до вечера.

Это еще одна подпорка, залог того, что струна не порвется и мелодия прозвучит. До вечера Макс несколько раз подходит к зеркалу, вглядывается в себя, даже пытается что-то подправить. А потом вдруг выходит из комнаты, и я вижу в окно, как он беседует с Майей, указывая на свою физиономию. Не знаю, в чем тут соль, но Ковач прав: это – работает!

Ольга полностью отдается процессу, гримируя на кухне желающих. Чтобы упорядочить прием, составляется график, и тут поселение облетает известие: кто-то устроил разор в мастерской! Ковач в кои веки отправился передохнуть, дверь не запер, а теперь извольте радоваться: бюсты сброшены на пол, портреты исчерканы, на зеркалах – следы ударов (хорошо, те из железа).

В очередной раз двор заволокло туманом, и из белой пелены то и дело кто-то выныривает и тревожно вопрошает:

– Слышали, да? Кто же это, у кого рука поднялась?!

Мы по очереди посещаем место святотатства. Ущерб не бог весть: бюсты можно подправить, портреты тоже подлежат реставрации. Тут не Эрмитаж, паники, как после атаки на рембрандтовскую «Данаю», быть не должно; а паника – есть! Что-то сдвигается в нашем мирке, нарушен фундаментальный ход вещей, и в воздухе повисает невысказанный вопрос: что теперь будет?!

Тревога усиливается из-за того, что Ковач заперся у себя в доме и никого не хочет видеть. А тогда – все претензии к Ольге; и все вопросы к ней, потому она и сидит на кухне, где на время прекратили кашеварить. Как всегда, никто ничего не видел, зато соображений – масса. Виноваты те, кому места не досталось, кто мотается сюда из райцентра! Нет, виноваты другие, кого Ковач не берет, люди устали ждать у моря погоды! А еще звучит рефрен, мол, оттого безобразия, что даром всех селите! И денег за сеансы не берете!

– Чем же это плохо?! – поражается Ольга.

– Всем! Известно же: задаром ничего не делается! Главное, мы готовы платить, так ваш не берет! Какие-то французы ему платят, да кто их видал, этих французов?!

Кто-то вынимает деньги, пытается всучить Ольге, но от того ход вещей не возвращается в нужное русло, напротив – еще больше искривляется. Если честно, от французского гранта почти ничего не осталось (знаю со слов Борисыча), а ведь надо оплачивать счета за электричество. И налог на землю требует оплаты, да и выезжать в поселок нужно, а в сарае – последняя канистра бензина! Грубая материальность, вроде бы изгнанная из нашего обиталища духа (не святого, но все-таки!), вдруг заполоняет пространство, и диктует, как жить. И то, что Байрама вскоре вычисляют как виновника разора, положения не спасает. «Мекка» пошла вразнос, и на парня набрасываются со всех сторон, мол, из-за таких дебилов мы и томимся в очередях! Кто он вообще такой?! Гражданин другого государства, пусть отправляется к своим узкопленочным! Байрам выглядит жалко, как зверек затравленный, даже отказывается от грима, который порывается сделать Ольга. И правда – зачем? Гримируй – не гримируй, а отвратительное мурло этого мира обязательно проявится…

Очередь начинает таять, даже упертые понимают, что вряд ли дождутся приема. Одни ругаются, другие грозят жалобу накатать куда следует, главное, двор медленно пустеет. Летом в гостевом доме вечерами горели все окна; теперь половина не горит. А еще – визит проверяющего из райздрава, что явился отреагировать на. Кто просигналил, уже не докопаешься, да и смысла нет: рослый чиновник в кожаном плаще в любом случае проверит факты и сделает надлежащие выводы.

– По-моему, вы их заранее сделали, – говорю. Я лезу на рожон из жалости к Ольге, на той совсем лица нет. И тут же слышу: а на каких, мол, основаниях вы сами тут пребываете? Временная прописка есть?! Далее вопросы буквально выстреливают: а лицензия имеется? А разрешение на предпринимательскую деятельность? Говорю, что здесь не занимаются бизнесом, а в ответ ухмылка: дескать, ага, не занимаетесь! Прокуратура еще проверит, что за портреты вы тут лепите!

Но самое мучительное – вербальный расстрел, что ночью устраивает сын. Макс не слепой, видит, что происходит, и с каким-то болезненным сладострастием вопрошает: «Ну, я же тебе говорил, чего стоит этот мир?! И чего стоите вы, жалкие прагматики, умеющие только локтями работать и поливать грязью друг друга?! Помнишь, я писал про клебсиелу, что распространяется в коллективном теле человечества, дабы уничтожить нас, как вид? Так вот ее действие – налицо, она поразила и тела, и души, а главное – этого вида не жалко!»

И что тут возразишь? Мы встаем на котурны, рассуждаем о жертвенности, дескать, готовы в небытие уйти ради здоровья ближних, а на самом деле – жертв не требуется. Нужны лишь бабки, именно в них все упирается, это горючее жизни, заодно ее мотор, а также альфа и омега.

– Ты в курсе, – продолжает пытку Максим, – из-за чего наш каратист мастерскую разорил?

– Сорвался парень, – говорю, – бывает…

– Ему не нравилось, что наше обиталище кто-то Меккой назвал. Ведь для него Мекка не образ, это – святыня. Выходит, Байрам думает иначе, он – другой!

– И что?

– А то. Вы не терпите других, вы их готовы в асфальт закатать и на ноль помножить! Но надо ли тогда возвращаться в ваш мир?

И тут я переключаюсь, вроде как в голове что-то щелкает. Привыкший к бредовым измышлениям, я всегда делал скидку на воспаленное состояние мозга, дескать, мели, Емеля… Но сейчас-то все иначе! Нет тут бреда, это позиция, и сдвинуть с нее Максима будет крайне сложно!

За окном раздается собачий вой, наверное, Цезарь увидел в просвете облаков ночное светило. Встав с кровати, приближаюсь к окну и вижу полуволка, сидящего посреди двора с задранной кверху мордой.

– Значит, тебе приятнее в своем мире? – спрашиваю.

– Скорее, привычнее.

– И ты не хочешь обратно? Я видел твое новое лицо – оно может быть другим!

Пауза длится долго, за это время Цезарь, прекратив выть, успевает вернуться в вольер.

– Не знаю, у меня пока нет ответа…

Слова Максима вспоминаются, когда возвращается Борисыч. Да как возвращается: во двор закатывает черный лимузин, из него выскакивает наш «завхоз» и спешит распахнуть дверцу, чтобы подать ручку пышнотелой мадам в манто. Выбравшись наружу, та с подозрением озирает двор. Шофер, крепкий мужик с мощным загривком, вынимает из багажника два объемистых чемодана, после чего помогает выбраться из салона закутанной в плед девушке. Анемичная, с абсолютно неподвижным бледным лицом, та напоминает робота.

Размещают приезжих в пенатах Борисыча, он уступает дамам жилье с удобствами.

– Это кто? – спрашиваю, когда гости скрываются в доме. – Ваша родня?

А Борисыч, утерев лоб, отвечает, что эти – важнее родни! Гораздо! Оказывается, мадам Глушко (фамилия приехавших) может серьезным образом помочь, точнее, вытащить из финансовой ямы, в которую мы вот-вот свалимся. Да что там – мы буквально на краю пропасти! Кончилась спонсорская помощь, причем навсегда! С этими словами Борисыч вынимает из кармана бумажки и машет перед носом.

– Вот факс из Франции! А вот перевод на русский, где черным по белому написано: нет возможности оказывать финансовую поддержку проекту!

– Но вы же знаете его принципы, – говорю. – Он – не согласится!

– У любого принципа есть исключения! Тем более, тут не требуют полного восстановления, то есть до катарсиса доводить не нужно.

– Как это?!

– Пусть хотя бы говорить начнет, она ведь год молчит!

– А дальше что?

– Дальше замуж выдадут. Это вообще не наша забота, главное, мы выживем!

Шофер загоняет лимузин под навес, ветошью протирает дверцы и бампер от налипшей грязи. Шикарный автомобиль смотрится здесь чуждо, это посланец другого мира, в котором царят деньги. И этот посланец сигналит: мол, будете-будете оживлять робота, куда денетесь? Плясать вприсядку станете, если потребуется!

– Виктор Георгиевич, конечно, гений, – продолжает Борисыч, – он в своем мире живет. Но нам-то надо думать о бренной жизни!

Беседуем под облетевшим дубом, на леденящем ветру. Подняв воротник, бросаю взгляд на наше окно, где замечаю смутный силуэт. «Все видишь, Макс? Такова жизнь, ты прав, она абсурдна и безжалостна, ей нет дела до твоих уникальных мозгов, ведь кого-то надо выдать замуж, а значит: стоп, машина!» Внезапно обдает холодом, наверное, от ледяного ветра; или это мое отчаяние – ледяное? Рвались вперед, карабкались, ползли, и вот, в двух шагах от цели все повисает на волоске! «Мекка…» – всплывает ни к селу ни к городу. Кажется, эту самую «Мекку» трясет, как во время землетрясения, она содрогается от подземных толчков и вот-вот провалится в тартарары…

Я не раз представлял, как Макс выбирается из кокона, в котором пребывал долгие годы. Вылезает, отряхивая остатки хитина, озирает давно забытый мир – неказистый, грязненький, местами загаженный до предела. Да только другого-то не дано! А значит, расправляй обретенные крылышки и лети, пусть на бреющем полете, отринув мечты о полетах под облаками. Но тут выходит некто, говоря: мол, как это – не мечтать про облака?! Летать – так на сверхзвуковых скоростях, вы же Адамы и Евы, ни больше – ни меньше! Ваши гены дадут начало новому человечеству, вы – лучшие! Ты по наивности зажигаешься смелой идеей, мысленно хлопая в ладоши: да-да, так и будет! Ведь некто – особенный, выдающийся, из тех, кто любые сказки делает былью! Поможем ему, подтолкнем процесс, создадим культ, если потребуется; тогда и нас, быть может, отметят, как основателей и родоначальников. А потом понимаешь: это – динамо. Все – как у всех, как всегда и везде. А всякие коллайдеры, из недр которых выйдут Адамы и Евы, – чушь и бред, и, хотя ты уже согласен на синицу в руках, тебе ее не дают, мол, нечего было губу раскатывать!

Ситуацию разрешает марочный коньяк из загашника; хотел подарить Ковачу, но вот – пригодился самому. Выпивка натощак сносит голову, хочется рвать и метать, как Байраму, мстившему за поруганную святыню. Я тоже хочу мстить этому миру, что оскорбляет меня ежечасно, втаптывает в грязь и указывает место, дескать, твой номер – шестнадцатый! Проколоть шину у лимузина? Запустить бутылку в вечно зашторенные окна мастерской? Но все это мелко, пошло и, если разобраться, ужасно. Добив коньяк, швыряю пустую бутылку под дуб и поднимаюсь к себе, чтобы упасть на кровать и провалиться в очередной кошмар…

* * *

Однажды утром, выглянув из окна, вижу белесое покрывало на земле. Еще не снег – иней, но все равно предвестие скорой зимы, изгнавшей отсюда большинство обитателей. Летом во дворе была толчея, все чего-то готовили на открытой кухне, что-то обсуждали, а тут – тишина и пустота. На покрывале виднеются темные точки – это следы Цезаря, что ночью носился по двору; рядом чернеют человечьи ступки, их оставил Борисыч, когда под утро возвращал пса в вольер. Ветви облетевшего дуба тоже покрыты белым, как и подвешенная к суку груша – она так и осталась висеть, хотя Байрама давно увез прилетевший из Ташкента опекун. Почти все уехали, лишь несколько семейств осталось ждать непонятно чего.

Во двор выходит водитель черной машины, что стоит под навесом, смахивает иней со стекол, залезает внутрь, чтобы включить двигатель. Но звука не слышно – виден лишь дымок из выхлопной трубы. Теперь жди толстую тетку в манто, что вскоре усядется в автомобиль и укатит до самого вечера. Куда они уезжают – неизвестно, Катя говорит: в райцентр и еще дальше, в большой город, где есть рестораны, парикмахерские и массажные салоны. Отвыкшая от городской жизни, я не верю, что все это вообще есть, зато вижу, как под вечер лимузин заруливает обратно, и тетка (кажется, по фамилии Глушко) с трудом вываливается наружу. Она пошатывается и до крыльца добирается, опершись на водителя, который затем возвращается, чтобы вытащить из багажника кучу пакетов и контейнеров. Это – для дочери Амалии, что весь день сидит на чипсах, лишь вечером может отвести душу, насладившись ресторанной жратвой. Амалия – великий немой, как называет ее Ольга, с момента приезда та не произнесла ни слова; да и выглядит как натуральная мумия. А кто у нас призван оживлять мумии? Правильно, волшебник Ковач, который и занимается этим с утра до вечера, отодвинув в сторону остальных. Как утверждает Катя, это временно; и Ольга говорит то же самое, но я все равно не нахожу себе места. Да, «дорожные знаки», что окружали меня (долго окружали!), исчезли, будто пыль, какую стряхивают с одежды; и крысы с желтыми глазами куда-то пропали; и Капитан, ненадолго возвратившись, вынужден был с разочарованием собрать пожитки.

– Извини, – сказала во время последнего визита. – Но больше я тебя не намерена терпеть!

– Что ж так? – отозвался этот гад (еще обижаться вздумал!). – Мы с тобой столько времени провели, нам было прикольно вдвоем…

– Ага, прикольно! Ты – ужас, летящий на крыльях ночи, провокатор и злодей! Так что давай, собрал вещички – и на выход!

Тот высказался, мол, фиг бы ты меня без Ковача победила, это его заслуга, но – убрался восвояси, и больше я его не слышала. Что еще исчезло? Зеленый дождевик вместе с радиоактивными дождями, что якобы должны обрушиться на меня и лишить возможности родить Бога. То есть дождей я больше не боюсь; а вот касательно Бога – не могу сказать, что идея разонравилась. Иногда она представляется чушью, детской выдумкой, иногда – очень греет душу. Я ведь отлично помню всех без исключения гадов, попавшихся на жизненном пути, не только Капитана. А Степаныч, желавший увезти в Мухосранск? А ремонтник с цыплячьей шеей, что пытался изнасиловать? А медсестра, что водила меня как собаку, на поводке? Никто не забыт, ничто не забыто, в том числе одноклассники, которые издевались надо мной, и всем нужно воздать по трудам. А как воздать, если я по-прежнему никто и звать никак? Только при поддержке страшного божества, которое сама рожу, сама воспитаю, и он, как Цезарь, что беспрекословно слушает хозяина Ковача, порвет их в клочья!

«Стоп-стоп! – борюсь с подобными мыслями, – Были же на твоем пути нормальные люди, да что там – прекрасные люди! Помнишь Сюзанну? Та ведь не отвернулась от тебя, Штрауса тебе играла и Мусоргского! А арт-терапевт из клиники доктора Карлова? Тоже человечная женщина, какие тут могут быть клочья?!» Но пока человечность не может перевесить мерзость, бездушие и глумление, какие я повидала, – не может, и все!

А главное, я по-прежнему живу в обнимку с Его Величеством Одиночеством. Вокруг меня, как раньше, кокон, и вопреки всем усилиям, в том числе волшебника Ковача, я пока не могу из него выскочить, заключена в него, как полуволк в свой вольер, только хозяина, что выпустил бы на прогулку, – нет. Может, погулять самой? Выбежать во двор, пока там лишь водитель, и закружиться, раскинув руки, по покрытому белым инеем двору?

Только поздно, на пороге Глушко, она направляется к автомобилю. Следом в дверях возникает закутанная в плед Амалия; обернувшись, Глушко-старшая что-то говорит, но дочь – в позе статуи, даже не кивнет. По словам Кати, Глушко богаче нашего Эхнатона будет, у нее в Москве целая сеть бутиков имеется. И когда она стала разводиться с мужем, Амалия сделалась разменной картой в тяжбе за имущество, а также поводом уесть и обесчестить противную сторону. За Амалию судились, ее похищали, прятали в снятых квартирах и не заметили, как в один прекрасный момент уже подросшее дите замолчало. Вроде как отказал речевой центр, плюс ритуалы появились, например, Амалия разукрашивала себя, делаясь похожей на актрису театра кабуки. Она и тут злоупотребляет косметикой, даже сейчас, несмотря на ранее утро, успела соорудить себе лицо-маску. Странно: ее косметическое творчество почему-то отталкивает, даже пугает. А вот когда тем же занимается Ольга, ощущение другое – радостное, от ее макияжа буквально свет на лицах появляется. Говорит: случайно обнаружила, что раскраска действует, причем начала со своего отца. Он тогда был жив, но сильно болел, и никакие таблетки не помогали (ха-ха, кому и когда они помогали?!). И вот Ольга, у которой имелся театральный грим, сделала ему клоунскую маску – просто так, чтобы настроение поднять. И помогло! Не вылечило, конечно, зато спать стал и приступы прошли; жаль, он был уже перекачан препаратами, сердце не выдержало…

Или грим сам по себе неважен? А важен тот, кто тобой занимается – кто не смотрит на тебя с отвращением, как на лягушку или таракана, а видит в тебе человека? Желая уяснить это, мечтаю опять попасть к Ольге – ведь к волшебнику Ковачу все равно пока не попадешь. Когда лимузин выезжает за ворота, Борисыч запирает их, затем берет Амалию за руку и ведет в мастерскую. Вскоре туда же протопает Ковач, чтобы до позднего вечера ваять ее ростовой бюст, мы же будем по-прежнему болтаться как кое-что в проруби.

Вытащить меня и других из проруби помогает плазменная панель, висящая в зимней кухне, где Ольга транслирует фильмы. Их много, этих фильмов, Ковач в разных странах свои сеансы проводил, поэтому некоторые фрагменты на других языках и с субтитрами. Вот показывают французов (судя по картавой речи за кадром), вот корейцы (а может, японцы), и все они что-то усиленно лепят или рисуют под руководством Ковача, что и впрямь похож на волшебника. Киногерой энергичен, моложав, глаза блестят, в них ни грана сомнения в своей правоте. А в жизни? После того, как взял Амалию, выглядит уставшим, глаза потухли, щеки ввалились…

На сегодняшнем телепоказе, что начинается после завтрака, транслируют последние записи. «Мама дорогая, это я?! Ну да, я, еще в дождевике, а напротив – ссутулившийся и зажатый Максим». Под зраком телекамеры мы начинаем работу, каждый – свою, и поначалу дело идет, мы вроде как подстегиваем друг друга, если угодно – подпитываем. Оглядываю сидящих вокруг – есть тут Максим? Нет Максима, а жаль, мы не то чтобы сблизились (сближение с Максом – еще тот квест!), но все-таки ощутили родство душ – почувствовали, что эти души вообще имеются. Но если я все же бегаю смотреть фильмы, которые десять раз видела, то Максим обычно отсиживается в комнате.

– Не будет его сегодня… – бормочет в ухо сидящая сзади Катя. – Отец говорит: опять в отказ пошел.

– Кого ты имеешь в виду?! – прикидываюсь дурочкой.

– Сама знаешь кого…

Ладно, сосредоточимся на себе, любимой. На экране наблюдаю привычную худобу девушки по имени Майя и непривычную суетливость, ведь шаловливые руки не знают, что им делать, и хватаются то за кисть, то за мастихин. Девушка вроде берется рисовать, превращая «дорожный знак» в нечто осмысленное, и тут же накрывает голову капюшоном! Нет, не нравится мне эта X. Я бы хотела быть Y, то есть совсем другим персонажем; и это разделение – еще одна пуповина, связывающая меня с адским прошлым. Нормальный человек не обязан себя любить, но рано или поздно соглашается с неизбежным, и реальная X не мытьем, так катаньем совмещается с вымышленной Y. А тут не совмещается, хоть тресни, в итоге Y готова вцепиться в физиономию X, как и наоборот!

– Жаль, сорвался парный сеанс… – комментирует Ольга. – Но подход перспективный, мы обязательно продолжим!

Ага, разбежались! Как продолжишь, если две части меня самой пребывают в антагонизме?! Да и спарринг-партнер изволит отлеживаться, а не двигаться вперед, пусть и черепашьими шажками!

– Эй, ты куда?! – слышу в спину Катин голос.

– Куда надо!

На второй этаж не поднимаюсь – взлетаю, а дверь толкаю ногой. Наглость тут служит подпоркой, я могу действовать либо так, либо никак, а значит, нечего вскакивать со стула, Артем-не-помню-отчества, и делать большие глаза! Лучше пните в задницу того, кто накрылся одеялом и лежит, гордо отвернувшись к стене!

– Вставай, к тебе пришли… – слышу наконец. Тело не шевелится, и тогда я, чувствуя поддержку, попросту сдергиваю одеяло. Сама лежала под синтепоном не один месяц, знаю, что одеяло может служить погребальным саваном, а наша задача – воскреснуть! Последние слова уже произношу вслух, после чего вижу, как взлохмаченный персонаж усаживается на кровати, подтягивая коленки к подбородку.

– Что вы носитесь с этим воскрешением… – произносит с кривой усмешкой. – Тоже мне, нашли спасителя!

– Не нравится?! Тогда идем с Ольгой работать! Надо же что-то делать, пойми, другого шанса не будет!

Ольга пока не планировала такую работу, но меня несет, я знаю: его надо расшевелить, только вдвоем можем чего-то достичь!

– Он подумает, – произносит Артем-не-помню-отчества. – Верно, Максим? Ты подумаешь и примешь правильное решение, так?

Выйдя из комнаты, долго не могу успокоиться, а также понять: кто сейчас все это выдал? Это была X? Или Y? А может, в момент порыва они совместились, и это была единственная, неповторимая и настоящая Майя?

Почему-то рассказываю об этом Кате, затем, уткнувшись в ее плечо, взахлеб рыдаю. Всю кофту слезами измочила, прямо как в детстве, и вдруг подумалось: а куда делась Магдалена?! Ответ: она уехала в кругосветное путешествие, откуда не возвращаются. А вот Катя (которая ранее была в кругосветке) вернулась, и я буду за это понимание зубами цепляться, любой ценой постараюсь не забыть…

Очередная картина на моем лице создается тщательно, с мелкими деталями и подробностями. Я сама выбрала цветовую гамму, да и вмешиваться в процесс не возбраняется, и я помогаю, довожу задуманный образ до финала. И тут стучат в дверь. Может, спящий проснулся и решил составить компанию? Здорово было бы, вдвоем мы горы свернем!

Увы, на пороге кухни – великий немой.

– Чего тебе, Амалия? – вопрошает Ольга. – Закончила занятия с Виктором Георгиевичем?

Та кивает, затем указывает на меня.

– Хочешь такой грим?

Опять кивок, после чего макияж завершают, и я уступаю место. Для начала с физиономии Амалии стирается толстенный слой румян-белил вкупе с фиолетовой помадой и бордовыми тенями на веках. Оказывается, девушка не уродина, хотя лицевые мышцы почти атрофированы: щеки, губы – будто ватные, они кажутся неживыми. И все же Ольгины пальцы творят чудо, постепенно возникает что-то веселое, яркое, и маска явно старается улыбнуться.

– Ну что? Есть успехи?

В дверном проеме Глушко-старшая, что явилась из очередной поездки. Она пошатывается, видать, от души угостилась, и тут же плюхается на свободный стул.

– Один скульптуры лепит, другая лица красит… Результат-то от этого будет?!

– Должен быть. Но вмешиваться…

– Ладно, давай без этого! Я деньги плачу, поняла? Причем много не прошу, надо, чтобы в ЗАГСе сумела проговорить: «согласна»! А жениха я нашла – пылинки с нее будет сдувать, будь уверена!

Вижу, как подрагивают желто-красные щеки Амалии. В правом глазу набухает слеза, выкатывается и скользит вниз, оставляя след на макияже.

– Чего рыдаешь?! – вопрошает старшая. – Обеспечу по самое не балуйся, не переживай… И у меня наконец начнется жизнь! Я ведь тоже хочу: мужика нормального, секса, поездок… Надоело с тобой возиться!

Еще чуть-чуть, и мадам точно бы огребла, причем не от Ольги – от меня. Во мне будто проснулась спящая до этого Сюзанна, которая ничего и никого не боялась; но, слава богу, старшая вовремя отваливает. А мы уже вдвоем восстанавливаем «роспись» на лице младшей, по которому бурными потоками струится влага…

А потом настает день, когда поселение делается совсем безлюдным, горящие окна уже можно считать по пальцам. Ольга, Борисыч, семейство Глушко с водителем да мы с Максимом – вот и все, что осталось от бурлящего водоворота летней жизни. Странно: летом я сторонилась толпы, любой разговор с незнакомыми людьми представлялся пыткой. А сейчас – тоска накатывает. Наверное, из-за этого я нередко приближаюсь к вольеру, чтобы пообщаться хотя бы с собакой, которая всегда рычит. Но сегодня почему-то не рычит. Кидаю сухарь, а пес и ухом не ведет! Стучу по сетке – та же реакция!

И вот в замершем дворе начинается людское мельтешение, к вольеру бежит Борисыч, потом бежит обратно, совещается с Артемом-не-помню-отчества, с Катей, и я слышу тревожное: как, мол, Ковачу доложить?! Это ж конец работе, он точно ее бросит! Я же, войдя внутрь вольера, не могу оторвать взгляда от собаки. Оскаленная морда покрыта пеной, она выглядит ужасно, но Цезаря все равно жалко. Почему?! Я ведь забыла, с чем ее едят – жалость: когда в клинике доктора Карлова умер Львович, помню, чуть не расхохоталась перед траурным портретом! И Катиному сожителю без всякой жалости прибивала тапки к полу; а тут какая-то собака, с которой я даже не играла ни разу, но сердце от сочувствия просто на части разрывается!

– Чего тут торчишь?! – окликает Катя. – Давай домой иди…

Эти странные люди продолжают совещаться, кто-то даже припоминает угрозу одного опекуна, мол, я вам устрою на прощанье! Но опекун вчера убрался восвояси, уже не догонишь; да и догонишь – ничего не предъявишь. Это не чья-то отдельная вина, таковы люди, поэтому утаивай – не утаивай, а шило из мешка вылезет.

Вечером Ковач выходит во двор в ковбойке, хотя температура стремится к нулю. Но ему, похоже, не холодно, он медленно направляется к дубу и застывает возле него. Облетевшее могучее дерево напоминает стоящего под ним человека; а может, человек напоминает дерево – в любом случае от картины веет осенней грустью и одиночеством. Человек движется к вольеру, чтобы опять застыть. Это спокойствие похоже на затишье перед бурей; но бури нет, человек вцепился пальцами в сетку-рабицу, и кажется: если отпустит – грохнется на землю.

– Не надо его сжигать… – произносят наконец. – Сжигая живых существ, мы лишаем их шанса воскреснуть…

– Мы и не собираемся… – растерянно говорит Ольга.

– Хотя… Можете сжечь! Все равно все не так!

У него в руках какие-то карточки, он их перебирает, затем медленно говорит:

– И это можно сжечь. Лечить нужно не этих – совсем других…

Бумаги забирает Ольга, уносит в мастерскую, уводя туда же Ковача. Но ощущение все равно ужасное, мы все – потеряны и растеряны: столп, на котором все держится, шатается едва ли не буквально!

Ночью долго не могу заснуть, меня потряхивает, из-за чего приходится принимать таблетки. Но вместо спокойного сна – очередной ужастик, в котором исполняю роль гримера, смелыми мазками накладывающего макияж на чье-то лицо. Кажется, это Максим, хотя краски столь густо ложатся на лоб, щеки, нос, что узнать больного трудно. Да и неясно – больной ли это? Возможно, мои пальцы танцуют на физиономии нормального, а тогда подцепим чуточку желтого, намажем подбородок, обведем глаза, надо же – натуральный клоун! Только почему-то очень злобный. Мажу еще и еще, стараясь выправить неудачную маску, а вылезает физиономия Глушко-старшей! Мадам проявляется все рельефнее, того и гляди разинет рот и заорет: «Хочу мужика, секса, поездок! Хочу-хочу-хочу!» Вся палитра, что имеется под рукой, тратится на борьбу с мерзкой теткой, а рожа вдруг вытягивается, покрываясь серой шерстью, а рот превращается в пасть! «Цезарь, ты?! Не может быть, ты умер!»

– Сдох, если быть точным, – отвечает полуволк человечьим голосом, – но ведь есть тот, кто воскрешает сдохших. Наш Ной, Наполеон, короче – гений!

– Ничего он не воскрешает… – говорю с тоской. – Был Ной, да весь вышел! Так что буду сама себя разрисовывать!

Сказано – сделано: для начала опущенные углы губ двумя ярко-красными мазками вздергиваю вверх, чтобы улыбка до ушей. Потухшие глаза делаю огромными, сияющими, да еще веснушек подпускаю для полного счастья. Ну?! Красота! Так бы всех людей разрисовать, чтоб привыкли к человеческому обличью, а не зверели и не злословили. Да-да, макияж требуется нормальным, не больным; ведь никто не смотрит на себя в зеркала; а если смотрят, видят не душу свою, а примитивную телесную оболочку…

На следующий день мой кошмар переплевывает явь, когда великий немой обретает дар речи.

– Пошла вон, гадина! – белугой ревет девушка. – Ненавижу тебя!

Водитель вместе с мадам Глушко носятся за ней по двору, та же убегает, полоща мамашу почем зря и крича, что никуда не поедет.

– Нах пошла, тварь! Замуж меня выдать хочешь?! Саму никто не берет, так ты меня решила пристроить?!

Наконец водитель придавливает Амалию к земле и, заломив руку, тащит к лимузину. Ее истошные крики разрывают замершее в каталепсии пространство. Под этот ор спешно пакуют чемоданы, а на прощанье раздается мат и разъяренный выкрик:

– Я за это деньги платила?! Жулики, в суд на вас подам!!

Когда лимузин из-под навеса исчезает, в поселении воцаряется гробовая тишина. Ни собачьего лая не слышно, ни человеческой речи, лишь тяжелые, набухшие снегом облака ползут над нами так низко, что кажется: вот-вот заденут крыши. Последний, кто сбегает, не прощаясь, – Борисыч, утром только цепочку следов, идущую к воротам, обнаруживаем. Теперь снег никто не убирает, во дворе образуются естественные тропки от домов – к кухне и к мастерской. Мы еще ходим в мастерскую, из последних сил плетемся туда, где поседевший, уставший, полностью выжатый Ковач продолжает с нами работать.

Наши портреты близки к завершению, остались последние штрихи, но когда будет поставлена финальная точка – одному богу известно. Местный волшебник все чаще отвлекается от работы и, улетая мыслями куда-то далеко, говорит о тех, кто сбежал, утратив навсегда шанс сделаться настоящими людьми. Им бы немного терпения, и каждый превратился бы в человека с большой буквы, в представителя новой расы! Видели, как из безликого яйца возникает скульптурный портрет? Вот и из них, безликих, возникли бы гении, чьим способностям остальные завидовали бы. Те, кто их унижал, гнобил, насмешничал над ними, ползали бы в пыли у ног и просились сюда, чтобы хоть на йоту приблизиться к их совершенству. Увы, новая раса останется в проекте, горшечника толкнули под руку, а потом вовсе сбили с ног и начали топтать. Представьте: если бы того, кто в незапамятные времена ваял тела, мозги и души, толкали под руку?! Впрочем, так и было, оттого и результат плачевный…

Мы с Максимом молча пережидаем эти выплески, лишь изредка переглядываясь. Мой напарник наконец-то выбрался из ракушки, не идиот, понимает: силы волшебника на исходе. Бывает, на сеансах присутствует Ольга, бывает – Катя или Артем (вспомнила отчество – Валерьевич). Горстка Робинзонов, затерянных в бескрайнем зимнем поле и не знающих – существует ли мир за забором? Или он точно так же погрузился в зимний анабиоз?

Но однажды наступает момент, когда сил больше нет и кто-то должен подхватить выпавший флаг, чтобы завершить начатое. И этот кто-то находится, он (то есть она) без устали нас гримирует, делает каждому новые лица, одно за другим, с каждой попыткой приближаясь к единственному, настоящему лицу, а значит, и к настоящей душе, которую мы забыли. Или похоронили? Ольга работает с той же неистовостью, набралась от Ковача, и опять в холодной мастерской почему-то жарко: сидим в футболках, и хоть бы хны! «Ольга, откуда у тебя энергия?!» А в ответ: «Неважно, не отвлекайся, Майя; и ты, Максим, сосредоточься, ведь нужно сделать последний рывок! Любой ценой!» Мы падаем от усталости, перед глазами – разноцветные круги, но тут же подхлестывает окрик:

– Теперь – сами!

– Как сами?! Почему сами?! Мы не сможем!

– Сможете! Сядьте напротив друг друга! Возьмите в руки грим! А теперь раскрашивайте: ты – его, а ты – ее! Давайте, смелее!

И опять сумасшедший темп, только сейчас мы сами создаем свои забытые лица, когда по очереди, когда совместно. Наложить грим, тщательно прорисовать детали, и тут же – стереть. Еще попытка, затем еще! Новые обличья создаются с невероятной скоростью, мелькают, будто в калейдоскопе, и кажется: еще чуть-чуть, буквально один шажок, и найдется правильный вариант! А не находится! Вроде мы тоже сделались мастерами и виртуозами грима, но что-то ускользает, финальный портрет не получается, и потому – накатывает отчаяние. «Ольга, подскажи секрет!»

– Я не знаю, в чем секрет, – отвечают, – и никто не знает, даже Ковач. Наверное, нужно вынуть из себя душу и вложить в другого. Нужно кого-то полюбить всей душой, тогда, возможно, что-то получится…

Ее слова не сразу, но все же проникают в меня, присваиваются, делаясь понятными, как простая гамма. Как же раньше этого не понимала?! Ясно ведь, почему столько лет Катя носится со мной, растрачивая здоровье; и почему Артем Валерьевич мучается с Максом, а Ольга осталась на богом забытом «хуторе», чтобы опекать утратившего силу волшебника. Если бы она его не любила, ничего бы не было; и без наших родных ничего не было бы, все давно бы разбежались; а мы – здесь, даже пытаемся что-то делать!

Но это легко сказать: полюби другого. А если отвыкла? Если сама себя не любишь, подчас даже ненавидишь, – как вынуть частичку души и вложить в того, чье лицо искажено страданием и вибрирует под моими руками?! И ему нужно сделать то же; и, если мы не решимся, не изыщем нерастраченные силы, – нам конец!

На этом осознании неизбежного конца и проскальзываю на другую сторону реальности. Мой взгляд будто проходит сквозь стены мастерской, я вижу, как сверху сыплется белый пух, кружит в воздухе и оседает на землю, чтобы в скором времени накрыть нас многометровым белым саваном, считай, похоронить. И дуб засыпает снегом; и, хотя покрытое инеем дерево всегда красиво, сейчас оно – натуральный символ забвения, памятник тщетным надеждам. И вдруг в просветах толстенного слоя облаков – солнце! Сугробы тают, начинают звенеть ручейки, а может, это звенит мой смех (или смех Максима?), что удивляет – я очень давно не смеялась! Прежняя жизнь тоже тает, словно большая ледышка, которую согрели дыханием; и я сама – оттаиваю, видя в зеркале другую Майю. Знакома ли она мне? Где-то – да, а в чем-то абсолютно незнакома, мне еще предстоит узнать: какая она, Майя, торопливо стирающая грим. И Максим стирает, чтобы вглядеться в незнакомца, к которому надо теперь привыкать. Мы привыкнем, освоимся, пусть не скоро и не сразу, и залог этого – проникающее сквозь стены солнце…

В том, что свершилось что-то важное и необратимое, говорят взгляды Кати и Артема Валерьевича. Не помню, чтобы на меня смотрели с надеждой и даже скрытой (тщательно скрытой!) радостью. Глаза другого – это ведь тоже зеркала, где еще отразишься в своей подлинности, как не в них? Но радость неполная, рядом с ней – печаль, ведь наш волшебник Ковач – стал совсем другим!

Волшебник чем-то озабочен и однажды разводит костер под дубом, куда швыряет исписанные листки. Подбегает Ольга, выхватывает из огня полуобгоревшие записи, а ей говорят: брось, мол, все равно ничего не вышло! Уничтожь портреты: рисованные порви, а пластилиновые преврати в яйца – верни несостоявшихся Адамов с Евами в первозданный хаос, в мать сыру землю. Ольга указывает на нас с Максимом: дескать, ты не прав, вот твои результаты! А тот отмахивается, мол, это не результат, а полная ерунда! Однажды утром он и впрямь стирает черты с бюстов и скульптур, рвет на мелкие части рисунки, что нас, по идее, не должно расстраивать. Наши портреты в любом случае закончены, они отделились от нас; и все же мы расстраиваемся, мучаемся, правда, теперь по-другому. Мы вообще можем уехать, тут нечего больше делать, но вот – не уезжаем, будто осталось какое-то неисполненное дело. Катя с Артемом Валерьевичем нас не подгоняют, ждут; и мы с Максимом ждем, чтобы однажды оказаться в мастерской, куда Ольга перенесла телевизор с кухни. Туда приглашают постаревшего волшебника и включают фильм, где он главный герой.

– Ну что ты отворачиваешься? – вопрошает Ольга. – Это же ты! Посмотри, как у тебя горят глаза! Как смело наносятся мазки на холст, как мастерски лепятся бюсты! А это что?! Мама дорогая, искрится воздух, в нем звездочки вспыхивают! Да это же настоящее чудо! Это – зеркало, в которое ты должен вглядеться и вспомнить себя! Ну же, вспоминай!

Нужно обязательно раскачать пребывающего в ступоре человека, иначе одиночество его сожрет, утащит в бездну! Но одной Ольге не справиться, это видно. И хотя нет уверенности, что сможем помочь (сами едва встали на ноги!), мы с Максимом, не сговариваясь, предлагаем помощь.

– Не боитесь? – спрашивает она.

– Боимся, – отвечаем, – но как иначе?

Мы не знаем, откуда это желание отдавать, – откуда-то берется. А значит, наш волшебник не одинок, ведь есть та, кто будет жать кнопки на плейере, включать фильмы про лучшую пору жизни, а затем ваять портрет, благо в заготовках недостатка нет. А еще есть мы, в каком-то смысле – его создания, которые помогут раскрасить неподвижное тусклое лицо, чем и начинаем заниматься. Вместе с Ольгой мы усаживаемся напротив большого зеркала и работаем, каждый на своем участке. Аморфная пластилиновая масса не сразу, но оживает, в ней постепенно проглядывают человеческие черты. Пока это лишь намек, набросок, робкий пунктир маршрута, по которому волшебник вернется к себе настоящему. А чтобы не отклоняться от него, мы раскрасим его лицо, устроим ему карнавал! Мы выберем самые солнечные краски, чтобы лицо засияло, а потухшие глаза вспыхнули вновь! На карнавале все старое, больное, ненужное отменяется, и человек обретает новый облик…

Ковач задремывает, и Ольга хлещет по пластилиновым щекам: не спать! Тот открывает глаза, и лихорадочная работа опять продолжается.

– Давайте-давайте, нельзя останавливаться! – подгоняют нас. Одной рукой продолжая лепку, другой она выхватывает из стопки лист и читает вслух:

– Тогда Иаков уверился в том, что Иосифа действительно нет, он мертв. Осознав, что брат окончательно для него потерян, Иаков стал его лепить. Это был жест отчаяния, он хотел воссоздать глиняную копию брата, вложив в статую все воображение, все свои силы… Ты помнишь это?! Помнишь, что прилетел ангел?! И сюда прилетит!

Мы вытащим тебя, волшебник. Ты избавишься от боли и страха, от разочарования и тоски, взлетишь над этой глупой суетой, размолотившей тебя, разбившей душу в мелкое крошево. Мы будем работать долго, тщательно, пока ты не поверишь в свою новую сущность; и тогда ангел подлетит и скажет: «Подождите, он жив!» Обязательно скажет…

Санкт-Петербург

2017–2020

Content

Владимир Шпаков
Пленники амальгамы

Часть I Мертвые души

1. Кай

2. Майя

3. Двойник

4. Капитан

Часть II Круги инферно

1. Ковач

2. Пироговка

3. Трепанация

4. Рубикон

5. Ад

6. Кукла

Часть III Воскреснуть в Зазеркалье

1. Ковчег

2. Мекка

3. Адам и Ева