Марио Пьюзо

Крестный отец

Посвящается Энтони Клири

Ни одно крупное состояние немыслимо без преступления.

Оноре де Бальзак[1]

Mario Puzo

The Godfather

Copyright © 1969 by Mario Puzo

© Молчанов М.Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Книга первая

Глава 1

Америго Бонасера сидел в Третьем отделении уголовного суда города Нью-Йорка и ждал, когда меч правосудия покарает негодяев, что попытались обесчестить и жестоко избили его дочь.

Судья засучил рукава мантии, будто собственными руками собирался наказать двух молодых людей, сидящих на скамье подсудимых. Его суровое крупное лицо выражало холодное презрение. Тем не менее Америго Бонасера чувствовал в происходящем какую-то непонятную фальшь.

– Вы повели себя как настоящие выродки, – жестко произнес судья.

«Да, да! – мысленно кивал Бонасера. – Как звери. Даже хуже». Молодые люди, коротко стриженные и гладко выбритые, покорно склонили набриолиненные головы, изображая раскаяние.

– Вы показали, что мало отличаетесь от дикарей в джунглях, – продолжал честить их судья. – Ваше счастье, что не дошло до изнасилования, иначе сидеть вам за решеткой по двадцать лет.

Он помолчал, воровато стрельнул глазами в сторону Бонасеры, потом уставился на стопку отчетов о поведении поднадзорных и, нахмурив мохнатые брови, вздохнул, словно шел наперекор своим убеждениям.

– Однако, – продолжил он, – поскольку вы молоды, ранее не судимы, принадлежите к уважаемым семействам и поскольку мы здесь за тем, чтобы вершить правосудие, а не возмездие, я приговариваю вас лишь к трем годам тюремного заключения. Приговор вынесен условно.

Только благодаря профессиональной выдержке, накопленной за сорок лет работы мастером похоронных дел, на желтоватом лице Америго Бонасеры не отразилось ни тени негодования и ненависти. Его красавица дочка лежит в больнице с шинированной челюстью, а этих скотов – этих animales – отпускают? Фарс какой-то. Он смотрел, как улыбающиеся родители обнимают своих сынишек. Конечно, чего бы им всем не радоваться?

К горлу комом подкатила горькая желчь, выступила через плотно стиснутые зубы, и Бонасера прикрыл рот чистым льняным платочком. Так он и стоял, а молодые люди свободно шли по проходу, самоуверенные и довольные, не удостоив старика даже взглядом. Он молча пропустил их мимо, не отнимая платка от губ.

Следом шли родители этих негодяев – двое отцов и две матери одного возраста с Бонасерой, но одетые более по-американски. В их слегка стыдливом взгляде читался некий надменно-победоносный блеск.

Не сдержавшись, Америго Бонасера высунулся в проход и хрипло прокричал, промакивая платком глаза:

– Вы у меня еще поплачете! Будете плакать так же, как я плачу из-за ваших детей!

Адвокаты, замыкающие процессию, стали подгонять своих клиентов, не пуская недавних подсудимых, которые двинулись было назад защищать родителей. Широкоплечий пристав спешно перегородил ряд, где стоял Бонасера. Впрочем, надобности в этом не было.

Все годы, прожитые в Штатах, Америго Бонасера верил в правосудие – тем и преуспевал. Теперь его сердце пылало ненавистью, а в голове металась безумная мысль купить пистолет и пристрелить малолетних негодяев. Тем не менее он нашел силы повернуться к жене, все еще оторопелой от случившегося.

– Над нами надругались, – произнес Бонасера, уже зная, что нужно делать, и понимая, что за ценой не постоит. – Если мы хотим справедливости, то должны пойти на поклон к дону Корлеоне.

* * *

В безвкусно обставленном номере лос-анджелесской гостиницы Джонни Фонтейн, как всякий мужчина и супруг, заливал ревность скотчем. Развалившись на красном диване, он пил прямо из горлышка бутылки, а потом полоскал рот глотком талой воды из ведерка со льдом. Было четыре утра, и в пьяном полубреду Джонни воображал, как расправится с женой, когда та вернется с очередной гулянки. Если вернется. Звонить бывшей и спрашивать про детей было уже поздно, а друзьям – неловко. Да, раньше его звонки посреди ночи им даже льстили, но теперь, когда карьера Джонни неслась под откос, скорее раздражали. Он усмехнулся, вспомнив, как в пору взлета на его зов с готовностью откликались знаменитейшие актрисы Америки…

Делая очередной глоток, Джонни услышал, как в замке поворачивается ключ, но не встал с дивана и продолжал пить, пока жена не вошла в комнату. Он восхищался ее красотой: ангельским личиком, ласковыми фиолетовыми глазами, хрупкой, но идеально сложенной фигурой. На экране эти черты становились еще более выразительными, почти неземными. Миллионы мужчин по всему миру боготворили образ Марго Эштон и платили деньги, чтобы смотреть на нее снова и снова.

– Где тебя носило? – рявкнул Джонни Фонтейн.

– Трахалась.

Джонни был трезвее, чем выглядел. Он перемахнул через коктейльный столик, схватил жену за горло, но, оказавшись вплотную с этим чарующим лицом и милыми глазами, тут же растерял весь свой гнев. Марго позволила себе ухмыльнуться, и зря: Джонни мгновенно сжал кулак.

– Только не по лицу! – взвизгнула она. – У меня съемки!

«Издевается!» – подумал Джонни и ударом в живот повалил жену на пол, а сам уселся сверху. Марго хватала ртом воздух, обдавая мужа ароматным дыханием. Он бил ее по рукам, по шелковистым, загорелым бедрам. Он бил ее, как давным-давно, подростком, избивал сопляков на улицах нью-йоркской Адской Кухни[2] – больно, но не оставляя травм вроде выбитых зубов или сломанного носа.

Однако бить в полную силу ему не хватало духу, и от этого Марго раззадорилась еще сильнее. Распластанная на полу, с задранным до пояса парчовым платьем она сквозь смех подначивала:

– Ну же, Джонни, засади мне! Засади! Ты же этого хочешь!

И Джонни Фонтейн сдался. Он ненавидел жену, но красота делала ее неуязвимой. Марго перекатилась в сторону, грациозно вскочила на ноги и стала приплясывать, напевая:

– Джонни, мне не больно, Джонни, мне не больно!

А потом, печально поджав губки, сказала:

– Дурачок ты. Устраиваешь мне порку, а дерешься как мальчишка… Ах, Джонни, мой глупый влюбленный хомячок, ты даже в постели как мальчишка. Все веришь в свои дурацкие песенки о любви… – Вздохнула. – Пока-пока, бедненький.

Она ушла в спальню и заперлась на ключ.

Джонни сидел на полу, закрыв лицо руками. Его тошнило от бессилия и отчаяния. Лишь благодаря тупому упрямству, не раз выручавшему его в безжалостных голливудских джунглях, он заставил себя подойти к телефону и вызвать такси до аэропорта. Он полетит в Нью-Йорк – к единственному человеку, который может ему помочь. К человеку, обладающему властью, а еще мудростью и теплотой, которых Джонни так не хватает. К своему крестному отцу Корлеоне.

* * *

Пекарь Нацорине, пышный и румяный, как и его фокачча, упер испачканные мукой руки в бока и сурово оглядел жену, дочку на выданье и помощника Энцо. Тот стоял перед Нацорине, уже переодевшись в робу военнопленного с зеленой нашивкой на рукаве, и переживал, что из-за этой сцены опоздает отметиться на базе острова Говернорс. Как и тысячи других итальянских солдат, которым заключение заменили трудовой повинностью на благо американской экономики, Энцо пребывал в постоянном страхе, что его вернут в лагерь. Оттого-то и этот спектакль воспринимал абсолютно серьезно.

– Мою семью, значит, захотел опозорить? – строго вопрошал Нацорине. – Услыхал, что войне конец и тебя вот-вот выпрут из Америки обратно на Сицилию месить говно – и решил оставить моей дочурке подарок на память?

Энцо прижал руку к сердцу.

– Padrone[3], – произнес он, чуть не плача, хотя и не забывая о приличиях, – клянусь Девой Марией, у меня и в мыслях не было злоупотреблять вашей добротой. Я искренне люблю вашу дочь и с глубоким уважением прошу ее руки. Понимаю, что недостоин, но, если меня отправят назад в Италию, вернуться в Америку и жениться на Катерине я уже не смогу.

– Хватит издеваться над юношей, – вмешалась Филомена, супруга Нацорине. – Ты знаешь, как надо поступить. Укрыть Энцо у нашей родни на Лонг-Айленде.

Катерина рыдала. Она была пухленькая, в отца, и совершенная простушка, да еще и с усиками под носом. Низкорослый и кряжистый, однако по-мужски привлекательный, Энцо был для нее единственной возможной партией – и единственным, кто с таким уважением касался ее укромных мест.

– Если ты не удержишь Энцо, я сбегу из дома! – крикнула она папе. – Я уеду за ним в Италию!

Тот хитро покосился на дочку. Вот ведь вертихвостка… Нацорине видел, как она терлась мясистыми ягодицами об Энцо, когда парень протискивался мимо нее к прилавку, чтобы выложить свежеиспеченные лепешки и булочки. «Стоило мне отвернуться, – закралась в голову скабрезная мысль, – как этот пострел наверняка засовывал свой багет к ней в печку». А стало быть, Энцо нужно удержать в Америке и обеспечить американским гражданством. Устроить это мог только один человек. Крестный отец. Дон Корлеоне.

* * *

Эти трое, как и многие другие, получили тисненные золотом приглашения на свадьбу мисс Констанции Корлеоне. Торжество было назначено на последнюю субботу августа 1945 года. Отец невесты, дон Вито Корлеоне, про старых друзей и соседей не забывал, хоть сам уже давно переехал в особняк на Лонг-Бич. Там же с утра до самой ночи должен был проходить праздничный прием, обещавший, без сомнения, стать грандиозным событием. Война с Японией закончилась, поэтому страх за воюющих где-то далеко сыновей веселья никому не омрачал. А где еще давать волю радости, как не на свадьбе?

И вот субботним утром друзья дона Корлеоне отправились из Нью-Йорка на загородное празднество. У каждого был кремового цвета конверт со свадебным подарком – пачкой наличных. Никаких чеков. В каждом конверте также лежала карточка с именем дарителя и величиной его уважения к крестному отцу – уважения искреннего и заслуженного.

Любой мог обратиться к дону Вито Корлеоне за помощью, и никто не уходил обиженным. Дон не давал пустых обещаний и не искал трусливых отговорок – мол, руки у него связаны более могущественными силами. Причем совершенно не важно, считает ли он тебя другом и можешь ли ты хоть чем-то ему отплатить. Условие только одно: ты сам должен назвать себя другом Корлеоне. Этого хватало, чтобы дон отнесся к бедам просителя, пускай самого бедного и ничтожного, как к своим, а потом решил их проблемы, невзирая ни на какие преграды. А что взамен? Лояльность и уважительное обращение «дон» или, порой, более ласковое – «крестный отец». А иногда, в знак почтения и никак не в качестве дани, – галлон домашнего вина или корзинку перченых таралли[4], специально испеченных к рождественскому столу благодетеля. Приличным, даже вполне естественным, также считалось говорить всем, что ты у него в долгу и что он имеет право в любой момент обратиться к тебе за какой-нибудь ответной услугой.

В этот большой день, в день свадьбы дочери, дон Вито Корлеоне стоял на крыльце своего особняка и приветствовал гостей. Каждого из них он знал и каждому доверял. Многие были обязаны дону своими жизненными успехами и не стеснялись называть его «крестным отцом» на людях – тем более что повод такой семейный. Даже организацией празднества занимались друзья. Напитки разливал старый товарищ дона, профессиональный бармен; он же и обеспечил свадьбу алкоголем. Закуски разносили приятели сыновей дона. Всю еду для застолья приготовили жена дона и жены его соратников, а веселенькие гирлянды и другие украшения по всему саду, раскинувшемуся на добрый акр, развесили подружки невесты.

Дон Корлеоне выказывал глубокое почтение всем гостям: богатым и бедным, влиятельным и простым. Он никого не обходил стороной – таков был его принцип. Гости, в свою очередь, так восторгались его костюмом, что случайному прохожему могло бы показаться, будто дон и есть счастливый жених.

Рядом с ним на крыльце стояли двое сыновей. Хотя старшего крестили как Сантино, все, кроме отца, называли его Санни. Пожилые итальянцы смотрели на Санни неодобрительно, молодежь – с обожанием. Ростом под метр восемьдесят, он был высок для потомка иммигрантов в первом поколении, а из-за пышной курчавой шевелюры казался еще выше. Лицом Санни Корлеоне напоминал откормленного купидона; среди аккуратных черт выделялись пухлые, чувственные губы с острой впадинкой и почти неприличная ямочка на подбородке. Телосложение у него было бычье, а о размерах мужского достоинства ходили легенды. Поговаривали, будто его жена страшилась первой брачной ночи, как средневековые безбожники – дыбы. Шептались также, что, когда юный Санни посещал порочные заведения, даже самые прожженные из puttane[5] при виде его органа требовали двойную плату.

Некоторые гостьи из тех, что помоложе, крутобедрые и большеротые, смотрели на Санни Корлеоне хозяйским взглядом, однако в этот день все их усилия были напрасны. Хотя на свадьбе были его жена и трое детей, Санни уже положил глаз на главную из подружек невесты – Люси Манчини. Девушка знала, что ее ждет. Она сидела за садовым столиком, одетая в строгое розовое платье и с цветочным венком в блестящих черных волосах. Всю прошлую неделю на репетициях она заигрывала с Санни, а утром у алтаря пожала ему ладонь. Большего незамужней девушке не дозволялось.

Люси не было дела до того, что Санни нипочем не сравниться с отцом. Да, он храбр, силен и щедр, а сердце у него не уступает по размерам мужскому органу. Однако ему недостает отцовской сдержанности, и вспыльчивый темперамент нередко толкает его на необдуманные поступки. Санни во всем помогал дону, однако мало кто верил, что он унаследует семейное дело.

Второго сына звали Фредерико, для своих – Фредди или Фредо. О таком ребенке молил святых каждый итальянец: ответственный, верный, всегда готовый услужить и даже в тридцать лет живущий в родительском доме. Он был невысок, широкоплеч, некрасив, но с такой же купидоньей головой, богатой курчавой шевелюрой и пухлыми губами. Вот только во Фредо, в отличие от Санни, они подчеркивали не чувственность, а суровую угрюмость. Тем не менее средний сын служил надежной опорой отцу, никогда ему не перечил и не позорил фамилию скандальными выходками с женщинами. Увы, невзирая на все эти качества, Фредо не хватало природного магнетизма и животной силы, столь необходимой лидеру, а потому его тоже не прочили в преемники дона.

Был и третий сын, Майкл Корлеоне. Он не стоял рядом с отцом и братьями, а сидел за столиком в самом глухом уголке сада, хотя даже там не мог избежать внимания друзей и знакомых.

Майкл был младшим сыном дона и единственным, кто ни в чем не походил на отца. Лицо у него было узкое, а черные, как смоль, волосы лежали прямо, без намека на кудри. Смугловатая кожа сделала бы честь любой красавице, да и вообще его изящная внешность отдавала какой-то девичьей привлекательностью. Было время, когда дон всерьез сомневался в мужественности сына. Впрочем, в семнадцать лет Майкл Корлеоне доказал, что все опасения беспочвенны.

Теперь младший сын сидел за отдельным столиком, как бы подчеркивая желание дистанцироваться от родни. Рядом с ним сидела молодая американка – о ней все слышали, но до сего дня еще никто не видел. Майкл, конечно же, в полном соответствии с этикетом представил ее всем гостям, в том числе родственникам. Те не впечатлились: слишком худая, слишком бледная; лицо слишком умное для женщины, поведение слишком раскованное для девицы. Да и зовут ее как-то чужеродно: Кей Адамс. Скажи она, что имя у нее вполне обыкновенное для семейства, чьи предки переселились в Америку двести лет назад, все только пожали бы плечами.

Гости, естественно, заметили, что и дон почти не обращает внимания на младшего. До войны Майкл был его любимчиком и наиболее вероятным преемником в семейном деле. Умом и силой воли он не уступал родителю, а также имел врожденный талант любым своим поступком вызывать уважение окружающих. Однако когда началась Вторая мировая, Майкл Корлеоне пошел добровольцем в морскую пехоту – наперекор воле отца.

Дон не желал, чтобы его младший сын отдавал свою жизнь за страну, которая даже не была ему родиной. Он подкупил врачей, договорился с комиссией – все эти меры стоили ему больших денег. Но Майкл уже в двадцать один год привык добиваться желаемого. Он самочинно явился на призывной пункт, и его отправили воевать на Тихоокеанский фронт. Там он заработал награды и дослужился до капитана. В 1944 году его фотографию с перечислением всех подвигов напечатали в журнале «Лайф». Когда кто-то из друзей показал дону этот разворот (родные так и не решились), тот разочарованно хмыкнул и сказал: «Такие подвиги, и все ради посторонних».

В начале 1945 года младшего Корлеоне комиссовали по ранению – он даже не подозревал, что за этим решением стоял отец. Несколько недель Майкл провел в родительском доме, а затем, ни у кого не спросившись, поступил в Дартмутский колледж города Хановер, штат Нью-Гемпшир. Вернулся он только теперь, на свадьбу сестры, да еще и в компании будущей супруги – американки, похожей, по общему мнению, на бледный скелет.

Майкл развлекал Кей Адамс забавными анекдотами из жизни наиболее колоритных гостей. Его же, в свою очередь, забавлял и умилял живой интерес подруги ко всему, что казалось ей новым и экзотичным. Теперь ее внимание привлекла группка мужчин, собравшихся у бочонка с домашним вином. Это были Америго Бонасера, пекарь Нацорине, Энтони Коппола и Лука Брази. Со свойственной ей проницательностью Кей заметила, что, судя по выражению лиц, общего веселья те четверо не разделяют.

– Еще бы, – подтвердил Майкл с улыбкой. – Они пришли просить моего отца об услуге и теперь ждут возможности поговорить с ним лично.

И правда, нетрудно было заметить, как внимательно они высматривали дона в толпе.

Тем временем на противоположной стороне от мощеного подъезда остановился черный «Шевроле». Сидевшие впереди двое мужчин в пиджаках достали блокноты и, ничуть не скрываясь, принялись записывать номера машин, припаркованных перед особняком.

– Легавые, как пить дать, – произнес Санни, поворачиваясь к отцу.

Тот лишь пожал плечами:

– Что я могу сделать? Они на улице, а не у меня во дворе.

– Ублюдки паршивые. – Пухлое лицо Санни налилось кровью. – Никакого почтения.

Он спустился с крыльца и подошел к седану. Увидев перед собой разъяренное лицо, водитель спокойно раскрыл бумажник и предъявил зеленую карточку. Санни молча отошел и сплюнул на асфальт, но так, чтобы брызги попали на заднюю дверь. Затем направился к особняку, надеясь, что водитель выскочит и пойдет за ним. Не выскочил.

– Они из ФБР, – сказал Санни, подойдя к отцу. – Записывают номера всех автомобилей. Козлы вонючие.

Дон Корлеоне и так знал, кто приехал и зачем. Ближайших друзей заранее предупредили, чтобы воспользовались чужими машинами. Гневную сыновью выходку дон не одобрял, однако она пришлась кстати: пусть федералы думают, что их появление было неожиданностью. Сам Вито злости не испытывал. Он давно усвоил, что пощечины от общества следует принимать со смирением; ведь настанет час, когда даже самым могущественным мира сего не избежать заслуженной расплаты, – главное быть готовым. Именно это объясняло непоколебимую сдержанность дона, которой так восхищались друзья и знакомые.

Прибыли последние гости, и в саду за особняком заиграл музыкальный квартет. Дон Корлеоне выбросил из головы мысли о федералах и вместе с сыновьями присоединился к свадебному гулянью.

* * *

В просторном саду собрались несколько сотен человек. Кто-то танцевал на дощатом помосте, утопающем в цветах, остальные сидели за длинными столами, что ломились от острых блюд и кувшинов с густо-красным домашним вином. Невеста, Конни Корлеоне, восседала на почетном возвышении вместе с женихом, подружками и друзьями молодых. Это была старомодная итальянская свадьба – «деревенская», как брезгливо говорила Конни. Она согласилась на подобный праздник, лишь чтобы угодить отцу, который не одобрял будущего зятя.

Жених, Карло Рицци, был сицилийцем только наполовину. Светлые волосы и голубые глаза он унаследовал от матери, уроженки Северной Италии. Сейчас родители Карло жили в Неваде, но он покинул штат из-за проблем с законом. В Нью-Йорке молодой человек познакомился с Санни Корлеоне, а затем и с его сестрой. Дон, конечно же, отправил доверенных друзей в Неваду узнать, чем же юноша провинился. Те выяснили, что дело в неосторожном обращении с оружием – ничего серьезного, достаточно подправить записи, и парень снова чист. Также они привезли подробный отчет о невадских игорных домах, заставивший дона крепко задуматься. Умение извлекать выгоду из чего угодно было еще одной стороной его величия.

Конни Корлеоне нельзя было назвать очаровательной. Худая и дерганая, она обещала в будущем стать настоящей мегерой. Но сегодня, в белоснежном платье и лучащаяся девственностью, девушка выглядела почти красавицей. Положив ладонь на могучее бедро жениха, она вытянула губы в воздушном поцелуе.

Мужчины прекраснее Конни и вообразить не могла. Ее новоявленный супруг с детства трудился под жарким пустынным солнцем. Накачанные руки и плечи едва влезли в рукава пиджака. Карло купался в обожающем взгляде невесты, постоянно подливая вина ей в бокал. Он был изыскан и любезен, словно они на пару разыгрывали какую-то пьесу, однако то и дело стрелял глазами в сторону туго набитой конвертами шелковой сумочки, что висела у Конни на правом плече. Сколько же там денег? Десять тысяч? Двадцать? «Это только начало», – усмехнулся Карло Рицци сам себе. Все-таки он теперь член королевской семьи, так что его по-любому не обделят.

На сумочку засматривался и сидевший среди гостей Поли Гатто – шустрый молодой человек с узкой, почти крысиной, физиономией. Забавы ради он прикидывал, как бы умыкнуть эту кучу денег. Чисто по привычке. Умом Поли понимал, что это досужие, невинные мысли ребенка, мечтающего стащить с полки коробку пистонов. Еще он поглядывал на своего босса – пожилого Питера Клеменцу, который отплясывал на помосте сладострастную тарантеллу. Невероятно рослый и необъятный, Клеменца кружил девушек, казавшихся на фоне его крохотными, с таким умением и задором, что зрители восторженно аплодировали. Тяжелое брюхо развратно терлось о молоденькие грудки. Женщины перехватывали партнера друг у друга. Парни уважительно отходили в сторону и хлопали в такт бренчанию мандолины. Когда Клеменца, выдохшись, рухнул в кресло, Поли Гатто поднес ему бокал холодного вина и промокнул массивный потный лоб шелковым платком. Босс, шумно пыхтя, крупными глотками осушил бокал.

– Чем разглядывать танцоров, делом бы занялся, – резко произнес он вместо благодарности. – Обойди территорию, посмотри, всё ли в порядке.

Поли послушно скрылся в толпе.

Музыканты взяли перерыв, чтобы освежиться. Парень по имени Нино Валенти подхватил бесхозную мандолину, поставил левую ногу на стул и заиграл фривольный сицилийский мотивчик. Лицо у Нино было приятным, но слегка опухшим от нескончаемого пьянства. Он уже был навеселе и, закатывая глаза, горланил скабрезную песенку. Женская публика визжала от восторга, а мужчины хором подхватывали за солистом окончания строчек.

Дон Корлеоне, не одобрявший подобное поведение, хотя его дородная супруга весело подпевала остальным, незаметно удалился в дом. Увидев это, Санни подошел к столу новобрачных и присел рядом с главной подружкой невесты, Люси Манчини. Ему никто не мешал. Жена была на кухне, доделывая последние украшения на свадебном торте. Санни прошептал на ухо девушке пару слов, и та удалилась. Сам он выждал несколько минут и неторопливо пошел в том же направлении, время от времени останавливаясь поболтать с гостями.

Все, однако, знали, что происходит. Люси, за три года колледжа полностью обамериканившаяся, была в полном соку и уже обладала «репутацией». Во время свадебных репетиций она шутливо – насколько позволяли приличия – заигрывала со старшим из братьев Корлеоне, ведь он как шафер жениха был ее партнером на церемонии. Придерживая руками розовое платье, Люси Манчини с делано-невинной улыбкой вошла в особняк и легко взбежала по лестнице в уборную. Когда она выглянула оттуда, Санни Корлеоне уже стоял на площадке этажом выше и жестом подзывал девушку.

* * *

Рабочий кабинет дона располагался в угловой комнате, между первым и вторым этажом особняка. У окна стоял Томас Хейген и наблюдал за весельем в саду. Вдоль стен за его спиной тянулись полки, уставленные книгами по праву. Хейген был личным юристом дона, а также исполнял обязанности консильери, то есть советника, а значит, играл вторую по важности роль в семейном деле. В этом кабинете они с доном Корлеоне распутали не одну проблему. Когда крестный отец покинул праздничный стол и направился к дому, Хейген понял, что свадьба свадьбой, а поработать придется. Затем он увидел, как Санни Корлеоне перешептывается с Люси Манчини и удаляется следом за ней. Какой дешевый фарс… Том хмыкнул, но дону решил не сообщать. Когда Вито Корлеоне вошел в кабинет, Хейген передал ему написанный от руки список людей, допущенных до личной встречи. Дон проглядел его и кивнул.

– Бонасеру оставим под конец.

Через застекленные двери Хейген вышел прямо в сад, к просителям, которые кучковались у винного бочонка, и указал на пухлого Нацорине.

Дон Корлеоне приветствовал пекаря объятием. Они дружили с самого детства, когда еще мальчишками играли на итальянских улочках. Каждую Пасху в особняк Корлеоне привозили свежевыпеченные пироги с рикоттой и ростками пшеницы, покрытые золотистой яичной корочкой и размером с колесо грузовика. На Рождество или в дни рождения непременно была выпечка с кремом. Во все годы, голодные и сытые, Нацорине исправно платил взносы в пекарский профсоюз, организованный доном по молодости. И за это время ни единой просьбы об ответной услуге, разве что о карточках на сахар, выдаваемых управлением по ценовой политике, которые продавались на черном рынке в войну. Теперь настала пора воспользоваться дружбой, и дон Корлеоне был готов с радостью дать пекарю желаемое.

Он предложил Нацорине сигару «Де Нобили» и рюмку травяного ликера «Стрега», затем ободряюще похлопал старого товарища по плечу, приглашая говорить. Такова была чуткость дона: он сам по горькому опыту знал, как тяжело просить другого человека об одолжении.

Пекарь поведал историю об Энцо: отличный парень, притом сицилиец; попал в американский плен; отправлен в лагерь; выпущен для исполнения трудовой повинности в поддержку союзников… Между порядочным Энцо и дражайшей Катериной, дочерью Нацорине, вспыхнула чистая и благородная любовь. Однако война кончилась, и бедного парня не сегодня завтра выдворят обратно в Италию. Такого расстройства дочка не перенесет. Только Вито Корлеоне под силу спасти влюбленных. Он – их единственная надежда.

Дон, приобняв Нацорине за плечи, расхаживал с ним по кабинету и время от времени ободряюще, с пониманием кивал. Дослушав рассказ, он тепло улыбнулся:

– Забудь тревоги, мой дорогой друг.

Далее крестный отец подробно объяснил, как все будет. Конгрессмену от округа подадут ходатайство. Тот выдвинет законопроект, по которому Энцо сможет получить гражданство. Законопроект непременно одобрят – в Конгрессе все повязаны. Но пройдохи непременно запросят мзду, добавил дон. Нынешняя цена – две тысячи долларов. Дон возьмет деньги и лично проследит за ходом дела. Друг ведь согласен?

Пекарь энергично закивал. Он и не ожидал, что такая услуга окажется бесплатной. Протолкнуть в Конгрессе особый акт недешево – это понятно. Нацорине чуть не плача принялся благодарить дона. Тот проводил друга до двери, заверив, что отправит в пекарню нужных людей, которые заполнят документы и уладят все формальности. Гость напоследок крепко обнял крестного отца и вышел в сад.

– Очень выгодное вложение, – ухмыльнулся Хейген. – И зять, и пожизненный помощник – всего-то за две тысячи долларов… К кому обратимся?

Дон Корлеоне нахмурил лоб.

– Не к итальянцу, это точно. Поменяйте адрес в бумагах и отдайте дело еврею из соседнего округа. Война закончилась, и, думаю, многие наши paisan[6] захотят остаться. Нам понадобятся еще люди в Вашингтоне, которые возьмут на себя приток желающих, не заламывая цену.

Том записал указания дона в блокнот с пометкой: «Не Лутеко. Фишер».

Следующего просителя звали Энтони Коппола – с его отцом дон Корлеоне в юности грузил вагоны на железной дороге. Дело очень простое: Копполе нужны пятьсот долларов, чтобы оплатить оборудование и специальную печь для открытия пиццерии. Ссуда в банке по определенным причинам невозможна.

Дон достал из кармана пачку банкнот, но пяти сотен в ней не набралось. Поморщившись, он обратился к Тому Хейгену:

– Одолжи мне сто долларов. Верну в понедельник, когда схожу в банк.

Коппола начал отнекиваться, мол, и четырехсот будет достаточно, однако дон Корлеоне его прервал.

– Пришлось потратиться на свадьбу, – извинился он, похлопав просителя по плечу. – Наличности почти не осталось.

Он взял у Хейгена деньги и присовокупил к своим.

Консильери наблюдал за действом в безмолвном восхищении. Дон всегда говорил, что по-настоящему щедрый человек никогда не откажет другому. Как, должно быть, польщен Энтони Коппола, что дон, чтобы дать ему взаймы, сам влез в долг! Конечно, крестный отец – миллионер, но всякий ли миллионер готов поступиться удобством ради бедного друга?

Дон вопросительно поднял голову.

– Еще к вам Лука Брази, хоть он и не в списке, – сообщил Хейген. – Хочет передать поздравления лично, не на людях.

Впервые за вечер на лице дона отразилось недовольство.

– Это обязательно? – Он вздохнул.

– Вы знаете его лучше, чем я, – Хейген пожал плечами. – Он был очень рад, что его пригласили на свадьбу. Такая неожиданность… Думаю, он хочет вас поблагодарить.

Дон Корлеоне кивнул и жестом велел привести Луку Брази.

Кей Адамс поразило суровое и жестокое лицо Брази, поэтому она не преминула спросить об этом человеке у Майкла. Майкл же привел Кей на свадьбу как раз за тем, чтобы постепенно, не шокируя будущую спутницу жизни, раскрыть правду о своем отце. До сих пор она считала его обычным дельцом, лишь слегка нечистым на руку. Решив зайти издалека, Майкл объяснил, что Лука Брази – один из самых страшных представителей преступного мира Восточного побережья, главным образом потому, что может убрать неугодного человека в одиночку, без помощников, а значит, почти неуловим для закона.

– Не знаю, правда это или выдумки, – Майкл пожал плечами. – Знаю только, что они с отцом вроде как друзья.

В голове у Кей начало проясняться.

– Не хочешь ли ты сказать, – осторожно уточнила она, – что этот человек работает на твоего отца?

«Эх, была не была!» – подумал Майкл и выложил все как есть:

– Лет пятнадцать назад некие люди захотели отобрать у отца предприятие, занимающееся ввозом оливкового масла. Устроили покушение, которое чуть не увенчалось успехом. Лука Брази за две недели избавился от всех шестерых, тем самым положив конец знаменитой «оливковой войне».

Он усмехнулся, как будто рассказал забавный анекдот.

Кей поежилась.

– То есть твоего отца хотели убить гангстеры?

– Это было давно. С тех пор все улеглось, – успокоил ее Майкл, но сам встревожился, не поспешил ли он.

– Я поняла. Ты хочешь, чтобы я испугалась и передумала за тебя выходить! – Кей улыбнулась и ткнула Майкла локтем в бок. – Очень умно.

Майкл улыбнулся ей в ответ:

– Я лишь хочу, чтобы ты все тщательно обдумала.

– Он в самом деле убил тех шестерых?

– Так писали в газетах, доказать никто ничего не смог. Была, впрочем, еще одна история – якобы настолько ужасная, что даже отец не хочет о ней говорить. Том Хейген в курсе, однако и он отказался рассказывать. Я как-то в шутку спросил у него: «Сколько мне должно исполниться, чтобы я мог узнать ту историю?» Том ответил: «Лет сто, не меньше». – Майкл пригубил вина. – Думаю, теперь тебе понятно, что это за человек.

Лука Брази действительно мог заставить даже дьявола в аду задрожать. Низкорослый, широкоплечий, с массивной головой, самим своим видом он внушал ужас. Лицо его как будто застыло маской злобы. Карий цвет глаз был ближе к могильной земле, чем к теплой охре. Губы оттенка сырого мяса, тонкие и жесткие, всегда казались мертвенно неподвижными.

О склонности Брази к насилию, равно как и о его преданности дону Корлеоне, ходили легенды. Он лично являл собой один из столпов, на которых зиждилась власть дона. Редкой породы человек.

Лука Брази не боялся никого и ничего: ни полиции, ни общества, ни бога, ни дьявола – более того, он всех их презирал. Единственным, кого он уважал и любил, был дон Корлеоне. Так Лука решил сам, по собственной воле. Представ перед доном в его кабинете, он почтительно вытянулся и принялся бормотать цветистые поздравления, а также выразил надежду, что первым внуком будет мальчик. После этого вручил дону пухлый денежный конверт в подарок молодым.

Так вот зачем он просил о встрече! Хейген обратил внимание, как переменился дон Корлеоне. Тот принимал Брази, как король принимает верного подданного, – с царскими почестями, но без фамильярности. Каждым жестом и каждым словом дон Корлеоне демонстрировал, насколько высоко ценит своего слугу. Он не выразил ни малейшего удивления от того, что свадебный подарок преподносят ему. Он все понимал.

Сумма в конверте явно превышала все, что подарили остальные. Брази потратил не один час, прикидывая, насколько расщедрились другие гости. Он хотел показать, что уважает дона больше всех, и именно поэтому передал конверт ему лично в руки. Дон высокопарно выразил свою благодарность, но указывать на нарушение этикета не стал. Лука Брази расцвел от гордости и удовольствия, злобная маска спала с его лица. Поцеловав на прощание дону руку, он удалился. Хейген предупредительно придержал ему дверь и улыбнулся, а Брази в ответ вежливо приподнял уголки губ.

Дон Корлеоне выдохнул. Кроме Брази, никто не мог вывести его из равновесия. Он напоминал стихию, неукротимую и неуправляемую. Обращаться с ним следовало аккуратно, как с динамитом. Впрочем, при необходимости даже динамит можно взорвать где-нибудь в глухом месте, без вреда для окружающих.

Дон повел плечами и вопросительно посмотрел на консильери.

– После Бонасеры никого?

Хейген кивнул. Вито Корлеоне задумчиво нахмурил лоб и сказал:

– Перед тем как пригласить его, позови Сантино. Пусть поучится.

Том вышел в сад и принялся высматривать в толпе Санни Корлеоне. Попросив Бонасеру набраться терпения, он подошел к Майклу и его подружке.

– Вы Санни не видели?

Майкл мотнул головой. Хейген чертыхнулся про себя. Если окажется, что Санни все это время развлекался с подружкой невесты, будет скандал. Жена, родственники девушки… хлопот не оберешься. Том поспешил к входу в особняк, куда Санни направился с полчаса назад.

Проводив Хейгена взглядом, Кей Адамс спросила Майкла:

– Кто он? Ты представил его как брата, но на итальянца он совсем не похож, да и фамилия другая.

– Том попал к нам в семью, когда ему было двенадцать, – объяснил Майкл. – Он осиротел, жил на улице, мучился глазами. Санни как-то из жалости привел Тома переночевать, а поскольку идти ему было больше некуда, его оставили. Сейчас он женат и живет отдельно.

– Как романтично! – заинтересованно произнесла Кей. – Твой отец, должно быть, широкой души человек. Усыновить случайного мальчишку, когда у тебя и без того много детей, – это очень благородно!

Майкл не стал уточнять, что в среде итальянских иммигрантов семья с четырьмя детьми считается маленькой.

– Тома не усыновляли, он просто жил и рос с нами.

– Не усыновляли? А почему? – тут же полюбопытствовала Кей.

Майкл усмехнулся.

– Отец сказал, что негоже Тому менять фамилию. Это было бы неуважением по отношению к его родителям.

Хейген тем временем провел Санни через уличную дверь в кабинет дона, после чего поманил пальцем Америго Бонасеру.

– Почему они пристают к твоему отцу с проблемами в такой день? – спросила Кей.

Майкл снова усмехнулся.

– Потому что знают: обычай не позволяет сицилийцу отказать в просьбе, когда у его дочери свадьба. Естественно, ни один сицилиец такого случая не упустит.

* * *

Подобрав подол, Люси Манчини взбежала по ступенькам. Массивное купидонье лицо, красное от желания и вина, пугало ее, однако не для того она всю неделю заигрывала с Санни Корлеоне, чтобы теперь прятаться. В колледже у Люси случилось всего два романа; оба продлились не больше недели и никакого удовлетворения не принесли. Второй парень во время ссоры пробормотал, мол, «у тебя там настоящее дупло», и после этого до конца учебного года Люси ни с кем не встречалась.

Летом, пока шла подготовка к свадьбе Конни Корлеоне, она наслушалась пикантных историй о ее брате. Как-то воскресным вечером на кухне Сандра, жена Санни, была в настроении посплетничать. Простоватая и добродушная, она родилась в Италии, но еще совсем ребенком попала в Америку. Грудь у нее была большая и тяжелая, под стать дородной фигуре. За пять лет брака Сандра родила троих детей. Вместе с другими женщинами она дразнила Конни ужасами брачной ночи.

– Божечки, – хихикая, рассказывала Сандра, – клянусь, когда я впервые увидела хозяйство Санни и поняла, что оно сейчас окажется во мне, то заорала: «Караул! Убивают!» Целый год после свадьбы у меня внутри все напоминало кашу из разваренных макарон. Узнав, что муж обхаживает других девушек, я первым делом пошла в церковь и поставила свечку.

Все засмеялись, а Люси ощутила приятный зуд между ног.

Вот и теперь ее переполняло желание. Санни схватил девушку за руку, повлек за собой по коридору и затащил в пустую спальню. Как только дверь за ними закрылась, Люси почувствовала, как слабеют ее ноги. Санни впился в нее горькими от жженого табака губами. Она открыла рот, впуская внутрь его язык. Зашуршало платье, и большие теплые пальцы стянули с Люси атласные трусики и принялись ласкать ей промежность. Люси обхватила Санни за шею и прижала к себе, пока он свободной рукой расстегивал брюки. Затем подхватил ее под голые ягодицы и оторвал от пола, а Люси скрестила ноги у него на бедрах. Его язык снова оказался у нее во рту, и Люси принялась жадно его посасывать. Резким движением Санни прижал ее к двери, да так, что Люси больно ударилась затылком. В живот ей уперлось что-то большое и горячее. Чувствуя, что орудие нуждается в направлении, девушка опустила правую руку. Налитая кровью мышца едва помещалась в ладони и пульсировала, будто зверек. Чуть не плача от предвкушения, Люси погрузила наконечник во влажное, трепещущее лоно. Санни вошел, и она едва не задохнулась от пронзившего тело наслаждения, а ноги сами собой взметнулись вверх. Словно колчан, она принимала в себя стрелу за стрелой. С каждым молниеносно-раздирающим ударом ее поясница выгибалась все сильнее, пока впервые в жизни Люси не достигла сокрушительной кульминации. Зверек внутри обмяк, а по бедрам потекло густое семя. Разжав ноги, она медленно опустила их на пол.

Люси и Санни стояли, привалившись друг к другу, и тяжело дышали. Не сразу, но они услышали осторожный стук в дверь. Санни поспешно застегнул брюки, придерживая дверь, чтобы стучавший не вошел. Люси принялась одергивать платье, при этом кося глазами в сторону, однако орудие, которое доставило ей столь непередаваемое наслаждение, уже скрылось за черной тканью. Из-за двери послышался тихий голос Тома Хейгена:

– Санни, ты здесь?

Тот облегченно вздохнул и подмигнул Люси.

– Да, Том. Что такое?

– Дон ждет тебя в кабинете, – так же тихо ответил Хейген. – Пошли.

За дверью послышались удаляющиеся шаги. Подождав немного, Санни смачно поцеловал девушку в губы, а затем выскользнул из спальни.

Люси пригладила волосы, расправила платье и подтянула подвязки на чулках. Каждое движение отзывалось ноющей болью, губы распухли и горели. На бедрах остались липкие капельки, но вместо того чтобы пройти в уборную и подмыться, Люси сбежала по ступенькам и вышла в сад, где присоединилась к невесте и другим подружкам.

– Где ты пропадаешь? – капризным тоном поинтересовалась Конни. – У тебя разгоряченный вид. Посиди со мной.

Жених налил девушке вина и догадливо улыбнулся. Люси было все равно. Она жадно припала к бокалу; темно-красный виноградный напиток приятно обволакивал пересохшее горло. Влажные бедра липли друг к другу. По телу пробегала дрожь. Глядя поверх бокала, Люси выискивала в толпе Санни Корлеоне; никто другой ее не интересовал.

– Когда все закончится, я расскажу, что делала, – заговорщицки прошептала она на ухо Конни.

Та засмеялась. Люси целомудренно сложила руки на столе, но глаза ее победоносно блестели, словно ей удалось обокрасть невесту.

* * *

Америго Бонасера проследовал за Хейгеном в угловой кабинет. Дон Корлеоне сидел за огромным рабочим столом, Санни стоял у окна и смотрел в сад. Впервые за день дон не проявил радушия, не обнял гостя и даже руки ему не пожал. Мастер похоронных дел получил приглашение на свадьбу только потому, что их с доном жены – ближайшие подруги. Сам Бонасера пребывал в крайней немилости.

Свое прошение он решил начать исподволь и не в лоб.

– Я надеюсь, вы простите моей дочери, крестнице вашей супруги, что она не пришла на праздник. Она все еще в больнице…

Бонасера красноречиво поглядел в сторону Санни Корлеоне и Тома Хейгена, давая понять, что не хотел бы говорить в их присутствии.

– Мы все знаем, что с ней приключилось, – сурово отрезал дон. – Если я могу хоть чем-то помочь, только скажи. Все-таки моя жена – ее крестная. Я о таком не забываю.

Это был неприкрытый упрек в адрес мастера похоронных дел: тот никогда не называл дона крестным отцом, как того требовал обычай.

Бонасера побледнел еще сильнее, но все же нашел в себе силы спросить:

– Позволите поговорить с вами наедине?

Дон Корлеоне отрицательно мотнул головой.

– Эти двое – мои ближайшие помощники, которым я готов доверить свою жизнь. Отослать их было бы оскорблением.

Бонасера, прикрыв глаза, вздохнул и заговорил – ровно, как привык утешать своих клиентов.

– Я воспитал дочь в американском духе. Я верю в Америку, я обязан ей своим богатством. Я дал дочери свободу, научив ее не позорить семью. Она встретила молодого человека, не итальянца. Ходила с ним в кино, гуляла допоздна. Однако он так и не изъявил желания познакомиться с нами, с ее родителями. Моя вина: я ни разу не выказал неудовольствия… Два месяца назад он с приятелем взял мою дочь покататься. Они напоили ее виски, а потом попытались обесчестить. Она не далась, и тогда ее избили. Как собаку. Когда я приехал в больницу, то увидел, что все ее лицо в кровоподтеках, нос сломан, а челюсть скреплена проволокой. Она мучилась от боли. Стонала: «Папа, папа, за что они так со мной? За что?» Я смотрел на нее и плакал.

Голос у Бонасеры пресекся, на глазах выступили слезы.

Дон Корлеоне словно бы против воли сочувственно кивнул, и Бонасера продолжил. Было слышно, что он с трудом сдерживает эмоции.

– Почему я плакал? Это ведь моя любимая дочь, свет моей жизни. Она была красавицей. Она доверяла людям – а теперь уже не станет. И никогда больше не будет красивой.

Бонасера затрясся, его лицо вспыхнуло.

– Как добропорядочный американец я обратился в полицию. Парней арестовали и судили. Их вина была полностью доказана, и они сознались. Судья приговорил их к трем годам – условно. Их освободили прямо в зале суда. Я стоял там, как дурак, а эти скоты ухмылялись. Тогда я сказал жене: «Искать справедливости нужно у дона Корлеоне».

Дон сочувственно кивал, выслушивая чужое горе. Однако теперь в его тоне не было и намека на сострадание, а лишь оскорбленная гордость:

– Почему ты сразу не пошел ко мне, а обратился в полицию?

– Что вы от меня хотите? – еле слышно прошептал Бонасера. – Я сделаю все, что угодно. Только выполните мою просьбу.

Последние слова прозвучали довольно дерзко.

– И в чем твоя просьба? – холодно спросил дон.

Бонасера вновь бросил взгляд на Санни с Хейгеном и вздохнул. Дон, не вставая с кресла, подался вперед. Мастер похоронных дел помялся, затем приник к самому уху дона, почти коснувшись его губами. Дон Корлеоне слушал бесстрастно и отрешенно, будто священник в исповедальне. Наконец Бонасера закончил шептать и выпрямился. Дон поднял на него суровый взгляд; проситель весь покрылся испариной, но глаз не отвел.

– Я этого не сделаю, – произнес дон. – Ты забываешься.

– Я заплачу, сколько потребуете, – громко и уверенно произнес Бонасера.

Хейген нервно дернул головой. Санни впервые отвлекся от происходящего за окном и, сложив руки на груди, саркастически скривил губы.

Дон Корлеоне поднялся.

– Мы с тобой знаем друг друга много лет, – начал он ледяным тоном, хотя его лицо по-прежнему ничего не выражало, – однако до сих пор ты не обращался ко мне ни за советом, ни за помощью. Не припомню, когда ты в последний раз приглашал меня к себе на чашечку кофе. А ведь моя жена – крестная твоей единственной дочери. Будем честны, ты избегал дружбы со мной, потому что боялся оказаться у меня в долгу.

– Я не хотел неприятностей, – выдавил из себя Бонасера.

– Помолчи! – прервал его дон. – Ты считал Америку раем. Дела твои шли хорошо, ты преуспевал – и думал, что жизнь прекрасна и ничто не способно причинить тебе вреда. Ты не обзавелся верными друзьями. Зачем? Есть полиция, есть суды – они защищали тебя и твоих родных. И никакой дон Корлеоне был тебе не нужен. Ну и хорошо. Да, ты задел мои чувства, однако не в моих правилах навязывать дружбу тем, кто ее не ценит. Тем, кто меня не уважает.

Дон ненадолго замолк и одарил мастера похоронных дел вежливо‑ироничной улыбкой.

– И вот теперь ты приходишь и просишь у меня справедливости… Но ты просишь без уважения. Не предлагаешь мне дружбу. Ты приходишь ко мне домой в день свадьбы моей дочери и требуешь крови. А потом говоришь, – голос дона стал язвительным, – «я заплачу, сколько потребуете». Нет, не подумай, я не обиделся; вот только скажи, чем я заслужил подобное неуважение?

– Америка была добра ко мне! – выкрикнул Бонасера со смесью страха и негодования. – Я хотел быть послушным гражданином. Хотел, чтобы моя дочь выросла американкой.

Дон одобрительно захлопал.

– Отлично сказано, браво! Тогда тебе не на что жаловаться. Судья все решил. Америка все решила. Пойдешь навещать дочь в больнице – принеси ей цветы и конфеты. Это ее утешит. Все образуется. Ничего страшного не произошло. Парни молоды, куражливы, а один из них – сын влиятельного политика. Дорогой мой Америго, ты всегда был честен. Хоть ты и чураешься дружбы со мной, должен признать, что на слово Америго Бонасеры я готов положиться, как ни на чье другое. Так что пообещай мне забыть об этом безумии. Это не по-американски. Прости. Отпусти. Ничего не поделать, неприятности случаются.

Речь дона ничем не выдавала его гнева, но была полна злой иронии и презрения. Несчастный мастер похоронных дел весь сгорбился и затрясся, однако нашел в себе силы сказать:

– Я пришел к вам искать справедливости…

– Ты нашел ее в суде, – отрезал дон.

– Нет, – Бонасера упрямо замотал головой. – Суд справедливо обошелся с юнцами, но не со мной.

Дон кивком оценил этот нюанс и спросил:

– Какая же справедливость тебе нужна?

– Око за око.

– Ты требовал большего. Однако твоя дочь жива.

– Тогда пусть хотя бы страдают, как страдает она, – нехотя процедил Бонасера.

Дон молча ожидал продолжения. Собрав остатки смелости, проситель произнес:

– Сколько это будет стоить?

Его слова были воплем отчаяния.

Дон Корлеоне отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Бонасера остался на месте.

После недолгого молчания, будучи человеком широкой души, который не может долго сердиться на непутевого друга, дон Корлеоне снова посмотрел на мастера похоронных дел. Тот был бледнее усопших, которых подготавливал.

– Что мешало тебе попросить меня о помощи? – Дон был мягок и спокоен. – Нет, ты месяцами таскаешься по судам. Тратишь деньги на адвокатов, которые спят и видят, как бы обвести тебя вокруг пальца. Полагаешься на судью, который готов продаться тому, кто больше заплатит, как проститутка. Нужны деньги – ты идешь в банк и платишь грабительские проценты, стоишь с протянутой шляпой, как попрошайка на паперти, пока тебя обдирают до самых трусов…

Он помолчал и продолжил уже более строгим голосом:

– Если б ты пришел ко мне, я поделился бы с тобой всем, что имею. Если б ты попросил меня о справедливости, негодяи, что погубили твою дочь, уже сегодня умылись бы кровавыми слезами. Если б ты вдруг по несчастью нажил врагов, они стали бы моими врагами. – Дон назидательно поднял палец и указал на просителя. – И тогда, поверь, тебя боялись бы.

Бонасера наклонил голову и сдавленно произнес:

– Будьте моим другом. Прошу.

– Хорошо, – произнес дон Корлеоне, кладя руку ему на плечо. – Ты получишь свое правосудие. Когда-нибудь – может быть, этот день никогда не настанет – я попрошу тебя об ответной услуге. А до того считай справедливость подарком моей жены, крестной твоей дочери.

Дверь за исполненным благодарности мастером похоронных дел закрылась, и дон Корлеоне обратился к Хейгену:

– Поручи дело Клеменце. Пусть возьмет надежных людей, которых не опьянит жажда крови. Мы не убийцы, что бы там ни вбил себе в голову этот гробовщик.

Он посмотрел на своего старшего сына, который не сводил глаз с гулянки за окном. «Сантино безнадежен, – подумал дон. – Если он не желает учиться, ему никогда не стать доном и не руководить семейным делом». А значит, нужно подыскать кого-то другого, и поскорее. В конце концов, Вито Корлеоне не вечен…

Снаружи послышался радостный рев множества голосов. Санни поплотнее прижался к стеклу, а затем с радостной улыбкой подскочил к двери.

– Это Джонни! Я же говорил, что он прилетит на свадьбу!

Хейген тоже выглянул во двор.

– Это и вправду ваш крестник, – сообщил он дону Корлеоне. – Пригласить его сюда?

– Не надо. Пусть гости насладятся его обществом. Сам потом зайдет. – Дон улыбнулся Хейгену. – Вот это я понимаю – достойный крестник…

Том ощутил легкий укол ревности.

– Джонни не навещал вас два года, – сухо напомнил он. – Наверняка опять попал в переплет и ищет помощи.

– К кому же еще ему пойти, как не к своему крестному отцу? – спросил дон Корлеоне.

* * *

Первой Джонни Фонтейна заметила Конни Корлеоне. Позабыв приличествующую невесте скромность, она с визгом «Джонни-и‑и!» кинулась ему на шею. Тот крепко обнял Конни в ответ, поцеловал в губы и, придерживая ее за талию, повернулся навстречу остальным гостям. Здесь были сплошь старые друзья, с которыми он вместе рос в манхэттенском Вест-Сайде. Конни потащила его знакомиться с мужем, который, как с усмешкой отметил Джонни, несколько расстроился, что перестал быть звездой торжества. Джонни поздоровался, вложив в рукопожатие все свое очарование, и чокнулся с Карло бокалом вина.

– Эй, Джонни, может, споешь? – окликнули знаменитого гостя с помоста, где сидели музыканты.

Знакомый голос принадлежал Нино Валенти. Джонни Фонтейн заскочил на помост и обнял старинного друга. До того как он стал знаменит на всю страну, выступая на радио, они с Нино были неразлучны: вместе пели, вместе гуляли с девчонками. Попав в Голливуд, Джонни пару раз созванивался с другом и обещал устроить ему концерт в каком-нибудь модном клубе, но так и не сдержал слово. И все равно, глядя на веселую, насмешливую, немного пьяную ухмылку, он ощутил прежнюю теплоту.

Нино забренчал на мандолине, Джонни Фонтейн положил руку ему на плечо, объявил «Специально для невесты!» и, притопывая ногой, затянул скабрезную сицилийскую песенку. Нино аккомпанировал, исполняя недвусмысленные движения бедрами. Невеста залилась краской, гости одобрительно зашумели. К концу песни все топали и хлопали, выкрикивая похабные строчки, завершавшие каждый куплет. Аплодисменты не смолкали, пока Джонни не запел другую песню.

Все страшно им гордились. Еще бы, земляк стал знаменитым певцом и кинозвездой, крутил романы с самыми желанными женщинами в мире, но при этом не забыл крестного отца и пролетел целых три тысячи миль, чтобы почтить своим присутствием свадьбу его дочери. А еще он по-прежнему любил друзей, того же Нино Валенти. Многие из собравшихся помнили, как мальчишки частенько пели дуэтом, когда еще никто не мог представить, что по Джонни Фонтейну будут изнывать пятьдесят миллионов женских сердец.

Подхватив невесту, Джонни затащил ее на помост. Вместе с Нино они опустились на колено по обе стороны от Конни лицом друг к другу, и Нино отрывисто забренчал на мандолине. Это был их старинный номер: шуточный поединок за красавицу, где клинками служили голоса, поочередно выкрикивающие куплеты. Демонстрируя утонченную скромность, Джонни уступил Нино, позволил тому забрать невесту и в одиночку допеть последние победные строчки. Все присутствующие разразились бурными аплодисментами, и троица дружно поклонилась. Гости требовали продолжения.

Только дон Корлеоне, вышедший из кабинета в сад послушать, углядел непорядок. Весело и добродушно, чтобы ни в коем случае никого не обидеть, он крикнул:

– Мой крестник прилетел с другого конца страны, чтобы осчастливить нас, и никто не позаботился подать ему вина?

Тут же перед Джонни Фонтейном возникла дюжина полных бокалов. Он отпил из каждого и поспешил обнять крестного отца. Прижав Вито Корлеоне к себе, что-то прошептал ему на ухо и ушел за ним в дом.

Том Хейген протянул Джонни руку; тот ответил рукопожатием и поинтересовался, как дела, но без обычной приветливости и теплоты. Том немного расстроился, тем не менее быстро взял себя в руки: что поделать, не все одобряли его работу на дона.

– Когда я получил приглашение на свадьбу, – произнес Джонни Фонтейн, – то сразу подумал: «Крестный отец больше не держит на меня зла». Я пять раз звонил вам после развода, но Том всегда говорил, что вы заняты.

Дон Корлеоне разлил по стаканам все тот же «Стрега».

– Всё в прошлом. Что я могу для тебя сделать? Ты ведь не настолько знаменит и богат, что можешь обойтись без моей помощи?

Джонни залпом выпил желтоватый обжигающий ликер и протянул стакан за добавкой.

– Я небогат, крестный, – произнес он, бодрясь. – Дела мои идут под откос. Действительно, не стоило мне бросать жену с детьми ради той потаскухи. Правильно вы на меня разозлились.

Дон пожал плечами.

– Я переживал за тебя. Ты ведь мой крестник.

Джонни стал мерить кабинет шагами.

– Стерва свела меня с ума: главная звезда Голливуда, внешность ангельская… А знаете, что она делает после съемок? Отдается гримеру, если тот хорошо постарался. Или кувыркается с оператором, если тот угадал с ракурсом. И так со всеми подряд. Для нее заняться сексом все равно что дать на чай. Блудливое порождение ада…

– Как семья? – перебил дон Корлеоне.

Джонни вздохнул.

– Они в порядке. При разводе я отписал Джинни и детям больше, чем требовалось по суду. Навещаю их каждую неделю. Иногда кажется, что я схожу с ума – так я тоскую. – Он выпил еще. – А новая жена смеется надо мной. Не понимает моей ревности, называет меня старомодным макаронником, издевается над моими песнями… Перед отъездом я хорошенько ее побил, только лицо не тронул – у нее съемки. Я колотил ее по рукам и ногам, как мы делали в детстве, а она смеялась. – Джонни закурил. – Скажу честно, крестный, мне и жить-то сейчас не хочется.

– Против этих бед я бессилен… – Дон Корлеоне развел руками и, помолчав, спросил: – А что у тебя с голосом?

Уверенность и самоирония исчезли с лица Джонни Фонтейна. Он весь поник.

– Я больше не могу петь, крестный. Что-то со связками; врачи не поймут – что.

Хейген с доном никогда не видели Джонни в таком отчаянии.

– Две картины с моим участием собрали большую кассу, – продолжал тот, – я прославился. А теперь меня вышвыривают на улицу. Владелец студии решил дать мне расчет. Он всегда меня не выносил.

– И почему же? – мрачно вопросил дон Корлеоне.

– Я пел песни для либеральных организаций. Помню, вам это не нравилось. Вот и Джеку Вольцу тоже. Он заклеймил меня коммунистом – правда, остальные не поддержали. А потом я увел девушку, которую он приглядел для себя. Мы всего лишь разок перепихнулись, но девушка стала меня преследовать. Что мне было делать?.. Теперь жена-шлюха указывает мне на дверь, а Джинни не примет меня обратно, пока я не приползу к ней на коленях молить о прощении… И петь я больше не могу. Крестный отец, как мне быть?

Лицо дона Корлеоне приняло холодное и суровое выражение.

– Первым делом начни вести себя как мужчина, – презрительно бросил он и вдруг гневно проорал: – КАК МУЖЧИНА!

Перегнувшись через стол, дон по-отцовски жестко схватил Джонни Фонтейна за волосы.

– Господи, как же так вышло? Ты столько времени провел в моем обществе – и вырос таким женоподобным голливудским finocchio[7], который ноет и просит его пожалеть? «Как мне быть? Боже, что мне делать?!» Ну точно баба!

Дон так артистично передал страдальческие интонации, что Хейген с Джонни от неожиданности засмеялись. Вито Корлеоне был доволен. Все-таки крестник у него молодец. Ведь как повели бы себя после подобной выволочки родные сыновья? Сантино обиделся бы и потом стал делать пакости просто назло. Фредо устыдился бы. Майкл холодно улыбнулся бы и пропал на несколько месяцев. Однако Джонни – ну что за славный малый! – понял, чего от него хочет крестный отец, поэтому воспрянул духом и заулыбался.

– Ты увел женщину у босса – более могущественного человека, чем ты сам, – а теперь жалуешься, что он не хочет с тобой знаться. Глупо? Глупо. Ты бросил жену и детей, чтобы жениться на блуднице, а теперь плачешься, что тебя не принимают назад с распростертыми объятиями. Свою шлюху ты не бьешь по лицу, потому что, видите ли, у нее съемки, и удивляешься, почему она над тобой смеется. Сам натворил дел и теперь пожинаешь плоды!

Дон выдохнул, а затем уже спокойным голосом спросил:

– Ну что, на этот раз готов послушаться моего совета?

Джонни пожал плечами.

– Я не могу опять жениться на Джинни. Не на ее условиях, по крайней мере. Мне нужно играть, нужно ходить с друзьями по кабакам. За мной увиваются красотки – не могу же я им отказывать! Раньше, возвращаясь домой, я чувствовал себя последним подонком. Я не хочу проходить через все это снова.

Редко кому было под силу вывести дона Корлеоне из себя. Крестнику это удалось.

– Я и не уговариваю тебя опять жениться. Поступай как считаешь нужным. Правильно, что ты хочешь общаться с детьми. Мужчина, который отказывается от своих детей, – не мужчина. Однако сперва ты должен помириться с их матерью. Кто запрещает тебе видеть детей каждый день? Кто запрещает тебе быть с ними под одной крышей? Кто запрещает тебе жить так, как ты сам хочешь?

– Не все женщины ведут себя как старые преданные итальянки, крестный, – усмехнулся Джонни Фонтейн. – Джинни на такое точно не пойдет.

– Потому что ты вел себя как тряпка, finocchio, – язвительным тоном произнес дон. – Ты дал ей не столько, сколько потребовал суд; ты дал ей больше. А вторую жену не смог поставить на место, потому что, видите ли, побоялся попортить ей лицо. Ты идешь на поводу у женщин, а женщины ничего не смыслят в жизни, хотя, конечно же, будут блаженствовать в раю, тогда как нам, мужчинам, уготован ад. Я наблюдал за тобой все эти годы. – Голос дона стал проникновеннее. – Ты всегда был достойным крестником и относился ко мне с уважением. Но как же твои старые друзья? То ты водишься с одним, а через год уже с другим. Тот итальянский парнишка, который играл смешные роли, – у него случилась черная полоса, и ты перестал с ним общаться, потому что трясешься за свою репутацию… Как же твой старинный приятель, с которым вы вместе сидели за партой и пели дуэтом? Да, я про Нино. Он сильно запил от разочарования, ему приходится крутить баранку грузовика и петь по выходным за пару долларов, однако он не жалуется и ни разу слова о тебе плохого не сказал. Почему бы тебе его не выручить, а? Он хорошо поет.

– Крестный, ему просто не хватает таланта. Да, он хорош, но не для большой сцены, – в который раз принялся объяснять Джонни Фонтейн.

Дон Корлеоне прикрыл глаза.

– А по-моему, крестник, это у тебя не хватает таланта. Подыскать тебе работу? Хочешь тоже водить грузовик, как Нино? – Джонни не ответил, и дон продолжил: – Дружба – это всё. Она значит больше, чем талант и даже власть. Не забывай, друзья – это почти то же, что семья. Если б ты окружил себя стеной друзей, тебе незачем было бы обращаться за помощью ко мне. Скажи теперь, почему ты не можешь петь? Вы с Нино прекрасно выступили дуэтом в саду.

Хейген с Джонни распознали намек и усмехнулись.

– У меня пропадает голос, – как можно доходчивее сообщил Джонни. – Спою одну-две песни – и должен восстанавливаться по несколько часов или дней. Ни репетиций, ни повторных дублей я не выдерживаю. Это какая-то болезнь.

– Значит, у тебя проблемы с женщинами и пропадает голос. Хорошо, теперь расскажи, что за беда с тем голливудским pezzonovante[8] – твоим боссом, который не дает тебе работать. – Дон наконец перешел к серьезным делам.

– Он больше чем pezzonovante, – поправил Джонни. – Он хозяин студии и советник президента по вопросам военной кинопропаганды. Месяц назад он приобрел права на главный бестселлер года. Главный герой – вылитый я. Мне и играть ничего не нужно, достаточно быть собой. И петь не нужно. Я, может быть, получил бы «Оскар». Все знают, что это идеальная роль для меня и я снова стану звездой. Однако Джек Вольц, скотина, дал мне от ворот поворот. Я даже предложил сыграть без гонорара, задаром, но ответ все равно «нет». Если только я приду и у всех на глазах поцелую его в зад, то он, может, подумает…

Дон Корлеоне жестом прервал эмоциональные излияния и похлопал крестника по плечу. Ничего, разумные люди всегда найдут способ договориться.

– Понимаю, ты подавлен: мол, никому до тебя нет дела. Похудел… Много пьешь, наверное? Плохо спишь, принимаешь таблетки? – Дон с неодобрением покачал головой. – Значит, так, слушай мой приказ. Следующий месяц ты проведешь у меня дома. Будешь хорошо питаться, спать и набираться сил. Твое общество мне приятно, так что будешь меня везде сопровождать, а заодно, может, и научишься чему-нибудь, что пригодится в большом Голливуде. Никаких песен, никаких попоек, никаких женщин – крестный отец запрещает. А через месяц вернешься в Голливуд к своему воротиле, этому pezzonovante, и он даст тебе твою роль. Идет?

Джонни Фонтейн не верил, что у дона столько власти. Однако крестный отец никогда не обещал того, чего был бы не в состоянии сделать.

– Вольц запанибрата с Джоном Эдгаром Гувером[9], – сообщил Джонни. – На него даже голос повышать нельзя.

– А еще он делец, – спокойно произнес дон. – Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

– Ничего не выйдет. Все контракты подписаны, съемки начнутся через неделю. Слишком поздно.

– Возвращайся к гостям, – сказал дон Корлеоне, подталкивая крестника к выходу. – Тебя ждут друзья. А я обо всем позабочусь.

Хейген сел за стол и сделал пометки в блокноте. Дон, тяжело вздохнув, спросил:

– Это всё?

– Остался Солоццо. На этой неделе надо с ним встретиться, дальше откладывать нельзя. – Хейген взял в руки календарь.

– Свадьбу мы сыграли, так что когда угодно, – дон пожал плечами.

Из этих слов Хейген понял две вещи: во‑первых, Вирджилио Солоццо ожидает отказ. Во‑вторых, поскольку дон не захотел встречаться с ним до свадьбы дочери, этот отказ повлечет за собой неприятности.

– Мне сказать Клеменце, – осторожно произнес Том, – чтобы прислал людей пожить сюда на время?

– Зачем? – Дон недовольно скривился. – Я не дал ответа раньше, чтобы ничто, никакая мелочь не омрачала день свадьбы. Кроме того, я хотел узнать, о чем Солоццо хочет со мной переговорить. Теперь знаю. Его предложение – это полная infamita[10].

– Значит, вы откажетесь? – спросил Хейген и, получив в ответ ожидаемый кивок дона, продолжил: – Полагаю, этот вопрос необходимо предварительно обсудить со всеми – со всей Семьей.

– Полагаешь, значит? – Дон улыбнулся. – Хорошо, обсудим. Когда вернешься из Калифорнии. Лети туда завтра и уладь проблему Джонни. Встреться с этим киношным pezzonovante. А Солоццо передай, что я встречусь с ним после твоего возвращения. Еще что-нибудь?

– Звонили из больницы. Консильери Аббандандо при смерти, до завтра не доживет. Родственников пригласили дожидаться у палаты.

Том исполнял обязанности консильери уже год – с тех пор, как из-за рака Дженко Аббандандо оказался прикован к больничной койке. Теперь Хейген ждал, что дон Корлеоне сделает его назначение постоянным, хотя препятствий тому было много. Столь высокий пост традиционно доверяли лишь выходцам из итальянских семей, так что даже временное исполнение обязанностей посторонним вызывало у многих недовольство. Кроме того, Тому было всего тридцать пять – якобы слишком мало, чтобы накопить опыт и проницательность, необходимые хорошему консильери.

Дон, однако, ничего на этот счет не сказал, а только спросил:

– Когда моя дочь с женихом покинут гостей?

Хейген бросил взгляд на часы.

– Через несколько минут подадут торт – значит, еще полчаса. – Он вспомнил кое-что еще. – Какое дело мы поручим вашему зятю? Что-то важное, в кругу Семьи?

– Ни в коем случае! – с внезапной злобой ответил дон и ударил ладонью по столу. – Найди ему место, где он сможет хорошо зарабатывать, но к делам Семьи и близко не подпускай. Обязательно передай это остальным: Санни, Фредо, Клеменце. – Дон помолчал. – Иди и сообщи моим сыновьям, всем троим, что они едут со мной в больницу проститься с Дженко. Я хочу, чтобы они воздали ему последние почести. Пусть Фредди возьмет большую машину. И предложи Джонни присоединиться; скажи, что это меня обяжет. – Он увидел в глазах Хейгена вопрос. – Так как тебе нужно срочно лететь в Калифорнию, ты повидаться с Дженко не успеваешь. Однако не уезжай, пока я не вернусь и не переговорю с тобой. Понял?

– Понял. К какому времени Фреду подготовить машину?

– Когда гости разойдутся, – сказал дон Корлеоне. – Дженко подождет.

– Звонил сенатор, приносил извинения, что не может приехать лично, однако сказал, что вы поймете. Видимо, имел в виду тех фэбээровцев, что записывали номера автомобилей. Впрочем, он прислал подарок с курьером.

Не считая нужным говорить, что это он сам предупредил сенатора, дон просто кивнул.

– И что подарок, хорош?

Хейген изобразил уважительное одобрение: на его германо-ирландском лице типично итальянское выражение смотрелось странно.

– Старинное серебро, очень дорогое. Молодые смогут выручить за него не меньше тысячи. Сенатор, видно, долго выбирал именно то, что нужно. Для таких людей суть подарка куда важнее его стоимости.

Дон Корлеоне слушал, не скрывая удовольствия. Как и Лука Брази, сенатор служил одним из столпов, на которых держалась власть дона, и подарком он вновь подтвердил свое уважение и верность.

* * *

Кей Адамс узнала Джонни Фонтейна, едва тот появился в саду.

– Ты не говорил, что Джонни Фонтейн – друг вашей семьи, – ошарашенно произнесла она. – Теперь я точно выйду за тебя.

– Хочешь, познакомлю? – спросил Майкл.

– Не сейчас. Я вздыхала по нему три года. Приезжала в Нью-Йорк каждый раз, когда он выступал в «Кэпитоле»[11], и подпевала до хрипоты. Он был великолепен.

– Хорошо, после познакомитесь.

Когда Джонни допел и скрылся в доме с доном Корлеоне, Кей шутливо заметила:

– Только не говори, что такая знаменитость, как Джонни Фонтейн, обращается за помощью к твоему отцу!

– Джонни – его крестник. И если б не мой отец, он, вероятно, не стал бы таким знаменитым.

Кей Адамс восхищенно засмеялась:

– Похоже на еще одну занимательную историю…

– Боюсь, я не могу ее рассказать, – Майкл покачал головой.

– Ну пожалуйста!

И он рассказал – без шуток, без приукрашиваний и без лишних подробностей. Пояснил только, что восемь лет назад отец вел себя куда резче, к тому же заступиться за крестника было для него делом чести.

Сама история была короткой. Восемь лет назад Джонни Фонтейн начал выступать с популярным танцевальным ансамблем, его заметили, и он стал главной звездой на радио. К несчастью, руководитель ансамбля, знаменитый импресарио по имени Лес Хэлли подписал с Джонни личный контракт на пять лет – обычная практика в шоу-бизнесе. Это означало, что Лес Хэлли может полностью распоряжаться талантом Джонни и делать на нем деньги.

Дон Корлеоне взялся решить проблему сам. Он предложил Лесу Хэлли двадцать тысяч долларов отступных. Тот предложил делить выручку с Джонни пополам. Дон Корлеоне встретил контрпредложение с улыбкой и снизил сумму до десяти тысяч. Импресарио, очевидно, никогда не имевший дел ни с кем за пределами своей любимой эстрады, не понял, к чему все идет, и отказался.

На следующий день дон Корлеоне пришел к нему в сопровождении двух ближайших товарищей: консильери Дженко Аббандандо и Луки Брази. Других свидетелей не было. Дон убедил Леса Хэлли подписать бумагу, по которой импресарио получает чек на десять тысяч долларов и освобождает Джонни Фонтейна от всех контрактных обязательств. В качестве основного довода дон приставил пистолет ко лбу импресарио и со всей серьезностью уверил, что через минуту расписку украсит либо его подпись, либо его мозги. Лес Хэлли подписал. Дон Корлеоне убрал пистолет и вручил импресарио акцептованный чек.

Что было дальше, известно всем. Джонни Фонтейн стал знаменитейшим голосом страны. Киномюзиклы с его участием принесли студии баснословные барыши. Прибыль с пластинок исчислялась миллионами долларов. А потом Джонни оставил свою первую любовь с двумя детьми и женился на главной кинодиве Голливуда. Которая, как вскоре выяснилось, была потаскухой. Джонни начал пить, играть, гоняться за каждой юбкой. Затем потерял голос, а пластинки перестали продаваться. Студия отказалась продлевать с ним контракт. И это привело его обратно к крестному.

– Ты уверен, что просто не ревнуешь отца? – спросила Кей задумчиво. – По твоим рассказам, это широкой души человек, всем помогает… Пусть и не вполне законными методами.

Она лукаво усмехнулась, а Майкл вздохнул.

– Да, со стороны может показаться и так, однако вот что я тебе скажу. Слышала про исследователей, открывших Северный полюс? Как они оставляли провиант, чтобы при случае воспользоваться им на обратном пути? То же и с услугами, которые оказывает мой отец. Наступит день, и он посетит каждого, кому помог когда-то, с ответной просьбой. И не дай бог ему откажут.

* * *

Торт вынесли, когда уже начало темнеть. Гости высказали положенный восторг и принялись есть. Это был еще один подарок от Нацорине; пекарь украсил свое творение кремовыми ракушками – настолько аппетитными и вкусными, что невеста жадно объела их с оставшихся на подносе кусочков, после чего вместе с женихом покинула пиршество. Дон вежливо выпроводил гостей, заметив мимоходом, что черного фэбээровского седана перед домом уже нет.

Наконец перед особняком осталась только одна машина – вытянутый черный «Кадиллак» с Фредди за рулем. Дон ловко и уверенно, невзирая на возраст и комплекцию, сел на переднее сиденье. Санни, Майкл и Джонни Фонтейн расположились сзади.

– Твоя подружка сможет сама добраться до города? – спросил дон у Майкла.

– Том обещал все устроить.

Дон Корлеоне удовлетворенно кивнул. Хейген предусмотрителен, как всегда.

Закон об экономии бензина еще не отменили, так что пробок на трассе до Манхэттена не было. Меньше чем за час «Кадиллак» доехал до больницы Французского благотворительного общества. По дороге дон Корлеоне интересовался у младшего сына, хорошо ли идет учеба; Майкл коротко отвечал. Потом Санни обратился к отцу:

– Джонни говорит, ты пообещал решить его голливудские проблемы. Я могу помочь?

– Том сегодня летит туда, – коротко ответил дон. – Дело простое, сам справится.

Санни засмеялся.

– Джонни думает иначе, поэтому я и решил предложить свою помощь.

Дон Корлеоне обернулся.

– Ты во мне сомневаешься? Почему? – поинтересовался он у Джонни Фонтейна. – Разве крестный отец когда-нибудь не выполнял обещанного? Хоть раз выставлял себя на посмешище?

Джонни поспешил извиниться:

– Понимаете, крестный, этот человек – настоящий pezzonovante, крупная шишка. Его ничем не заинтересовать, даже деньгами. У него серьезные связи. А меня он ненавидит. Просто не представляю, как вы собираетесь на него надавить.

– Я сказал, что все будет; значит, все будет, – добродушно произнес дон и ткнул локтем Майкла. – Мы ведь не подведем крестника, да, сын?

Майкл, ни на секунду не сомневавшийся в отце, мотнул головой.

Перед входом в больницу дон Корлеоне придержал его, пропуская остальных вперед.

– Приходи ко мне, когда окончишь колледж, поговорим. У меня есть планы, которые тебя заинтересуют.

Майкл не ответил. Дон Корлеоне раздраженно хмыкнул.

– Знаю, о чем ты думаешь. Не волнуйся, я не попрошу тебя ни о чем, чего бы ты не одобрил. У меня на тебя особенные виды. Ты – мужчина, так что живи, как считаешь нужным. Но как получишь диплом, приходи ко мне, и поговорим, как отец с сыном.

* * *

На фоне выложенного белым кафелем больничного коридора родня Дженко Аббандандо – жена и три дочери, все в черном, – напоминали стайку ворон. Завидев выходящего из лифта дона Корлеоне, они вспорхнули и подлетели к нему в поисках защиты и утешения. Дочки были полненькими и невзрачными, в мать, которой траур, однако, придал царственности. Госпожа Аббандандо поцеловала дона в щеку и, всхлипывая, запричитала:

– Вы просто святой! Прийти сюда в день свадьбы дочери!..

Дон Корлеоне оборвал ненужные благодарности:

– Как я могу не отдать дань уважения другу, который двадцать лет был моей правой рукой?

Он сразу понял: женщина не осознаёт, что уже без пяти минут вдова и что к утру ее мужа не станет. Дженко Аббандандо провел в больнице почти год, и жена привыкла считать смертельную болезнь частью их жизни. Сегодня было всего лишь очередное обострение.

– Муж спрашивал вас, зайдите к нему, – продолжала всхлипывать она. – Бедный, он хотел прийти на свадьбу, засвидетельствовать свое почтение, но врач не позволил. Тогда он сказал, что вы придете к нему сами. Я не поверила, ведь такой день… Ах, всё же мужчины дороже ценят дружбу, чем мы, женщины! Зайдите, он будет рад.

Из отдельной палаты, в которой умирал от рака Дженко Аббандандо, вышли медсестра и врач – молодой человек с серьезным лицом и начальственными манерами, точнее, манерами человека, который всю жизнь купался в богатстве.

– Доктор Кеннеди, – робко спросила одна из дочерей, – можем ли мы навестить отца?

Врач с раздражением оглядел толпу посетителей. Разве они не понимают, что человек при смерти и мучается? Нет бы дать ему спокойно отойти…

– Только ближайшие родственники, – с исключительным достоинством произнес он.

К его удивлению, жена с дочерями смотрели на невысокого, импозантного мужчину в неуклюже сидящем смокинге, словно ждали его разрешения.

– Уважаемый доктор, – произнес мужчина со слегка уловимым итальянским акцентом, – он правда умирает?

– Правда, – ответил доктор Кеннеди.

– Тогда ваши услуги больше не требуются, – сказал дон Корлеоне. – Мы примем все хлопоты на себя. Утешим, опустим веки, похороним и будем оплакивать, а затем присмотрим за вдовой и сиротами.

Подобная прямота заставила госпожу Аббандандо наконец осознать, что происходит, и она зарыдала в голос.

Доктор Кеннеди дернул плечами. Деревенщины, что с них взять?.. В то же время слова мужчины были хоть и грубыми, но справедливыми. Он и правда больше ничего не может сделать.

– Подождите только, пока сестра завершит необходимые приготовления, – произнес доктор, не теряя достоинства, – а потом входите.

И, хлопая полами халата, удалился.

Медсестра вернулась в палату и какое-то время пробыла там. Наконец она вышла и остановилась, придерживая дверь.

– Он бредит от боли и горячки, – тихо сказала девушка. – Постарайтесь его не тревожить. Всем, кроме супруги, можно побыть с ним лишь несколько минут.

Посетители вошли. Медсестра узнала Джонни Фонтейна, и глаза у нее расширились. Тот приветливо улыбнулся, и она взглядом показала, что готова на все. Джонни запомнил ее лицо на будущее, а затем последовал за остальными в палату к умирающему.

Дженко Аббандандо долго сражался со смертью, но теперь, побежденный и обессиленный, напоминал обтянутый кожей скелет. Когда-то роскошная черная шевелюра свисала неопрятными сальными клоками.

– Дженко, дружище! – жизнерадостно приветствовал его дон Корлеоне. – Я привел к тебе своих сыновей. И погляди, сам Джонни прилетел к нам из Голливуда.

В покрасневших глазах умирающего читалась благодарность. Молодые люди по очереди пожали его костлявую руку своими теплыми ладонями. Жена и дочери, выстроившись по другую сторону койки, поцеловали Дженко в щеку и взяли за вторую руку.

Дон потрепал старого друга по плечу.

– Поправляйся скорее, и мы навестим нашу старую деревеньку. Сыграем в bocce[12] перед винной лавкой, как наши отцы и деды.

Покачав головой, умирающий жестом попросил молодежь и родню отойти, а свободной рукой вцепился в дона. Тот сел на стул рядом с койкой и наклонил голову. Дженко Аббандандо бормотал что-то про их общее детство и давнюю дружбу, а потом, сощурив угольно-черные глаза, понизил голос до шепота. Дон наклонился ближе, прислушиваясь, и вдруг затряс головой. Остальные – небывалое дело – увидели на его лице слезы. Нечеловеческим усилием, превозмогая боль, Аббандандо приподнялся и, слепо глядя в пустоту, ткнул тощим пальцем в дона.

– Крестный отец! – Дрожащий голос стал громче. – Крестный отец, прошу, спаси меня от смерти! Плоть моя тает, а черви жрут мой мозг. Крестный отец, лишь в твоей власти исцелить меня и высушить слезы моей бедной жены. В Корлеоне мы еще детьми играли с тобой; неужели ты позволишь мне умереть и сойти в бездну ада за грехи?

Вито Корлеоне молчал.

– Сегодня день свадьбы твоей дочери, ты не можешь мне отказать!

– Дружище, – произнес дон спокойно, но с напором, увещевая бредящего богохульника, – нет у меня такой власти, иначе, поверь, я был бы милосерднее Бога. Но не бойся смерти и не страшись ада. Каждую ночь и утро я стану заказывать службу за упокой твоей души. Твои жена и дети будут молиться за тебя. Посмеет ли Бог вынести тебе наказание, когда столько людей просят его о снисхождении?

Тощее лицо приняло мерзковато-ехидное выражение.

– Стало быть, все уже решено?

Ответ дона был холоден и строг:

– Уймись. Ты оскорбляешь Бога.

Аббандандо упал на подушку, безумная искра надежды в его глазах погасла. Вернулась медсестра и принялась деловито выпроваживать посетителей. Дон было поднялся, однако Аббандандо удержал его.

– Крестный отец, останься со мной и помоги мне предстать перед Создателем. Быть может, увидев тебя рядом со мной, Он убоится и оставит меня в покое… Или, может, ты воспользуешься связями, замолвишь за меня словечко? Вы как-никак братья по крови. – Умирающий подмигнул почти весело, как бы поддразнивая дона, и вдруг, испугавшись, что тот обидится, еще крепче вцепился ему в руку. – Посиди со мной, подержи за руку. Мы перехитрим этого прохиндея, как не раз поступали с другими… Крестный отец, не бросай меня.

Дон жестом велел всем выйти и, оставшись наедине с умирающим, взял иссохшую ладонь Дженко Аббандандо в свои. Так, молча, он поддерживал друга в ожидании смерти, словно и правда мог вырвать его из когтей этого неумолимого и страшнейшего врага человеческого.

* * *

Свадьба Конни Корлеоне подошла к счастливому завершению. Новоиспеченный супруг исполнил свой долг умело и неоднократно; его подкрепляли мысли о сумочке с подарками, в которой лежало двадцать с лишним тысяч долларов. Без затрещины и фингала, впрочем, не обошлось: с невинностью Конни рассталась куда охотнее, чем с деньгами.

Люси Манчини сидела дома и ждала звонка от Санни Корлеоне, уверенная, что он захочет встретиться снова. Не вытерпев, она позвонила сама, но, услышав женский голос, тут же бросила трубку. Ей было невдомек, что их получасовое отсутствие не прошло незамеченным и что уже поползли слухи о новом подвиге ненасытного Сантино, который на этот раз «оприходовал» подружку невесты на свадьбе собственной сестры.

Америго Бонасере приснился кошмар. К нему в похоронное бюро приехал дон Корлеоне в фуражке, рабочем комбинезоне и перчатках и прямо перед входом выгрузил из фургона изрешеченные пулями трупы. «Закопай их побыстрее, Америго! – крикнул он. – И помни, никому ни слова!» Бонасера стонал так громко и протяжно, что жене пришлось его растолкать.

– Тоже мне, мужчина… – проворчала она. – Всего лишь сходил на свадьбу, а теперь мучаешься кошмарами.

Кей Адамс на большом, шикарном автомобиле отвезли в нью-йоркский отель, где она остановилась. За рулем сидел Поли Гатто, Кей – на пассажирском сиденье рядом, а сзади развалился Клеменца. Спутники вызывали у девушки неподдельный интерес. Они говорили, словно бруклинцы из кино, и вели себя с преувеличенной учтивостью. Всю дорогу она с ними болтала; ее поразило, с какой любовью и уважением они отзываются о Майкле. Тот убеждал ее, что в отцовском мире он совершенный чужак, Клеменца же утробным, сипловатым голосом уверял, что «старик» считает младшего лучшим из сыновей и что наверняка завещает семейный бизнес ему.

– И что же это за бизнес? – со всей возможной наивностью спросила Кей.

Поли Гатто покосился на нее, не отвлекаясь от дороги, а Клеменца удивленно произнес:

– Майкл разве не сказал? Мистер Корлеоне – крупнейший импортер итальянского оливкового масла в Штаты. Война закончилась, и теперь дела пойдут в гору. Смышленый паренек вроде Майкла ему очень пригодится.

По приезде в гостиницу Клеменца вызвался проводить Кей до портье. На ее возражения он просто сказал:

– Босс велел проследить, что вы доберетесь в целости и сохранности. Я лишь выполняю приказ.

Кей забрала ключ и вызвала лифт. Клеменца дождался, пока она войдет внутрь. Кей помахала ему и еще раз удивилась, с каким искренним радушием он улыбается в ответ. Однако когда двери закрылись, Клеменца вернулся к портье.

– На кого зарегистрирован номер? – спросил он.

Мужчина за стойкой смотрел на Клеменцу с подозрением. Тот положил на стойку скомканную зеленую бумажку, портье забрал ее и немедленно откликнулся:

– Мистер и миссис Майкл Корлеоне.

Клеменца вернулся в машину.

– Приятная дама, – произнес Поли Гатто.

Клеменца хмыкнул.

– Майкл ее здесь решил оприходовать.

«Если, конечно, – подумал он, – они и вправду не успели втихаря пожениться».

– Забери меня завтра с утра, – сказал Клеменца. – У Хейгена для нас какое-то срочное дело.

* * *

Поздним воскресным вечером Том Хейген поцеловал на прощание жену и поехал в аэропорт. Благодаря удостоверению приоритетного пассажира (от щедрот офицера из Пентагона) достать билет на самолет до Лос-Анджелеса не составило труда.

День был полон хлопот и приятных новостей. Дженко Аббандандо умер в три часа утра, и дон Корлеоне, вернувшись из больницы, сообщил Хейгену, что тот теперь официально новый консильери Семьи. А значит, ему светит стать очень богатым человеком. И очень влиятельным.

Решение дона шло наперекор давней традиции. Консильери должен быть чистокровным сицилийцем, и даже то, что Хейген, по сути, вырос в семье дона, не отменяло этого факта. Считалось, что лишь сицилийцу, у которого омерта – закон молчания – в крови, можно доверить такую важную должность. Между главой Семьи – доном Корлеоне, принимавшим решения, – и теми, кто исполнял его волю, лежали три прослойки. Таким образом, причастность вышестоящих к любым делам была недоказуема. Если только консильери не окажется предателем.

Утром в воскресенье дон Корлеоне подготовил подробные инструкции, как нужно поступить с парнями, что искалечили дочь Америго Бонасеры. Однако изложил он эти инструкции лично Тому Хейгену. Позднее Хейген – так же лично, без посторонних – передал приказ Клеменце. Тот, в свою очередь, поручил исполнение дела Поли Гатто. Тому предстояло найти людей, которые выполнят грязную работу. Ни сам Поли, ни его подчиненные не будут знать, кто отдал приказ и зачем. Чтобы полиция вышла на дона, предать должны все участники цепочки. Хотя такого прежде никогда не случалось, вероятность есть всегда. Но и на этот случай было надежное средство: достаточно устранить всего одно звено.

Также консильери выполнял роль советника. Он был правой рукой дона, его второй головой. А еще – ближайшим другом и соратником. Во время важных поездок он сидел за рулем, на совещаниях приносил дону напитки, кофе с бутербродами и сигары. Ему полагалось знать все – или почти все, – что знал дон; у него были все рычаги власти. Консильери был единственным, кто мог погубить дона, но на памяти могущественных сицилийских семей, укоренившихся на американской почве, такого не случалось. Это было бы глупо и недальновидно. Всякий консильери знал, что верность принесет ему богатство, власть и почет, а случись что, его жену и детей сберегут, о них будут заботиться, как если бы он был жив или на свободе. И все это – только за верность.

В некоторых делах консильери надлежало действовать от лица дона более явно, но все равно ничем не выдавая своего босса. Как раз по такому делу Хейген направлялся в Калифорнию. Он понимал, что от исхода задания зависит его дальнейшая карьера. Получит ли Джонни Фонтейн вожделенную роль или нет, значения не имело: с точки зрения Семьи, гораздо важнее была встреча с Вирджилио Солоццо, которую Хейген назначил на следующую пятницу. Однако, как хороший консильери, он знал, что лично для дона оба дела имеют равный вес, а значит, должны быть выполнены с одинаковой ответственностью.

Самолет оторвался от земли, встряхнув и без того расшатанные нервы Тома Хейгена; чтобы успокоиться, он заказал у бортпроводницы мартини. Дон с Джонни вкратце обрисовали ему, что собой представляет продюсер Джек Вольц. Из сказанного Хейген понял, что уговорить Вольца не выйдет. Впрочем, он нисколько не сомневался, что дон выполнит свое обещание. Хейгену предстояло выступить в качестве переговорщика и посредника.

Откинувшись на спинку кресла, Том освежил в памяти все, что сегодня узнал. Итак, Джек Вольц входит в тройку самых влиятельных кинопродюсеров Голливуда, имеет собственную студию и контракты с десятками звезд. Он – член кинематографической секции Консультативного совета по военной информации при президенте Соединенных Штатов. Он ужинал в Белом доме, принимал в своем особняке Джона Эдгара Гувера. Впрочем, это лишь звучало внушительно; на деле отношения были сугубо официальные. Никаким личным политическим весом Вольц не обладал – в основном потому, что был крайним реакционером, а также потому, что страдал манией величия и вел себя как самодур, не замечая, что тем самым наживает себе тьму врагов.

Да уж, взять Вольца, что называется, голыми руками не выйдет. Том открыл портфель и попробовал работать с бумагами, но понял, что слишком устал. Он заказал еще один мартини и стал думать о жизни. Жалеть ему было не о чем; более того, он считал, что ему крупно повезло. Дорога, которую Том выбрал для себя десять лет назад, оказалась правильной. Он был успешен, счастлив (насколько может быть счастливым взрослый человек) и не пресыщен жизнью.

Тому Хейгену было тридцать пять. Высокий, с аккуратной стрижкой, стройный и внешне самый заурядный. Юрист по профессии, правовой стороной семейного бизнеса Корлеоне он не занимался, хотя после сдачи квалификационных экзаменов три года проработал в юридической конторе.

В одиннадцать лет Том сдружился со своим ровесником Санни Корлеоне. Очень скоро ослепла и умерла мать, а отец, и без того любитель заложить за воротник, спился окончательно. Трудолюбивый плотник, он ни разу в жизни не совершил плохого поступка, однако пьянство разрушило его семью и наконец доконало его самого. Том Хейген остался сиротой, бродил по улицам и спал в подъездах. Младшую сестру поместили в приют, но одиннадцатилетних мальчишек, сбежавших из-под опеки, социальные службы в двадцатые годы не разыскивали. А еще у него тоже развилась глазная инфекция. Соседи избегали Тома, как прокаженного, и шептались, что он подхватил или унаследовал болезнь от матери. Санни Корлеоне, добросердечный и с детства привыкший добиваться своего, привел друга домой и потребовал, чтобы его оставили. Тома Хейгена угостили тарелкой горячих спагетти с маслянистым, насыщенным томатным соусом – этот вкус он запомнил навсегда, – и уложили спать на металлической раскладушке.

Без лишних обсуждений дон Корлеоне позволил мальчику остаться у него дома, а потом лично отвел Тома к врачу, чтобы тот вылечил ему глаза. После школы его отправили в колледж, а затем – на юридический факультет. Все это время дон вел себя не как отец, а скорее как опекун. Он не выказывал привязанности, однако, как ни странно, вел себя с Томом обходительнее, чем с родными сыновьями, не навязывая ему родительской воли. Поступать на юридический Том решил сам. Как-то он услышал слова дона: «Юрист с одним дипломатом может украсть больше, чем тысяча налетчиков с автоматами». К раздражению отца, Санни и Фредди сразу после школы решили заняться семейным делом. Получать высшее образование пошел только Майкл – и то на следующий день после бомбардировки Пёрл-Харбора записался в морскую пехоту.

Получив лицензию, Хейген женился и завел детей. Его избранницей стала молодая итальянка из Нью-Джерси, тоже с высшим образованием – редкость по тем временам. После свадьбы, которая, конечно же, прошла в доме семьи Корлеоне, дон предложил Хейгену поддержку в любом начинании: подыскать клиентов, обставить офис, помочь ему заняться недвижимостью.

Том благодарно кивнул и сказал: «Дон Корлеоне, я хочу работать на вас».

Дон не скрывал приятного удивления. «Ты знаешь, кто я такой?» – «Да».

Тогда Хейген, правда, еще не представлял размахов влияния дона. И в течение последующих десяти лет, до того как заболел Дженко Аббандандо и Тома сделали исполняющим обязанности консильери, – тоже. Однако он посмотрел в глаза дону и сказал: «Я хочу работать на вас, как ваши сыновья», – то есть с абсолютной преданностью и беспрекословно принимая его божественную волю. О проницательности дона уже тогда ходили легенды, и впервые с того момента, как Том появился у него в доме, он продемонстрировал юноше знак отцовской любви – быстро, но крепко обнял Хейгена. И с тех пор обращался с ним как с родным, хотя время от времени напоминал: «Никогда не забывай своих родителей, Том», – в равной степени ему и себе.

Хейген не мог бы забыть их при всем желании. Не мог забыть мать, неряшливую идиотку, которая так мучилась анемией, что ей не хватало сил даже изображать материнскую теплоту, не то что испытывать ее. Не мог забыть и отца, которого искренне ненавидел. Слепота матери перед кончиной ужасно напугала Тома, а когда роковая болезнь поразила и его, он был уверен, что тоже ослепнет. После смерти отца сознание мальчика не выдержало. Он бесцельно слонялся по улицам, как умирающий пес, пока в один судьбоносный день Санни не нашел его спящим в каком-то подъезде и не привел к себе. Все, что произошло после, было сродни чуду. Однако еще много лет Хейгену снились кошмары: будто бы он вырос слепым и везде ходил с тросточкой, а за ним вереницей постукивали белыми палочками его слепые дети, и они вместе попрошайничали у прохожих. Иногда он просыпался, а перед глазами продолжало стоять лицо дона Корлеоне – такое, каким Том его запомнил в тот миг, когда почувствовал, что все плохое позади.

Еще Вито Корлеоне настоял, чтобы, помимо выполнения дел Семьи, Том три года посвятил общей юридической практике. Этот опыт впоследствии оказался бесценным, а также развеял всякие сомнения в том, что представляла собой работа на дона Корлеоне. Затем еще два года Том стажировался в лучшей конторе по уголовным делам, где у дона были связи. Вскоре стало понятно, что к этой отрасли права у него талант, и когда он наконец смог полностью посвятить себя делам Семьи, дон Корлеоне за все шесть лет не нашел ни единого повода придраться к нему.

Когда Хейген стал временным консильери, другие сицилийские Семьи стали презрительно называть семью Корлеоне «ирландской шайкой». Это забавляло. Вместе с тем, однако, Том понял, что занять место дона во главе Семьи ему не суждено. Впрочем, его все устраивало. К лидерству он никогда не стремился – ведь подобные амбиции были бы «неуважением» к благодетелю и его кровным родственникам.

* * *

Самолет приземлился в Лос-Анджелесе еще затемно. Хейген принял душ в отеле, побрился, посмотрел, как над городом встает солнце. Потом заказал завтрак и газеты в номер и позволил себе расслабиться. Встреча с Джеком Вольцем была назначена на десять. Никаких трудностей с этим на удивление не возникло.

Накануне Хейген созвонился с самым влиятельным человеком в киношных профсоюзах – Билли Гоффом – и по совету дона попросил его договориться о встрече на следующий день, намекнув продюсеру, что если исход разговора Хейгена не устроит, то на киностудии может начаться стачка. Через час Гофф перезвонил и сообщил, что Хейгена будут ждать в десять. Вольц принял предупреждение о стачке к сведению, но особого беспокойства не выразил.

– Если дойдет до дела, я должен буду связаться с доном, – добавил Гофф.

– Если дойдет до дела, он свяжется с вами сам, – сообщил Хейген, зная, что эти слова никого ни к чему не обязывают.

Готовность Гоффа услужить не удивляла. Технически влияние Семьи ограничивалось Нью-Йорком, однако дон Корлеоне сумел возвыситься именно на помощи профсоюзам, и многие лидеры пребывали у него в дружеском долгу.

Тем не менее встреча в десять утра – плохой знак. Значит, Вольц планирует другие дела после разговора с Томом, даже на обед не пригласит. То ли он не сильно обеспокоен, то ли Гофф не слишком давил – похоже, Вольц ему тоже приплачивает. Да уж, порой желание дона оставаться в тени не шло на пользу семейному делу, так как посторонним его имя мало о чем говорило.

Догадка оказалась верной. Вольц промариновал Тома в приемной целых полчаса. Впрочем, ничего страшного. Кресло было весьма мягким и удобным, а на сливового цвета диване напротив сидело самое очаровательное дитя, которое Хейген когда-либо видел, – девочка лет одиннадцати-двенадцати, но одетая очень дорого и строго, как взрослая женщина, с удивительными золотистыми волосами, огромными темно-синими глазами и сочными малиновыми губами. С ней сидела женщина – очевидно, мать, – не сводившая с Хейгена такого хамовато-презрительного взгляда, что у обычно сдержанного юриста зачесались кулаки. «Как у подобной ехидны мог родиться такой ангелочек?» – думал Хейген, отвечая взглядом на взгляд.

Наконец полноватая, с иголочки одетая секретарша провела Хейгена через анфиладу дверей в просторный кабинет кинопродюсера Вольца. Красота работавших там людей произвела впечатление на Тома, и он с грустью улыбнулся. Эти проныры мечтают попасть в кинобизнес, начав с конторской работы, но едва ли им что-то светит. Большинство из них либо так и просидят за столами до старости, либо в конце концов признают поражение и вернутся в свои провинциальные городки.

Джек Вольц оказался высоким, крепко сложенным мужчиной с массивным брюшком, которое почти полностью скрывал идеально пошитый костюм. Хейген успел ознакомиться с биографией своего визави. В десять лет Вольц катал пустые пивные бочонки в Ист-Сайде. В двадцать – помогал отцу гонять работников на текстильной фабрике. В тридцать – переехал из Нью-Йорка на Западное побережье, вложился в первые кинозалы и взялся за съемки кинокартин. К сорока восьми он стал самым влиятельным киномагнатом в Голливуде, хотя так и остался грубоватым мужланом, неутолимым в любовных похождениях, – лютый волк в отаре беззащитных овечек-старлеток. В пятьдесят он решил себя пересоздать: взял уроки речи, научился одеваться у английского лакея и вести себя в свете у английского же дворецкого. После смерти первой жены женился на мировой знаменитости, очаровательной актрисе, которая не любила сниматься. Сейчас, в шестьдесят, Вольц коллекционировал картины старых мастеров, входил в консультативный совет при президенте США и основал многомиллионный фонд своего имени для продвижения искусства в кинематографе. Его дочь вышла за английского лорда, а сын женился на итальянской принцессе.

Последним увлечением Вольца, о чем исправно сообщали все киноиздания в Америке, стали скаковые лошади, на которых в прошлом году он потратил десять миллионов долларов. Новость о том, как продюсер приобрел непобедимого британского скакуна Хартума за умопомрачительные шестьсот тысяч долларов, а потом объявил, что сделает из него племенного жеребца для своих конюшен, облетела все первые полосы.

Вольц принял Хейгена вежливо‑радушно; его аккуратно выбритое, ухоженное лицо с ровным загаром искривилось в чем-то наподобие улыбки. Несмотря на усилия самых дорогих пластических хирургов, возраст все же было не скрыть: подтяжки на лице напоминали заплаты. Впрочем, двигался Вольц энергично, а держался так, будто абсолютно все вокруг принадлежит ему. Это роднило его с доном Корлеоне.

Хейген сразу перешел к делу, сказав, что его послал друг Джонни Фонтейна, очень влиятельный человек. Этот человек предлагает мистеру Вольцу благодарность и вечную дружбу в обмен на услугу. Услуга небольшая: снять Джонни Фонтейна в новой военной картине, к съемкам которой студия приступает на следующей неделе.

Лоскутное лицо оставалось невозмутимо-вежливым.

– И чем этот ваш друг может мне угодить? – спросил Вольц с легким оттенком снисхождения в голосе.

Хейген пропустил высокомерный тон мимо ушей.

– У вас в профсоюзе назревают беспорядки, – пояснил он. – Мой друг может устранить эту угрозу раз и навсегда. Ваш ведущий актер, приносящий студии огромные барыши, решил пересесть с марихуаны на героин. Мой друг может сделать так, что героина этот человек не достанет никогда и нигде. И что бы ни случилось впоследствии, всего один телефонный звонок мне – и ваши проблемы будут решены.

Джек Вольц посмотрел на Хейгена как на дворового задаваку. А потом резко сказал, не скрывая ист-эндского выговора:

– Ты что, пытаешься меня запугать?

– Вовсе нет, – спокойно ответил Хейген. – Я пришел просить об услуге для друга. Как я уже говорил, вы от этого только выиграете.

Лицо Вольца превратилось в гневную маску: губы поджаты, кустистые подкрашенные черным брови сведены в жирную черту над горящими глазами.

– Слушай сюда, ты, скользкий сукин сын, – проревел он, наваливаясь на стол, – и боссу своему передай, кто бы он ни был: Джонни Фонтейн не получит у меня роли никогда! И не важно, сколько мафиозных прихвостней сюда заявятся. – Он вновь опустился в кресло. – Прими совет, приятель. Джон Эдгар Гувер – думаю, слыхал, – Вольц саркастически усмехнулся, – мой близкий друг. Если он узнает, что на меня давят, вы и пикнуть не успеете, как вас прижмут.

Хейген не перебивал. От человека такого статуса он ожидал большей благоразумности. И как дурак сумел подняться до главы компании стоимостью в сотни миллионов долларов? Дон как раз ищет новые пути вложения денег, и если лучшие представители этой индустрии настолько тупы, то кино – хороший вариант, его стоит обдумать. Оскорбительный тон Хейгена нисколько не коробил – искусству переговоров он учился лично у дона. «Не выходи из себя, – наставлял тот. – Не угрожай. Договаривайся». По-итальянски «договаривайся» звучало как negoziare – красиво и напоминало о негоциантах. Искусство заключалось в том, чтобы не отвечать на оскорбления и нападки, всегда подставлять другую щеку. Хейгену довелось наблюдать, как дон Корлеоне восемь часов провел за столом переговоров, глотая одну обиду за другой, пока пытался поставить на место знаменитого своей беспринципностью и манией величия мафиозо. В конце концов он бессильно всплеснул руками, сказал присутствующим: «Нет, с этим человеком невозможно договориться», – и покинул помещение. Мафиозо побледнел от ужаса и послал своих людей упросить дона вернуться. Соглашение было достигнуто, но два месяца спустя того человека застрелили в его любимой парикмахерской.

– Вот моя визитка, – начал Хейген снова как ни в чем не бывало. – Я адвокат. Разве я похож на самоубийцу? С чего бы мне вам угрожать? Более того, я готов выполнить любое ваше условие, чтобы Джонни Фонтейн получил роль. Я и так уже немало предложил за столь небольшую услугу. Оказать ее, как мне видится, в ваших же интересах. По словам Джонни, вы тоже считаете, что он идеально подходит на эту роль. Будь это не так, никто вас ни о чем не просил бы. Если же вы тревожитесь за свои вложения, мой клиент готов профинансировать съемки. Однако скажу начистоту: мы примем любое ваше решение, даже отказ. Никто и не думает на вас давить. Мы в курсе ваших особых отношений с господином Гувером и, позволю себе добавить, уважаем вас за это. Мой босс относится к дружбе очень трепетно.

Вольц все это время рисовал закорючки большой красной ручкой, но на слове «профинансировать» навострил уши.

– Смета съемок составляет пять миллионов, – со знакомой снисходительностью произнес он.

Хейген присвистнул, демонстрируя, что впечатлен, и спокойно заметил:

– У моего босса есть друзья, которые поддержат его в этом предприятии.

Впервые за все время Вольц, похоже, отнесся к разговору серьезно. Он внимательно изучил визитку Тома.

– Я знаю почти всех крупных адвокатов в Нью-Йорке, но твое имя слышу впервые. Откуда ты, черт побери, взялся?

– Я веду корпоративную практику, и у меня лишь один клиент, – сухо отметил Хейген, поднимаясь. – Что ж, не буду отнимать у вас время.

Он протянул руку, Вольц ее пожал.

У двери Хейген повернулся к продюсеру.

– Знаю, вам часто приходится иметь дело с людьми, которые пытаются казаться важнее, чем на самом деле. В моем случае все наоборот. Почему бы вам не расспросить обо мне нашего общего знакомого? Если передумаете, наберите мне в гостиницу. – Он помолчал и добавил: – Между прочим, мой клиент способен сделать для вас то, за что господин Гувер не возьмется.

Вольц сощурился: видно, до него наконец дошел смысл сказанного.

– И кстати, я большой поклонник ваших фильмов, – сказал Хейген с максимальной почтительностью. – Надеюсь, вы сможете и дальше делать хорошее кино, столь необходимое нашей стране.

Ближе к вечеру Хейгену позвонила секретарша продюсера и сообщила, что через час за ним приедет машина и отвезет в загородный дом мистера Вольца на ужин. Дорога займет три часа, но в машине есть бар и кое-какие закуски. Хейген удивился, почему именно машина, ведь Вольц путешествует из дома на студию и обратно в частном самолете.

– Утром вас отвезут в аэропорт, поэтому мистер Вольц также советует вам взять вещи с собой, – вежливо добавила секретарша.

– Хорошо, спасибо.

Еще один повод для удивления. Откуда Вольц узнал, что Хейген возвращается в Нью-Йорк утренним рейсом? Он задумался. Скорее всего, Вольц пустил по его следу частных детективов. Выходит, он точно в курсе, кого представляет Том, а значит, кое-что знает о доне, и, соответственно, готов обсудить дело всерьез. «Что ж, может, еще и выгорит, – подумал Хейген. – Вдруг Вольц и правда умнее, чем показался утром?»

* * *

Дом Джека Вольца напоминал декорации к очень дорогому фильму: особняк в колониальном стиле, огромная территория, опоясанная грунтовой тропой для верховой езды, конюшни и выгон для табуна лошадей. Изгороди, клумбы и газоны аккуратнее, чем маникюр у кинодивы.

Хозяин встретил Хейгена на застекленной веранде с кондиционером. Костюм продюсер сменил на голубую шелковую рубашку с открытым воротом, горчичного цвета брюки и мягкие кожаные сандалии. Лоскутное суровое лицо резко контрастировало с ярким и броским нарядом. Вольц вручил Хейгену огромный бокал мартини и взял еще один себе. Вел он себя куда приветливее, чем утром.

– Ужин скоро подадут, а пока давай посмотрим на лошадей, – предложил он, приобняв Хейгена. И по дороге к конюшням пояснил: – Я навел о тебе справки, Том. Что ж ты сразу не сказал, что работаешь на Корлеоне? Я‑то решил, что Джонни решил натравить на меня третьесортного афериста… Афериста я бы погнал в шею, а вот наживать врагов среди серьезных людей не хочу. Впрочем, о делах после ужина. Пока можно расслабиться.

Как ни странно, Вольц показал себя рачительным хозяином и толково рассказал Тому о новаторских подходах, которые должны сделать его конюшни самыми успешными в Америке. Здание защищено от пожара, почти стерильно, а за безопасность отвечает частное охранное предприятие.

Наконец Вольц подвел гостя к стойлу с огромной бронзовой табличкой «Хартум».

Обитатель стойла был красив даже на неопытный взгляд Хейгена: чернильно-черный, с белым ромбовидным пятном на широком лбу. Огромные карие глаза отливали золотом, а тугая шкура лоснилась, как шелк.

– Лучший скакун в мире, – с детской хвастливостью заявил Вольц. – Купил в том году в Англии за шестьсот тысяч. Столько за лошадь не отдавали даже русские цари! Однако никаких скачек, он здесь для размножения. Я стану заводить лучших скакунов в стране.

Он погладил коня по гриве, приговаривая «Хартум, Хартум…» с таким искренним чувством, что скакун приластился.

– Между прочим, я сам хороший наездник, хотя впервые сел в седло в пятьдесят, – поведал Вольц и весело добавил: – Может, моя русская бабка согрешила с казаком, и мне это передалось по наследству? – Он пощекотал Хартуму живот и с неподдельным восхищением произнес: – Только взгляни на его агрегат. Мне бы такой!

Затем они вернулись в особняк отужинать. За столом прислуживали трое официантов во главе с дворецким. Скатерти были шиты золотом, приборы и сервиз – чистейшее серебро, а вот блюда показались Хейгену безвкусными. Вольц явно жил один и разборчивостью в еде не отличался. Весь ужин Том молчал, и только когда хозяин предложил ему огромную гаванскую сигару, спросил:

– Итак, Джонни получит роль или нет?

– Увы, – Вольц развел руками. – Я не в силах ввести Джонни в картину, даже если б захотел. Контракты подписаны, съемки уже на следующей неделе. Ничего не могу поделать.

– Мистер Вольц, – нетерпеливо перебил Хейген, – прелесть переговоров на высоком уровне в том и состоит, что такие отговорки не действуют. Вы можете сделать все, что захотите. – Он затянулся сигарой. – Или вы не верите, что мой клиент сдержит слово?

– Почему, верю, – сухо процедил продюсер. – Гофф звонил, предупредил о волнениях в профсоюзе, да еще таким тоном, будто я не отстегиваю ему по сотне тысяч в год. Сукин сын… И да, я верю, что вы заставите моего звездного засранца слезть с героина. Однако мне, по большому счету, на это плевать. И свои картины я в состоянии финансировать сам. Тут дело принципа: я терпеть не могу Фонтейна. Так своему боссу и передай, эту услугу я ему не окажу. А так – все что угодно.

«Скользкий гад, – подумал Хейген. – На кой черт ты тогда меня сюда притащил?» У продюсера явно было что-то на уме.

– Боюсь, вы неверно оцениваете ситуацию, – холодно произнес Том. – Джонни Фонтейн – крестник мистера Корлеоне. Эти отношения священны. – Вольц в религиозном пиетете склонил голову; Хейген продолжил: – У итальянцев есть шутливая присказка: мол, мир настолько суров, что у мужчины должно быть два отца. Вот поэтому крестные у них в таком почете. После смерти родного отца Джонни мистер Корлеоне чувствует ответственность за судьбу мальчика еще более остро. Впрочем, воспитание не позволяет ему настаивать, если он не получает согласия с первого раза.

Вольц пожал плечами.

– Увы, мой ответ по-прежнему «нет». Однако раз уж ты здесь, сколько мне будет стоить уладить ситуацию с профсоюзом? Плачу наличными, здесь и сейчас.

Что ж, одной загадкой меньше. Вот почему Вольц так его обхаживал, хотя с самого начала не собирался давать роль Джонни. Любые доводы будут впустую. Вольц чувствовал себя защищенным, и никакой дон Корлеоне его не пугал. Да и с чего вдруг? У него связи в высших эшелонах власти, он на дружеской ноге с главой ФБР, денег куры не клюют, а вся киноиндустрия у него в кулаке. Любому разумному человеку, тем более Хейгену, ясно, что позиция Вольца крепка. И если он готов даже терпеть убытки от забастовки, то пронять его нечем. Однако в этой аккуратной картинке все же был один изъян: Вито Корлеоне пообещал крестнику, что добудет ему роль, а пустых обещаний, насколько знал Хейген, дон не давал никогда.

– Не понимаю, почему вы держите меня за обычного вымогателя, – сдержанно произнес Хейген. – Мистер Корлеоне готов решить вашу проблему с профсоюзом, если вы снимете в кино его крестника. Услуга за услугу – по-дружески, – вот и всё. Однако, вижу, вы не воспринимаете меня всерьез. По-моему, зря.

Вольц как будто только этого и ждал.

– Ясно! – вскинулся он. – Так вот как выглядят ваши мафиозные штучки? Истекаешь тут передо мной оливковым маслом, а на деле – сплошные угрозы? Что ж, объясню на пальцах. Джонни Фонтейн роль не получит. Да, она идеально ему подходит и сделает его звездой. Только ничего не будет. Я ненавижу этого недоноска и хочу похоронить его карьеру. Почему? Объясню. Он испортил одну из моих самых дорогих протеже. Пять лет я готовил ее, потратил сотни тысяч долларов на учителей по пению, танцам и актерской игре. Я лепил из нее звезду. И если совсем уж начистоту, дело не только в деньгах. Пойми, я не черствый мужлан, у меня и сердце есть. У этой красотки прекраснейший зад из всех, что я видел, а у меня были красотки со всего света. Ртом работает, что твой насос. И тут Джонни со своим оливковым голосом и макаронным шармом уводит ее! Она все бросает и сбегает с ним, выставляя меня на посмешище. Человеку моего положения, мистер Хейген, не пристало быть посмешищем. Джонни должен поплатиться.

Вольцу все-таки удалось удивить Хейгена. Уму непостижимо, как взрослый, степенный человек позволяет подобным мелочам влиять на свои решения, причем до такой степени! В мире Хейгена – в мире Корлеоне – внешняя привлекательность и сексуальные таланты женщины не имели ровным счетом никакого отношения к деловым вопросам. Они что-то значили только в личных отношениях – естественно, когда речь не шла о браке и чести Семьи.

И все же Хейген решил попытать счастья в последний раз.

– Вы совершенно правы, мистер Вольц. Но неужели ваша обида столь велика? Похоже, вы не вполне понимаете, насколько важна эта скромная услуга для моего клиента. Мистер Корлеоне держал маленького Джонни на руках, когда его крестили. После смерти отца Джонни мистер Корлеоне стал его воспитателем и опекуном. Есть немало людей, тоже готовых назвать его крестным отцом – из уважения или благодарности за помощь. Своих друзей мистер Корлеоне никогда не подводит.

Вольц резко поднялся.

– Всё, довольно! Не позволю, чтобы какие-то бандиты мною помыкали. Мне достаточно сделать один звонок, и ночь ты проведешь в кутузке. А если ваша шайка попробует надавить на меня… что ж, я не какой-то там жалкий импресарио. Да-да, я знаю эту историю… Твой мистер Корлеоне и пикнуть не успеет. Мне даже не нужно будет задействовать связи в Белом доме.

«Сукин сын еще и туп. Как он умудрился стать таким большим боссом? – недоумевал Хейген. – Советник президента, руководитель крупнейшей в мире киностудии… Нет, дону определенно нужно идти в этот бизнес». Мало того, кретин воспринимал все сказанное буквально, не понимая истинного смысла.

– Благодарю за ужин и приятную беседу, – произнес Хейген. – Не могли бы вы организовать мне транспорт до аэропорта? Остаться на ночь, боюсь, не смогу. – Он холодно улыбнулся. – Плохие новости следует сообщать мистеру Корлеоне незамедлительно.

Ожидая машину на ярко освещенном портике, Хейген увидел, как к длинному лимузину, припаркованному на подъезде, направляются двенадцатилетний ангелочек с матерью – те самые, кого Том видел утром в предбаннике у Вольца. Изящно очерченный ротик девочки был весь в пунцовых разводах от помады, синие глаза заволокло пеленой, а когда она спускалась по ступенькам, ее стройные ножки дрожали, как у новорожденного жеребенка. Мать помогла дочке сесть в лимузин, шепча в ухо наставления. Прежде чем залезть следом, она украдкой оглянулась на Хейгена; ее глаза горели хищным триумфом.

Том понял, почему его везли из Лос-Анджелеса на машине: в самолете летели девочка с мамашей. Продюсер успел отдохнуть перед ужином, а заодно развлекся с малолеткой… И в этот мир Джонни столь отчаянно рвется? Ну что ж, удачи ему. И Вольцу тоже.

* * *

Поли Гатто терпеть не мог срочные поручения, особенно связанные с рукоприкладством. Он любил планировать все заранее. А сегодняшнее дело, пускай и было обыкновенным мордобоем, могло обернуться серьезными неприятностями, допусти хоть кто-то ошибку. Потягивая пиво, он косил глазами на двух отморозков, пристававших к паре малолетних шалав у барной стойки.

Поли Гатто знал об этих отморозках все, что нужно: Джерри Вагнер и Кевин Мунан, обоим около двадцати, холеные, с каштановыми волосами, высокие, крепко сложенные. Обоим через две недели предстояло покинуть Нью-Йорк и вернуться в колледж, у обоих отцы занимаются политикой, что вкупе со специальностью помогло им избежать призыва. Еще у обоих условный срок за нападение и покушение на изнасилование дочери Америго Бонасеры. «Вшивые подонки», – подумал Поли Гатто. Мало того что уклонисты, так еще и нарушают условия испытательного срока, пьянствуя в баре после полуночи и цепляя шлюшек. Одно слово – отморозки. Впрочем, Поли и сам получил отсрочку: в карте, которую его врач передал призывной комиссии, значилось, что пациент (мужчина, белый, двадцать шесть лет, холост) проходит лечение электрошоком в связи с психическим заболеванием. Подделка, конечно, которую достал ему Клеменца, однако Поли считал ее заслуженной, ведь он достойно прошел «боевое крещение».

Именно Клеменца приказал побыстрее разобраться с парнями, пока те не уехали в колледж. «Зачем вообще это делать в Нью-Йорке?» – недоумевал Гатто. Нет бы просто дать задание, но Клеменца постоянно ставит дополнительные условия… Не дай бог девчонки уйдут с отморозками – еще одна ночь насмарку.

– С ума сошел, Джерри?! – взвизгнула одна из девочек и, презрительно смеясь, произнесла: – Никуда я с тобой не поеду. Не хочу оказаться в больнице, как та бедняжка.

Гатто понял: попались. Он допил пиво и вышел на темную улицу. Все складывалось идеально. Время уже за полночь, свет горит только в баре напротив, остальные заведения закрыты. Патрульной машины нет – об этом позаботился Клеменца. Полиция прибудет, только когда ее вызовут по рации, да и тогда не станет торопиться.

Поли оперся о четырехдверный «Шевроле». На заднем сиденье невидимками дожидались двое массивных мужчин.

– Как выйдут, принимайте, – сказал он.

Готовились буквально «на коленке». Клеменца выдал копии с фотографий из полицейского протокола, а также наводку, где эти отморозки по ночам пьянствуют и снимают девочек. Поли подобрал двух амбалов из боевого крыла Семьи, указал им на жертв и дал наставление: по темечку и затылку не бить, чтобы случайно не укокошить; в остальном без ограничений. Ах да, и еще: «Если их выпишут из больницы раньше, чем через месяц, будете снова водить грузовики».

Амбалы вылезли из седана. Оба в прошлом были боксерами, но так и не смогли пробиться дальше вышибал в заштатных клубах. Санни Корлеоне устроил их выколачивать долги, дав возможность заработать на достойное существование. Естественно, они горели желанием оправдать доверие.

Джерри Вагнер и Кевин Мунан вышли из бара в идеальной кондиции – девичьи насмешки здорово распалили мальчишеское тщеславие. Поли Гатто, опершись о крыло машины, презрительным смехом привлек их внимание:

– Эй, Казанова! Ну и здорово тебя та крошка отшила!

Юнцы повернулись к нему с наслаждением. Поли Гатто казался прекрасным объектом для того, чтобы выместить злобу за унижение. Низкорослый, тощий, с лицом, как у хорька, так еще и сам нарывается… Парни решительно двинулись на него, и вдруг двое амбалов схватили их сзади за руки. В этот момент Поли Гатто надел на правую руку сделанный на заказ кастет с железными шипами в одну шестнадцатую дюйма. Он был проворен и тренировался в спортзале трижды в неделю. Первый удар пришелся отморозку по имени Вагнер прямо в нос, затем амбал поднял парня над землей, и Поли с размаху вмазал в подставленную промежность. Вагнер обмяк, и амбал бросил его. Это заняло от силы секунд шесть.

Вдвоем парни переключились на Кевина Мунана. Тот попытался закричать, но тот, кто держал его сзади, освободил одну руку и пережал Мунану горло.

Поли Гатто нырнул в машину и завел двигатель. Его ребята делали из Мунана отбивную, причем с пугающей методичностью, словно у них в запасе была целая вечность. Они не метелили его, а били медленно, с замахом, вкладывая всю свою массу. Каждый удар отдавался хрустом и треском разрывающейся кожи. Гатто мельком увидел лицо Мунана: его было невозможно узнать. Бросив Мунана на тротуаре, амбалы вернулись к Вагнеру. Тот почти поднялся и звал на помощь. Кто-то вышел из бара, так что пришлось ускориться. Они сшибли Вагнера с ног, один схватил его за руку, выкрутил и саданул ногой по спине. Хрустнули ребра, и от истошного вопля Вагнера жители соседних домов начали открывать окна и высовываться наружу. Время было на исходе. Один амбал, как в тисках, зажал голову Вагнера массивными ладонями, а второй со всего размаху впечатал кулак ему в физиономию. Из бара высыпали еще люди, но никто не вмешивался.

– Хорош, погнали! – крикнул Поли Гатто.

Верзилы прыгнули в машину, и та сорвалась с места. Кто-то, конечно, сможет описать машину и, возможно, даже назовет ее номер, но это уже не имело значения. Номера сняли с автомобиля, угнанного в Калифорнии, а в одном только Нью-Йорке черных «Шевроле» порядка сотни тысяч.

Глава 2

В четверг с самого утра Том Хейген разбирался у себя в городском офисе с бумагами, чтобы никакие мелочи не отвлекали его от подготовки к встрече с Вирджилио Солоццо в пятницу. Солоццо собирался сделать Семье деловое предложение, и разговор обещал быть очень важным, так что Том попросил дона выделить целый вечер на его обсуждение.

Результаты переговоров с Вольцем, о которых Хейген доложил, вернувшись во вторник вечером, дона не удивили. Он заставил Хейгена пересказать встречу во всех подробностях. Упоминание о юном ангелочке и ее матери вызвало у дона брезгливую гримасу.

– Infamita, – произнес он, что означало высшую степень неодобрения. А потом спросил о главном: – Из чего у этого продюсера сделаны яйца?

Хейген задумался, что именно означает этот вопрос. За многие годы он понял, что у дона свой набор ценностей, не такой, как у большинства, и что его слова зачастую следует трактовать не буквально. Есть ли у Вольца внутренний стержень и сильная воля? Безусловно, есть, но дона интересовало не это… Готов ли Вольц рискнуть, посчитав предостережения Хейгена блефом? Готов ли к убыткам из-за срыва съемок и скандалу, если вскроется, что его главная звезда сидит на героине? В обоих случаях ответ «да», но, опять же, дона интересовало не это… Наконец Том разгадал истинный смысл вопроса: хватит ли Джеку Вольцу духа ради принципов и мелочной мести поставить на кон все?

Хейген усмехнулся. Он редко позволял себе подтрунивать над доном, но сейчас удержаться не мог.

– Вы хотите знать, сицилиец он или нет?

Дон улыбнулся и кивнул, оценив правильность догадки и остроумную лесть.

– Нет.

На этом разговор завершился. До следующего утра дон пребывал в раздумьях. В среду днем он позвонил своему консильери домой и дал инструкции. Остаток дня Том выполнял их, не переставая восхищаться изобретательностью Вито Корлеоне и нисколько не сомневаясь, что проблема решена. Уже этим утром Вольц позвонит и скажет, что Джонни Фонтейн исполнит главную роль в его новом военном фильме.

Телефон действительно зазвонил, но на проводе был Америго Бонасера. Дрожащим от благодарности голосом мастер похоронных дел просил заверить дона в его вечной признательности и преданности. Дону достаточно сказать лишь слово, и он, Америго Бонасера, положит жизнь за благословенного крестного отца. Хейген пообещал, что все передаст.

На центральном развороте «Дейли ньюс» красовалось крупное фото Джерри Вагнера и Кевина Мунана. Ракурс был подобран со вкусом: казалось, на улицу кто-то вывалил окровавленные мясные туши. Просто чудо, писал репортер, что эти двое выжили, но несколько месяцев они проведут в больнице, и им также потребуется пластическая операция. Хейген пометил себе сказать Клеменце, чтобы тот похвалил Поли Гатто. Парень, судя по всему, свое дело знает.

Следующие три часа Том, не отвлекаясь, сводил ведомости о доходах, которые приносили дону рента, импорт оливкового масла и фирма-застройщик. Дела шли не очень хорошо; впрочем, теперь, когда война позади, все должно наладиться. Вопрос с Джонни Фонтейном уже почти забылся, когда секретарша сообщила, что звонят из Калифорнии. С легким трепетом предвкушения Том снял трубку.

– Хейген у аппарата.

– Ты гребаный ублюдок! – задыхаясь от ярости, проорал в трубку Вольц; узнать его было непросто. – Я потрачу все до цента, но достану тебя! Ты у меня до конца дней просидишь за решеткой! А твоему Джонни Фонтейну я яйца оторву, слышал, итальянская свинья?

– Мои родители немцы и ирландцы, – миролюбиво произнес Хейген.

На том конце провода долго молчали, потом раздался щелчок. Хейген усмехнулся. За всю свою гневную тираду Вольц ни разу не упомянул дона Корлеоне. Чем не повод для гордости?

* * *

В спальне Джека Вольца можно было бы снимать сцены бала, а на кровати уместились бы человек десять, однако после смерти первой жены он спал один. Это, впрочем, не значило, что Вольц перестал брать в постель женщин. Для своего возраста он был еще крепок, однако возбуждали его теперь только совсем юные девочки, а выносить их присутствие больше пары часов у него не хватало ни сил, ни терпения.

Утром в четверг Вольц отчего-то проснулся рано. В рассветных лучах огромная спальня казалась туманным лугом. У далекого изножья кровати виднелся силуэт, напоминающий лошадиную голову. Вольц кряхтя, привстал на локтях, чтобы получше его разглядеть, и сонно потянулся к лампе на ночном столике.

От увиденного ему стало плохо. В грудь как будто ударили огромной кувалдой, сердце забилось неровно, к горлу подкатила тошнота. Джека Вольца вырвало прямо на медвежью шкуру, устилавшую пол.

На кровати лежала черная, лоснящаяся голова жеребца Хартума, гордости Вольцевой конюшни. Из отрубленной шеи торчали белые сухожилия, покрытые спекшейся коркой. Рот весь в пене, а когда-то золотистые большие глаза выцвели и были налиты кровью. Вольца охватил поистине животный ужас. Сначала он испуганным воплем позвал прислугу, а затем, не чувствуя себя, позвонил Хейгену и наговорил ему угроз. Безумные вопли напугали дворецкого, и тот вызвал личного врача Вольца, а также заместителя со студии. К их приезду продюсер, однако, взял себя в руки.

Произошедшее потрясло его до глубины души. Кому придет в голову убивать животное стоимостью шестьсот тысяч долларов? Причем без предупреждения, без переговоров, без возможности отвести беду… Безжалостность и полное презрение к любым ценностям говорили о том, что свершивший это ставит себя выше закона, а то и выше самого Бога. Добавьте сюда напор и хитроумие, с каким провели охрану конюшен. Вольцу уже доложили, что коня одурманили, прежде чем оттяпать огромную голову топором. Ночные сторожа в один голос утверждали, что ничего не слышали. Так не бывает, думал Вольц, их подкупили, и необходимо выбить из них – кто.

Вольц был не дурак, просто в высшей степени самоуверен. Он считал, что его влияние куда весомее, чем у какого-то дона Корлеоне. И все же хватило одного-единственного факта, чтобы это опровергнуть. Несмотря на все деньги, все связи, знакомство с президентом и дружбу с главой ФБР, какой-то занюханный импортер оливкового масла мог убить Вольца. Причем не просто мог – убил бы! И все из-за того, что Вольц не дал Джонни Фонтейну роль, о которой тот мечтал. В каком мире такое поведение и такие поступки вообще возможны? Безумие, в голове не укладывается… Выходит, что все твои деньги, все твои компании, вся твоя власть гроша ломаного не стоят. Это даже не коммунизм, а в десять раз хуже. Такую заразу нужно давить в зародыше.

Вольц позволил вколоть себе легкое успокоительное, благодаря чему снова смог рассуждать здраво. Более всего его поражало хладнокровие, с которым этот Корлеоне убил лучшего в мире скакуна за шестьсот тысяч долларов. Шестьсот тысяч!.. А ведь это только начало. Содрогнувшись, Вольц заново осмыслил свою жизнь. Он богат, первые красавицы мира в его власти, достаточно поманить пальцем и пообещать контракт. Его принимают в королевских дворцах. Он живет так широко, насколько позволяют ему деньги и власть. А теперь может лишиться всего из-за простого каприза. А что, если добраться до Корлеоне? Что положено по закону за убийство скаковой лошади?.. Вольц расхохотался так безумно, что врач и прислуга смотрели на него с тревогой. Он понял, что станет посмешищем для всей Калифорнии просто потому, что кто-то столь надменно поглумился над его властью. Остается одно. Ведь навряд ли – да уж, навряд ли! – его станут убивать, подумал Вольц. У них наверняка есть в мыслях нечто куда более болезненное и изобретательное.

Вольц отдал необходимые распоряжения, и личные помощники принялись за работу. С прислуги и врача взяли обещание молчать, иначе не миновать им вечного гнева студии и Вольца лично. Прессе сообщили, что жеребец по кличке Хартум умер от болезни, подхваченной при транспортировке из Великобритании. Останки тайно похоронили на территории усадьбы.

Через шесть часов Джонни Фонтейну позвонил исполнительный продюсер и сообщил, чтобы тот со следующего понедельника приступал к съемкам.

* * *

Вечером того же дня Хейген приехал к дону обсудить предстоящую встречу с Вирджилио Солоццо. Санни Корлеоне, которого дон пригласил участвовать в разговоре, с усталым видом попивал виски. Видно, все продолжает обхаживать ту девушку со свадьбы, подумал Хейген. Еще один повод для беспокойства.

Дон Корлеоне сидел в кресле, попыхивая сигарой «Де Нобили», коробку с которыми Хейген держал в кабинете. Он как-то пытался уговорить дона перейти на гаванские, но тот отказался – мол, горло дерут.

– Итак, известно ли нам все, что нужно знать? – спросил дон.

Хейген открыл папку с записями: ничего уличающего, лишь краткие неразборчивые пометки, напоминающие о важных подробностях.

– Солоццо обращается к нам за помощью. Он попросит у Семьи капитал в миллион долларов или больше, а также протекцию в полиции и судах. Взамен мы получим долю в бизнесе, какую – неизвестно. За Солоццо ручается семья Татталья. Видимо, они уже в деле. Речь о наркотиках. У Солоццо есть связи в Турции, где растят опиумный мак, который переправляют на Сицилию и перерабатывают в героин. Все налажено. При необходимости предприятия могут перейти на производство морфия, а затем опять вернуться к героину. В общем, со всех сторон они защищены. Главная загвоздка – доставка товара в Америку и его распространение. Ну и начальный капитал: миллион наличными на дороге не валяется.

Дон поморщился. Лирика в обсуждении деловых вопросов ему не нравилась.

– Солоццо называют Турком, – поспешил вернуться к сути Хейген. – Причины две. Во‑первых, он долго прожил в Турции; у него, вероятно, там жена и дети. Во‑вторых, он очень ловко обращается с ножом – или обращался по молодости. В бизнесе, впрочем, ведет себя разумно, не зарывается. Серьезный человек, на поводу ни у кого не идет. Есть судимости, отбыл два срока – в Италии и в Штатах. Властям известно, что он занимается наркотиками. Для нас это плюс. Раз все знают про его дела, значит, рассчитывать на свидетельский иммунитет он не сможет. Также у него жена и трое детей в Америке, он примерный семьянин. Подельников не сдаст, если будет уверен, что его семья не останется без средств на существование.

– Что скажешь, Сантино? – спросил дон, затягиваясь сигарой.

Хейген знал, что ответит Санни. Тот страдал под пятой у дона; ему хотелось иметь свой бизнес, причем крупный. Например, такой.

Санни приложился к бокалу со скотчем и произнес:

– В белом порошке много денег. Опасно, конечно… Можно загреметь лет на двадцать. Думаю, разумно было бы обеспечить деньги и протекцию, а в продажи не лезть.

Хейген посмотрел на Санни с одобрением. Все сделал как надо: озвучил очевидное, не придерешься.

Дон выдохнул дым.

– А ты сам, Том, как думаешь?

Хейген приготовился отвечать прямо. Он давно понял, что дон не примет предложение Солоццо. Вот только консильери не покидало ощущение, что сейчас тот редкий случай, когда дон проявляет недальновидность.

– Ну же, Том, – подбодрил дон. – Даже консильери-сицилиец не всегда согласен с боссом.

Все засмеялись.

– Думаю, нужно согласиться, – сказал Хейген. – Основные доводы вам известны. Самое главное: по прибыльности наркотики намного превосходят любой другой бизнес. Если не подключимся мы, найдутся другие – например, Татталья. С полученной прибыли они смогут подмять под себя еще больше полиции и политиков. Их Семья станет сильнее и в конце концов заберет у нас все. Это как в международной политике: вооружается сосед, вооружайся и ты. Сосед развивает экономику – значит, скоро станет угрозой. Сейчас у нас игорный бизнес и профсоюзы – на данный момент самое лучшее вложение. Однако будущее, я думаю, за наркотиками. И либо мы вписываемся в это дело, либо теряем все. Не сейчас, нет, но лет через десять точно.

Дон, похоже, был впечатлен. Немного попыхтев сигарой, он тихо произнес:

– Да, это, безусловно, важно. – Он вздохнул и поднялся. – Во сколько у нас встреча с этим нечестивцем?

– Солоццо приедет в десять, – ответил Том с надеждой: может, босс все-таки согласится?

– Я хочу, чтобы вы оба присутствовали. – Вито Корлеоне потянулся и взял сына под руку. – Сантино, сегодня выспись, ты выглядишь как черт. Береги себя, молодость не вечна.

Польщенный отцовским вниманием, Санни задал вопрос, на который Хейген не решался:

– Что ты ответишь, пап?

Дон Корлеоне улыбнулся.

– Как я могу сказать, если не знаю подробностей сделки? Кроме того, мне нужно обдумать ваши доводы. Я из тех, кто принимает решения на холодную голову. – Уже у двери он обернулся и бросил Хейгену: – Кстати, у тебя записано, что Турок до войны зарабатывал на проституции? Как и Татталья сегодня… Пометь, чтобы не забыть.

Это было сказано с намерением уколоть. Том насупился: он располагал этими сведениями и умолчал о них намеренно. Во‑первых, они не имели отношения к делу, а во‑вторых, он боялся, что предрассудки повлияют на решение дона. Взгляды на мораль у главы Семьи были весьма пуританские.

* * *

Вирджилио Солоццо по прозвищу Турок оказался крепко сложенным мужчиной среднего роста со смуглым лицом. Его и впрямь можно было принять за турка: нос загнутый, как ятаган, глаза черные, взгляд жесткий. Держался он с впечатляющим достоинством.

Санни Корлеоне встретил гостя у двери и провел в кабинет, где уже ждали Хейген с доном. Том сразу отметил, что более опасного человека в жизни не встречал. Не считая Луки Брази, конечно.

Все вежливо пожали друг другу руки. «Если дон спросит, из чего у этого человека яйца, – подумал Хейген, – я отвечу: из стали». Такой внутренней силы он не видел ни в ком, даже в доне. Тот, кстати, показал себя не лучшим образом – слишком простецким, слишком провинциальным.

Солоццо сразу же перешел к делу. Он предлагает семье Корлеоне заняться наркотиками. Бизнес давно налажен. С маковых плантаций в Турции каждый год поступает определенный объем сырья. Во Франции есть надежное предприятие, перерабатывающее опиум в морфий. А на Сицилии на тайном заводе делают из опиума героин. Трафик по этим направлениям безопасен, насколько это возможно. Выход на рынок США приведет к потерям в пять процентов, ведь ФБР, как всем прекрасно известно, неподкупно. Однако барыши будут огромными, а риск – минимален.

– И зачем вам я? – вежливо поинтересовался дон. – Чем я заслужил подобную щедрость?

Лицо Солоццо оставалось бесстрастным.

– Мне нужны два миллиона долларов наличными. А еще нужен человек с влиятельными друзьями в нужных местах. Моих курьеров будут ловить, это неизбежно. Все они будут кристально чисты перед законом, это я обещаю. А значит, никаких препятствий, чтобы им давали минимальный срок. Но мне нужен друг, который сможет гарантировать, что те, кого поймают, проведут в тюрьме один-два года, не больше. Тогда они будут молчать. Но вдруг срок будет десять лет? Двадцать?.. В этом мире много слабаков. Если они заговорят, то поставят под удар важных людей. Без юридической протекции никуда. Я слышал, дон Корлеоне, будто у вас в кармане судей что медяков в шляпе у чистильщика обуви.

– Какова будет доля моей Семьи? – Дон Корлеоне никак не отреагировал на лесть.

Глаза у Солоццо сверкнули.

– Пятьдесят процентов. – Он помолчал, а потом очень вкрадчиво произнес: – Только в первый год вы заработаете три-четыре миллиона. Дальше – больше.

– А какова доля семьи Татталья? – спросил дон.

– Я плачу им из своей доли. – Впервые в голосе Солоццо прорезалась настороженность. – За помощь в организации.

– Итак, – произнес дон Корлеоне, – я получаю пятьдесят процентов всего лишь за капитал и юридическую протекцию, а организацию вы берете на себя. Я все верно понял?

Солоццо кивнул.

– Если для вас два миллиона наличными – это «всего лишь капитал», то могу вас поздравить, дон Корлеоне.

– Я согласился принять вас, – ровным голосом произнес дон, – только из уважения к Татталья и потому что вас считают серьезным человеком. Однако вынужден вам отказать, и объясню почему. Доходы от вашего бизнеса велики, но столь же велик и риск. Ваши дела, окажись я в них замешан, могут повредить другим моим интересам. У меня много, очень много друзей в политике, это правда, но они не станут закрывать глаза на наркотики. Азартные игры и алкоголь для них – безвредные грешки, а вот наркотики – грязный бизнес… Нет, нет, не возражайте. Я говорю за них, не за себя. Меня лично не волнует, чем человек зарабатывает свой хлеб. Тем не менее я считаю ваш бизнес слишком рискованным. Члены моей Семьи десять лет жили очень хорошо и ничего не опасались. Я не могу ставить под угрозу их жизнь и благополучие только из жадности.

Разочарование Солоццо выдали только глаза, метнувшиеся в сторону Хейгена и Санни, словно в надежде на поддержку.

– Вы переживаете за свои два миллиона?

– Нет, – ответил дон с холодной улыбкой.

– Семья Татталья гарантирует сохранность ваших вложений.

И тут Санни Корлеоне совершил непростительную ошибку, вмешавшись в ход переговоров:

– Семья Татталья гарантирует возврат наших денег – и при этом не возьмет процентов?

Хейген опешил от такого безрассудства. Дон обратил на сына зловещий взгляд, и тот осекся. На лице Санни застыли раздражение и непонимание. Во взгляде Солоццо теперь читалось удовлетворение: вот она, брешь в цитадели Корлеоне.

– Молодежь жадна, – бросил дон с пренебрежением. – Никакого воспитания. Перебивают старших. Лезут, куда не просят. Увы, я сентиментален и питаю слабость к детям, оттого они такие избалованные… Signor Солоццо, мой отказ окончателен. Жаль, что приходится вас разочаровывать. Со своей стороны я желаю вашему бизнесу процветания. Мне он не мешает.

Солоццо наклонил голову, пожал дону руку и в сопровождении Хейгена вышел к своей машине. Лицо его при прощании не выражало ничего.

Когда Том вернулся, дон Корлеоне спросил:

– Ну что, каким он тебе показался?

– Он сицилиец, – сухо произнес Хейген.

Дон задумчиво кивнул, потом повернулся к сыну и мягко произнес:

– Сантино, никогда не высказывай свои истинные мысли при посторонних. Никогда не выставляй себя напоказ. Боюсь, из-за интрижки с той девчонкой у тебя мозги размякли. Бросай ее и сосредоточься на деле. А теперь пошел вон.

В ответ на выволочку Санни сначала удивился, затем обиженно насупился. Он что, правда думал, будто дон оставит его выходку без внимания? Или не понимает, какой опасный просчет совершил во время встречи?.. Если так, Хейген не хотел бы оказаться консильери при доне Сантино Корлеоне.

Корлеоне-старший дождался, пока Санни выйдет, потом опустился в кожаное кресло и резко махнул рукой, требуя выпить. Хейген налил ему рюмку анисового ликера. Дон поднял глаза:

– Вызови ко мне Луку Брази.

* * *

Прошло три месяца. Хейген был в своем офисе и хотел поскорее разделаться с бумагами, надеясь уйти пораньше, чтобы купить рождественские подарки жене и детям. От работы его оторвал звонок Джонни Фонтейна. Тот бурлил от избытка чувств. Фильм снят, черновой монтаж великолепный (что бы это ни значило). Еще Джонни отправил дону подарок, от которого у крестного отца глаза на лоб вылезут. Он бы и сам привез, но из-за мелких доделок по фильму должен остаться на Западе. Хейген нетерпеливо угукал в трубку. Что все находят в Джонни Фонтейне, для него оставалось загадкой.

– Что за подарок? – спросил он, впрочем, не в силах совладать с интересом.

– Не скажу! – Джонни хихикнул. – В этом ведь смысл подарка.

Том тут же утратил интерес к дальнейшему разговору и вежливо попрощался.

Не прошло и десяти минут, как секретарша сообщила, что звонит Конни Корлеоне. Хейген вздохнул. Милая девушка, став замужней женщиной, превратилась в обузу. Она постоянно жаловалась на мужа. Регулярно приезжала к матери и гостила по два-три дня. А Карло Рицци оказался полным неудачником. Ему дали небольшое прибыльное дело, но он сумел поставить его на грань банкротства. А еще он пил, ходил на сторону, играл и время от времени бил жену. Родным об этом Конни говорить боялась, зато сказала Хейгену. Тот обреченно приготовился слушать очередной поток жалоб.

Однако предпраздничный дух, видимо, поднял Конни настроение. Она просто хотела узнать, что подарить на Рождество отцу. А еще Санни. И Фреду. И Майку. Для матери она подарок уже выбрала. Хейген предложил несколько вариантов, но Конни отмела все как дурацкие, а потом наконец сказала, что не хочет больше его отвлекать.

Услышав очередной звонок, Хейген швырнул бумаги в корзину. Ну их к черту, пора вставать и уходить! Впрочем, не ответить ему не позволяло воспитание. А когда секретарша сообщила, что звонит Майкл Корлеоне, Том с радостью снял трубку. Он любил Майки.

– Том, завтра я приеду в город вместе с Кей. Я хотел сказать отцу кое-что важное перед Рождеством. Он будет дома завтра вечером?

– Конечно, – ответил Хейген. – До конца праздников он никуда не уедет. Мне что-нибудь для тебя сделать?

Но Майкл был скрытен, весь в отца.

– Нет. Думаю, увидимся на Рождество. Все ведь будут на Лонг-Бич?

– Да.

И Майкл, не размениваясь на праздную болтовню, что обрадовало Тома, повесил трубку.

Хейген попросил секретаршу позвонить его жене и сказать, что задержится. Пусть оставит ужин на столе. Выйдя из офиса, он быстро зашагал к центральному универмагу «Мейсис». Вдруг кто-то перегородил ему путь. И не абы кто, а сам Солоццо!

Турок взял Хейгена под руку и тихо произнес:

– Не пугайся, я просто хочу поговорить.

Дверь припаркованного у обочины автомобиля вдруг открылась.

– Садись, – так же тихо поторопил Солоццо.

– Мне некогда, – сказал Хейген, вырывая руку. Тревоги он пока не чувствовал, только раздражение.

Тут сзади подошли двое. Ноги у Хейгена вдруг стали ватными.

– Садись в машину, – повторил Солоццо. – Поверь, если б я хотел тебя убить, то уже убил бы.

Хейгена эти слова совершенно не успокоили, но в машину он сел.

* * *

Майкл Корлеоне соврал. Он уже был в Нью-Йорке, а звонил из номера в отеле «Пенсильвания», меньше чем в десяти кварталах от офиса Хейгена.

– А ты убедительный врунишка, Майки, – туша сигарету, заметила Кей Адамс, когда он положил трубку.

Тот присел на кровать рядом с ней.

– Все ради тебя, милая. Скажи я родным, что мы здесь, нас бы сразу же вытащили – и никакого тебе ужина, никакого театра, а спать пришлось бы раздельно. Таков порядок в доме моего отца: мы ведь не женаты.

Он обнял Кей и мягко поцеловал в сладкие губы, а затем аккуратно повалил возлюбленную на кровать. Она закрыла глаза, ожидая, что произойдет дальше, и Майкл ощутил невероятный прилив счастья. Всю войну он сражался на кровавых островах в Тихом океане, мечтая о девушке вроде Кей Адамс: красивой, нежной, хрупкой и страстной. Кей открыла глаза и притянула Майкла к себе. Они занимались любовью до самого выхода на ужин и в театр.

После ужина они шли мимо ярко освещенных витрин, за которыми сновали покупатели, спешащие купить подарки.

– Чего ты хочешь на Рождество? – спросил Майкл.

– Ничего, только тебя, – ответила Кей, прижимаясь к нему. – Как думаешь, твой отец меня примет?

– Это не важно, – с улыбкой ответил Майкл. – Важнее, примут ли твои родители меня.

– Мне все равно, – Кей пожала плечами.

– Я даже думал сменить фамилию, хотя в случае чего это вряд ли помогло бы. А ты уверена, что хочешь стать Корлеоне? – Вопрос был шутливым лишь отчасти.

– Уверена, – серьезно ответила Кей и крепко обняла любимого.

Они решили пожениться на рождественской неделе: по-тихому расписаться в ратуше, пригласив только двоих свидетелей. Однако Майкл настоял, что должен сказать отцу. Не то чтобы тот стал возражать, но он не поймет, если все случится тайно. Кей, однако, сомневалась. Своим родителям она собиралась сказать обо всем только после свадьбы.

– Они, естественно, подумают, что я беременна.

– Мои тоже, – усмехнулся Майкл.

Оба умолчали о том, что ему придется порвать с родственниками. Да, в каком-то смысле он уже от них отдалился, но отчего-то обоим было совестно. Они думали сначала окончить колледж, а пока видеться на выходных и жить вместе во время летних каникул. Жизнь представлялась счастливой.

В театре давали мюзикл под названием «Карусель» – мелодраматичную историю о хвастливом воришке, и все представление Майкл с Кей весело улыбались друг другу. Когда они вышли из театра, на улице похолодало. Кей теснее прижалась к Майклу.

– Когда мы поженимся, ты будешь меня избивать, а потом дарить в знак извинения украденную машину?

– Я буду преподавать математику, – ответил Майкл, смеясь, а затем спросил: – Хочешь перекусить перед тем, как вернемся в отель?

Кей мотнула головой и со значением посмотрела ему в глаза. Ее всегдашняя готовность заниматься любовью неизменно трогала. Майкл улыбнулся, и они стали целоваться, согревая друг друга. Тем не менее Майкл был голоден, поэтому решил заказать сэндвичей в номер.

В фойе отеля он отправил Кей к газетной стойке.

– Сходи за газетой, а я пока возьму ключ.

Пришлось отстоять небольшую очередь; хоть война закончилась, персонала в отеле не хватало. Забрав ключ, Майкл стал нетерпеливо озираться в поисках Кей. Та по-прежнему стояла у стойки, слепо глядя на развернутую газету. Когда он подошел, Кей подняла глаза. В них стояли слезы.

– Майки… Господи, Майки… – только и смогла она выдавить из себя.

Майкл забрал у нее газету. В глаза сразу же бросилась фотография: его отец лежит на проезжей части, вокруг головы – лужа крови. Рядом на бордюре, обхватив голову руками, сидит мужчина – его брат Фредди. У Майкла внутри все похолодело – не от горя или страха, а от злости.

– Пойдем в номер, – сказал он Кей, но та не сдвинулась с места.

Пришлось брать ее за руку и вести в лифт. Поднимались молча. В номере Майкл сел на кровать и снова раскрыл газету. Заголовок гласил: «ПОКУШЕНИЕ НА ВИТО КОРЛЕОНЕ. ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ БОСС ПРЕСТУПНОГО МИРА СМЕРТЕЛЬНО РАНЕН. БОЛЬНИЦА ПОД УСИЛЕННОЙ ОХРАНОЙ ПОЛИЦИИ. ЖДЕТ ЛИ НАС КРОВАВАЯ БАНДИТСКАЯ БОЙНЯ?»

Ноги у Майкла стали ватными.

– Отец жив, – произнес он, обращаясь к Кей. – Те твари не убили его.

Он перечитал статью. Покушение произошло в пять вечера. То есть пока он занимался любовью с Кей, ужинал и смотрел мюзикл, его отец был при смерти. От чувства вины к горлу подступила тошнота.

– Нам, наверное, нужно поехать в больницу? – спросила Кей.

Майкл мотнул головой.

– Сначала позвоню домой. Те, кто решился на такое, совсем психи, а раз отец выжил, то вообще слетят с катушек. Кто знает, что они устроят дальше?

Оба телефона в доме на Лонг-Бич были заняты, но через двадцать минут Майкл все-таки дозвонился.

– Алле? – послышался в трубке голос Санни.

– Санни, это я, – сказал Майкл.

– Хвала Иисусу, братишка, – с облегчением произнес Санни. – Где тебя носит? Мы все переволновались. Я даже отправил людей в твое захолустье.

– Как отец? Насколько все серьезно?

– Очень. В него выстрелили пять раз, однако он крепкий орешек. – В голосе старшего брата слышалась гордость. – Врачи сказали, он выкарабкается… Слушай, малыш, не могу сейчас говорить, много дел. Ты где?

– В Нью-Йорке. Том разве не сказал, что я заеду?

– Тома похитили, – слегка понизив голос, произнес Санни. – Вот почему я перепугался за тебя. Его жена здесь. Она не в курсе, что с ним; легавые тоже. Пусть так и остается. Эти ублюдки совсем рехнулись. В общем, быстро езжай к нам и никому ни слова. Понял?

– Понял. Знаешь, кто это устроил?

– Еще бы. Как только объявится Лука Брази, от них и мокрого места не останется. Все козыри пока у нас на руках.

– Буду через час. Возьму такси.

Майкл повесил трубку. Газеты появились на прилавках часа три назад. По радио тоже наверняка сообщили. Просто невероятно, чтобы Лука не узнал. Майкл крепко задумался. Где же Лука Брази? Тот же вопрос задавал себе в эту минуту Том Хейген. Тот же вопрос беспокоил Санни Корлеоне в особняке на Лонг-Бич.

* * *

Без четверти пять дон Корлеоне закончил проверять отчеты по импорту оливкового масла, подготовленные управляющим, и, надев пиджак, постучал Фредди по макушке, чтобы тот отвлекся от вечерней газеты.

– Пусть Гатто пригонит машину со стоянки. Через несколько минут поедем домой.

Фредди со вздохом отложил газету.

– Я пригоню. Поли позвонил утром, отпросился. Опять простуда.

– Уже третий раз за месяц, – задумчиво произнес дон Корлеоне. – Подыскал бы ты на эту работу кого-нибудь поздоровее. Скажи Тому.

– Поли – честный малый. Заболел – значит заболел, – возразил Фредо. – А мне покрутить баранку нетрудно.

Он вышел из офиса, пересек Девятую авеню и пошел к стоянке. Дон позвонил Хейгену – никто не ответил. Позвонил домой на Лонг-Бич – там тоже никто не взял трубку. Он раздраженно выглянул в окно. Машина стояла у обочины перед входом. Фредди, скрестив руки, опирался на крыло и рассматривал прохожих, нагруженных рождественскими подарками. Управляющий помог дону надеть пальто. Тот буркнул «спасибо», вышел и спустился по лестнице на улицу.

Наступила зима, и темнело уже рано. Фредди терпеливо ждал у мощного «Бьюика». Увидев отца, он открыл водительскую дверь и сел за руль. Дон Корлеоне сделал было шаг к пассажирской двери, однако передумал и вернулся к длинному прилавку с фруктами на углу. В последнее время он полюбил дорогие фрукты не по сезону – яркие, сочные персики и блестящие боками апельсины, разложенные в зеленых ящиках. Продавец услужливо подскочил. Выбирая фрукты, дон Корлеоне не трогал их, а лишь указывал пальцем. Только один раз продавец возразил и показал, что у выбранного плода обратная сторона подгнила. Взяв бумажный пакет с покупками в одну руку, дон расплатился пятидолларовой купюрой, получил сдачу и развернулся к машине. Тут из-за угла вышли двое. Дон Корлеоне сразу же понял, что сейчас произойдет.

Эти двое были в черных пальто и черных же широкополых шляпах, низко надвинутых, чтобы возможные свидетели не разглядели лиц. Но убийцы не ожидали, что дон Корлеоне среагирует так быстро. Он бросил пакет и с неожиданным для человека его комплекции проворством кинулся к машине, крича «Фредо, Фредо!» Только тогда убийцы достали оружие и открыли пальбу.

Первая пуля угодила дону Корлеоне в спину, словно кувалдой приложили, но он продолжал двигаться к машине. Следующие два выстрела попали ниже пояса; ноги у дона подкосились, и он распластался посреди проезжей части. Стрелки, осторожно переступая рассыпавшиеся фрукты, стали приближаться, чтобы его добить. Наконец – не прошло и пяти секунд – из машины вылез Фредерико Корлеоне. Убийцы наспех выстрелили еще дважды в лежащего у ливнестока дона. Одна пуля попала ему в руку, вторая – в правую икру. Опасности для жизни эти ранения не представляли, но вызвали обильное кровотечение, и вокруг тела начали растекаться красные лужицы. К этому моменту дон Корлеоне потерял сознание.

Фредди услышал окрик отца – свое детское имя, – и следом два громких хлопка. Из машины он выскочил в шоке, однако оружия так и не достал. Убийцы запросто могли прикончить и его, но замешкались. Они наверняка знали, что сын будет вооружен, да и вообще затянули с работой. Скрывшись за углом, они оставили Фредди одного рядом с истекающим кровью отцом. Толпа прохожих разбежалась по подъездам и подворотням; некоторые кинулись на землю, другие сбились в небольшие группки, прижимаясь друг к другу.

Фредди будто окаменел. Он смотрел на отца, лежащего ничком на асфальте в густой черной луже. Тело не слушалось. Люди понемногу высовывались и кто-то, завидев, что Фредди заваливается, усадил его на бордюр. Вокруг дона собралась толпа, но с визгом сирен и прибытием первой полицейской машины тут же рассеялась. Сразу за полицией прибыла передвижная радиостанция «Дейли ньюс». Не успел фургон остановиться, как оттуда выскочил фотограф и стал делать снимки истекающего кровью дона Корлеоне. Еще через какое-то время прибыла «скорая». Фотограф навел свой аппарат на Фредди Корлеоне, который теперь неприкрыто рыдал. Купидонье лицо с мощным носом и крупным ртом было все в слезах и соплях – картина по-своему забавная. Детективы опрашивали свидетелей покушения, а машины всё подъезжали. Один следователь присел рядом с Фредди, чтобы задать несколько вопросов, но тот от шока не мог ответить. Следователь сунул руку под пальто Фредди и достал оттуда бумажник. Посмотрев на удостоверение личности, он свистнул напарнику. Группа полицейских в штатском живо обступила Фредди, отделяя его от зевак. Следователь нащупал в подплечной кобуре у Фредди пистолет и забрал его. Среднего сына Вито Корлеоне подняли на ноги и затолкали в машину без опознавательных знаков. Радийный фургон «Дейли ньюс» двинулся следом. А фотограф тем временем продолжал щелкать все и всех.

* * *

За полчаса, что прошли с момента покушения, Санни Корлеоне друг за другом позвонили пять человек. Первым был Джон Филиппс, купленный Семьей детектив полиции, который приехал на место преступления в головной машине.

– Узнаешь кто? – произнес он вместо приветствия.

– Да, – ответил Санни полусонно. Жена позвала его к телефону, разбудив от послеобеденного сна.

Филиппс сразу перешел к делу:

– Кто-то подстрелил твоего отца, прямо у офиса. Пятнадцать минут назад. Он серьезно ранен. Его отвезли во Французскую больницу. Твоего брата Фредди забрали в полицейский участок Челси. Когда выпустят, найди ему врача. Я сам поеду в больницу помочь допросить старика. Если он в состоянии говорить, конечно. Буду держать в курсе.

Сандра, жена Санни, сидевшая за столом напротив, заметила, как лицо мужа налилось кровью, а глаза остекленели.

– Что такое? – прошептала она.

Санни резко отмахнулся – заткнись, мол, – потом повернулся к ней спиной и произнес в трубку:

– Он точно жив?

– Точно, – ответил детектив. – Хотя крови потерял много.

– Спасибо, – произнес Санни. – Завтра в восемь утра будьте дома и ждите заслуженный подарок.

Санни прижал телефон к груди и заставил себя успокоиться. Он знал, что горячность – его главная слабость, а в этой ситуации она могла привести к непоправимым последствиям. Первым делом нужно позвонить Тому Хейгену. Однако не успел Санни снять трубку, как телефон зазвонил снова. На этот раз на проводе был букмекер, с разрешения Семьи работавший рядом с офисом дона. Букмекер спешил сообщить, что дона Корлеоне застрелили посреди улицы. Задав несколько вопросов и убедившись, что ни сам букмекер, ни тот, кто его известил, рядом с телом не были, Санни решил этой информации не доверять. Сведения Филиппса наверняка точнее. Почти сразу же телефон зазвонил в третий раз – это был репортер из «Дейли ньюс». Не успел он представиться, как Санни Корлеоне повесил трубку.

Он набрал дом Хейгена; трубку взяла жена.

– Том уже дома?

– Нет, будет только минут через двадцать, к ужину.

– Пусть перезвонит мне, – сказал Санни.

Он попытался привести мысли в порядок, представить, как в подобной ситуации повел бы себя отец. Санни сразу понял, что покушение организовал Солоццо; однако он не посмел бы поднять руку на самого дона, если б за ним не стояли могущественные люди…

Ход мысли перебил четвертый звонок.

– Сантино Корлеоне? – послышался в трубке очень мягкий и вкрадчивый голос.

– Слушаю, – ответил Санни.

– Том Хейген у нас. Часа через три мы отпустим его с нашим предложением. Не предпринимай поспешных действий, не выслушав его. Так ты только создашь еще больше проблем. Что сделано, то сделано. Теперь всем нужно успокоиться. Не выходи из себя; мы наслышаны, каков ты в гневе.

В голосе слышалась легкая насмешка. Санни как будто узнал Солоццо, но не был уверен.

– Хорошо, я подожду. – Он постарался, чтобы его голос звучал глухо и подавленно.

Раздался щелчок. Взглянув на свои тяжелые золотые часы, Санни записал на скатерти точное время звонка.

С хмурым лицом он сел за стол.

– Что случилось? – спросила жена.

– В отца стреляли, – спокойно ответил Санни. Увидев на лице Сандры испуг, он отрывисто бросил: – Не бойся. Жив. Больше ничего не случится.

Про Хейгена он ничего говорить не стал. И тут телефон зазвонил в пятый раз.

– Слышал про отца? – шумно отдуваясь, пропыхтел в трубку Клеменца.

– Да, – ответил Санни. – Но он жив.

Повисло молчание, а потом Клеменца затараторил:

– Слава богу, слава богу!.. Ты уверен? – добавил он с тревогой. – Я слышал, что его бросили умирать на улице.

– Жив, – повторил Санни.

Он внимательно вслушивался в голос Клеменцы, стараясь уловить тончайшие нотки. Тревога казалась искренней, однако толстяку по должности полагалось быть хорошим лицедеем.

– Решения пока придется принимать тебе, Санни, – сказал Клеменца. – Что мне делать?

– Приезжай в отцовский дом, – сказал Санни. – И возьми с собой Поли Гатто.

– Это все? – уточнил Клеменца. – Не хочешь, чтобы я отправил ребят в больницу и к тебе?

– Нет, мне нужны только ты и Поли.

Повисло молчание. Клеменца все понял, но Санни на всякий случай спросил:

– А где он вообще был? Почему ничего не сделал?

Пыхтение на том конце провода прекратилось.

– Поли сказался больным и остался дома… – настороженно произнес Клеменца. – Ему всю зиму нездоровится.

– Сколько раз он брал отгулы за эти пару месяцев? – мгновенно напрягшись, уточнил Санни.

– Раза три-четыре, – ответил Клеменца. – Я много раз предлагал Фредди кого-то на замену, но он отказывался. Да и зачем? Сам знаешь, последние лет десять было тихо.

– Ну да… – отозвался Санни. – Ладно, встретимся в отцовском доме. И обязательно привези Поли, в любом виде. Даже если он совсем больной. Понял?

И не дожидаясь ответа, бросил трубку.

Сандра тихо всхлипывала. Санни посмотрел на нее и резко бросил:

– Если позвонят наши, пусть набирают в отцовский дом по особому номеру. Если позвонит кто-то еще, ты ничего не знаешь. Если будет спрашивать жена Тома, скажи, что он задерживается. У него дела.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– С тобой побудут двое наших. – Сандра испуганно расширила глаза, и Санни нетерпеливо добавил: – Ничего не бойся, просто посидят. Делай все, что они скажут. Нужно будет поговорить со мной – звони по папиному номеру, но только если что-то важное. И не волнуйся.

Он оделся и вышел.

Уже стемнело, в тупике на Лонг-Бич завывал декабрьский ветер. Санни не боялся выходить в ночь. Все восемь домов принадлежали дону Корлеоне. Два дома у выходной арки снимали верные друзья Семьи с родней и лучшие жильцы – одинокие мужчины, селившиеся на цокольных этажах. Шесть оставшихся домов полукругом замыкали тупик: в одном жил Том Хейген с семьей, затем шел дом Санни, а в самом маленьком и скромном обитал сам дон. Еще три были на безвозмездной основе сданы престарелым друзьям дона, но с условием, что при первой же просьбе жилье придется освободить. Ничем не примечательный тупик на поверку оказывался неприступной крепостью.

На всех восьми домах стояли прожектора, и проскользнуть по территории незамеченным было невозможно. Санни зашел в дом к отцу и открыл дверь своим ключом.

– Мам, ты здесь? – крикнул он.

Мать вышла из кухни, откуда доносился запах жареных перцев. Прежде чем она спросила, что произошло, Санни взял мать за руку и усадил.

– Мне только что позвонили, ты только не волнуйся, – сказал он. – Папа в больнице, его ранили. Оденься и будь готова выйти. Я скоро пришлю за тобой машину с водителем. Хорошо?

Мать пристально посмотрела на сына, а потом спросила по-итальянски:

– В него стреляли?

Санни кивнул. Мать тяжело вздохнула и ушла обратно на кухню, Санни за ней. Мать выключила газ под сковородой, затем поднялась в спальню. Санни взял кусок хлеба из корзинки на столе и, пачкая пальцы горячим оливковым маслом, положил сверху несколько перцев. Потом вышел в просторную угловую комнату, которая служила отцу кабинетом и из закрытого шкафчика достал телефонный аппарат, который специально провели сюда по подложному имени и адресу. Первым делом Санни набрал Луку Брази. Ответа не было. Следующим он позвонил резервному командиру боевого крыла – капореджиме Тессио из Бруклина, чья верность дону не подвергалась сомнению. Санни рассказал, что случилось, и приказал отобрать полсотни самых надежных людей – часть выставить охранять больницу, а часть отправить на Лонг-Бич.

– Что, Клеменцу тоже?.. – спросил Тессио.

– Нет, я пока не хочу обращаться к его людям, – ответил Санни.

Тессио все понял с полуслова.

– Прости, Санни, но скажу, как сказал бы твой отец. Не руби сплеча. Я не верю, что Клеменца – предатель.

– Я и сам в это не верю, – сказал Санни, – но осторожность не повредит, верно?

– Верно, – согласился Тессио.

– И еще кое-что. Мой братишка Майки учится в Хановере, Нью-Гемпшир. Подряди наших знакомых в Бостоне, чтобы нашли его и привезли сюда. Пускай побудет с нами, пока все не уляжется. Я позвоню ему, предупрежу. Береженого Бог бережет, как говорится.

– Понял, – сказал Тессио. – Как только со всем разберусь, приеду в дом дона. Хорошо? Ты ведь знаешь моих парней?

– Знаю, – ответил Санни и повесил трубку.

Из небольшого стенного сейфа он достал алфавитную записную книжку в голубом кожаном переплете и, раскрыв ее на букве «Т», стал листать. Наконец дошел до нужной записи: «Рэй Фаррелл, $5000, сочельник» – и набрал телефонный номер.

– Алло, Фаррелл?

– Слушаю, – отозвались на том конце.

– Говорит Сантино Корлеоне. Я хочу, чтобы вы оказали мне одну услугу, немедленно. Пожалуйста, проверьте два номера и узнайте, кто звонил на них и куда с них звонили за последние три месяца. – Санни продиктовал домашние телефоны Поли Гатто и Клеменцы и добавил: – Это важно. Успеете до полуночи – и ваше Рождество будет еще счастливее.

Прежде чем обдумать дальнейшие действия, он еще раз набрал Луку Брази. И опять тщетно. Это начинало беспокоить, но пока терпело. Услышав новости, Лука немедленно явится сам.

Санни опустился в кресло. Через час дом наводнят люди Семьи, и ему придется отдавать приказы. Только теперь он в полной мере осознал, насколько все серьезно. Впервые за десять лет могуществу Корлеоне бросили вызов. Нет сомнений, за покушением стоит Солоццо. Однако он ни за что не осмелился бы на такой удар, если б не поддержка как минимум одной из пяти нью-йоркских Семей. Какой? Татталья, конечно же, больше некому. А значит, Корлеоне ждет либо полномасштабная война, либо капитуляция на условиях Солоццо.

Санни мрачно усмехнулся. Турок все хорошо спланировал, но ему не повезло: старик остался жив. Стало быть, все-таки война, у которой, если учесть все ресурсы Корлеоне, мог быть лишь один исход. Тем не менее один вопрос не давал покоя: где же Лука Брази?

Глава 3

Считая водителя, в машине с Хейгеном сидели четверо. Том был на заднем кресле, между теми двоими, что подошли к нему на улице; Солоццо – спереди, рядом с водителем. Громила справа надвинул Хейгену шляпу на глаза, чтобы тот не видел, куда его везут, и предупредил:

– Попробуй только пальцем шевельнуть!

Ехали недолго, минут двадцать, но за это время успело стемнеть. Выйдя из машины, Хейген не понял, где оказался. Его завели в квартиру на цокольном этаже и усадили на кухонный стул с прямой спинкой. Солоццо сел за стол напротив. Выражением лица он напоминал хищника.

– Тебе нечего бояться, – сказал Турок. – Я знаю, ты не из силового крыла Семьи. Твоя задача – помочь Корлеоне и помочь мне.

Дрожащими пальцами Хейген сунул в рот сигарету. Один из людей Солоццо поставил на стол бутылку виски и плеснул немного в фарфоровую кофейную чашку. Хейген с благодарностью выпил. Алкоголь обжег горло, зато унял дрожь в руках и слабость в ногах.

– Твой босс мертв, – сообщил Солоццо и удивленно замолчал, увидев на глазах Хейгена слезы. – Мы кончили его на улице, прямо у офиса. Как только мне сообщили, что дело сделано, я поехал за тобой. Помоги мне заключить мир с Санни.

Том ничего не сказал. Он и сам удивился своему горю. А к чувству опустошения еще примешивался страх смерти.

– Санни ведь был на моей стороне, так? – вновь заговорил Солоццо. – Да и ты знаешь, что мое предложение выгодное. За наркотиками будущее. В этом бизнесе столько денег, что можно обогатиться за пару лет. Дон был старым «усатым Питом»[13]. Его время прошло, только он этого не понял. Что ж, теперь он мертв, его не вернуть. Я готов выдвинуть новые условия и хочу, чтобы ты уговорил Санни их принять.

– Ничего не выйдет, – произнес Хейген. – Санни сделает все, чтобы тебе отомстить.

– Да-да, таким будет его первый порыв, – нетерпеливо перебил Солоццо. – Тебе придется вразумить парня. За мной стоит семья Татталья со всеми ее людьми. Другие Семьи во что бы то ни стало захотят предотвратить полномасштабную войну, которая повредит всем. Если Санни пойдет на мировую, то ни одна Семья в стране, даже старейшие друзья дона, не вмешается.

Хейген молча смотрел на свои ладони.

– Дон стал сдавать, – вкрадчиво продолжал Солоццо. – Разве раньше я смог бы подобраться к нему? Он утратил доверие других Семей, когда сделал тебя консильери, – ведь ты не то что не сицилиец, даже не итальянец. Если дойдет до войны, от Корлеоне ничего не останется. Проиграют все, включая меня. Пойми, мне нужны не столько деньги, сколько политические связи. Утихомирь Санни, поговори с капореджиме. Кровопролития можно избежать.

Хейген пододвинул чашку, чтобы ему плеснули еще виски.

– Ничего не обещаю, – произнес он. – Санни горяч и упрям. И даже ему не под силу удержать Луку Брази. Вот кого тебе нужно бояться. Да он меня первым убьет, если узнает, что я принял твои условия.

– О Луке я позабочусь, – бросил Солоццо. – А ты возьми на себя Санни и его братьев. Скажи, что Фредди мог бы сегодня погибнуть вместе со стариком, но я строго-настрого запретил своим людям его трогать. Зачем лишние поводы для мести? Фредди жив только благодаря мне, так и передай.

В голове у Хейгена наконец прояснилось. Он убедился, что Солоццо не планирует его убивать или держать в заложниках. На смену облегчению, однако, тут же пришел стыд. Солоццо смотрел на Тома со спокойной понимающей улыбкой. Хейген принялся размышлять. Если он не выполнит требование Солоццо, его убьют. С другой стороны, его дело только передать условия сделки, четко и беспристрастно, как положено ответственному консильери. И если задуматься, Турок прав: войны между Татталья и Корлеоне необходимо избежать любой ценой. Пусть Корлеоне похоронят погибших и, закрыв глаза на обиду, примут сделку. А потом, когда наступит удачный момент, отомстят.

Но подняв глаза на Солоццо, Хейген понял, что тот прочел все его мысли и теперь не скрывал улыбки. В голове у Тома вдруг щелкнуло: почему это Турок так спокоен? Что с Лукой Брази? Его купили? Вечером того дня, когда дон Корлеоне отказал Солоццо, Луке было велено прийти к нему в кабинет для частного разговора… Впрочем, сейчас есть заботы поважнее. Нужно вернуться в крепость Корлеоне на Лонг-Бич, там безопасно.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал Том. – Ты прав, даже дон хотел бы того же.

Солоццо серьезно кивнул.

– Договорились. Мне не нужна кровь. Я коммерсант, а кровь стоит слишком дорого.

Тут зазвонил телефон, и человек позади Хейгена снял трубку. Выслушав звонившего, он коротко бросил: «Хорошо, передам», подошел к Солоццо и что-то прошептал тому на ухо. Турок побледнел, его глаза гневно вспыхнули. Хейген почувствовал прилив страха. Солоццо задумчиво смотрел на Тома, и тот понял: что-то случилось, теперь его не выпустят.

– Старик жив, – проговорил Солоццо. – Пять пуль, а сицилиец жив… – Он обреченно покачал головой. – Что ж, не повезло. Мне не повезло. Тебе тоже.

Глава 4

Узкий подъезд к особняку на Лонг-Бич был перегорожен цепью. Внутренний двор ярко освещали прожектора на всех восьми домах. Вдоль извивающейся бетонированной дорожки стояло не менее десятка машин.

Возле цепи Майкла Корлеоне встретили двое незнакомых мужчин.

– Ты кто? – спросил один с отчетливым бруклинским акцентом.

Майкл представился. Из ближайшего дома вышел еще один человек и вгляделся ему в лицо.

– Да, это сын дона, – подтвердил он. – Я провожу.

Майкл пошел за ним к отцовскому дому. Дверь открыли еще двое незнакомцев.

Внутри тоже было полно чужих, и только в гостиной появились знакомые лица. На диване, напряженно выпрямив спину, сидела и курила Тереза, жена Тома Хейгена. На журнальном столике перед ней стоял стакан виски. На другом конце дивана развалился Клеменца. Лицо капореджиме ничего не выражало, но лоб его блестел от пота, а черная сигара – от слюны.

Клеменца встал и сочувственно потряс Майклу руку, тихо сказав:

– Выкарабкается. Твоя мать сейчас с ним в больнице.

Подошел пожать руку и Поли Гатто. Майкл посмотрел на него с недоумением: Поли ведь был личным отцовским телохранителем (того, что сегодня он сказался больным, Майкл не знал). На его худощавом смуглом лице читалась тревога. Гатто имел репутацию перспективного и сообразительного человека, умеющего без сучка и задоринки решать деликатные вопросы, однако сегодня он со своей работой не справился. По углам сидели еще люди, их Майкл не узнавал, – явно не подчиненные Клеменцы. Увязав одно с другим, Майкл понял: Клеменца и Гатто под подозрением. Думая, что Поли присутствовал при покушении, Майкл спросил:

– Как Фредди? В порядке?

– Врач сделал ему укол, – отозвался Клеменца. – Он спит.

Майкл подошел к жене Хейгена и поцеловал ее в щеку. Они были в добрых отношениях.

– Не бойся, с Томом все будет хорошо, – прошептал Майкл. – Санни тебе уже что-нибудь говорил?

Тереза прижалась к Майклу, потом мотнула головой. Хрупкая и очень миловидная, она больше походила на американку, чем на итальянку. И она была очень напугана. Майкл взял ее за руку и, подняв с дивана, провел в угловой отцовский кабинет.

Санни развалился в кресле за рабочим столом. В одной руке он держал желтый линованный блокнот, в другой – карандаш. Кроме него в кабинете был только капореджиме по имени Тессио. Майкл сразу же понял: именно его «гвардейцы» сейчас охраняют особняк. У Тессио в руках тоже были карандаш с блокнотом.

Увидев вошедших, Санни вскочил и крепко обнял жену Хейгена.

– Тереза, не волнуйся, с Томом всё в порядке. Ему передадут условия и отпустят. Он просто юрист, напрямую с бизнесом не связан. Никто не причинит ему вреда.

Следом он неожиданно обнял и поцеловал в щеку Майкла.

– Ну ты даешь, – усмехнулся младший брат, отстраняясь. – Раньше мутузил, а теперь вот это?

В детстве они часто дрались.

Санни пожал плечами.

– Мы не смогли тебя разыскать в твоем захолустье, вот я и встревожился, братишка. Ладно бы тебя пришили, но представь, каково сообщать об этом матери. Хватит того, что пришлось сказать ей про папу.

– И как она отреагировала? – спросил Майкл.

– Нормально. Она уже через такое проходила. Я тоже. Ты был еще слишком мал и не помнишь. А потом все наладилось. – Помолчав, Санни добавил: – Мать сейчас в больнице с отцом. Он выкарабкается.

– Может, нам тоже съездить к нему? – спросил Майкл.

Санни помотал головой.

– Пока все не уляжется, я из дома ни ногой.

Зазвонил телефон, Санни схватил трубку и стал внимательно слушать. Майкл тем временем подошел к столу и заглянул в его блокнот. Там были записаны семь имен, первые три: Солоццо, Филипп Татталья и Джон Татталья. До Майкла дошло, что они с Терезой прервали составление списка приговоренных.

Санни повесил трубку.

– Можете выйти ненадолго? – обратился он к Терезе Хейген и Майклу. – Нам с Тессио нужно закончить одно дело.

– Звонили по поводу Тома? – с нажимом, несмотря на лившиеся от страха слезы, спросила Тереза.

Санни приобнял ее за плечи и отвел к двери.

– С ним все будет хорошо, клянусь. Подожди в гостиной. Как только что-то узнаю, сразу сообщу.

Тереза вышла. Санни закрыл за ней дверь, а Майкл сел в свободное кожаное кресло. Санни метнул на него резкий взгляд и вернулся за стол.

– Будешь тут торчать, Майки, – наслушаешься вещей, которые тебе неприятны.

Майкл закурил сигарету.

– Я могу помочь.

– Нет, не можешь, – возразил Санни. – Старик мне ни за что не простит, если я тебя впутаю.

– Эй ты, болван, он и мой отец! – рявкнул Майкл, поднимаясь. – Почему это я не могу помочь? Не обязательно ведь кого-то убивать! И вообще, перестань возиться со мной как с ребенком. Я воевал, был ранен, помнишь? И япошек убивал. Или ты думаешь, я в обморок упаду, услышав, что кого-то хотят прикончить?

Санни усмехнулся, сверкнув зубами:

– Ну-ну, так и до кулаков дойдет!.. Ладно, оставайся, будешь сидеть на телефоне. – Он обратился к Тессио: – Мне сейчас сообщили весьма ценные сведения. Старика сдали, это понятно. Но кто? Либо Клеменца, либо Поли Гатто, который очень вовремя сказался больным. Я вот знаю, ну а ты, Майки? Покажи, чего стоит твоя учеба в колледже. Кто продался Солоццо?

Майкл вновь опустился в кожаное кресло и тщательно все взвесил. Клеменца занимает должность капореджиме. Одно из высших лиц в семейной иерархии. Дон сделал его миллионером, и они тесно дружат уже более двадцати лет. Какая ему выгода? Деньги? Ему и так хватает, хотя людей, случается, одолевает жадность. Власть? Или месть за надуманное оскорбление или неуважение? Может, за то, что консильери назначили Хейгена? Или обычный расчет: мол, преимущество за Солоццо?.. Нет, Клеменца предать не мог – просто потому, с грустью подумал Майкл, что он сам не хотел бы, чтобы Клеменцу убили. Толстяк всегда приносил ему подарки и водил гулять, когда отец бывал слишком занят. Нет, он не в силах поверить, будто Клеменца виновен в измене.

С другой стороны, если бы Солоццо хотел кого-то подкупить, то непременно Клеменцу.

А что Поли Гатто? Он пока еще не разбогател. Да, он на хорошем счету и точно достиг бы больших высот в Семье, но со временем, как и остальные. Возможно, юношеское тщеславие затмило ему разум, как часто бывает. Значит, Поли, больше некому… Но тут Майкл вспомнил, что они с Поли вместе учились в шестом классе – и тоже не хотел бы, чтобы Поли оказался предателем.

– Никто из них, – произнес он, покачав головой.

Санни ведь и так знает ответ. Будь вопрос на голосовании, Майкл, конечно, выбрал бы Поли.

– Не бойся, Клеменца чист, – сказал старший брат с улыбкой. – Это Поли.

На лице Тессио читалось облегчение. Конечно, ведь он переживал за коллегу-капореджиме. Ну и раз предательство не зашло так высоко, значит, положение еще не столь серьезно.

– То есть завтра я могу отпустить своих людей? – осторожно поинтересовался он.

– Послезавтра, – ответил Санни. – А пока что я не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Слушай, мне с братом нужно обсудить кое-какие семейные дела, с глазу на глаз. Обождешь пока в гостиной? А список добьем позже. Вы с Клеменцей вместе над ним поработаете.

– Понял. – Кивнув, Тессио вышел.

– С чего ты так уверен, что это Поли? – спросил Майкл.

– У нас есть люди в телефонной компании. Они пробили все звонки на телефон Поли и Клеменцы. В те три дня, что Поли отпрашивался по болезни, ему звонили из будки напротив отцовского офиса. Сегодня тоже. Наверное, проверяли, кто охраняет старика – он или кто-то еще. Ну или в таком духе, не важно. – Санни махнул рукой. – В общем, слава богу, что это Поли. Без Клеменцы нам пришлось бы туго.

– Значит, будет война? – настороженно спросил Майкл.

Взгляд Санни был жестким.

– Именно это я и устрою, когда вернется Том. Пока старик не придет в себя и не сможет принимать решения сам.

– А почему ты не хочешь дождаться, пока он придет в себя?

Санни вскинул бровь.

– Ты как вообще медали свои заслужил? На нас напали, мы должны дать отпор. Я только боюсь, что они не отпустят Тома.

– Почему? – удивился Майкл.

– Его похитили, – терпеливо объяснил Санни, – так как решили, что старику конец, а со мной можно договориться. Том должен был передать мне условия. Теперь, когда выяснилось, что отец жив, стало ясно, что сделки не будет, а значит, и Том им ни к чему. Его могут отпустить, а могут и нет – это как у Солоццо будет настроение. Если его убьют, значит, хотят нас запугать, показать, что готовы на все.

– А с чего Солоццо взял, будто с тобой можно договориться?

Санни залился краской, но ответил, хоть и не сразу:

– Несколько месяцев назад была встреча. Солоццо предложил нам вписаться в наркобизнес. Старик отказал. И тогда я брякнул, что сам как будто «за». Знаю, так поступать категорически нельзя. Если отец чему-то меня и научил, так это никогда не выставлять внутрисемейные разногласия напоказ. Видимо, Солоццо решил, что без старика никто не помешает мне поддержать его затею. Семья лишилась бы как минимум половины влияния, и мне пришлось бы хвататься за любую соломинку, чтобы удержаться на плаву. Наркотики – дело прибыльное, вот мы и вписались бы… В общем, ничего личного, только бизнес. А раз бизнес, мы нашли бы способ договориться. Конечно, он сделал бы все, чтобы я к нему не смог подобраться, – на всякий случай. А еще он знал, что, если я приму сделку, другие Семьи просто не дадут мне начать вендетту пару лет спустя. К тому же за ним стоит вся семья Татталья.

– А что бы ты сделал, если б отец все-таки погиб?

– Солоццо труп в любом случае, – без обиняков сказал Санни. – Не важно, чего это будет стоить. Пускай хоть все остальные из Пяти Семей[14] выступят против нас. Пускай мы все поляжем, но от семьи Татталья и мокрого места не останется.

– Папа поступил бы иначе, – тихо произнес Майкл.

Санни стукнул кулаком по столу.

– Да, я не он! Но вот что я тебе скажу, и он подтвердит: когда доходит до дела, я умею решать вопросы не хуже остальных. Солоццо это знает, Клеменца с Тессио тоже. Я прошел боевое крещение еще в девятнадцать – на последней войне. Я тогда здорово помог отцу. И ничего не боюсь. В этом деле все козыри у нас. Жалко только, что я до сих пор не дозвонился до Луки.

– А он и правда так хорош, как о нем говорят? – полюбопытствовал Майкл.

Санни кивнул.

– Другого такого нет. Я натравлю его на верхушку Татталья. А Солоццо прикончу сам.

От этих слов Майклу стало неуютно. Да, Санни бывает несдержан, однако в душе он славный парень. С трудом верилось, что он способен на такие слова. Страшно было смотреть на список приговоренных к казни. Санни словно возомнил себя новопровозглашенным римским императором. Майкл был рад, что его не стали втягивать, что отец выжил и что не придется мстить. Отлично, он будет помогать, сидеть на телефоне, выполнять поручения, передавать приказы. Санни и отец со всем справятся, особенно раз у них есть Лука.

В этот момент из гостиной донесся женский вскрик. «О господи, Тереза…» – пронеслось в голове у Майкла. Он кинулся к двери. Все, кто был в гостиной, стояли, а у дивана Том Хейген несколько смущенно обнимал рыдающую жену. Майкл понял, что это был крик радости и облегчения. Тем временем Том осторожно высвободился из объятий жены и усадил ее на диван.

– Рад тебя видеть, Майки. Правда рад, – улыбнулся он. Правда, улыбка вышла мрачной.

И, не оглядываясь на жену, ушел в кабинет. Майкл испытал странный прилив гордости: все-таки десять лет жизни в доме Корлеоне не прошли для Тома даром. Что-то из отцовских уроков в нем отложилось, как и в Санни. Как и, с удивлением осознал Майкл, в нем самом.

Глава 5

Время близилось к четырем часам утра. Санни, Майкл, Том, Клеменца и Тессио сидели в угловом кабинете. Терезу Хейген уговорили вернуться домой, а Поли Гатто все еще ожидал в гостиной, не подозревая, что людям Тессио велели не спускать с него глаз и не давать выйти из дома.

Том рассказал о своих злоключениях. По его словам, когда Солоццо узнал, что дон жив, то чуть не убил Хейгена.

– Если мне доведется выступать в Верховном суде, я не произнесу речи лучше, чем тогда, перед чертовым Турком, – он кисло усмехнулся. – Я пообещал уговорить Семью на сделку в обход дона. Сказал, что мы с тобой, Санни, приятели с детства и что я кручу тобой как хочу. И не злись, но я вскользь намекнул, будто ты не так уж и против занять место старика, прости Господи.

Он изобразил покаянную улыбку, но Санни отмахнулся – мол, ничего страшного, иного выхода не было.

Майкл сидел в кресле, держа под правой рукой телефон. Когда Хейген вошел в кабинет, Санни кинулся ему навстречу с объятиями. Майкл ощутил легкий укол зависти: родной брат на такое проявление чувств рассчитывать явно не мог.

– Ладно, теперь к делу, – сказал Санни. – Нам нужен план. Посмотрите на список, который составили мы с Тессио. Тессио, дай свой экземпляр Клеменце.

– Если что-то планировать, – подал голос Майкл, – то здесь должен быть Фредди.

– От Фредди никакого толку, – мрачно буркнул Санни. – Врач говорит, он в шоке и его нельзя тревожить. Не понимаю. Фредди всегда был дюжим малым. Наверное, увидев старика в луже крови, он сломался. Он не такой, как мы с тобой, Майки. Для него дон вроде божества.

– Да, давайте обойдемся без Фредди, – быстро вставил Хейген. – А тебе, Санни, пока все не утихнет, лучше оставаться дома. То есть совсем не выходить. Здесь ты в безопасности. Не стоит недооценивать Солоццо, он серьезный человек, настоящий pezzonovante. Палата надежно защищена?

Санни кивнул.

– Легавые оцепили больницу, и мои люди постоянно дежурят. Что насчет списка, Том?

Хейген, наморщив лоб, пробежался по именам.

– Побойся бога, Санни, ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Даже дон посчитал бы это деловым недоразумением. Твоя цель – Солоццо. Избавься от него, и все рассосется само. Не трогай Татталья.

Санни посмотрел на обоих капореджиме.

– Тут все сложно, – пожал плечами Тессио, а Клеменца вовсе промолчал.

– Ну ладно, хотя бы по одному вопросу сомнений нет, – сказал Санни. – Поли нам больше не нужен. Клеменца, это твоя первая цель.

Толстый капореджиме кивнул.

– А что насчет Луки? – спросил Хейген. – Солоццо выглядел слишком спокойным. И это меня тревожит. Если Лука переметнулся, у нас большие проблемы… Кому-нибудь удалось с ним связаться?

– Нет, – произнес Санни. – Я ему всю ночь названиваю. Может, уснул у какой-нибудь девки?

– Он никогда не остается на ночь, – возразил Хейген. – Сделал дело – вернулся домой… Майки, продолжай звонить, пока он не ответит.

Майкл послушно набрал номер. Гудки шли, но никто не подходил.

– Звони каждые пятнадцать минут, – сказал Хейген.

– Хорошо, Том, раз ты у нас консильери, может, дашь совет? – нетерпеливо вмешался Санни. – Как ты предлагаешь поступить?

Хейген налил себе виски.

– Будем вести переговоры с Солоццо, пока твой отец не поправится. Можем даже заключить сделку, если придется. Когда дон снова будет в состоянии отдавать приказы, он найдет способ спокойно все уладить, и остальные Семьи его поддержат.

– Думаешь, я не справлюсь с Солоццо?! – взорвался Санни.

Том Хейген посмотрел ему в глаза:

– Нет, Санни, ты, конечно, его одолеешь. У Семьи достаточно сил. Клеменца с Тессио могут поставить под ружье тысячу бойцов. Но война посеет хаос на всем Восточном побережье, а виноваты в глазах остальных будут Корлеоне. Мы наживем кучу врагов. А твой отец всегда хотел мира.

Сперва Майклу показалось, что Санни услышал резон в словах Тома, однако брат вдруг выпалил:

– Ну а если старик все же умрет, что посоветуешь тогда, консильери?

– Знаю, ты не согласишься, – спокойно произнес Хейген, – но в этом случае мы будем вынуждены заняться наркотиками с Солоццо. Без политических и личных связей твоего отца семья Корлеоне потеряет половину влияния. Другие нью-йоркские Семьи встанут на сторону Татталья и Солоццо, лишь бы избежать длительного конфликта. Если дон умрет, заключи сделку. А там посмотрим.

Санни аж побелел от гнева.

– Тебе-то легко говорить, это не твоего отца застрелили!

– Я люблю его не меньше тебя и Майки, а может, и больше, – с чувством проговорил Хейген. – Ты спрашивал моего профессионального мнения? Вот оно. Лично я придушил бы этих ублюдков.

– Господи, Том, я не это имел в виду, – пошел на попятную Санни.

Но он имел в виду именно это. Все же кровное родство есть кровное родство.

Пока все стыдливо молчали, Санни хмурил лоб. Наконец он вздохнул и размеренно произнес:

– Хорошо, будем выжидать, пока старик не скажет, как поступить. Но и ты, Том, тогда сиди дома. Нам нельзя рисковать. Майки, ты тоже будь осторожнее, хотя не думаю, чтобы Солоццо стал браться за родственников. Тогда все ополчатся против него. Тем не менее береженого Бог бережет. Тессио, пока дай своим отбой, пусть следят за ситуацией в городе. Клеменца, когда разберешься с Поли, отправь бойцов охранять особняк, а у больницы продолжат дежурить люди Тессио. Том, с утра сразу же приступай к переговорам с Солоццо и Татталья по телефону или через посыльных. Майки, ты возьмешь пару людей Клеменцы и поедешь на квартиру к Луке. Дождись его там либо узнай, куда он запропастился. Ему хватит ума пойти на Солоццо лично. Я все же не верю, что он пойдет против дона, чего бы Турок ему там ни наобещал.

– Пожалуй, не стоит так уж напрямую вмешивать Майки, – с сомнением произнес Хейген.

– Да, верно, – согласился Санни. – Отбой, Майки. Оставайся тут на телефоне, это важнее.

Майкл ничего не сказал. Так его еще не унижали; да и Клеменца с Тессио смотрели нарочито бесстрастно – явно скрывали пренебрежение. Майкл снял трубку и набрал номер Луки Брази, а затем долго слушал гудки.

Глава 6

Той ночью Питер Клеменца спал плохо. Проснулся он рано и сам сделал себе завтрак: стакан граппы и толстый кусок генуэзской салями на ломте свежего итальянского хлеба, который ему по старинке доставляли из пекарни к двери. Затем выпил большую кружку горячего кофе с анисовым ликером. Ходя по дому в потертом халате и красных войлочных тапочках, Клеменца думал о предстоящем деле. Накануне Санни Корлеоне очень четко дал понять: от Поли Гатто надо избавиться как можно скорее. А именно – сегодня.

Задание Клеменцу не радовало, и вовсе не потому, что предатель был его протеже. Сантиментами капореджиме не страдал. Ну да, биография у Поли безупречная: родители – сицилийцы, рос в том же районе, что и дети Корлеоне, даже ходил в школу с одним из братьев. Каждую ступень внутрисемейной иерархии он преодолевал сам. Его проверяли, и им были довольны. А когда он прошел «боевое крещение», то получил хорошее жалованье от Семьи, долю ист-сайдского букмекерского бизнеса и оплачиваемое место в профсоюзе. Клеменца знал, что Поли Гатто промышляет ограблениями на стороне. Да, это против правил Семьи, зато говорит об инициативе и предприимчивости. Так хорошего скакуна ценят в том числе и за норов.

К тому же похождения Поли никогда не создавали проблем. Он все тщательно планировал, а исполнял чисто, без крови и жертв: три тысячи долларов в Швейном квартале Манхэттена, чуть меньше – с фарфоровой фабрики в бруклинских трущобах. В конце концов, парень молодой, карманные деньги пригодятся. Так было всегда. И кто мог подумать, что именно Поли Гатто окажется предателем?

Нет, Питера Клеменцу больше беспокоили административные вопросы. Расправа над предателем – процедура простая и отработанная. Другое дело, кем занять освободившееся место? На должность исполнителя кого попало не берут. Кандидат должен быть волевым и умным, а еще надежным, не из тех, кто заговорит, если попадется полиции. Сицилийская омерта должна быть для него второй натурой. Кроме того, какой заработок ждет новенького? Клеменца неоднократно заговаривал с доном о том, что нужно повышать жалованье людям, которые решают вопросы и первыми оказываются на передовой, а тот все отмахивался. Зарабатывай Поли больше, глядишь, и не поддался бы на искушение «Турка» Солоццо.

Наконец Клеменца сузил список до трех кандидатов. Первым шел парень, крышевавший лотереи для цветных в Гарлеме, – крупный и мускулистый, но при этом очень обаятельный, умеющий с кем надо находить общий язык, а кому надо – внушать ужас. Однако после получасовых раздумий Клеменца его вычеркнул. Этот человек слишком хорошо ладил с чернокожими, что говорило об определенных слабостях. К тому же на текущем месте заменить его некем.

Вторым был трудолюбивый и верный работяга, выбивавший долги из неплательщиков у прикормленных Семьей манхэттенских ростовщиков. Начинал он с того, что разносил выигрыши, и постепенно поднялся. Клеменца почти остановился на нем, но все же решил, что тот пока не готов на столь серьезное повышение.

В итоге его выбор пал на Рокко Лампоне. Тот недолго работал на Семью, однако успел сделать впечатляющую карьеру. До этого он воевал в Африке, в 1943 году был ранен и комиссован. Из-за недостатка молодой крови Клеменца взял его, несмотря на действительно тяжелое увечье: одну ногу Лампоне постоянно подволакивал. Клеменца подрядил его посредником между черным рынком в Швейном квартале и госслужащими, отвечающими за выдачу талонов на еду. Постепенно Лампоне поднялся и стал решать все вопросы по этому направлению. Клеменца особо отличал его за рассудительность и здравомыслие. Лампоне понимал, что в делах, где риск за баснословную прибыль – это крупный штраф либо шесть месяцев в каталажке, наседать не следует. А также понимал, что угрожать следует не в лоб, а исподволь. Его деятельность не привлекала внимания, что, собственно, и требовалось.

Клеменца почувствовал себя чутким руководителем, разрешившим сложный конфликт в трудовом коллективе. Да, он возьмет с собой Рокко Лампоне. Руководить будет самостоятельно – не только затем, чтобы посмотреть, как новичок справится с мокрухой, но и чтобы свести личные счеты с Поли Гатто. В конце концов, Клеменца продвигал своего протеже в ущерб более верным и заслуженным людям, помог ему в «боевом крещении» и всячески поощрял. Поли, можно сказать, предал не только Семью, но и своего падроне, а за такое неуважение нужно платить.

Все остальное было устроено. Поли Гатто велели заехать за Клеменцей в три часа на своей машине, самой неброской. Тем временем Клеменца позвонил Рокко Лампоне и, не представляясь, просто сказал: «Приезжай ко мне, есть работа». Лампоне ответил: «Понял». Несмотря на ранний час, в его голосе не было ни следа сонливости или удивления. Добрый знак.

– Спешки нет, – добавил Клеменца. – Поешь спокойно. Главное, будь не позднее двух.

На том конце снова прозвучало короткое «понял», и Клеменца повесил трубку. Он уже сказал своим людям, чтобы те сменили бойцов Тессио в особняке Корлеоне. Проверять смысла не было; подчиненным Клеменца доверял и в рутинную работу не вмешивался.

Пока суд да дело, он решил помыть свой любимый «Кадиллак». Ездить на нем доставляло несказанное удовольствие, а салон был таким мягким и удобным, что в хорошую погоду Клеменца мог не идти домой, а целый час просидеть там. К тому же уход за машиной помогал ему думать. Точно так же его отец на родине ухаживал за ослами.

Клеменца терпеть не мог холода, а потому работал в гараже с подогревом. Он еще раз прогнал в голове план. С Поли нужно держать ухо востро: у парня просто крысиное чутье на опасность. Узнав, что старик выжил, он, небось, все штаны обделал и теперь будет дергаться, словно осел, которого кусают под хвостом муравьи. Впрочем, Клеменца через такое уже проходил неоднократно. Во‑первых, нужен предлог, чтобы взять с собой Рокко. Во‑вторых, нужно придумать правдоподобное задание для них троих.

Хотя, строго говоря, это не обязательно. Поли Гатто можно было убрать и без всех этих выкрутасов. Его держат под замком, никуда не денется. Однако Клеменца был убежден, что все нужно сделать как до́лжно, не полагаясь на случай. Никогда не знаешь, что может произойти, если дело касается жизни и смерти.

Намывая свой голубой «Кадиллак», Питер Клеменца тщательно подбирал слова и репетировал выражения лица. С Поли нужно вести себя строго, демонстрируя недовольство. Чуткого и недоверчивого Гатто это собьет с толку, а вот внезапное дружелюбие, напротив, насторожит. Злоба – это лишнее, конечно; хватит легкого раздражения. А зачем Лампоне? Это встревожит жертву сильнее всего, особенно потому, что Рокко будет сидеть сзади. Поли не захочет быть беззащитным водителем.

Клеменца яростно начищал металлический бок автомобиля. Да, будет непросто. Очень непросто. На мгновение он подумал было взять еще одного человека, но отказался от этой затеи. Логика проста: в будущем может возникнуть ситуация, когда один подельник, чтобы выкрутиться, захочет сдать другого. Если вас всего двое, то в суде будет твое слово против чужого, тогда как третий может принять чью-либо сторону… Нет, все следует сделать по инструкции.

Больше всего Клеменцу раздражало, что расправу велено сделать «публичной», то есть тело должны найти. Лично он предпочел бы избавиться от трупа. Для этого обычно использовали океан или болота в Нью-Джерси на участках, принадлежащих друзьям Семьи, хотя порой прибегали и к более изощренным методам. Но нет, убийство Поли Гатто должно стать назиданием для возможных перебежчиков и показать врагам, что Корлеоне вовсе не расслабились и не поглупели. Пусть Солоццо понервничает, что его шпиона так быстро раскрыли; заодно будет восстановлен престиж Семьи, пошатнувшийся после покушения на дона.

«Кадиллак» сверкал как начищенное стальное яйцо, а решения проблемы так и не было… И тут Клеменцу осенило. Все очень просто и логично: они втроем с Поли и Рокко отправятся на секретное и важное задание. Якобы им поручено найти помещение, в котором можно обустроить «лежбище».

Когда война между Семьями переходит в особо ожесточенную фазу, противники устраивают тайные убежища, где бойцы могут ночевать на разбросанных по полу матрасах. Это делается не для того, чтобы обезопасить родственников – женщин и маленьких детей. Нападать на них считалось недопустимым, ведь не исключалась возможность ответного удара. Нет, держать всех в одном тайном месте удобно потому, что так врагам и полиции, которая любит самовольно вмешиваться в боевые действия, труднее отследить перемещения.

Обычно такую задачу доверяют самому надежному капореджиме, поскольку квартира служит и штабом, и базой для вылазок. Клеменца уже не раз обустраивал «лежбища», а значит, вполне естественно, что его отправят и сейчас. А чтобы помочь с обстановкой, он возьмет с собой Гатто и Лампоне. Кроме того, поскольку Поли Гатто показал, что жаден до наживы, то наверняка сразу задумается, сколько может вытянуть из Солоццо за такие ценные сведения.

Рокко Лампоне прибыл с запасом, и Клеменца успел подробно изложить ему план. Лампоне внимательно выслушал инструкции, а затем очень уважительно поблагодарил за повышение и возможность услужить Семье. Клеменца окончательно убедился, что сделал верный выбор. Он похлопал Лампоне по плечу и сказал:

– После сегодняшнего получишь хорошую прибавку к жалованью. Только позже. Сам понимаешь, у Семьи сейчас есть дела куда важнее.

Лампоне кивком заверил, что потерпит и в обещанной награде не сомневается.

Клеменца подошел к сейфу и достал оттуда пистолет.

– Вот, держи. – Он протянул оружие Лампоне. – Полиция его не опознает. Просто оставь в машине с Поли. Затем бери семью, и езжайте отдохнуть во Флориду. Плати сам, все расходы я потом возмещу. Отдохни, поваляйся на пляже. Снимешь номер в нашем отеле в Майами-Бич, чтобы я мог тебя найти, когда понадобится.

В дверь кабинета постучала жена Клеменцы и сообщила, что приехал Поли Гатто. Клеменца вышел через гараж, Лампоне следом. Машина стояла перед калиткой. Устраиваясь в пассажирском сиденье, Клеменца буркнул приветствие и раздраженно бросил взгляд на часы, будто собирался пожурить Поли за опоздание.

Предатель внимательно наблюдал за Клеменцей. Увидев, что Лампоне садится прямо за его спиной, он слегка дернулся и сказал:

– Рокко, пересядь-ка на другую сторону. Ты большой, зеркало мне загораживаешь.

Лампоне без вопросов выполнил просьбу и передвинулся за Клеменцу.

– Санни совсем панику развел, так его растак, – проворчал Клеменца. – Требует немедленно залечь на матрасы. Хочет, чтобы мы нашли местечко в Вест-Сайде. Поли, вам с Рокко нужно будет все подготовить к заселению бойцов. Есть что-нибудь на примете?

Как и ожидалось, в глазах Гатто вспыхнул жадный огонек. Поли заглотил наживку и теперь думал не о своей шкуре, а о том, как бы повыгоднее продать информацию Солоццо. Лампоне тоже разыгрывал свою партию как по нотам, отрешенно и беспечно глядя в окно. Клеменца в очередной раз поздравил себя за удачный выбор.

– Подумать надо, – Гатто пожал плечами.

– Ну так веди и думай, – буркнул Клеменца. – А то мы до завтра не доедем.

Поли был опытным водителем, да и во второй половине дня дороги не так запружены, поэтому до Нью-Йорка добрались, когда сумерки едва-едва начали сгущаться. По дороге молчали. Клеменца велел Поли ехать в район Вашингтон-Хайтс. Там он проверил несколько многоквартирных домов, потом сказал припарковаться у Артур-авеню и ждать. Оставив Поли и Рокко Лампоне в машине, пошел в ресторан «Вера Марио» через несколько кварталов, где легко отужинал телятиной с салатом и перекинулся парой слов со знакомыми. Спустя час он вернулся к машине и сел. Гатто с Лампоне ждали.

– Черт, теперь нас заворачивают на Лонг-Бич. Санни придумал какую-то другую работенку – мол, эта пока потерпит… – Клеменца не скрывал раздражения. – Рокко, ты городской. Тебя где высадить?

– Моя машина у вас, – буднично отозвался Рокко. – А жена хотела ее взять с утра.

– Ладно, тогда едешь с нами.

По пути на Лонг-Бич снова молчали. Когда они выехали на трассу, Клеменца вдруг сказал:

– Поли, притормози у обочины, мне надо отлить.

Такие остановки случались часто. Поли немало проработал с Клеменцей и знал, что у толстяка-капореджиме слабый мочевой пузырь. Он свернул с трассы на топкую почву возле болота. Клеменца выбрался из машины и отошел в кусты, где и правда оправился. Вернувшись, он быстро взглянул на дорогу: фонарей нет, других водителей тоже.

– Давай, – произнес Клеменца, и тут же в салоне грохнул пистолет.

Тело Поли Гатто будто выпрыгнуло из сиденья, но наткнулось на руль и обмякло. Клеменца резво отпрянул, чтобы кровь и мозги не попали на одежду.

Рокко Лампоне выбрался с заднего сиденья и швырнул пистолет в болото. Они с Клеменцей поспешили в припаркованную неподалеку пустую машину. Под водительским креслом Лампоне нашарил ключ, завел двигатель и отвез Клеменцу домой. В Нью-Йорк он вернулся не той же дорогой, а в объезд – через мост Джонс-Бич вплоть до городка Меррик, там свернул на Медоубрук-Паркуэй, а оттуда доехал до Лонг-Айлендской автомагистрали, по мосту Уайстстоун попал в Бронкс и наконец прибыл домой на Манхэттен.

Глава 7

Ночью перед покушением на дона Корлеоне его самый верный и опасный приспешник готовился к встрече с врагом. Несколькими месяцами ранее Лука Брази – по личному приказу дона – вышел на Солоццо. Для этого он начал мелькать в клубах, принадлежащих семье Татталья, и снял там самую дорогую девочку. В ее-то постели он и пожаловался, что у Корлеоне его не ценят, не дают воли. Через неделю к Луке подошел управляющий клубом, Бруно Татталья. Младший сын в Семье, он не был связан с проституцией напрямую, но для длинноногих и стройных красоток-танцовщиц его ночной клуб служил чем-то вроде подготовительных курсов перед выходом на панель.

Первый разговор вышел формальным. Татталья предложил Луке перейти на службу к его Семье в качестве исполнителя. Брачные танцы длились около месяца. Лука играл роль ухажера молодой красотки, а Бруно – предпринимателя, который желал увести способного менеджера у конкурента. Во время одной из встреч Лука как будто поддался, но затем сказал:

– У меня есть условие. Я никогда не пойду против крестного отца. Я уважаю дона Корлеоне. Просто его сыновья для него важнее.

Бруно Татталья был из нового поколения и в глубине души презирал дряхлых «усатых Питов» вроде Луки Брази, дона Корлеоне и даже собственного отца. Только хорошее воспитание заставляло его скрывать эти чувства.

– Мой отец и не станет тебе предлагать выступить против Корлеоне. Зачем? Сейчас не те времена; все живут мирно. Просто если ты ищешь новую работу, я могу замолвить за тебя словечко. Чтобы наш бизнес шел гладко, нужны жесткие люди вроде тебя. Дай знать, как что-то решишь.

– Я пока не настолько отчаялся, – Лука пожал плечами. На том и покончили.

Замысел заключался в следующем: убедить Татталью, будто Лука узнал о наркотиках и хочет завести прибыльное дело на стороне. Это дало бы ему возможность краем уха слышать, что задумал Солоццо и не собирается ли он ставить палки в колеса дону Корлеоне. Прождав два месяца безрезультатно, Лука отчитался, что, по всей видимости, Солоццо принял поражение с достоинством. Дон же велел не прекращать попыток войти в доверие, но без фанатизма.

Накануне покушения Лука снова заглянул в ночной клуб. Почти сразу же к нему за столик подсел Бруно Татталья.

– Один мой друг хочет с тобой переговорить.

– Так веди его, – произнес Лука. – Отчего бы не переговорить, если друг.

– Он хочет встретиться с глазу на глаз.

– И кто же это? – спросил Лука.

– Просто друг. У него к тебе предложение. Можешь встретиться с ним попозже?

– Ладно. Когда и где?

– Клуб закрывается в четыре, – тихо произнес Бруно. – Никого не будет, только персонал, вот и поговорите.

Изучили его привычки – значит, следили, отметил Лука. Он и в самом деле просыпался в три-четыре часа дня, завтракал, потом либо играл в карты с дружками по Семье, либо резвился с девчонкой. Иногда ходил в кино на полуночные сеансы, а потом заваливался в какой-нибудь клуб пропустить стаканчик-другой. Ложился спать он только перед рассветом, так что встреча в четыре утра не представлялась столь уж дикой.

– Договорились. К четырем вернусь.

Лука вышел из клуба и взял такси до своих апартаментов на Десятой авеню. Он снимал жилье у итальянской семьи – каких-то дальних родственников. Его две комнаты в конце коридора отделяла перегородка с дверью. Это, с одной стороны, обеспечивало некое подобие семейной жизни, а с другой – не давало в неподходящий момент застигнуть его врасплох.

«Хитрый турецкий лис готовится показать свой пушистый хвост», – подумал Лука. Если зайдет достаточно далеко и подставится, возможно, удастся разрешить дело сегодня же – вот будет подарок для дона к Рождеству!

Лука выволок из-под кровати сундук и достал оттуда тяжелый бронежилет. Раздевшись до шерстяного белья, облачился в жилет, потом натянул поверх рубашку и пиджак. Он подумал было позвонить дону на Лонг-Бич и сообщить, но знал, что дон никогда и ни с кем не разговаривает по телефону. К тому же задание было тайным, а значит, никто – даже Хейген или старший сын – не должен о нем знать.

Лука всегда носил с собой пистолет. У него была на это лицензия – вероятно, самая дорогая в истории. Она обошлась в целых десять тысяч долларов, но ни один полицейский не мог задержать Луку при обыске. Лицензия полагалась ему как главному киллеру Семьи. Однако сегодня, если вдруг получится решить вопрос раз и навсегда, нужна была «чистая» пушка, которую нельзя отследить. Впрочем, взвесив все, Лука решил оружия не брать. Он просто выслушает предложение и доложит крестному отцу, а там видно будет.

Больше он не пил. Просто вышел на 48‑ю улицу и спокойно поужинал в своем любимом итальянском ресторанчике «Пэтсиз». Когда подошло назначенное время, он неторопливо побрел в клуб. Швейцара у входа уже не было, девочка-гардеробщица тоже ушла. Луку встретил только Бруно Татталья и проводил к барной стойке в дальней части зала. Вокруг были пустые столики и полированный деревянный танцпол, сверкающий, словно одинокий бриллиант. Площадка для музыкантов тонула в тени, и лишь костью торчал металлический отросток микрофона.

Лука присел за стойку, а Бруно Татталья зашел на место бармена. От напитков Лука отказался и закурил сигарету. Не исключено, что на встречу придет не сам Турок, а кто-то еще. Однако из тени в дальнем конце зала появился именно Солоццо.

Он пожал Луке руку и присел на соседний стул. Татталья поставил перед Турком стакан, тот благодарно кивнул.

– Знаешь, кто я? – спросил Солоццо.

Лука кивнул и мрачно усмехнулся. Вот крыса и высунулась из норы. Разобраться с этим позором сицилийского рода будет одно удовольствие.

– Знаешь, что я собираюсь тебе предложить? – спросил Солоццо.

Лука мотнул головой.

– Я планирую большой бизнес. Тем, кто будет им рулить, он принесет миллионы. За первую поставку я гарантирую тебе пятьдесят тысяч. Речь о наркотиках. Очень скоро они станут крупной темой.

– А почему ты обращаешься ко мне? Хочешь, чтобы я поговорил с доном?

– Я уже говорил с твоим доном, – проворчал Солоццо. – Он не хочет в это влезать. Ничего страшного, сам справлюсь. Но мне нужен кто-то сильный, чтобы обеспечивать безопасность. Насколько я понял, ты недоволен своим положением в Семье и не прочь переметнуться.

– Если предложение меня заинтересует, – неопределенно ответил Лука.

Солоццо все это время внимательно наблюдал за собеседником и, видимо, принял решение.

– Обдумай мои слова, а через пару дней поговорим снова.

С этими словами он протянул руку, но Лука полез за сигаретой и сделал вид, будто не заметил. В руке Бруно Таттальи откуда ни возьмись возникла зажигалка, он чиркнул ей и поднес к кончику сигареты. А затем произошло странное: Бруно уронил зажигалку на стойку и крепко схватил Луку за правое запястье.

Лука среагировал мгновенно. Соскользнув со стула, он попытался вывернуться, однако Солоццо успел схватить его за левую руку. Лука все равно справился бы с обоими, если б из темноты сзади не появился третий и не накинул ему на шею шелковую удавку. Луке стало нечем дышать. Его лицо посинело; вместе с воздухом уходили и силы. Теперь Татталья с Солоццо держали его легко, будто дети в хороводе, а убийца все туже затягивал шнур. Под ногами стало мокро и скользко – это расслабились мышцы, и организм Луки выпустил из себя все содержимое. Наконец иссякли последние силы, колени подкосились, тело обмякло. Солоццо и Татталья отпустили Луку, и только убийца подался вниз вслед за жертвой. Он дернул сильнее – шнур впился в кожу шеи и исчез в складках. Глаза Луки выпучились как будто от удивления; ничего человеческого, кроме этого изумленного выражения, в его лице не осталось. Лука Брази был мертв.

– Его не должны найти, – сказал Солоццо, прежде чем скрыться в темноте. – По крайней мере, не сразу.

Глава 8

День после покушения выдался для Семьи хлопотным. Майкл сидел на телефоне и передавал Санни донесения. Том Хейген искал посредника для переговоров, который удовлетворил бы обе стороны. Сам Турок затаился: вероятно, знал, что бойцы Клеменцы и Тессио прочесывают город, вынюхивая его. Ни он, ни верхушка семьи Татталья свои убежища не покидали. Санни это предвидел – естественная предосторожность, которую следовало ожидать от противника.

Пока Клеменца решал вопрос с Поли Гатто, Тессио было поручено разыскать Луку Брази. С вечера накануне покушения тот дома не появлялся – плохой знак. Однако в то, что Брази переметнулся или что его застали врасплох, Санни не верил.

Мама Корлеоне гостила в городе у друзей Семьи, поближе к больнице. Конни была с ней, чтобы тоже навещать отца. Карло Рицци, ее муж, предлагал свои услуги, но ему велели заниматься делом, куда его пристроил дон – прибыльной букмекерской конторой в итальянском районе Манхэттена.

Фредди так и сидел на успокоительных в своей комнате в родительском доме. Когда Санни с Майклом проведывали брата, то были поражены его болезненной бледностью.

– Кошмар, – сказал Санни, закрывая за собой дверь. – Словно это его подстрелили, а не отца.

Майкл пожал плечами. Он уже сталкивался с таким на войне, но не ожидал увидеть в подобном состоянии Фредди. В детстве тот был самым стойким из братьев. Он же рос и самым послушным сыном в семье, однако каждый знал, что дон совершенно не рассматривает Фредо в качестве наследника. Ему недоставало остроты ума, что еще более усугублялось мягкотелостью.

Ближе к вечеру из Голливуда позвонил Джонни Фонтейн. Майкл передал трубку Санни.

– Нет, Джонни, не надо прилетать. Старик пока плох, да и ты репутацию подмочишь. Отцу это не понравилось бы. Погоди, он поправится, мы перевезем его домой, тогда и приезжай… Ладно, передам ему привет.

Санни положил трубку и повернулся к Майклу.

– Надо сказать папе, что Джонни хотел прилететь к нему из Калифорнии. Он обрадуется.

Поздно вечером один из людей Клеменцы подозвал Майкла к обычному городскому телефону на кухне. Звонила Кей.

– Как твой отец? – спросила она.

Голос у нее был какой-то неестественный, напряженный. Очевидно, ей никак не удавалось взять в толк, что дон Корлеоне и вправду гангстер, как о нем пишут в газетах.

– Он поправится.

– Можно я пойду проведать его с тобой?

Майкл засмеялся, вспомнив, как рассказывал ей, насколько пожилые итальянцы ценят подобные знаки внимания.

– Не та ситуация. Если газетчики пронюхают твое имя и раскопают биографию, ты попадешь на первый разворот «Дейли ньюс»: «Девочка из почтенного рода янки путается с сынком главаря мафии». Что подумают твои мама с папой?

– Они не читают «Дейли ньюс», – слегка обиженно отозвалась Кей. Повисла неловкая пауза. Потом Кей спросила: – Майки, с тобой ведь всё в порядке? Тебе ничто не угрожает?

– Для всех я безобидный сопляк, – Майкл снова засмеялся. – Никакой опасности не представляю, так что никто на меня охотиться не будет. Все улеглось, Кей. И вообще, произошло недоразумение. Объясню при встрече.

– Когда?

Майкл задумался.

– Как насчет сегодня? Выпьем и поужинаем в твоем номере, а потом я съезжу к отцу в больницу. Я уже устал торчать здесь и отвечать на телефон… Договорились? Главное, никому ни слова. Не хочу, чтобы нас сфотографировали вместе. Я не шучу, Кей, это будет страшный конфуз, особенно для твоих родителей.

– Хорошо, – сказала Кей. – Я буду ждать. Может, мне пока купить рождественские подарки? Или еще что-то для тебя сделать?

– Нет. Просто будь готова.

– Буду, не переживай, – оживилась она. – Разве я когда-нибудь была не готова?

– Ты всегда готова. Именно поэтому ты у меня лучшая.

– Я люблю тебя… – Кей вздохнула. – Скажешь мне то же самое?

Майкл оглянулся на четверых амбалов, сидевших на кухне.

– Нет… До скорого, ладно?

– Ладно, – ответила Кей, и Майкл повесил трубку.

Вернулся Клеменца и стал возиться на кухне: готовил большую кастрюлю томатного соуса. Майкл кивком поприветствовал капореджиме и ушел в кабинет, где его нетерпеливо ждали Санни с Хейгеном.

– Клеменца там? – спросил Санни.

– Готовит спагетти для ребят, – Майкл усмехнулся. – Прямо как в армии.

– Скажи ему, пусть бросает эту ерунду и идет сюда, – велел Санни. – У меня для него более важное дело. Тессио тоже позови.

Через несколько минут все были в кабинете.

– Разобрался? – коротко осведомился Санни.

Клеменца кивнул.

– Больше ты его не увидишь.

Майкла вдруг словно током ударило: а ведь они говорят о Поли Гатто. Парень убит, а убил его вот этот удалой свадебный танцор Клеменца.

– Что там Солоццо? – спросил Санни у Хейгена.

Том помотал головой.

– Он отчего-то охладел к переговорам. По крайней мере, больше не настаивает. Может, боится, как бы наши ребята его не перехватили. В общем, никакого посредника, на которого он согласился бы, я не нашел. Однако он должен понимать, что другого выхода нет. Свой шанс решить все одним ударом он упустил.

– Турок хитер. Самый ушлый из наших противников. Наверняка понял, что мы тянем время, пока его не выследим или пока старик не поправится.

Хейген пожал плечами.

– Думаю, так и есть, но от переговоров ему не уйти. У него нет выбора. Завтра все устроится. Гарантирую.

В дверь постучали, и вошел человек Клеменцы.

– Сообщили по радио: копы нашли Поли Гатто мертвым в своей машине.

– Мы уже в курсе, – отозвался Клеменца.

Боец удивленно посмотрел на своего капореджиме, а потом понимающе кивнул и удалился.

Обсуждение продолжилось, как будто никто его не прерывал.

– Дону уже лучше? – спросил Санни.

Хейген мотнул головой.

– Он стабилен, но говорить еще пару дней будет не в состоянии. Восстанавливается после операции, в себя почти не приходит. Мама Корлеоне целыми днями сидит возле него, Конни тоже. Больница кишит полицейскими, люди Тессио крутятся рядом, на всякий случай. Через пару дней дон оклемается, и тогда узнаем, что нам делать. А пока нужно, чтобы Солоццо еще чего-нибудь не устроил. Поэтому ты должен вступить с ним в деловые переговоры.

Санни хмыкнул.

– А пока пусть Клеменца и Тессио его ищут. Может, нам повезет и мы решим этот вопрос раз и навсегда.

– Не повезет, Солоццо слишком умен. – Хейген помолчал. – Он знает, что если сядет за стол переговоров, то ему придется идти на уступки. Вот почему он уклоняется. Я думаю, он хочет заручиться поддержкой остальных Семей, чтобы мы не спустили на него всех собак, как только дон отдаст приказ.

– И с какой стати его поддержат? – Санни нахмурился.

– Чтобы избежать большой войны, – терпеливо объяснил Хейген. – Любой конфликт всколыхнет газеты и правительство. Кроме того, Солоццо пообещает им всем долю в бизнесе. Ты и сам знаешь, что наркотики очень прибыльны. Семье Корлеоне они не нужны, у нас есть азартные игры – лучший бизнес на свете. Остальные Семьи нам завидуют. Солоццо же человек опытный и может развернуть дело с большим размахом. Живой он что банковский вексель, а мертвый – проблемы.

Пухлые губы и смуглое лицо Санни посерели – таким Майкл брата никогда не видел.

– А мне по хрен их хотелки! Это наше дело, пусть не вмешиваются.

Клеменца с Тессио заерзали в креслах: пехотные командиры, от которых генерал требует любой ценой взять неприступную высоту.

– Санни, успокойся, – произнес Хейген, немного заводясь. – Твой отец такие мысли не одобрил бы. Как он всегда говорит: «Пустая трата сил». Если он сам прикажет убрать Солоццо, то мы, конечно, никому не дадим встать у нас на пути. Но это не личная вражда, это бизнес. Если мы объявим охоту на Турка и другие Семьи вмешаются, то вопрос можно будет решить переговорами. Увидев, что мы на всё готовы, они уступят. Дон тоже пойдет на компромиссы, и все будут довольны. Главное – никакой кровожадности. Это бизнес. Даже покушение на твоего отца – это бизнес. Пойми!

– Ладно. – Санни кивнул. Его взгляд оставался жестким. – Однако и ты уясни, что никто не может встать у нас на пути, если мы захотим добраться до Солоццо. – Он обратился к Тессио: – Есть что-нибудь по Луке?

– Нет, совсем ничего. Видимо, Солоццо его достал.

– Он упоминал, что не боится Луки, – подал голос Хейген. – Подозрительно. Он знает, на что способен Лука Брази, и, вероятно, как-то сумел его устранить.

– Господи, надеюсь, Лука не переметнулся… – пробормотал Санни. – Вот этого я боюсь больше всего. Клеменца, Тессио, а вы что думаете?

– Предать может всякий… возьми хоть Поли, – медленно проговорил Клеменца. – Однако Лука из тех, кто умрет, но не предаст. Крестный отец – единственный, в кого он верит и кого он боится. И дело даже не в страхе, Санни. Он, как никто другой, уважает твоего отца. Нет, Лука ни за что нас не предал бы. С другой стороны, мне трудно поверить, чтобы даже такой лис, как Солоццо, был в состоянии застать Луку врасплох. Тот всегда настороже, подозревает все и всех, всегда готов к худшему. Может, он просто отлучился на несколько дней… Думаю, мы очень скоро получим от него весточку.

Санни посмотрел на Тессио. Бруклинский капореджиме пожал плечами.

– Предать способен любой. Лука очень ранимый. Дон мог его чем-то задеть… Думаю, у Солоццо нашелся козырь в рукаве. Это вяжется со словами нашего консильери. Стоит готовиться к худшему.

– Скоро Солоццо узнает про Поли Гатто, – произнес Санни, обращаясь ко всем. – Как он отреагирует?

– Должен, по крайней мере, задуматься, – мрачно отозвался Клеменца. – Он поймет, что Корлеоне не дураки. А еще поймет, что вчера ему невероятно повезло.

– При чем тут везение? – рыкнул Санни. – Солоццо долго все планировал. Они каждый день следили за стариком и узнали его график. А потом купили Поли и, возможно, Луку. Захватили Тома. В общем, сделали всё, что планировали. Наоборот, им скорее не повезло. Наемные убийцы сработали не так хорошо, а старик оказался слишком резвым. Если б они его убили, мне пришлось бы заключить сделку, и Солоццо победил бы. На время. Лет на пять-десять. Но не говори, Пит, будто ему повезло. Нельзя его недооценивать. Мы слишком зазнались в последнее время.

Один из бойцов принес с кухни блюдо спагетти, потом тарелки, вилки и вино. Майкл с Томом воздержались, и первый с изумлением смотрел, как Санни, Клеменца и Тессио уминают пасту, макая корочки хлеба в соус. Разговор тем временем продолжался, и со стороны это выглядело почти забавным.

Тессио сомневался, что смерть Поли Гатто расстроит Солоццо. Более того, Турок наверняка будет только рад. Меньше платить, да и свое дело Полли уже сделал. И уж тем более он не испугается. Стали бы они сами бояться, раскуси кто-нибудь их шпиона?

– Я, конечно, ничего не смыслю в ваших делах, – позволил себе вставить слово Майкл, – но, судя по всему, что я услышал про Солоццо, и учитывая, что он вдруг перестал отвечать Тому, думаю, что у него есть запасной план. Какая-то хитрость, которая позволит ему вновь оказаться на коне. Узнаем, какая именно, – сможем его обставить.

– Ну да, я тоже об этом думал, – нехотя отозвался Санни, – да только, кроме Луки, ничего в голову не приходит. Всем уже передали: как только объявится, никаких просьб не выполнять, немедленно доставить его сюда. Другой вариант: Солоццо сговорился с остальными нью-йоркскими Семьями, и завтра мы узнаем, что нам объявили войну. Тогда придется выполнить условия Турка. Верно, Том?

Хейген кивнул.

– Да, у меня примерно те же мысли. И без твоего отца нам отпор не дать, только ему под силу выстоять против остальных Пяти Семей разом… Впрочем, у него есть нужные им связи в правительстве, за них при необходимости можно что-то выторговать.

– Солоццо никогда не подберется к этому дому, босс, даже не беспокойся, – заявил Клеменца чересчур уверенно для человека, чей лучший протеже оказался предателем.

Санни задумчиво посмотрел на него, потом обратился к Тессио:

– А что с больницей? Твои люди там?

Впервые за весь разговор Тессио был абсолютно уверен в себе.

– И внутри, и снаружи, круглые сутки. Легавые тоже дежурят. Детективы караулят под дверью палаты, чтобы допросить старика. Смех, да и только… Дон еще под капельницей, его кормят через трубочку, так что за кухню можно не переживать, а то турки эти – спецы по ядам. К дону им пока никак не подобраться.

Санни откинулся на спинку кресла.

– Меня они тоже не тронут. Им ведь нужно с кем-то вести дела. – Он с усмешкой глянул на Майкла. – А как насчет тебя? Вдруг Солоццо решит взять тебя в заложники и вынудить на уступки?

«Ну вот, теперь никакого свидания с Кей», – расстроенно подумал Майкл. Санни его из дома не выпустит.

– Да брось, – не выдержал Хейген. – Он мог захватить Майки в любой момент, но не стал. Все знают, что твой брат не связан с семейным бизнесом. Он посторонний, и если он пострадает, то все другие Семьи, даже Татталья, спустят собак на Солоццо. Нет, тут дело проще. Завтра нам пришлют посланника, который от лица всех Семей потребует заключить сделку с Турком. Этого он и дожидается, в этом и есть его план.

Майкл облегченно выдохнул.

– Слава богу. Мне нужно вечером в город.

– Зачем? – вскинулся Санни.

– Заеду в больницу, проведаю старика, загляну к маме и Конни. Ну и другие дела есть, – добавил он с усмешкой.

Как и дон, Майкл никогда и никому не раскрывал свои планы, а потому не стал говорить Санни, что хочет повидаться с Кей Адамс. Особых причин таиться не было, просто привычка.

Со стороны кухни донесся гул голосов; Клеменца вышел узнать, что стряслось. Вернулся он с бронежилетом Луки Брази в руках. В бронежилет была завернута крупная дохлая рыба.

– До Турка дошли вести, что мы устранили его шпиона, – сухо заметил Клеменца.

– А мы теперь знаем, что стало с Лукой Брази, – так же сухо произнес Тессио.

Санни закурил сигару и залпом осушил стаканчик виски.

– Что это значит? – непонимающе спросил Майкл.

Ему ответил ирландец Том Хейген:

– Старинное сицилийское послание. Лука Брази на дне, кормит рыб.

Глава 9

В город Майкл Корлеоне отправился подавленным. Его против воли затягивало в семейные дела, и даже сидеть на телефоне было невмоготу. На совещаниях свободно говорили об убийствах, как будто Майклу стоило доверять такие секреты. Направляясь на встречу с Кей, он чувствовал себя виноватым. Он не был до конца откровенен по поводу своей семьи. Рассказывая, всегда приукрашивал подробности или сводил все к шутке, отчего байки выглядели киношными приключениями, а не реальностью. И вот в отца стреляют прямо на улице, а старший брат планирует расправу… Такого Майкл ни за что не сказал бы Кей. Да и разве он уже не обмолвился, что отец пострадал «по недоразумению» и что беды позади? Хотя, черт побери, на самом деле все только начиналось. Санни с Томом так и не поняли, кто такой Солоццо, хотя Санни хватило ума согласиться, что опасность есть. Майкл пытался угадать, что задумал Турок. Он определенно был человеком рисковым, хитрым и выдающейся воли. От него стоило ждать чего угодно. С другой стороны, и Санни, и Том, и Клеменца с Тессио в один голос утверждали, что всё под контролем, а у них-то опыта в таких делах явно больше. Нет, на этой войне Майкл «гражданский». И чтобы он вступил в нее, нужно посулить куда больше медалей, чем он получил на Второй мировой.

От этих мыслей стало совестно: родного отца изрешетили пулями, а он как будто совсем не переживает. Однако, как ни странно, Майкл лучше остальных понял слова Тома: ничего личного, просто бизнес. За власть и за уважение, которые отец получил силой и которыми пользовался всю жизнь, приходится платить. Майкл всегда хотел вырваться из этого и жить по-своему. И все же он не мог отмежеваться от Семьи, пока опасность не минует. Он должен помочь, пусть как гражданское лицо. С внезапной остротой Майкл осознал, что навязанная роль – роль неприкосновенного лица, сознательного отказчика – его тяготит. Даже унижает.

Люди Клеменцы довезли Майкла до города и, убедившись, что хвоста нет, высадили в квартале от гостиницы. Кей ждала его в фойе.

Они поужинали и немного выпили.

– Когда собираешься к отцу? – спросила Кей.

Майкл бросил взгляд на часы.

– Посещения разрешены до половины девятого. Пойду, пожалуй, когда никого не будет. Меня пропустят. У отца отдельная палата и сиделки, так что мне разрешат побыть с ним немного. Он, кажется, еще не говорит и даже не узна́ет, что я рядом. Но нужно проявить уважение.

– Мне очень его жаль, – произнесла Кей. – На свадьбе он был таким милым… Прямо не верится в те страсти, что про него печатают газеты. Уверена, почти все это неправда.

– Я тоже так думаю, – уклончиво согласился Майкл.

Его удивляло, что он таится от Кей. Да, он ее любит и полностью ей доверяет, но не может ничего рассказать ей ни про отца, ни про Семью. Она – посторонняя.

– А что ты? – спросила Кей. – Тоже ввяжешься в эту бандитскую войнушку, о которой увлеченно пишут газетчики?

Майкл с усмешкой распахнул пиджак.

– Пистолет видишь?

Кей засмеялась.

Они поднялись в номер. Кей смешала им по коктейлю и села Майклу на колени. Под платьем у нее были шелковые чулки, но Майкл провел ладонью повыше и коснулся бархатной обнаженной кожи. Слившись в поцелуе, они с Кей завалились на постель и не раздеваясь занялись любовью. Закончив, прижались друг к другу, ощущая сквозь одежду жар их тел.

– Теперь ясно, что такое «по-быстрому». Так у вас, солдат, говорится? – прошептала Кей.

– Угу.

– Неплохо, – оценила она.

Они задремали, потом Майкл вдруг вскочил и посмотрел на часы.

– Черт, уже почти десять!.. Я должен успеть в больницу.

Он пошел в ванную умыться и причесаться. Кей зашла следом и обняла его сзади.

– Когда мы поженимся?

– Когда скажешь, – ответил Майкл. – Как только шумиха вокруг моей семьи утихнет и отец поправится. Хотя тебе придется кое-что объяснить родителям.

– Что именно?

Майкл провел расческой по волосам.

– Скажи им, что познакомилась с храбрым красивым парнем из итальянской семьи. Учится в Дартмуте, отличник. Воевал, награжден крестом «За выдающиеся заслуги» и «Пурпурным сердцем». Честный, трудолюбивый. К сожалению, его отец – босс мафии, который убивает неугодных, подкупает высокопоставленных чиновников и иногда попадает под пули. Но честный и трудолюбивый сын к его делам отношения не имеет. Запомнишь?

Кей отстранилась и прислонилась спиной к дверному косяку.

– Это правда? Ну, что он… – она замялась. – Он правда убивает людей?

Майкл закончил причесываться.

– Не знаю. Никто точно не знает. Даже если и так, я бы не удивился.

Уже на пороге Кей спросила:

– Когда я снова тебя увижу?

– Поезжай домой в свой тихий городок и все обдумай, – сказал Майкл и поцеловал ее. – Не хочу, чтобы это тебя каким-то боком коснулось. После рождественских каникул я вернусь в Хановер, там и встретимся. Ладно?

– Ладно.

Кей проводила его взглядом; перед дверями лифта Майкл помахал ей. Она еще никогда не чувствовала такой близости, такой любви, и если бы кто-то сказал ей, что она почти три года не увидит Майкла, ее сердце не выдержало бы.

* * *

Майкл вышел из такси перед входом во Французскую больницу и с удивлением обнаружил, что улица совершенно пуста. Еще больше он удивился, когда никого не обнаружил и в вестибюле. «Каким местом думают Клеменца с Тессио?» Да, в Вест-Пойнте[15] они не обучались, но про патрули и дозоры знать обязаны. На входе должны дежурить как минимум двое.

Было уже пол-одиннадцатого, и даже самые поздние посетители ушли. Майкл напрягся. Он не стал задерживаться у регистратуры, так как знал, что отцовская палата на четвертом этаже, и сразу пошел к лифту. До самого сестринского поста его никто не остановил. И даже на оклик дежурной он не обернулся. У двери палаты никого не было. Ну и где эти двое детективов, которые якобы ждут допросить старика? И куда подевались все люди Тессио и Клеменцы? Может, заперлись в палате? Но нет, дверь была открыта. Майкл вошел. В лунном свете, струящемся через окно, он разглядел лежащего на койке отца. Лицо дона Корлеоне было безучастным, грудь неровно вздымалась. Со стальной перекладины рядом с кроватью свисали трубки, подведенные к носу. На полу стояла стеклянная банка, в которую из трубок в животе выводились токсины. Майкл немного постоял рядом, чтобы убедиться, что отец жив, потом вышел в коридор.

– Меня зовут Майкл Корлеоне, я пришел побыть с отцом, – сказал он медсестре. – А куда делись детективы, которые его охраняли?

Медсестра была довольно молодой, но с острым осознанием своего авторитета.

– К вашему отцу приходило столько посетителей, что мы не могли работать, – ответила она. – Минут десять назад пришли полицейские и всех разогнали. А еще через пять минут детективов отозвали куда-то в штаб по неотложному делу. Вы не переживайте, я регулярно заглядываю к вашему отцу и специально оставила дверь открытой, если что-то случится.

– Благодарю, – сказал Майкл. – Но я все равно посижу с ним немного. Можно?

Сестра улыбнулась.

– Только недолго, потом мне придется вас выгнать. Правила есть правила.

Вернувшись в палату к отцу, Майкл снял телефонную трубку и попросил больничного оператора соединить его с Лонг-Бич, напрямую с линией в кабинете. Ответил брат.

– Санни, я в больнице, припозднился слегка, – прошептал Майкл подрагивающим голосом. – Здесь никого нет. Ни людей Тессио, ни детективов. Отец совершенно без охраны.

На том конце долго молчали, потом Санни ответил, мрачно и с уважением:

– Это и есть ход Солоццо, о котором ты говорил.

– Да, я так и подумал. Но почему копы всех разогнали? И куда делись сами? Где люди Тессио?.. Господи Иисусе, неужели у этого Солоццо вся полиция Нью-Йорка в кармане?

– Ну-ну, малыш, – успокоил его Санни. – Видишь, как нам повезло, что ты заехал так поздно! Оставайся со стариком, запрись изнутри. Через четверть часа я пришлю еще людей, надо только сделать пару звонков. Сиди тихо и, главное, не паникуй. Лады?

– Не паникую.

Впервые за все это время Майкл ощутил прилив гнева и холодной ненависти к врагам своего отца. Он решил не слушать Санни и, повесив трубку, звонком вызвал медсестру.

– Только не пугайтесь, – произнес он, когда сестра вошла. – Моего отца нужно немедленно переместить. В другую палату или на другой этаж. Можете отсоединить трубки, чтобы мы выкатили кровать?

– Вы в своем уме? – удивилась медсестра. – Без разрешения врача нельзя!

– Вы читали про моего отца в газетах? – быстро заговорил Майкл. – Видели, что все, кто должен был его охранять, куда-то подевались? Я только что узнал, что сейчас сюда приедут люди, которые хотят его убить. Прошу вас, поверьте мне и помогите.

При необходимости он бывал невероятно убедителен.

– Отсоединять капельницу не обязательно, – прошептала сестра. – Ее можно катить вместе с койкой.

– У вас есть пустая палата?

– В конце коридора.

Всё проделали быстро, но без суеты.

– Оставайтесь здесь, пока не придет подмога, – сказал Майкл, когда они закончили. – Выйдете – можете пострадать.

Тут он услышал отцовский голос, хриплый, но уверенный:

– Майкл, это ты? Что-то случилось?

Майкл наклонился над кроватью и взял отца за руку.

– Да, папа, это я. Не бойся и слушай: не издавай больше ни звука, особенно если кто-то станет звать тебя по имени. Тебя хотят убить, понимаешь? Но я с тобой, так что все будет хорошо.

Дон Корлеоне все еще испытывал страшную боль и не вполне осознавал, что с ним случилось, однако добродушно улыбнулся младшему сыну, как бы говоря: «А чего мне бояться? Меня с двенадцати лет пытаются убить». Произнести это вслух не хватало сил.

Глава 10

Больница была небольшой, частной, так что вход имелся только один. Майкл выглянул из окна. Проезжая часть пустовала. От крыльца вела извилистая дорожка, ступенями спускавшаяся к улице, и другого способа попасть в больницу не было. Майкл знал, что времени в обрез, поэтому выбежал из палаты, преодолел четыре лестничных пролета и через двойные двери вышел наружу. Сбоку он увидел парковку: ни машин, ни карет «скорой помощи».

Отойдя от входа, Майкл закурил. Он расстегнул пальто и встал под фонарем так, чтобы его лицо можно было разглядеть. Со стороны Девятой авеню к больнице быстрым шагом приближался парень с густой черной шевелюрой и в военной форменной куртке. Под мышкой он держал сверток. Лицо показалось Майклу смутно знакомым. Парень подошел и протянул руку.

– Дон Майкл, вы узнаете меня? – произнес он с сильным итальянским акцентом. – Я Энцо, помощник у paniterra Нацорине. Его зять. Ваш отец спас мне жизнь, сделав так, чтобы я остался в Америке.

Теперь Майкл вспомнил и пожал Энцо руку.

– Я пришел навестить его, – продолжал помощник пекаря. – Меня пропустят так поздно?

– Нет, – Майкл с улыбкой покачал головой, – но все равно спасибо. Я передам отцу, что ты приходил.

Издалека донесся рев автомобиля, и Майкл насторожился.

– А теперь уходи, быстро, – сказал он Энцо. – Тут небезопасно, а проблемы с полицией тебе не нужны.

На лице парня застыл испуг. Если его задержат, то потом могут отказать в гражданстве, а то и вовсе депортируют. И все же он не сдвинулся с места.

– Если что-то будет, я помогу, – прошептал Энцо по-итальянски. – Я в долгу у крестного отца.

Очень трогательно. Майкл уже хотел снова отослать парня, а затем подумал: «Почему бы его не оставить? Двое человек у входа могут спугнуть подручных Солоццо. А один – нет». Майкл протянул Энцо сигарету и дал прикурить. Оба стояли под фонарем на декабрьском морозе. В освещенных окнах больницы переливались зеленые рождественские украшения. Молодые люди почти докурили, когда на 30‑ю улицу со стороны Девятой авеню вырулила черная машина и медленно покатилась вплотную к бордюру. Непроизвольно дернувшись, Майкл попытался разглядеть лица внутри. Автомобиль совсем было остановился, но вдруг резко дал ходу. Видно, кто-то из пассажиров узнал сына Корлеоне. Майкл протянул Энцо еще сигарету и заметил, что руки у помощника пекаря дрожат. Сам Майкл оставался на удивление спокоен.

Прошло не более десяти минут, как ночь вдруг разрезал вой полицейской сирены. Со стороны Девятой авеню, визжа тормозами, подъехал патрульный автомобиль, а за ним еще два фургона. Через пару мгновений дворик больницы кишел полицейскими и детективами в штатском. Майкл с облегчением выдохнул. Старина Санни все-таки вовремя подсуетился.

Майкл вышел из-под фонаря навстречу полицейским, и тут двое плечистых патрульных схватили его за руки, а третий обыскал. По ступеням поднимался мордатый капитан полиции с золотой косичкой на кокарде, подчиненные вежливо расступались. Несмотря на брюхо и выбивающуюся из-под фуражки седину, двигался он весьма бодро. Лицо у него было густо-красным.

– Я думал, всю вашу макаронную братию увезли, – рявкнул он, подходя к Майклу. – Кто ты такой и что тут делаешь?

Полицейский, который обыскивал Майкла, доложил:

– Он чист, капитан.

Майкл молчал, внимательно рассматривая лицо капитана, его сине-стальные глаза.

– Это сын дона, Майкл Корлеоне, – сообщил стоявший рядом детектив в штатском.

– Что случилось с полицейскими, которые должны были охранять моего отца? Кто их отозвал? – спокойно осведомился Майкл.

Капитан аж поперхнулся от гнева.

– Ты, бандитский выродок, еще будешь меня учить? Я отозвал! Хоть все друг друга переубивайте, долбаные итальяшки, мне плевать. Будь моя воля, я и пальцем не пошевелил бы ради твоего старика. А теперь катись отсюда. Чтобы тебя, мразь, не видели на этой улице и в этой больнице в неприемные часы.

Майкл, не обращая внимания на ругательства, продолжал разглядывать капитана и лихорадочно соображал. Могло ли быть так, что в той машине сидел Солоццо и признал Майкла? А потом позвонил капитану и спросил: «Почему у больницы все еще пасутся люди Корлеоне? Я ведь заплатил за то, чтобы там никого не было?» Неужели и правда все спланировано, как и говорил Санни? Очень на то похоже.

– Я не уйду, пока вы не поставите охрану у палаты моего отца, – сдержанно потребовал Майкл.

Капитан не ответил, а обратился к стоящему рядом детективу:

– Фил, отвези этого бандюка в обезьянник.

– Парень чист, капитан, – неуверенно возразил детектив. – Его никогда не привлекали, к тому же он герой войны. Газетчики хай поднимут.

– Ты глухой?! – проревел капитан, багровея. – В обезьянник его, я сказал!

Майкл по-прежнему сохранял ясность ума.

– Капитан, – едко произнес он, – сколько вам заплатил Турок, чтобы вы дали ему добраться до моего отца?

Капитан резко развернулся и приказал: «Держите его». Патрульные заломили Майклу руки за спину, он успел дернуться, и мосластый кулак врезался высоко в скулу. Внутри черепа будто граната разорвалась. Рот заполнился кровью и твердой крошкой – это были зубы. Половина лица сразу же распухла, словно туда накачали воздух. Ноги подкосились, но патрульные не дали Майклу упасть. Он еще оставался в сознании и видел, как детектив в штатском встал между ним и капитаном, чтобы тот не ударил снова.

– Господи, капитан, вы же на него напали!

– Я его не трогал! – отчетливо произнес капитан. – Он сам набросился на меня и упал. Все поняли? Сопротивление при аресте.

Сквозь застилавший глаза красный туман Майкл видел, как во дворик въезжают еще машины, и оттуда вылезают люди. В одном из них он узнал адвоката Клеменцы. Тот с вежливым напором обратился к капитану:

– Семья наняла для обеспечения безопасности мистера Корлеоне частную охранную фирму. У всех сотрудников есть разрешение на ношение оружия. Арестуете их, капитан, и утром будете объяснять свои действия перед судьей. – Адвокат посмотрел на Майкла. – Желаете подать иск против того, кто вас так отделал?

– Я поскользнулся, – сумел прошамкать Майкл, хотя челюсть почти не двигалась. – Поскользнулся и упал.

Он увидел на лице капитана победоносную ухмылку и попробовал улыбнуться в ответ. Он любой ценой хотел скрыть кристальную ясность мысли и приятно леденящую ненависть, которая его переполняла. Ни одна душа не должна была знать, что творится сейчас у него внутри. Точно так же поступил бы и дон. Уже теряя сознание, Майкл почувствовал, как его подхватывают и несут в больницу.

* * *

Наутро он проснулся с шинированной челюстью и недосчитавшись четырех зубов слева. У постели сидел Хейген.

– Меня чем-то накачали? – спросил Майкл.

– Да, – Том кивнул. – Врачам пришлось доставать обломки зубов из десен, а это весьма болезненная операция. Впрочем, ты так и так был в отключке.

– Еще какие-нибудь травмы есть?

– Нет. Санни ждет тебя в доме на Лонг-Бич. Как, в состоянии ехать?

– Конечно, – ответил Майкл. – С доном всё в порядке?

Хейген улыбнулся.

– Думаю, эту проблему мы решили. Наняли целую фирму частных детективов и разместили своих людей по всему кварталу. Об остальном по дороге.

За рулем сидел Клеменца; Майкл с Хейгеном устроились сзади. Голова у Майкла раскалывалась.

– Вы разобрались, какого черта случилось вчера ночью?

– У Санни есть свой человек в полиции, – размеренно ответил Хейген. – Детектив Филиппс – тот, что за тебя заступался. Он все нам рассказал. Капитан Маккласки якшается с бандитами еще с тех пор, как служил простым патрульным. Семья ему тоже в свое время приплачивала. Он жаден и ненадежен, однако Солоццо явно отвалил ему кругленькую сумму. Маккласки устроил облаву и задержал всех людей Тессио, кто был в больнице после разрешенного времени посещения. У некоторых оказалось при себе оружие, из-за чего отмазаться не вышло. Потом Маккласки отозвал детективов, дежуривших у палаты: мол, переводит их на другое дело и пришлет замену, но в канцелярии будто бы напутали с приказами. Брехня, конечно. Ему заплатили, чтобы он оставил дона без охраны. Филиппс говорит, что он из тех, кто не остановится. Солоццо наверняка посулил ему золотые горы.

– Наша перепалка в газеты не попала?

– Нет, мы всё замяли. Лишняя шумиха не нужна никому. Ни полиции, ни нам.

– Хорошо, – Майкл кивнул. – А тот парень – Энцо – смог уйти?

– Да. Он оказался смышленее тебя и при появлении полицейских сразу скрылся. Утверждает, что был вместе с тобой, когда проехала машина Солоццо. Это правда?

– Да. Славный малый.

– Его не обидят, – пообещал Хейген и обеспокоенно посмотрел на Майкла. – Ты как? Выглядишь паршиво.

– В порядке. Еще раз, как зовут этого капитана полиции?

– Маккласки, – ответил Хейген. – Кстати, если тебя это утешит, мы немного сравняли счет. Бруно Татталья, сегодня в четыре утра.

– Как так? – удивился Майкл. – Я думал, мы выжидаем.

Хейген пожал плечами.

– После случая в больнице Санни как с цепи сорвался. Вчера вечером мы составили список, и теперь наши бойцы прочесывают Нью-Йорк и Нью-Джерси. Майки, я пытаюсь образумить твоего брата, но, может, лучше ты с ним поговоришь? Еще есть возможность все уладить без большой войны.

– Да, поговорю. А по какому поводу собираемся?

– Солоццо наконец сказал, что готов к переговорам. Посредник утрясает детали встречи. Это значит, что мы победили. Солоццо понял, что деваться ему некуда, и хочет сохранить шкуру. – Хейген помолчал. – Видимо, подумал, что раз мы не отомстили в тот же день, то нас можно брать голыми руками. Теперь, когда один из сыновей Татталья мертв, стало ясно: с нами шутки плохи, и зря он замахнулся на убийство дона… И да, мы узнали, что стало с Лукой. Его убили накануне покушения, в ночном клубе у Бруно. Представляешь?

– Неудивительно, что его застали врасплох, – произнес Майкл.

* * *

Подъезд к территории Корлеоне на Лонг-Бич перегораживала длинная черная машина. У капота стояли двое. На верхних этажах домов по бокам улицы были открыты окна. «Господи, – подумал Майкл, – Санни и впрямь настроен серьезно».

Клеменца припарковался за территорией. На входе стояли двое его подчиненных; они хмуро поприветствовали пришедших. Те кивнули в ответ. Никаких улыбок, никаких вопросов «как дела?». Клеменца провел Хейгена и Майкла в дом.

Охранник открыл дверь еще до того, как они позвонили, – скорее всего, следил из окна. В угловом кабинете уже ждали Санни и Тессио. Санни подошел к младшему брату, обхватил ему лицо ладонями и умильно произнес: «Красавец, ну писаный красавец». Майкл отпихнул его руки и пошел к столу налить себе скотча в надежде, что алкоголь притупит боль в челюсти.

Затем все пятеро расположились по креслам. Атмосфера встречи на этот раз была иной. Санни вел себя веселее, оживленнее, и Майкл понимал отчего. Старший брат больше не колебался; он принял решение и нипочем не отступится. Выходка Солоццо накануне стала последней каплей. Ни о каком перемирии больше не может быть и речи.

– Пока тебя не было, – сказал Санни Хейгену, – звонил посредник. Турок хочет встречи нынче же. – Он усмехнулся и с уважением добавил: – Яйца у этого сукина сына стальные. Вчера облажался, а сегодня-завтра хочет встречи… Как будто мы должны спокойно сидеть и выслушивать его требования. Наглость зашкаливает.

– И что ты ответил? – осторожно поинтересовался Том.

Санни ощерился.

– Сказал: «Конечно, почему нет?» Пусть назначает время, я никуда не тороплюсь. В городе круглосуточно дежурит сотня убийц. Если Солоццо хоть нос высунет из своей норы, он труп. Это дело времени.

– А условия встречи были?

– Да. Он хочет, чтобы с ним говорил Майки. Посредник гарантирует ему безопасность. При этом для себя Солоццо гарантий не просит – понимает, что не в том положении. Встречу проведут на его территории. Его люди заберут Майки и отвезут на место, какое – секрет. Там Солоццо изложит свое предложение, и Майки отпустят. Сделка якобы настолько выгодная, что отказаться от нее нельзя.

– А что будут делать Татталья по поводу Бруно?

– Это тоже часть сделки. Посредник говорит, Татталья согласились поддержать Солоццо. Они простят нам смерть Бруно, как бы в расплату за покушение на отца. Око за око и все такое. – Санни снова усмехнулся. – Наглые ублюдки…

– Нужно выслушать их предложение, – осторожно высказался Хейген.

Санни мотнул головой.

– Нет, нет, консильери, не в этот раз. – Подражая отцу, он шутки ради заговорил с легким итальянским акцентом. – Никаких встреч. Никаких бесед. Никаких уловок. Когда посредник снова с нами свяжется, ты ответишь ему так: пусть выдадут Солоццо, или начнется война. Мы ляжем на матрасы и наводним город своими киллерами. Да, бизнес пострадает, но ничего не поделаешь.

– Семьям открытая война ни к чему, – возразил Хейген. – От нее всем одни неудобства.

– Что ж, – Санни пожал плечами, – тогда пусть выдадут Солоццо. Или воюют с семьей Корлеоне. – Он помолчал и грубо добавил: – Хватит мне советовать, как все уладить, Том. Я принял решение. Твоя задача – помочь мне победить. Понял?

Хейген задумчиво опустил голову, потом наконец сказал:

– Я поговорил с твоим другом из полиции. Он подтвердил, что Солоццо платит капитану Маккласки, и платит много. Более того, тому обещана доля в наркобизнесе. Капитан согласился быть телохранителем у Турка. Тот и шагу без него не делает. На встрече с Майки будет и Маккласки – в штатском, но при оружии. Пойми, Санни, пока у Солоццо такая охрана, он неуязвим. Нельзя просто взять и убить капитана полиции Нью-Йорка. Шум поднимется страшный: в газетах, в правительстве, в церкви – везде. Полная катастрофа. Все Семьи ополчатся на тебя, Корлеоне станут изгоями. Даже политические союзники дона поспешат от нас откреститься. Учти.

– Ничего, подождем. Не может же Маккласки вечно таскаться за Турком.

Тессио с Клеменцей напряженно пыхтели сигарами, потели, однако встревать не осмеливались. В случае неверного решения первыми под ударом окажутся они.

Наконец подал голос Майкл.

– Можно ли перевезти старика из больницы сюда в дом? – спросил он у Хейгена.

– Я первым делом задал этот вопрос врачам. Увы, никак. Дон пока очень плох. Ему необходим постоянный уход и операция. Возможно, не одна.

– Тогда нужно разобраться с Солоццо, – сказал Майкл. – Ждать нельзя. Он слишком опасен и наверняка придумает что-то еще. Избавиться от старика для него по-прежнему самое главное, иначе ему конец. Да, стало сложнее, но он готов рискнуть всем, даже жизнью. Если все равно умирать, он хотя бы заберет дона с собой. И пока капитан полиции с ним заодно, кто знает, на что они способны… Ставки слишком высоки. С Солоццо пора кончать.

Санни задумчиво почесал подбородок.

– Ты прав, малыш. Докопался до самой сути. Нельзя позволить Солоццо снова добраться до старика.

– А что с капитаном Маккласки? – спросил Хейген.

– Да, малыш, – произнес Санни со странной усмешкой, – как быть с этим крутым легавым?

– Бывают времена, когда приходится идти на крайние меры, – медленно проговорил Майкл. – Итак, Маккласки нужно убить. Только сделать это необходимо так, чтобы он был максимально замаран, чтобы никто не думал, будто честный капитан полиции погиб при исполнении служебного долга. Нет, продажный коп влез в бандитские разборки и получил по заслугам. Всем нашим прикормленным газетчикам нужно подкинуть максимум улик, и пускай везде растрезвонят. Тогда шума будет поменьше. Как вам идея?

Майкл искательно посмотрел на остальных. Тессио с Клеменцей мрачно молчали.

– Ладно излагаешь, малыш, – произнес Санни все с той же странной улыбкой. – Устами младенца, как любит говорить дон… Ну а дальше что?

Хейген тоже слегка усмехнулся и отвел взгляд. Майкл зарделся.

– Турок хочет вести переговоры со мной. Итого нас будет трое: Солоццо, Маккласки и я. Назначьте встречу через два дня, и пусть наши информаторы узнают место. Настаивайте, чтобы это было публичное заведение, что ни в какой дом или квартиру я не поеду. Пусть будет ресторан или бар в самый разгар ужина – мол, так мне будет спокойнее. Тогда они тоже расслабятся. Даже Солоццо не догадается, что мы решили убить капитана. Меня непременно обыщут, так что оружие с собой я не пронесу. Нужно придумать, как спрятать его заранее. И тогда я убью обоих.

Все четверо уставились на Майкла. Клеменца и Тессио смотрели с искренним недоумением. Хейген казался печальным, но не удивленным. Он хотел было что-то сказать, но передумал. А широкое лицо Санни вдруг осветилось, и он громко, искренне расхохотался. Задыхаясь, тыкал пальцем в Майкла и приговаривал:

– Чистюля! Отличник! Никогда не хотел лезть в дела Семьи, а теперь грозится убить капитана полиции вместе с Турком – и только из-за того, что ему съездили по физиономии!.. Тебе не кажется, что ты все принимаешь близко к сердцу? Это же бизнес, ничего личного. Тебе отвесили оплеуху, а ты в ответ хочешь убить… Все эти годы ты, выходит, прикидывался?

Клеменца и Тессио, ничего не понимая, тоже расплылись в улыбке. Они думали, что Санни смеется над бравадой брата, и смотрели на Майкла снисходительно. Только Хейген выглядел бесстрастно-напряженным.

Майкл окинул взглядом всех, потом остановился на Санни, который все никак не мог отсмеяться.

– Говоришь, обоих прикончишь? – с трудом выговорил старший брат. – Малыш, за такое медали не дают, за такое сажают на электрический стул. Не знал? Никакого героизма; тут стреляешь не издалека, а лицом к лицу. Помнишь, как дрались в школе? Ты разнесешь каждому башку, и их мозги попадут на твой отутюженный чистенький костюмчик. Что, малыш, неужели оплеуха от какого-то тупого легавого этого стоит?

Майкл поднялся с кресла.

– Прекрати.

Видя столь разительную перемену, даже Клеменца с Тессио перестали улыбаться. Майкл не был ни высоким, ни мускулистым, однако всем своим видом излучал угрозу. В это мгновение он выглядел воплощением самого дона Корлеоне. Глаза потемнели, а лицо сделалось бледным. Казалось, он вот-вот кинется на старшего брата, который и сильнее, и крупнее. Будь у Майкла в руках оружие, Санни был бы в серьезной опасности.

– Думаешь, я не смогу, сукин сын? – мертвенно-ледяным голосом произнес Майкл.

Санни наконец отсмеялся.

– Уверен, что сможешь. Я смеялся не над тобой, а над тем, как все обернулось. Я всегда говорил, что самый стойкий у нас в Семье ты, даже круче дона. Только тебе хватало духу ему перечить. Помню тебя еще мальцом: горячий, неугомонный, дрался со мной, хотя я куда старше. И Фредди приходилось раз в неделю выбивать из тебя дурь, если не чаще. А Солоццо считает, что ты в Семье самое слабое звено, потому что не ответил на удар Маккласки и не лезешь в нашу войну. Он уверен, что с тобой можно встречаться без опаски. Да и Маккласки считает тебя сопляком… – Санни помолчал и с теплотой сказал: – Но ты-то Корлеоне, сучонок. И знал об этом только я. Я целых три дня, с самого покушения, сидел и ждал, когда ты наконец скинешь маску отличника и героя войны и покажешь свое истинное лицо. Я ждал, когда ты станешь моей правой рукой, и мы разметаем всех ублюдков, которые угрожают нашей Семье и нашему отцу. А всего-то надо было получить по зубам… Каково, а? – Санни шутливо махнул кулаком в воздухе. – Каково, а?

Напряжение, повисшее в кабинете, спало.

– Ты не прав, Санни. Я иду на это, потому что другого выхода нет. Я не могу допустить, чтобы у Солоццо была еще хоть одна попытка. И, похоже, я единственный, кто может к нему подобраться. А желающие порешить капитана полиции вообще едва ли найдутся. Ты бы взялся, без сомнения, но у тебя жена, дети, и кому-то нужно вести дела Семьи, пока отец не поправится. Фредди никак не придет в себя, так что тоже отпадает. Остаюсь я. Обычная логика. Удар по зубам тут ни при чем.

Санни обнял брата.

– Мне плевать, почему ты идешь на это, – главное, что ты с нами. Более того, ты совершенно прав… Том, а ты что скажешь?

Хейген вздохнул.

– Логика железная. К тому же я не верю, что Турок будет играть честно. Мы уже видели, на что он способен. И он наверняка еще ищет способы добраться до дона. Так что от него нужно избавиться, даже если вместе с ним придется убить капитана полиции. Но тот, кто возьмется за это, станет преступником номер один. Обязательно отправлять на это дело Майки?

– Я бы тоже смог, – предложил Санни.

Хейген дернул головой.

– Солоццо не подпустит тебя и на милю, даже будь с ним десять капитанов полиции. К тому же ты исполняешь обязанности главы Семьи. Тебе нельзя рисковать. – Том помолчал и обратился к Тессио и Клеменце: – У вас есть на примете боец, который взялся бы за это дело? Он мог бы забыть о деньгах до конца жизни.

Первым ответил Клеменца:

– Солоццо всех знает или мигом раскусит. Нас с Тессио тоже.

– Может, перспективный новичок, которому нужен шанс проявить себя?

Капореджиме переглянулись и отрицательно покачали головами.

– Ну ты еще предложи дворового парнишку поставить играть в суперлиге, – усмехнулся Тессио.

– Отправим Майки, – отрезал Санни. – Причин миллион. Но самое главное – его держат за сопляка. И я гарантирую: он все сделает как надо, а это важно, потому что другого шанса достать Турка у нас не будет. Нам необходим хороший план. Том, Клеменца, Тессио, выясните, где Солоццо устраивает встречу – не важно, во сколько это обойдется. Далее нужно будет придумать, как подложить оружие для Майки. Клеменца, найди в своей коллекции самый «чистый» пистолет, который нельзя отследить. Пусть будет короткоствол, но мощный. Точность не важна, все равно стрелять в упор. Майки, как только сделаешь дело, бросай пушку на пол. Попадаться с поличным нельзя. Клеменца, обклей ствол, рукоять и крючок, чтобы не осталось отпечатков. Запомни, Майки, мы избавимся от любых улик и свидетелей, если понадобится, но если тебя поймают с пистолетом в руках, то пиши пропало. Мы обеспечим тебе отход и охрану, а потом отправим в затяжной «отпуск», пока все не уляжется. Тебя не будет очень долго, однако не смей звонить своей подружке или заходить попрощаться. Когда все закончится и ты покинешь страну, я передам ей, что с тобой всё в порядке. Это приказ. – Он улыбнулся брату. – Теперь иди с Клеменцей и хорошенько пристреляй пистолет, который он тебе выдаст. Об остальном мы позаботимся. Обо всем. Понял, малыш?

Майкла снова заполнило леденящее спокойствие.

– Что ты мне тут лекции читаешь про разговоры с подружкой? Ты правда думаешь, что я побегу к ней прощаться?

– Ладно-ладно, забудь, – поспешно произнес Санни. – Просто в таких делах ты еще новичок, вот я и разжевываю.

– Какой я тебе новичок? – Майкл ухмыльнулся. – Я не меньше твоего слушал старика. Иначе как я вырос таким умным?

Братья рассмеялись.

Хейген разлил всем виски – мрачный, как политик перед войной или юрист перед судом.

– Теперь мы хотя бы знаем, что нам делать.

Глава 11

Капитан Марк Маккласки сидел в своем кабинете и хмурился. Перед ним лежали три пухлых конверта со ставочными корешками, а он никак не мог разобрать записи, хотя должен. Корешки были изъяты накануне во время облавы на одного букмекера семьи Корлеоне. Теперь тот кровь из носу обязан их выкупить, иначе игроки, лишившиеся честного выигрыша, сотрут букмекера в порошок.

Осталось разобраться в кодовых обозначениях – чтобы не продешевить, возвращая корешки. Если там ставок тысяч на пятьдесят, то продать можно за пять. А если там каждый корешок по сто, а то и по двести тысяч, то можно выручить ого-го сколько… Маккласки повертел конверты и решил немного помариновать букмекера в обезьяннике, а потом пусть сам назначит цену – это примерно подскажет, какой куш на кону.

Взгляд на настенные часы напомнил, что пора ехать за скользким Турком и везти его куда-то на встречу с человеком Корлеоне. Маккласки подошел к шкафчику и переоделся в штатское. Затем позвонил жене, сказал, что задержится на работе и к ужину его лучше не ждать. Он никогда не отчитывался перед женой, а та продолжала думать, что они живут исключительно на зарплату полицейского. Так же думала и его мать. Маккласки самодовольно хмыкнул, потому что сам давным-давно понял, как все устроено. У него был хороший учитель.

Отец Маккласки был сержантом полиции и каждую неделю водил сына с собой по околотку. Маккласки-старший заглядывал во все магазинчики и представлял владельцам своего шестилетку: «А это мой малыш».

Магазинщики, рассыпаясь в комплиментах, трясли сержанту руку, а потом давали малышу пятерку или десятку из кассы. К вечеру карманы курточки у маленького Марка Маккласки оттопыривались от купюр. Он очень гордился тем, что все так любят отца и каждый раз дарят ему деньги. Конечно, потом отец деньги забирал и клал на счет, чтобы накопить сыну на колледж. Марку оставалось максимум пятьдесят центов на карманные расходы.

А на семейных сборищах дядья-полицейские спрашивали малыша, кем он хочет стать, когда вырастет. Марк тоненьким голоском, пришепетывая, отвечал «Поисейским!» – и все громко смеялись. Сразу после школы он и правда поступил в полицейское училище, хоть отец настаивал на колледже.

Из Маккласки вышел хороший коп, храбрый и сильный. Шпана, терроризировавшая мелкие магазинчики, разбегалась при его появлении, а затем и вовсе пропала с участка. Он был суров, но справедлив. Он никогда не водил с собой сына, чтобы продавцы якобы дарили ему деньги, на самом деле откупаясь за нарушения парковки и чистоты в общественных местах. Нет, Маккласки брал деньги лично, потому что заслужил это. Патрулируя улицы, он не филонил в киношке или ресторане, как многие его коллеги, особенно холодными зимними ночами; он исправно совершал обходы, защищал бизнес на своей территории и оказывал различные услуги. Когда из Бауэри[16] на его участок просачивались пьяницы и попрошайки, он разбирался с ними так жестко, что те боялись возвращаться. Владельцы магазинов ценили это и выражали свою благодарность материально.

Еще Маккласки никогда не шел против системы. Букмекеры на его территории знали: он не требует для себя сверх того, что ему причиталось из участкового общака. Он шел в списке наравне с остальными и никого не пытался обставить. Маккласки был справедливым копом и брал только честные взятки, так что рос по службе уверенно, хоть и не особо стремительно.

Еще он сумел воспитать четырех сыновей, из которых никто не пошел по его стопам. Все поступили в Фордемский университет[17], и поскольку к тому времени Марк Маккласки стал лейтенантом, а вскоре и капитаном, то ни в чем не нуждались. Именно тогда Маккласки заработал репутацию человека, чьи услуги стоят дорого. Букмекеры на его участке платили за «крышу» больше, чем в любом другом районе города, но что поделать: высшее образование – это привилегия, и стоит она соответственно.

Маккласки не видел в этих доходах ничего плохого. С какой стати его дети должны учиться в муниципальном колледже или дешевом Саутерн-колледже лишь потому, что полицейским платят недостаточно, чтобы достойно жить и содержать семью? Защищая людей, он рисковал собой, и в его послужном списке хватало наград за перестрелки с грабителями, рэкетирами и сутенерами. Он раздавил всех, сделал свой уголок города безопасным для простых граждан и заслужил куда больше никчемной сотки в неделю. Причем на низкую зарплату он не жаловался – ведь, в конце концов, каждый крутится как может.

С Бруно Татталья капитан был хорошо знаком: тот учился с одним из сыновей Маккласки в Фордемском университете. Потом он открыл ночной клуб, и там капитан с семьей мог посмотреть шоу, поужинать и выпить за счет заведения, что, впрочем, случалось нечасто. Под Новый год Маккласки получали тисненые приглашения на корпоративный праздник и всегда садились за лучший столик. Бруно непременно знакомил их со звездами, которые выступали в клубе, – между прочим, знаменитыми певцами и голливудскими артистами. Конечно, иногда он обращался с просьбой, например, подправить полицейский протокол или облегчить получение лицензии на работу в кабаре – обычно для красивых девочек с приводами за проституцию или мошенничество. Маккласки с радостью помогал.

Он взял за принцип не совать нос в чужие дела. Когда Солоццо попросил убрать всех лишних из больницы, где лежит старик Корлеоне, капитан не стал спрашивать зачем. Спросил только цену. Солоццо ответил: десять тысяч, и Маккласки все понял. Он не колебался. Корлеоне был одним из крупнейших боссов мафии в стране, а его связи в политических кругах не снились самому Аль Капоне. Тот, кто его убьет, окажет обществу большую услугу. Маккласки взял деньги и все устроил. Когда же Солоццо позвонил и сказал, что у больницы по-прежнему дежурят двое людей Корлеоне, капитан рассвирепел. Он ведь сцапал ораву Тессио и отозвал детективов, охранявших палату!.. Как человеку честному, ему пришлось бы вернуть десять тысяч, а их он уже отложил на образование внукам. Вот почему тогда возле больницы капитан был так несдержан и ударил Майкла Корлеоне.

Впрочем, в итоге все обернулось к лучшему. Маккласки встретился с Солоццо в ночном клубе Таттальи и там заключил еще более удачную сделку. Вопросов он опять не задавал, потому что и так знал ответы. Просто уточнил цену. Ему и в голову не могло прийти чего-то опасаться. Чтобы кто-нибудь хоть на мгновение задумался убить капитана нью-йоркской полиции? Немыслимо. Даже самый отпетый мафиозо не дернется, если его будет бить распоследний патрульный. В убийстве полицейского нет никакой выгоды. После такого бандитов вдруг начинали пристреливать за сопротивление аресту или попытку скрыться с места преступления. Кому нужны лишние проблемы?

Маккласки со вздохом принялся собираться. Проблемы, кругом проблемы… В Ирландии умерла свояченица. Много лет она боролась с раком, и лечение влетело ему в копеечку. А похороны обойдутся еще дороже. Дядюшки и тетушки на малой родине тоже периодически нуждались в деньгах на содержание картофельных ферм. Маккласки не жаловался и посылал. Зато, когда они с женой ездили в Ирландию, их принимали по-королевски. Может, этим летом, учитывая дополнительные доходы и то, что война закончилась, они съездят туда снова… Маккласки сказал дежурному, где его искать, если будет нужен. Необходимости шифроваться он не видел. Всегда можно соврать, что Солоццо – информатор.

Выйдя из участка, капитан прошел несколько кварталов, а потом поймал такси и назвал водителю адрес.

* * *

Всеми приготовлениями к отъезду Майкла из страны занимался Том Хейген: оформлял поддельный паспорт, удостоверение моряка, место на грузовом итальянском судне с портом приписки на Сицилии. Туда уже отправили самолетом посланников – организовать Майклу убежище у одного из дружественных боссов мафии.

Санни устроил так, чтобы на выходе из ресторана, где будет проходить встреча с Солоццо, Майкла ждал автомобиль с надежным водителем. Добровольцем вызвался лично Тессио. Машину взяли на вид потрепанную, но с хорошим мотором. Никаких особых примет, номера поддельные. Ее специально берегли для дела подобной важности.

Весь день Клеменца учил Майкла обращаться с короткоствольным пистолетом калибра.22 с экспансивными пулями: аккуратное отверстие на входе, а на выходе – кровавое месиво. Бьет точно на расстоянии до пяти шагов, дальше пуля может полететь куда угодно. Спусковой крючок оказался туговат, его немного ослабили. Приделывать глушитель не стали – не хотелось, чтобы в порыве бравады вмешался случайный зевака. Грохот выстрела заставит всех держаться подальше.

– Как только закончишь, брось пистолет, – в который раз наставлял Клеменца. – Просто опусти руку и разожми пальцы. Все будут думать, что ты по-прежнему вооружен. На руки никто не посмотрит, только на лицо. Уходи как можно быстрее, но не беги. Взглядом ни с кем не встречайся, но и голову не прячь. Никто не попытается тебя остановить – побоятся, уж поверь. Тессио будет ждать снаружи в машине. Садись в нее и ни о чем больше не думай. За неожиданности не переживай – такие дела обычно проходят на удивление гладко… Так, а теперь надень шляпу, поглядим на тебя.

Клеменца напялил на Майкла серую шляпу с широкими полями. Майкл поморщился, ведь шляп он никогда не носил.

– На всякий случай, – пояснил Клеменца. – Затрудняет опознание. И нам легче будет убедить свидетелей изменить показания. Об отпечатках не беспокойся: на рукоятке и спусковом крючке специальная лента. Главное, другие части пистолета не трогай.

– Санни уже узнал, куда Солоццо меня повезет?

Клеменца развел руками.

– Пока нет. Турок осторожничает. Не бойся, он ничего тебе не сделает. За твою безопасность отвечает посредник. Если с тобой что-то случится, мы его убьем.

– С какой стати ему так рисковать? – удивился Майкл.

– Ему хорошо за это платят. Кроме того, Солоццо его не подставит, если не захочет навлечь на себя гнев его Семьи. Все очень просто: твоя жизнь того не стоит, поэтому ты в полной безопасности. Жаркая пора ждет нас потом.

– Очень жаркая?

– Жарче некуда, – ответил Клеменца. – Татталья в открытую пойдут на Корлеоне. Остальные, скорее всего, поддержат их. Этой зимой управлению городского хозяйства придется убирать с улиц много трупов… – Он повел плечами. – Раз в десять лет чистка необходима, помогает избавиться от дурной крови. Если позволять всяким подонкам что-то малое, рано или поздно они захотят взять все. Такие поползновения нужно давить в зародыше. Вот не прижали Гитлера на встрече в Мюнхене, и сам знаешь, что из этого вышло.

Подобные мысли Майкл слышал от отца еще в 1939‑м. Он внутренне усмехнулся: заведуй Семьи международными делами, никакой Второй мировой не было бы.

Они вернулись в особняк дона, где Санни по-прежнему держал штаб. «Сколько еще он сможет безвылазно сидеть на безопасной территории? – задумался Майкл. – Когда-то ведь ему придется выйти».

Санни сопел на диване. На журнальном столике валялись остатки позднего обеда: ошметки стейка, хлебные крошки и полупустая бутылка виски. Обычно аккуратный кабинет отца постепенно приобретал черты неубранной спальни.

Майкл растряс брата.

– Наведи тут порядок, а то устроил ночлежку.

– А ты что здесь, с поверкой?.. – Санни зевнул. – Майки, мы так и не узнали, куда Солоццо с Маккласки собираются тебя везти.

– А нельзя взять пистолет с собой? – спросил Майкл. – Может, меня не станут обыскивать. Да и найдут – ничего страшного. Отберут, и всё.

Санни покачал головой.

– Так не пойдет. С этим ублюдком Солоццо нужно кончать. Помни, его во что бы то ни стало нужно пристрелить первым. Маккласки медлительный и тупой, с ним проблем не возникнет. Клеменца говорил тебе, чтобы ты обязательно выбросил пистолет?

– Миллион раз, – ответил Майкл.

Санни встал и потянулся.

– Как твоя челюсть, братишка?

– Так себе.

Вся левая часть лица ныла, кроме тех мест, где наложили шину и вкололи обезболивающее. Майкл взял со стола бутылку виски и хлебнул прямо из горлышка. Стало полегче.

– Майки, не налегай. Нельзя, чтобы тебя развезло.

– Господи, да хватит уже со мной нянчиться! Я воевал в куда худших условиях и против ребят куда круче Солоццо. Где его артиллерия? Поддержка с воздуха? Пулеметы? Мины? Он просто ушлый сукин сын, прикрывающийся полицейским начальником. Самое главное и самое трудное – решиться на убийство. Остальное – дело техники. Они даже не успеют ничего понять.

В кабинет вошел Том Хейген и, кивнув в знак приветствия, направился прямиком к телефону. Сделав несколько звонков, он со вздохом обратился к Санни:

– Никаких новостей. Солоццо держит место в тайне до последнего.

Телефон зазвонил. Санни поднял трубку и жестом велел всем молчать, хотя никто и не разговаривал. Сделав кое-какие пометки в блокноте, он сказал: «Хорошо, договорились» и повесил трубку.

– Ну Солоццо, ну сукин сын! – засмеялся Санни. – В общем, в восемь вечера они с Маккласки забирают Майки от ресторана Джека Демпси[18], что на Бродвее, и куда-то везут. А теперь слушайте: Солоццо будет беседовать с Майки по-итальянски, чтобы легавый ничего не понял. Не переживай, говорит он мне, Маккласки не бельмеса не смыслит в итальянском, кроме слова «сольди»[19], а ты, Майки, понимаешь сицилийский – он проверил.

– Придется вспоминать, – сухо произнес Майкл. – Впрочем, говорить мы будем недолго.

– Он в курсе, что мы не отпустим Майки, пока не прибудет посредник? – спросил Том Хейген.

– Посредник уже у меня дома, играет в пинокль[20] с моими людьми, – подал голос Клеменца. – Его не выпустят, пока я не позвоню.

Санни снова опустился в кожаное кресло.

– Черт побери, как нам узнать про место встречи? Том, у нас же есть информаторы в семье Татталья. Почему они молчат?

Хейген пожал плечами:

– Солоццо и правда невероятно хитер, никого не посвящает в свои планы – более того, не берет охрану. Считает, что капитана полиции достаточно, а секретность важнее стволов. По-своему он прав. Придется пустить «хвост» и надеяться на лучшее.

– «Хвост» недолго и стряхнуть, – вздохнул Санни.

Тем временем наступило пять вечера.

– Может, пускай Майки просто шмальнет в машину, когда за ним приедут? – в отчаянии предложил Санни.

Хейген покачал головой:

– А если Солоццо там не будет? Больше такой возможности нам не представится… Проклятье, нужно узнать, куда Солоццо его повезет!

– Давайте подумаем, почему он делает из этого такой большой секрет, – предложил Клеменца.

– Да тут и думать нечего, – нетерпеливо перебил его Майкл. – Зачем допускать утечку, если можно обойтись без нее? Он чует опасность. Даже под крылом у капитана полиции ему страшно.

– Санни, – Хейген щелкнул пальцами, – у нас ведь есть человек в полиции! Детектив Филиппс. Позвони ему. Вдруг он разузнает, где будет капитан, тому ведь от подчиненных таиться не нужно?.. Попытка не пытка.

Санни набрал номер, тихо с кем-то переговорил, потом повесил трубку.

– Он нам перезвонит.

Прошло около получаса, и Филиппс действительно перезвонил. Санни быстро начеркал что-то в блокноте и повесил трубку. Лицо у него было напряженным.

– Кажется, вот оно. Капитан Маккласки обязан сообщить дежурному, где его искать в случае необходимости. Сегодня вечером с восьми до десяти он будет в «Голубой луне» в Бронксе. Кто-нибудь слышал про это место?

– Я слышал, – уверенно отозвался Тессио. – Небольшой семейный ресторанчик с укромными закутками, где можно говорить без свидетелей. Хорошая кухня. Никто не путается под ногами. Для нашего дела лучше не придумаешь.

Он склонился над столом Санни и сложил из окурков что-то наподобие плана здания.

– Итак, вот вход. Как закончишь, Майки, выходи и поворачивай налево за угол. Я увижу тебя и включу фары. Если возникнут проблемы, кричи, я тебя вытащу. Клеменца, времени очень мало. Отправь кого-нибудь с пушкой. У них там старомодные унитазы с подвесным бачком. Между ним и стеной есть зазор; пусть твой человек приклеит пистолет там. Майки, когда тебя будут забирать, то обыщут и, ничего не найдя, успокоятся. В ресторане посиди немного, а потом скажи, что тебе нужно в туалет. Нет, лучше попроси разрешения. Будь как бы чуть-чуть встревожен. Это вполне ожидаемо, они ничего не заподозрят. Но когда вернешься, не мешкай. За стол не садись, шмаляй сразу. И не рискуй: каждому по два выстрела в голову, а потом со всех ног наружу.

Санни задумчиво слушал.

– Спрятать пистолет должен кто-то грамотный и надежный, – сказал он Клеменце. – Я не хочу, чтобы мой брат вышел из сортира с голым членом наперевес.

– Пистолет будет на месте, – пообещал Клеменца.

– Отлично. Тогда за работу.

Тессио с Клеменцей ушли.

– Кто отвезет Майки в Нью-Йорк? – спросил Том Хейген. – Может, я?

– Нет, ты мне нужен здесь. Когда закончит Майки, начнем действовать мы. Ты с газетчиками договорился?

Хейген кивнул.

– Как только все случится, сразу дам отмашку.

Санни встал, подошел к Майклу и пожал ему руку.

– Ну, малыш, дальше дело за тобой. Маме я объясню, почему ты не попрощался. И подруге твоей сообщу, как только наступит удобный момент. Договорились?

– Договорились, – Майкл кивнул. – Как долго мне придется пробыть в изгнании?

– Не меньше года.

– Дон может сократить этот срок, – вставил Том Хейген, – но на это особо не рассчитывай. Все зависит от множества факторов: как сработают газетчики, захочет ли полиция замять дело, как поведут себя остальные Семьи… Шума и переполоха будет очень много.

Майкл пожал Хейгену руку.

– Ты уж постарайся. Не хочу еще три года провести вдали от дома.

– Еще не поздно отказаться, – напомнил Том. – Найдем кого-нибудь тебе на замену, придумаем другой план. Может, вообще никого убивать не придется.

Майкл засмеялся.

– Ну, так можно до чего угодно договориться. Нет, мы с самого начала всё рассчитали верно. Я всю жизнь рос в тепличных условиях, пора и расплачиваться.

– Не давай сломанной челюсти решать за тебя. Маккласки – дурак, тут не было ничего личного, просто бизнес.

Во второй раз Хейгену показалось, что перед ним не Майкл Корлеоне, а как будто сам дон.

– Том, не ведись на эти глупости. В бизнесе все личное. Вообще все, с чем человек сталкивается в жизни, личное. Знаешь, кто мне это сказал? Мой старик. Крестный отец. Если б его друга убило молнией, он воспринял бы это как личное оскорбление. Таким для него стал мой уход в морпехи. Вот почему он великий. Великий дон. Он все принимает на свой счет. Как Бог. Без его ведома не упадет ни перышка с малой птицы – или как там в Библии[21]? И знаешь, с теми, для кого случайность – это личное оскорбление, случайностей не бывает. Теперь я прочно это усвоил… Да, черт возьми, сломанная челюсть – это личное. То, что Солоццо поднял руку на моего отца, тоже личное… Передай старику, что всему этому я научился у него и что я рад отплатить за ту доброту, какой он меня окружил. Он был хорошим отцом. – Майкл помолчал, а потом задумчиво произнес: – Знаешь, Том, я не могу припомнить, чтобы он хоть раз ударил меня. Или Санни. Или Фредди. Тем более Конни; на нее он даже голос не повышал. Скажи мне правду, Том: сколько, по-твоему, человек погибли от руки или по приказу дона?

– Скажу тебе, чему ты у него не научился, – произнес Том Хейген, отведя взгляд. – Не задавать подобных вопросов. Есть вещи, которые нужно сделать, и ты их делаешь, а после про них не вспоминаешь. Не пытаешься оправдать, потому что оправдать их нельзя. Просто делаешь, и всё.

Майкл Корлеоне кивнул и тихо спросил:

– Ты, как консильери, согласен, что оставлять Солоццо в живых опасно для дона и для Семьи?

– Да, опасно.

– Тогда я его убью.

* * *

Майкл Корлеоне уже пятнадцать минут стоял у входа в ресторан Джека Демпси на Бродвее. Посмотрел на часы: без пяти восемь. Солоццо наверняка будет пунктуален, поэтому Майкл специально прибыл заранее.

Всю дорогу с Лонг-Бич он пытался выбросить из головы то, что сказал Хейгену, – ведь иначе выходит, что он ступил на тропу, с которой нет возврата. Увы, если не покончить со всем сегодня же, его самого рано или поздно убьют. А значит, отступать некуда, нужно думать о деле. Солоццо хитер, да и Маккласки не промах. Снова разболелась челюсть, но Майкл даже обрадовался, потому что боль не давала расслабиться.

Холодной зимней ночью народу на Бродвее было немного, хотя в это время как раз начинались спектакли. Подъехала длинная черная машина. Водитель, потянувшись, открыл пассажирскую дверь и сказал: «Майк? Садись». Водителя Майкл не узнавал: какой-то молодой гангстер с гладко уложенными черными волосами и в рубашке с расстегнутым воротом, – но сел. На заднем сиденье расположились капитан Маккласки и Солоццо.

Турок протянул руку, Майкл пожал ее. Ладонь была твердая, теплая и сухая.

– Рад, что ты пришел, Майк. Ужасная ситуация, я вовсе не хотел, чтобы так случилось. Это неправильно. Надеюсь, нам удастся все исправить.

– Я тоже надеюсь, – спокойно ответил Майкл. – Не хочу, чтобы отца продолжали тревожить.

– Не потревожат, – истово пообещал Солоццо. – Клянусь своими детьми. Главное, выслушай меня, не руби сплеча, как твой брат Санни. С ним просто невозможно говорить о деле.

– Это воспитанный паренек, сразу видно. – Капитан Маккласки, потянувшись вперед, по-отечески похлопал Майкла по плечу. – Прости за вчерашнее, Майк. Засиделся я на своей работе, стал раздражителен… На пенсию мне пора. Когда каждый день все тебе перечат, поневоле выйдешь из себя, сам понимаешь.

И с тягостным вздохом он ощупал Майкла на предмет оружия.

Майкл заметил на губах водителя усмешку. Тот вел машину в западном направлении, не делая попыток оторваться от возможных преследователей. Ехали к Вестсайдскому шоссе, лавируя между рядами. Тем, кто сидел на хвосте, пришлось бы делать то же самое. И вдруг они съехали в направлении моста Джорджа Вашингтона – по дороге на Нью-Джерси. Майклу стало не по себе: а ну как Санни обманули с местом проведения встречи?

Машина заехала на мост, и сияющий огнями город остался позади. Майкл отчаянно старался не показать беспокойства. Его собираются вывезти на болота и там бросить? Или Солоццо всех перехитрил и в последний момент изменил место встречи? Однако, когда мост почти преодолели, водитель резко крутанул руль. Тяжелый автомобиль наехал на разделительный барьер, подскочил и оказался на полосе, ведущей обратно в Нью-Йорк. Маккласки и Солоццо смотрели через заднее стекло, не повторит ли кто-то их маневр. Водитель поддал газу, и они помчались обратно в город, где свернули к Восточному Бронксу, петляя по пустынным улочкам. Никто их не преследовал. Было уже почти девять вечера. Солоццо закурил, предложил сигареты Маккласки и Майклу. Те отказались.

– Молодчина, – похвалил он водителя. – Не забуду.

Десять минут спустя автомобиль остановился у ресторана в небольшом итальянском квартале. На улице и внутри в такой поздний час людей было мало. Майкл забеспокоился, не пойдет ли с ними и водитель, но тот остался в машине. Насчет водителя вообще уговора не было, так что формально Солоццо нарушил условия. Однако Майкл решил об этом не упоминать – ведь наверняка Турок с Маккласки думают, что ему важно, чтобы переговоры состоялись.

Солоццо отказался от предложенного закутка, и они втроем сели за единственный круглый столик в центре зала. Кроме них, посетителей было только двое. Майкл задумался, не подставные ли это люди. Впрочем, какая разница, они все равно не успеют вмешаться.

– И как здесь итальянская кухня, хорошая? – с искренним интересом осведомился Маккласки.

– Возьмите телятину, лучшая в Нью-Йорке, – посоветовал Солоццо.

Одинокий официант принес бутылку вина и откупорил ее, затем разлил по бокалам. Маккласки, к удивлению Майкла, к выпивке даже не притронулся.

– Я, пожалуй, единственный непьющий ирландец, – сообщил он. – Слишком часто видел, что выпивка до добра не доводит.

– Я буду говорить с Майком по-итальянски, – слегка заискивающе произнес Солоццо. – Не потому, что не доверяю вам, нет, а потому что хочу убедить Майка в чистоте своих намерений и в том, что от сделки выиграют все, а моего английского на это не хватит. Вы не обидитесь?

Капитан Маккласки криво усмехнулся.

– Да общайтесь как удобно. А я займусь телятиной и спагетти.

Солоццо быстро заговорил по-итальянски:

– Пойми, все, что произошло между мной и твоим отцом, – это исключительно бизнес. Я глубоко уважаю дона Корлеоне и молил бы его взять меня на службу. Однако твой отец – человек старых взглядов. Он противится прогрессу. Мой бизнес – это дело будущего, волна, которая принесет всем несметные миллионы долларов. Однако твой отец решил помешать мне из-за каких-то оторванных от реальности предрассудков. Тем самым он навязывает мне и другим свою волю. Да, да, знаю, он сказал «делай свое дело», но мы-то оба понимаем, что это невозможно. Так или иначе мы задеваем интересы друг друга. Иными словами, он прямо запретил мне вести дело, а я человек гордый и не допущу, чтобы мне указывали. Потому я и совершил то, что совершил. Должен сказать, что меня молчаливо поддерживают все Семьи Нью-Йорка, а Татталья даже стали моими партнерами. Если конфликт затянется, то Корлеоне окажутся одни против всех. Будь твой отец на ногах, вы бы справились. Однако, не сочти за неуважение, старшему сыну далеко до крестного отца. Да и ваш ирландец-консильери, Хейген, тоже не Дженко Аббандандо, упокой Господь его душу. Так что я предлагаю перемирие. Мы прекратим вражду, пока твой отец не поправится и не сможет принять участие в переговорах. Татталья после моих увещеваний согласились не мстить за смерть Бруно. Заключим мир, а я пока буду зарабатывать деньги и заниматься своим бизнесом. Я не прошу о сотрудничестве, лишь прошу вас, Корлеоне, не вмешиваться. Это и есть мое предложение. Я так понимаю, ты имеешь право его принять?

– Расскажи подробнее, как ты планируешь начать свой бизнес, – произнес Майкл тоже по-итальянски. – Что именно требуется от моей Семьи и какую выгоду мы можем из всего этого извлечь?

– Значит, ты хочешь услышать подробности?

– Я хочу услышать главное: твердые гарантии, что больше покушений на моего отца не будет, – серьезно произнес Майкл.

– Какие гарантии я могу дать? – Солоццо всплеснул руками. – Это ведь я жертва. Свою возможность я упустил. Ты явно переоцениваешь мой ум, дружище.

Теперь Майкл знал наверняка, что Солоццо просто хочет выиграть время и скоро предпримет еще одну попытку убить дона. Однако самым прекрасным было то, что Турок считал Майкла полным салагой. По телу снова разлилась сладкая прохлада.

Он скривил лицо.

– Что такое? – насторожился Солоццо.

– Вином поджало, – слегка смущенно пробормотал Майкл. – Не могу больше терпеть. Разрешишь сходить в уборную?

Солоццо напряженно вгляделся в глаза Майклу, потом грубо сунул руку ему между ног и ощупал в поисках оружия. Майкл сделал возмущенное лицо.

– Да чист он, – бросил Маккласки. – Я такой шпаны обыскал без счета.

Солоццо напрягся. Очень ему это не понравилось. Он переглянулся с человеком за столиком напротив и указал головой в сторону уборной. Человек кивнул – мол, все проверил, внутри никого.

– Только недолго, – нехотя процедил Солоццо.

Он нервничал. Чутье у него что надо.

Майкл поднялся и ушел в туалет. В писсуаре под решеточкой лежал розовый брусок мыла. Майкл зашел в кабинку. От напряжения его и правда прижало. Быстро отлив, он сунул руку за эмалированный сливной бачок и нащупал там небольшой тупоносый пистолет, приклеенный скотчем. Оторвал его, вспомнив слова Клеменцы, что об отпечатках на клейкой ленте можно не беспокоиться, затем сунул пистолет за пояс и застегнул пиджак. Потом сполоснул руки и намочил волосы. Вытер платком отпечатки с крана. Вернулся в зал.

Солоццо сидел лицом ко входу в туалет, подозрительно щурясь.

– Фух, полегчало, – выдохнул Майкл и улыбнулся.

Капитан Маккласки уже уминал спагетти с телятиной. Человек у дальней стены поначалу напрягся, но теперь расслабился.

Майкл вернулся на свое место. Он помнил, что ему сказали так не делать, что стрелять нужно сразу же после выхода из туалета. Однако то ли из-за ступора, то ли из-за инстинкта не послушался. Чутье подсказывало, что стоит ему сделать резкое движение, как его пристрелят. К тому же ноги вдруг стали ватными – видимо, от страха, – и сидя он чувствовал себя спокойнее.

Солоццо близко наклонился к нему и начал о чем-то вещать. Под столом Майкл незаметно расстегнул пиджак. Он делал вид, что внимательно слушает, но не понимал ни слова. Слова Турка казались абракадаброй. В ушах била кровь. Правой рукой Майкл вытащил из-за пояса пистолет. Подошел официант принять заказ, Солоццо отвлекся, и тогда Майкл, толкнув левой рукой стол, приставил пистолет прямо к голове Солоццо. Реакция у Турка оказалась кошачья, и он даже успел отдернуться, но Майкл был моложе и быстрее. Пуля попала точно в висок, между глазом и ухом, и вылетела с другой стороны вместе с крошками черепа и фонтаном крови, забрызгавшим фартук застывшего в ступоре официанта. Одного выстрела было явно достаточно. Последним усилием Солоццо повернул лицо к Майклу, и тот увидел, как жизнь в глазах гаснет, будто свечку задули.

Прошла всего секунда, а Майкл уже навел пистолет на Маккласки. Капитан полиции с отрешенным любопытством смотрел на мертвого Солоццо, как будто впервые его видел. Никакой угрозы для себя он не чувствовал. С поднятой вилкой в руке повернулся к Майклу, и на его лице застыло такое праведное возмущение, как будто Корлеоне должен был немедленно сдаться или сбежать. Выглядело это довольно комично.

Первый выстрел оказался не смертельным – пуля угодила в широкую бычью шею Маккласки и пробила горло. Капитан громко закашлялся, словно подавился слишком крупным куском телятины. Воздух наполнился туманом из крошечных брызг крови, которые он отхаркал из дыхательных путей. Спокойно и хладнокровно прицелившись, Майкл выстрелил во второй раз прямо в лоб под седеющей шевелюрой.

В воздухе повисла розоватая взвесь. Майкл развернулся к человеку у стены. Тот медленно положил руки на стол и уставился в стену. Официант, глядя на Майкла со смесью удивления и ужаса, попятился на кухню. Солоццо сидел на стуле, завалившись на стол, а тяжелое тело Маккласки сползло на пол. Майкл выпустил пистолет из руки, и тот бесшумно упал на труп капитана полиции. Ни человек у стены, ни официант не заметили, что Майкл теперь безоружен. Он направился к двери и вышел на улицу. У бордюра по-прежнему стояла машина Солоццо; водителя не было. Майкл повернул налево, за угол. Вспыхнули фары, подъехал потрепанный седан. Дверь распахнулась, Майкл сел, и машина с ревом умчалась. Точеное лицо Тессио за рулем было неподвижным, словно у мраморной статуи.

– Как, поимел Солоццо? – спросил капореджиме.

Майкла это слово покоробило. Обычно его употребляли в значении «уложить девку в постель». Интересно, почему Тессио сказал именно так?

– Обоих, – ответил Майкл.

– Уверен?

– Я видел их мозги.

В машине лежала смена одежды. Уже через двадцать минут Майкл был на итальянском грузовом судне. Два часа спустя оно вышло из порта и взяло курс на Сицилию. Из иллюминатора Нью-Йорк казался охваченным адским пламенем. Майкл почувствовал чудовищное облегчение. Все закончилось. Он уже испытывал нечто подобное, когда его забрали с острова, который штурмовала его дивизия. Бой еще шел вовсю, однако Майкл получил ранение, и его переправляли на госпитальное судно. И вот история повторялась: мир летит в тартарары, но уже без него.

* * *

На следующий день после убийства Солоццо и капитана Маккласки во все участки города Нью-Йорка спустили приказ: никаких азартных игр, никакой проституции, никаких сделок с мафией, пока убийцу не поймают. По всему городу прошли массовые облавы. Весь подпольный бизнес встал.

В тот же день специальный посланник от всех Семей прибыл в стан Корлеоне с требованием выдать убийцу. Ему сообщили, что Корлеоне ни при чем. Уже вечером в тупике на Лонг-Бич раздался взрыв: к цепи, перегораживающей въезд, подкатил автомобиль, и из его окна кинули бомбу. Двух бойцов Корлеоне застрелили, когда они мирно ужинали в итальянском ресторанчике в Гринвич-Виллидж. Большая война Пяти Семей 1946 года началась.

Книга вторая

Глава 12

– До встречи утром, Билли.

Джонни Фонтейн небрежным взмахом руки отпустил чернокожего швейцара, и тот, поклонившись, вышел из огромной столовой с видом на Тихий океан. Поклон был, конечно, не раболепный, а учтивый, и адресовался он не Фонтейну, а его гостье.

Компанию Джонни составляла молодая актриса по имени Шэрон Мур. Она приехала из Гринвич-Виллидж в Голливуд пробоваться на небольшую роль в фильме, продюсировал который ее старый поклонник, выбившийся в люди. Шэрон заглянула на площадку, когда у Джонни шли съемки в картине Вольца. Девушка показалась Джонни достаточно юной, свежей, привлекательной и остроумной, и он пригласил ее вечером к себе на ужин. Его приглашения всегда отличались широким, почти королевским размахом, так что об отказе и речи быть не могло.

Зная о его репутации, Шэрон Мур, наверняка ожидала приставаний, однако Джонни «живодерскую» голливудскую манеру терпеть не мог. Он не спал с девушками, которые ничем его не цепляли. Кроме, разумеется, случаев, когда напивался настолько, что тащил в постель кого попало. К тому же ему было уже тридцать пять лет; он развелся с первой женой, разошелся со второй и сорвал тысячу бутончиков, так что былого азарта давно не испытывал. И все же нечто в Шэрон Мур вызвало у него симпатию и желание пригласить девушку на ужин.

Сам Джонни ел мало, однако знал, что молодые красотки, морящие себя голодом ради модных нарядов, на свиданиях едят за троих, так что ужин был обильным. Хватало и выпивки: ведерко с шампанским, скотч, бренди, бурбон и прочий алкоголь в баре. Блюда были сервированы заранее, напитки Джонни разливал сам. Когда оба наелись, он отвел гостью в просторную гостиную со стеклянной стеной, тоже выходившей на Тихий океан. Загрузив в стереопроигрыватель стопку пластинок Эллы Фицджеральд, Джонни присел на диван поближе к Шэрон и стал расспрашивать ее о детстве: была ли она пацанкой или принцессой, серой мышкой или красавицей, замкнутой или компанейской. Такие подробности казались ему трогательными и пробуждали необходимую нежность, когда доходило до постели.

Парочка сидела обнявшись, очень тепло и по-дружески. Джонни легко поцеловал Шэрон в губы, та ответила, но без энтузиазма, и настаивать он не стал. За панорамным окном в лунном свете поблескивала темно-синяя толща океана.

– А почему ты не ставишь свои записи? – спросила Шэрон, будто поддразнивая его.

Джонни это понравилось, и он ответил с улыбкой:

– Я не настолько привык к самолюбованию, как ты наверняка думаешь.

– А если для меня?.. Ну или спой – как в кино. Я вся сомлею и растаю, подобно тем красавицам на экране.

Джонни рассмеялся. По молодости он именно так и поступал, и девушки в самом деле картинно таяли, томно и с вожделением глядя на него, будто перед воображаемой камерой. Теперь он и не думал петь. Во‑первых, за столько месяцев просто-напросто утратил форму. А во‑вторых, дилетантам невдомек, насколько профессиональное звучание зависит от технических специалистов. Да, можно было поставить какую-нибудь запись, но слушать свой молодой страстный голос все равно, что стареющему, лысеющему и полнеющему мужчине показывать свои фотографии в расцвете сил.

– Я сейчас не в голосе. И, честно говоря, устал слушать себя.

Они выпили.

– Говорят, в новой картине ты великолепен. Правда, что ты снимаешься задаром?

– За символическую плату, да.

Он освежил Шэрон бренди, дал ей сигарету с золотой монограммой и прикурил от своей зажигалки. Гостья затянулась, сделала глоток, а Фонтейн снова устроился рядом. Его бокал был значительно полнее, давая возможность согреться, расслабиться, зарядиться. От матерых ловеласов Джонни отличался тем, что спаивал себя, а не девушку. Девушки обычно сразу готовы на всё, а он – нет. Последние два года тяжело сказались на его самооценке, и это был простой способ ее поднять: провести ночь с молоденькой незнакомкой, несколько раз сводить ее в ресторан, подарить дорогой подарок, а потом очень красиво, чтобы не задеть ее чувств, расстаться. Зато потом девушка могла всем рассказывать, что у нее был роман с великим Джонни Фонтейном. Любовь тут ни при чем, но если девушка красива и мила, то почему бы не ответить ей взаимностью? Распутных и стервозных, которые сами раздвигали ноги, а потом бежали рассказывать подружкам, что трахались с самим Джонни Фонтейном (и непременно добавляли, что знавали и лучше), он не переносил. Однако больше всего, до глубины души, его поражали незлобивые мужья, которые чуть ли не в лицо говорили, что прощают своих жен – ведь даже самой добродетельной матроне не зазорно хоть раз сходить на сторону со знаменитым певцом и актером Джонни Фонтейном.

Он любил слушать пластинки Эллы Фицджеральд. Ему нравилось ее чистое исполнение, идеальная интонация. Ни в чем другом он не разбирался, зато в этом понимал лучше всех на свете. И вот, откинувшись на диване, с разогретым от бренди горлом Джонни ощутил желание запеть – не под аккомпанемент, а подпевая пластинке, однако при постороннем такое было немыслимо. Попивая из бокала, он положил свободную руку на колено Шэрон и с чувственной наивностью ребенка плавно потянул вверх подол шелкового платья, обнажая прозрачные чулки в золотую сеточку и молочно-белые бедра. И, как обычно, несмотря на возраст и количество женщин, почувствовал, как по телу растекается густое тепло. Чудо по-прежнему происходило… Но как жить, когда и оно уйдет вслед за голосом?

Он был готов. Поставив бокал на длинный инкрустированный коктейльный столик, Джонни повернулся к Шэрон. Ласки его были уверенными, напористыми, вместе с тем нежными и без похотливой разнузданности. Целуя Шэрон в губы, он сжал ладонями ее груди. Потом провел по теплым и таким гладко-шелковистым бедрам. Она отвечала на поцелуи живо, но не страстно, и сейчас это было самое то. Джонни терпеть не мог, когда девушка заводится с полуоборота, словно все ее тело – мотор эротической машины, включаемый нажатием на укрытый волосами холмик.

А потом он исполнил свой фирменный прием, который всегда его возбуждал. Аккуратно, едва заметно ввел кончик среднего пальца глубоко между бедер Шэрон. Одни девушки даже не чувствовали этот плавный переход к сексу. Других, поглощенных страстными поцелуями, такой трюк заставал врасплох. Третьи сами набрасывались на палец ловким движением таза. Ну и, конечно, пока Джонни еще не стал знаменитым, некоторые отвечали пощечиной. Однако чаще всего этот прием срабатывал безотказно.

Шэрон повела себя необычно. До сих пор она принимала все прикосновения и поцелуи, а теперь вдруг отняла губы, отодвинулась и взяла в руки бокал. Молчаливый, но недвусмысленный отказ. Что ж, такое тоже бывало. Редко, но бывало. Джонни тоже взял бокал и закурил сигарету.

– Дело не в том, что ты мне не нравишься, – очень мягко произнесла Шэрон. – Напротив, ты гораздо приятнее, чем я ожидала. И заявлять, будто я «не такая», я тоже не стану. Просто, чтобы заняться этим, мне нужно возбудиться, понимаешь?

Джонни Фонтейн улыбнулся. Она по-прежнему ему нравилась.

– Значит, я тебя не возбуждаю?

– Я из другого поколения, – несколько смущенно произнесла гостья, – Я не застала расцвет твоей музыкальной славы. Не думай, что я вся такая из себя хорошая девочка. Будь ты звездой, которую я обожаю с детства, я бы в секунду осталась без трусиков.

Теперь она нравилась ему куда меньше. Да, милая, умная, колкая на язык. Не завязывается узлом, лишь бы переспать с ним и таким образом попасть в шоу-бизнес. Нет, она честная девушка. Однако Джонни разгадал ее истинный мотив. Такое с ним уже случалось: девушка идет на свидание, заранее решив, что не ляжет с ним в постель, как бы ей ни хотелось, – чтобы потом хвастать подружкам, а главное, себе, что не поддалась на приставания великого Джонни Фонтейна. Теперь, умудренный годами, он даже не разозлился, просто немного разочаровался в Шэрон. А ведь сначала казалась такой милой…

Зато можно было расслабиться. Потягивая бренди, Джонни смотрел на океан.

– Надеюсь, ты не обижаешься? Просто я, видимо, не так воспитана. Здесь, в Голливуде, небось, для девушки раздвинуть ноги все равно что пожелать спокойной ночи… Я просто еще не до конца освоилась.

Джонни с улыбкой потрепал ее по щеке, а потом целомудренно одернул платье, пряча под ним округлые гладкие колени.

– Нет, не обижаюсь. Знаешь, приятно вот так посидеть по старинке.

Он, однако, умолчал, что на самом деле чувствует облегчение. Теперь не нужно показывать себя великим любовником, подтверждая божественный экранный образ. Не нужно смотреть, как девушка старательно делает вид, будто он превзошел ее ожидания, и раздувает невесть что из, в общем-то, довольно незамысловатого занятия.

Они выпили еще, несколько раз без огонька поцеловались, и Шэрон начала собираться.

– Могу я тебя как-нибудь пригласить на ужин? – вежливо поинтересовался Джонни.

– Едва ли тебе захочется тратить время и ничего не получить взамен. – Она, похоже, решила быть честной до конца. – Спасибо за чудесный вечер. Когда-нибудь я буду рассказывать детям, что ужинала с самим Джонни Фонтейном у него дома.

– И не поддалась, – добавил он с улыбкой.

Оба засмеялись.

– В это они не поверят, – произнесла Шэрон.

Джонни вдруг тоже захотелось пошалить:

– Хочешь, дам расписку?

Шэрон мотнула головой.

– Ладно, – сказал Джонни, – но если вдруг кто-то тебе не поверит, просто позвони, и я расскажу, как все было. Мол, гонялся за тобой по всему дому, но ты свою честь сберегла. Идет?

Последняя шутка получилась все-таки чересчур жестокой. Даже жалко было видеть обиду на юном личике. Сладостного триумфа не вышло: она поняла, что Джонни не особенно старался, и теперь будет думать, что победила не благодаря силе воли, а потому, что недостаточно обаятельна или привлекательна. И поскольку она девушка честная, то отныне, рассказывая, как отказала самому великому Джонни Фонтейну, будет вынуждена добавлять с печальной усмешкой: «Конечно, он не очень-то и старался».

– Если будет грустно, звони, – предложил он, сжалившись. – В конце концов, со мной не обязательно спать.

– Хорошо, – сказала Шэрон и вышла.

Впереди маячил длинный одинокий вечер. Можно было, конечно, позвонить на «мясокомбинат», как выражался Джек Вольц, и вызвать себе какую-нибудь готовую на все старлетку, но хотелось человеческого общения. Джонни подумал про свою первую жену, Вирджинию. Теперь, когда съемки окончены, появится больше времени на детей. Он мечтал вновь стать частью их жизни. Да и за Джинни переживал. Ей наверняка было нелегко отбиваться от голливудских ловеласов, боровшихся за право похваляться тем, что затащили в постель первую жену Джонни Фонтейна. До сих пор, насколько ему было известно, это никому не удалось. Зато, угрюмо подумал он, про вторую жену такого не скажешь. Джонни снял трубку и набрал номер.

Голос бывшей он узнал сразу. Неудивительно: Фонтейн услышал его впервые, когда в десять лет перешел в четвертый класс.

– Привет, Джинни. Не занята? Не против, если я загляну ненадолго?

– Загляни. Дети, правда, спят… Не хочу их будить.

– Ничего страшного. Посидим, поболтаем…

Она немного замялась; потом осторожно, чтобы не выдать тревоги, спросила:

– Надеюсь, всё в порядке?

– Да. Просто сегодня закончились съемки, и я решил тебя повидать. Поглядеть на девочек, если они не проснутся.

– Ладно, – сказала Джинни. – Кстати, поздравляю, ты так хотел эту роль…

– Спасибо. Через полчаса буду.

Доехав до Беверли-Хиллз, Джонни Фонтейн ненадолго задержался в машине, рассматривая свой бывший дом. Вспомнились слова крестного отца: «Живи так, как ты сам хочешь». Отличный совет, но как быть, если не знаешь, чего хочешь?

* * *

Вирджиния ждала у двери: привлекательная миниатюрная брюнетка, правильного итальянского воспитания, которая – и это важно – никогда не станет путаться с другим. Джонни спросил себя, хочет ли вернуться к ней, но ответ по-прежнему был отрицательным. Начать с того, что никакого сексуального напряжения между ними давно нет. Ну и остаются вещи, которые бывшая ни за что ему не простит. Впрочем, враждовать они все-таки перестали.

Джинни приготовила кофе и принесла в гостиную домашнего печенья.

– Ты выглядишь усталым, ложись на диван.

Джонни снял пиджак, разулся, ослабил галстук. Бывшая села на стул напротив.

– Забавно… – произнесла она с задумчивой усмешкой.

– Что? – спросил Джонни, отпивая кофе. Немного пролилось на рубашку.

– Великий Джонни Фонтейн коротает вечер в одиночестве.

– «Великому» Джонни Фонтейну за радость, если у него встает.

Обычно он подобной прямотой не отличался.

– Нет, правда, что-то случилось? – спросила Джинни.

Джонни усмехнулся.

– Привел домой девушку, а она меня отшила. И знаешь, я даже не расстроился.

К его удивлению, на лице Джинни мелькнула гримаса злости.

– Наверняка рассчитывала тебя этим зацепить. Потаскушка…

«Любопытно, – подумал Джонни, – а ведь она в самом деле разозлилась, что меня отвергли».

– Согласен, черт с ней. Надоело все. Пора взрослеть. К тому же, раз петь я не могу, с женщинами будет тяжелее. Внешностью я никогда не блистал, сама знаешь.

– В жизни ты всегда был лучше, чем на фотографиях, – утешила его Вирджиния.

Джонни покачал головой.

– У меня брюшко и лысина. Если эта картина меня не прославит, честное слово, придется учиться готовить пиццу. Или протащить в кино тебя. Вот ты здорово выглядишь.

Джинни выглядела на свои тридцать пять. Да, хорошо, но все же на тридцать пять. По голливудским меркам – на все сто. В город табунами прибывали молоденькие красавицы, и их хватало на год, максимум два. Некоторые настолько прекрасны, что аж дух захватывает, – до тех пор, пока не откроют рот, а чудесные глаза не ослепит жажда успеха. Обычные женщины им в подметки не годились. Можно сколько угодно распинаться о шарме, интеллекте, стиле, шике, но природная красота затмевает собой все. Не будь девиц так много, может, у простой, но миловидной женщины еще были бы шансы. А поскольку Джонни Фонтейн мог заполучить любую или почти любую из этих красоток, Джинни понимала, что его слова – просто лесть. Всегда, даже на вершине славы, он был мил и вежлив с женщинами: щедро раздаривал комплименты, давал прикурить, придерживал дверь. А поскольку его самого носили на руках, девушек такое отношение особенно впечатляло. Причем он вел себя так со всеми, даже случайными партнершами на одну ночь, которых потом не мог вспомнить по имени.

– Меня ты однажды уже охмурил, – Вирджиния по-доброму улыбнулась. – На целых двенадцать лет. Можешь не стараться.

Джонни со вздохом растянулся на диване.

– Я серьезно, Джинни. Отлично выглядишь. Мне бы так.

Она не ответила, понимая, что его что-то гложет.

– Картина-то хоть толковая?

– Да, – Джонни кивнул. – Я снова вернусь в игру. Если не пролечу с «Оскаром», то стану знаменитым и без голоса. И тогда, наверное, смогу давать вам с девочками больше денег.

– Нам и так более чем хватает.

– Я хочу их чаще видеть. Немного остепениться, знаешь… Можно мне по пятницам приходить к вам ужинать? Клянусь, где бы я ни был и чем бы ни был занят, каждую пятницу я буду здесь. И постараюсь проводить с девочками выходные или брать их на каникулы с собой.

Джинни поставила ему на грудь пепельницу.

– Я не против. Я потому и не вышла снова замуж, чтобы ты мог оставаться отцом.

Сказано это было совершенно ровным голосом, но Джонни Фонтейн, даже глядя в потолок, понял: так бывшая заглаживает вину за те жестокие слова, что наговорила, когда их брак развалился, а его карьера понеслась под откос.

– Кстати, угадай, кто мне звонил, – сказала Джинни.

– Кто? – Джонни терпеть не мог угадайку.

– Ну хоть разок попытайся, чего тебе стоит?

Фонтейн молчал.

– Твой крестный.

– Он никогда ни с кем не говорит по телефону… – Джонни очень удивился. – Чего хотел?

– Чтобы я тебе помогла. Сказал, что ты способен вернуть былую славу, но нужно, чтобы в тебя кто-то верил. Я спросила: «Почему я?» И он сказал: потому что ты отец моих детей. Такой милый старик; просто не верится в те ужасы, что про него рассказывают…

Вирджиния терпеть не могла телефоны и потому убрала из дома все аппараты, кроме тех, что стояли у нее в спальне и на кухне. Именно оттуда сейчас доносился трезвон. Джинни пошла ответить.

– Джонни, это тебя… – ошеломленно произнесла она, вернувшись. – Том Хейген. Говорит, важно.

Джонни пошел на кухню и взял трубку.

– Да, Том?

– Джонни, крестный отец отправляет меня на Запад, чтобы я кое-что для тебя устроил после выхода фильма. – Голос Хейгена был деловым. – Я прилечу в Лос-Анджелес утренним рейсом. Встретишь? Тем же днем я вернусь обратно в Нью-Йорк, так что свои планы на вечер можешь не отменять.

– Конечно, встречу, Том. И не переживай, планов на вечер у меня нет. Хочешь – задержись, отдохни. Устроим вечеринку, познакомлю тебя с киношниками…

Джонни всегда предлагал это; не хотел, чтобы старые приятели думали, будто он их стыдится.

– Спасибо, но мне правда нужно ночью вернуться, – вежливо отказался Хейген. – Итак, я прилечу в одиннадцать тридцать. Удобно?

– Конечно.

– Только сиди в машине, – предупредил Том. – Пусть меня заберет кто-то из твоих людей.

– Договорились.

В гостиной Вирджиния встретила бывшего мужа вопросительным взглядом.

– Крестный придумал, как мне помочь, – пояснил Джонни. – Он уже организовал мне роль в фильме, не знаю как. Только не вмешивался бы он дальше…

Он снова лег на диван и почувствовал себя очень уставшим.

– Может, не поедешь домой на ночь глядя, а переночуешь здесь, в гостевой спальне? – предложила Джинни. – Позавтракаешь с детьми. Как подумаю, что ты там у себя дома совсем один… Тебе не бывает одиноко?

– Я там редко появляюсь.

– Значит, ты не изменился, – усмехнулась Джинни и, помолчав, спросила: – Мне подготовить тебе спальню?

– А я не могу поспать в твоей?

Она залилась краской.

– Нет.

Они по-приятельски улыбнулись друг другу.

* * *

Джонни проснулся поздно. Солнце вовсю пробивалось через задернутые шторы.

– Эй, Джинни! – крикнул он. – Я еще заслуживаю завтрак в этом доме?

– Минутку! – донеслось из соседней комнаты.

И точно, даже минуты не прошло. Видимо, у нее все уже было готово, в духовке, и подносы под рукой. Не успел Джонни закурить первую сигарету, как дверь открылась, и в спальню с тележкой для завтрака вошли две его малютки-дочери.

От их красоты у него защемило сердце. Лица дочек сияли чистотой, глаза горели от любопытства и желания броситься папе на шею, волосы аккуратно собраны в длинные хвостики. На девочках были старомодные платьица и лакированные белые туфельки. Стоя у тележки, они смотрели, как Джонни тушит сигарету, а потом подзывает их к себе. Они подбежали. Он крепко прижал к себе две пахнущие свежестью щеки, слегка оцарапав их щетиной, отчего девочки вскрикнули. Вошла Джинни и подкатила тележку ближе, чтобы бывший муж мог позавтракать не поднимаясь. Сама она села на край кровати, налила кофе и намазала хлеб маслом. Девочки наблюдали за родителями со стороны, усевшись на диване и приглаживая растрепавшиеся прически. Они уже были слишком взрослые, чтобы подкидывать их и драться с ними подушками. «Господи, – подумал Джонни, – очень скоро они совсем вырастут, и всякие голливудские балбесы не будут давать им проходу».

Он угостил дочек тостом с беконом и парой глоточков кофе. Эта привычка осталась с тех пор, как Джонни пел в ансамбле, а потому редко ел с семьей, и девочкам нравилось присоединяться к его неурочным приемам пищи – вечерним завтракам или утренним ужинам. Они обожали такие странности: стейк с картошкой в семь утра, яичница с беконом после обеда.

Только Вирджиния и кое-какие близкие друзья знали, насколько Джонни боготворит дочерей. Хуже всего в разводе и уходе из семьи было расставание с ними. Единственное, за что он боролся, так это за право оставаться их отцом. Он сделал все, чтобы Джинни и не думала о повторном замужестве: не потому, что ревновал, а потому, что не хотел, чтобы рядом с дочерями был кто-то другой. Он так оформил алименты, что выходить замуж снова было для Джинни финансово невыгодно. Между ними существовал негласный уговор, что она может иметь сколько угодно любовников; главное – не вводить их в дом. Впрочем, и на этот счет Джонни совершенно не беспокоился: по части секса его бывшая жена отличалась удивительной, почти пуританской скромностью. Сколько ни вились вокруг нее голливудские альфонсы в надежде получить от известного мужа деньги или услуги, ничего у них не вышло.

Накануне Джонни предложил ей спать вместе, уверенный, что Джинни не сочтет это знаком примирения. Ни она, ни он не хотели возобновлять брак. Она понимала его падкость на красоток и неукротимую тягу к девушкам моложе и привлекательнее ее. Все знали, что Джонни спал с каждой из своих партнерш по фильмам, а то и не раз. Они не могли устоять перед его мальчишеским обаянием, а он – перед их красотой.

– Тебе пора одеваться. Том скоро прилетает, – сказала Джинни и выгнала дочек из комнаты.

– Да, точно… Кстати, а ты знаешь, что я развожусь? Скоро опять буду свободным человеком.

Вирджиния смотрела, как он одевается. После свадьбы дочери дона Корлеоне они договорились, что у Джонни всегда будет свежая смена одежды в этом доме.

– Через две недели Рождество, – произнесла Вирджиния. – На тебя рассчитывать?

Он впервые задумался о праздниках. Когда голос у него еще был в порядке, на эти даты приходились самые прибыльные концерты, однако сам день Рождества все равно оставался неприкосновенным. Хотя год назад Джонни провел это время в Испании – обхаживал Марго, уговаривая выйти за него… Пропустить праздник второй раз подряд он не мог.

– Да, на сочельник и Рождество, – сказал Джонни.

Новый год он не упомянул намеренно: то была ночь для гулянок, когда можно напиться с друзьями, без жены. Никакой вины за это он не чувствовал.

Вирджиния помогла ему надеть пиджак и прошлась по ткани щеткой. Джонни всегда был придирчив к своему виду. Ему явно не нравилось, что рубашка не отглажена, а запонки, которые он уже давно не носил, слишком вульгарны для его нынешнего стиля.

– Не волнуйся, – тихо засмеялась Джинни. – Том ничего не заметит.

Втроем они проводили его до машины. Девочки держали папу за руки с обеих сторон. Жена шла чуть позади. Ей нравилось видеть Джонни довольным. Дойдя до машины, он по очереди подхватил каждую из дочек, покрутил в воздухе и, опуская, поцеловал. Потом поцеловал жену и сел в машину. Долгих прощаний Джонни Фонтейн не выносил.

* * *

У дома уже ждала машина с шофером, которую арендовал агент. Сам он и его ассистент находились внутри. Джонни пересел из своей машины к ним, и они отправились в аэропорт. Встречать Хейгена пошел агент, а Фонтейн остался в салоне. Когда Том занял свободное сиденье, они пожали друг другу руки, и водитель направил автомобиль обратно к дому.

И вот они с Томом остались вдвоем в гостиной. Атмосфера встречи была холодной. Джонни так и не простил Хейгену, что тот не давал ему говорить с крестным в те мрачные дни перед свадьбой Конни. А Хейген и не думал извиняться. За что? Это ведь дон злился на Джонни. А в обязанности Тома входило выслушивать претензии, которые люди боялись высказывать в лицо дону, даже если тот их и заслужил.

– Твой крестный отправил меня помочь тебе с кое-какими делами, – сказал Хейген. – Я бы хотел решить эти вопросы до Рождества.

Джонни Фонтейн пожал плечами.

– Картина готова. Режиссер оказался профи старой школы и снял меня как надо. Сцены со мной слишком важны, и даже Вольц не сможет вырезать их на монтаже. Не станет же он гробить целый фильм за десять миллионов, только чтобы мне насолить. Теперь все зависит от реакции зрителей.

– А получить премию киноакадемии правда так важно для актера, – осторожно поинтересовался Хейген, – или это обычная рекламная туфта, которая ни на что не влияет? Ну, помимо славы, конечно, – быстро уточнил он. – Все любят славу.

– Все, кроме моего крестного. И тебя… – Джонни Фонтейн сверкнул улыбкой. – Нет, Том, это не туфта. «Оскар» гарантирует успешную карьеру на десятилетие. Ты можешь сам выбирать, где сниматься; зритель идет только на твое имя. Таланта премия, конечно, не заменит, но в нашей среде это и правда самая важная вещь. И я рассчитываю ее получить. Не потому, что я великий актер, а потому, что меня все знают как певца, и тут такая мощная роль… Кроме шуток, я в ней хорош.

– Твой крестный говорит, что в нынешней ситуации получить «Оскар» тебе не светит. – Том Хейген пожал плечами.

– Что за чушь ты несешь? – вскинулся Джонни. – Картину еще даже не смонтировали. Дон разве смыслит в кинобизнесе? Он что, послал тебя за три тысячи миль, чтобы меня унизить?

От потрясения голос у Джонни задрожал, и Том поспешил его успокоить:

– Джонни, я ни черта не смыслю в ваших делах. Помни, я здесь только как посыльный от дона. Однако мы много говорили о твоей ситуации. Крестный беспокоится о тебе и твоем будущем. Он чувствует, что ты нуждаешься в помощи, и хочет решить твои проблемы раз и навсегда. Я здесь, чтобы привести его планы в исполнение. Однако тебе, Джонни, придется повзрослеть. Перестань думать о себе как о певце или актере. Ты должен стать крупной шишкой, влиятельным человеком.

Джонни Фонтейн рассмеялся и налил виски.

– Если я не получу «Оскар», то влияния у меня будет как у моих дочурок. Если б я смог вернуть себе голос, то еще мог бы на что-то рассчитывать… Проклятье. Откуда крестный знает, что мне не выиграть? Впрочем, не важно. Он всегда прав.

Хейген закурил тонкую сигару.

– У нас есть сведения, что Джек Вольц не станет тратить деньги студии на твое продвижение. Более того, он дал понять всем, кто принимает решения, что не хочет твоей победы. Даже если его не послушают, тебя потопит отсутствие рекламы. Еще Вольц проталкивает другого актера, чтобы тот оттянул на себя голоса. И раздает направо и налево взятки: работа, деньги, девушки, всё, – но так, чтобы не повредить успеху картины.

Джонни Фонтейн обреченно вздохнул и залпом осушил очередной бокал виски.

– Тогда я труп.

Хейген наблюдал за ним с презрительной усмешкой.

– Выпивка не вернет тебе голос.

– Иди на хер, – буркнул Джонни.

Лицо Хейгена тут же превратилось в бесстрастную маску.

– Ладно, о делах так о делах…

Джонни Фонтейн поставил бокал и подошел к Тому.

– Прости, вспылил. Ради бога, прости. Я хочу убить эту скотину Вольца и боюсь перечить крестному отцу, а ты подвернулся под руку…

В глазах у него стояли слезы. Он схватил пустой бокал и швырнул его о стену, но как-то слабо; толстое стекло даже не треснуло. Бокал просто упал на пол и подкатился обратно к ногам Джонни. Тот посмотрел вниз озадаченно и гневно, а потом засмеялся.

– Господи… – Он подошел к креслу и сел напротив Хейгена. – Знаешь, я так долго жил не тужил… А потом развелся с Джинни, и все пошло наперекосяк. Пропал голос, пластинки перестали продаваться, меня прекратили снимать. А потом крестный отказался говорить со мной по телефону и принимать меня, когда я приезжал в Нью-Йорк. Каждый раз я натыкался на тебя – и, конечно, клял на чем свет стоит, хотя понимал, что без распоряжения дона ты не стал бы мне мешать. Но на дона обижаться нельзя – это все равно что обижаться на Бога. Поэтому я и вымещаю эмоции на тебе. Однако ты всю дорогу был прав. И чтобы доказать тебе серьезность моих намерений, я послушаюсь твоего совета: пока голос не вернется, никакой выпивки. Идет?

Извинение было таким искренним, что Хейген позабыл про злость. Видно, дон не зря углядел что-то в этом тридцатипятилетнем мальчишке.

– Дело прошлое, Джонни, – сказал Том.

Ему было неловко наблюдать такое проявление чувств и стыдно от собственных подозрений, будто Джонни двигал страх, что Том может подговорить дона против него. Чушь, конечно: дон мог изменить свое отношение к кому-либо только сам.

– Все не так плохо, – подбодрил Том. – Дон обещает свести на нет все, что Вольц сделал против тебя. И свою премию ты почти гарантированно получишь. Вот только он переживает, что твоих проблем это не решит, а потому спрашивает: хватит ли тебе мозгов и яиц самому стать продюсером и делать фильмы – от начала до конца?

– Он может достать мне «Оскар»? Как?! – поразился Джонни.

– Считаешь, то, что под силу Вольцу, не под силу твоему крестному отцу? – Хейген хмыкнул. – Ладно, расскажу, но лишь поскольку это необходимо для сделки. Главное – никому ни слова. Твой крестный гораздо могущественнее Джека Вольца, причем в сферах куда более важных. Как он добудет тебе премию? Очень просто. Ему подчиняются все профсоюзы в отрасли – или люди, которым они подконтрольны. А это те, кто принимает решение. Конечно, за кого попало они голосовать не будут; ты должен быть хорош. И у твоего крестного больше мозгов, чем у Джека Вольца. Он не пойдет к этим людям, не приставит пистолет к виску и не скажет: «Выберите Джонни Фонтейна или слетите с места». Он не угрожает там, где угрозы не сработают или испортят отношения. Он сделает так, что эти люди сами захотят проголосовать за тебя, – если увидит в этом собственную выгоду. Так что поверь, он добудет тебе «Оскар», и другой возможности получить эту премию у тебя нет.

– Ладно, верю, – сказал Джонни. – Мозгов и яиц быть продюсером мне хватит, но нет денег. Фильмы стоят миллионы. Не один банк не даст мне столько.

– Когда получишь премию, запланируй съемки трех своих фильмов. Подбери лучших профессионалов, лучшую съемочную группу, лучших актеров и прочее. Распиши смету на три-пять картин.

– Ты с ума сошел? Это же двадцать миллионов «баков», не меньше!

– Когда понадобятся деньги, – по-деловому продолжал Хейген, – позвони мне. Я скажу, в какой банк здесь в Калифорнии обратиться. Не переживай. Этот банк всегда финансирует съемки. Ты просто подаешь заявку на кредит, как обычно, со сметой и обоснованием. И ее одобрят. Однако сначала ты сообщишь свои планы и цифры мне. Понял?

Джонни надолго замолчал, а потом тихо спросил:

– И это всё?

Том усмехнулся.

– Имеешь в виду, нужно ли как-то отплатить за двадцать миллионов? Еще бы. – Он дал Джонни возможность отреагировать, но тот молчал. – Ничего такого, чего бы ты не сделал ради дона.

– Только если это что-то серьезное, он должен сам меня попросить. Ни тебя, ни Санни я слушать не стану.

Хейгена такая рассудительность поразила. Однако же, у Фонтейна есть мозги! Понимает, что дон слишком его любит и не подумает поручить что-то безрассудно-опасное. А вот Санни – другое дело…

– Одно могу обещать точно, – произнес Том. – Твой крестный отец строго-настрого запретил мне и Санни втягивать тебя в любые дела, которые могут плохо отразиться на твоей репутации. И сам дон так тоже не поступит. Гарантирую: когда ему понадобится твоя помощь, ты первый поспешишь ее предложить.

Джонни улыбнулся.

– Хорошо.

– И вообще, он в тебя верит, – продолжил Хейген. – Считает, что ты способный малый и что банк останется в плюсе, а значит, и дон заработает. Так что это не подачка, а деловая сделка, не забывай. Не промотай эти деньги. Хоть ты и любимый крестник, но двадцать миллионов есть двадцать миллионов. Дон здорово рискует, чтобы ты их получил.

– Передай ему, пусть не беспокоится, – заверил Джонни. – Если уж Джек Вольц в состоянии рулить кинобизнесом, то любой с этим справится.

– Твой крестный того же мнения, – согласился Хейген. – Можешь вызвать мне такси до аэропорта? Я сказал все, что хотел. Когда будешь подписывать контракты, нанимай юристов сам, я этим заниматься не стану. Однако, если не против, я буду проглядывать все документы. И да, о проблемах с профсоюзами можешь не беспокоиться. Это позволит немного скостить бюджет, так что если бухгалтеры начнут закладывать в смету лишнее, смело вычеркивай.

– Мне нужно твое одобрение еще на что-то? – осторожно спросил Джонни. – Сценарии, актеры, все такое?..

– Нет, – Хейген мотнул головой. – Возможно, дону что-то не понравится, но он тебе сам об этом сообщит. Хотя даже не представляю, чем ему может помешать кино. Оно с его интересами не пересекается. И, скажу по опыту, в чужой бизнес он не лезет.

– Хорошо, – Джонни кивнул. – Я сам тебя отвезу. Передай крестному отцу мою благодарность. Я бы и лично его поблагодарил, но он никогда не подходит к телефону… Почему, кстати?

Хейген пожал плечами.

– Он вообще не любит говорить по телефону. Не хочет, чтобы его голос попал на запись, даже с невинными пустяками. Дон опасается, что кто-то может смонтировать его речь так, будто он говорит что-то другое… Ну, мне так кажется. Пожалуй, его беспокоит, что однажды его подставят. И он не хочет давать такой возможности ни врагам, ни властям.

Джонни лично отвез Хейгена в аэропорт на своей машине. Том понял, что слишком плохо думал о Фонтейне раньше. Тот уже чему-то научился: вот, пожалуйста, не стал вызывать такси, сам сел за руль… Личная вежливость, всё по заветам дона. И искреннее извинение. Хейген давно знал Джонни; тот никогда не попросил бы прощения из страха. В нем был стержень. Именно поэтому Джонни вечно попадал в переделки с женщинами и боссами. А еще он был одним из немногих, кто не боится дона Корлеоне. Пожалуй, из своих знакомых Том мог сказать такое лишь про Фонтейна да Майкла. Поэтому принял извинения так же искренне, как они были даны. В ближайшие годы им с Джонни предстоит часто видеться. И тому придется пройти следующее испытание, доказав, что он не только волевой, но и умный. Ему нужно будет сделать для дона то, о чем дон никогда не попросит. Хватит ли Джонни Фонтейну ума догадаться об этом самому?

* * *

Дожидаться самолета вместе Том отказался, поэтому Джонни высадил его у аэропорта, а затем вернулся к Вирджинии. Бывшая жена удивилась, но Джонни сказал, что хочет пожить у нее, пока не придумает, как быть дальше. Слова Хейгена круто меняли его жизнь. Когда-то Джонни был крупной звездой, но к тридцати пяти – всего-то ничего – уже погас. Он не питал иллюзий по поводу себя. Даже получи он «Оскар» как лучший актер, что это ему даст? Ничего. Если голос не вернется, Джонни так и останется вторым сортом, без перспектив и влияния. Взять хоть ту девушку, что отшила его накануне: да, она была вежливой и остроумной, однако смогла бы она устоять, будь Джонни на вершине славы? Теперь, с финансовой поддержкой дона, он мог встать наравне с крупными воротилами Голливуда. Мог сделаться королем. «Черт, – усмехнулся Джонни сам себе, – я мог бы даже сам стать доном!»

Будет приятно пожить у Джинни месяцок-другой, а то и дольше. Каждый день можно гулять с дочками, приглашать кого-нибудь из друзей… Он перестанет пить и курить, начнет следить за собой. Вдруг голос вернется? В этом случае, да еще и с деньгами дона, Джонни будет непобедим. Он запросто станет кем-то вроде короля или императора древности – насколько это возможно в сегодняшней Америке. И тогда будет неважно, хороший ли у него голос и ценит ли его публика как актера. Такие империи держатся на деньгах – самом ценном, самом желанном виде власти.

Вирджиния отвела Джонни гостевую спальню, сразу же условившись, что спать вместе они не будут. Джонни, впрочем, и сам не желал повторять супружеский опыт. Хоть, конечно, сторонние критики – журналисты и киноманы – винили за распавшийся брак только Джонни, между собой бывшие муж и жена понимали, что, как ни парадоксально, Вирджиния виновата не меньше. Если не больше.

Когда Джонни Фонтейн еще был популярнейшим певцом и звездой киномюзиклов, ему и в голову не приходило оставить жену с детьми. Для этого он был слишком хорошо, по-итальянски, воспитан. Конечно же, он изменял – в полном соблазнов шоу-бизнесе это неизбежно. Несмотря на кажущуюся худобу и хрупкость, была в Джонни плотская чувственность, свойственная латиноамериканцам. И женщины неизменно дарили ему приятные сюрпризы. Бывало, встречаешься со скромной воспитанной недотрогой, а потом расстегиваешь ей бюстгальтер – и обнаруживаешь внезапно полные и сочные груди, явно контрастирующие с киношным личиком. Или, наоборот, девица развратного вида, верткая, как профессиональный баскетболист, и ведущая себя так, будто переспала с сотней парней, вдруг обнаруживает сексуальную скованность и неловкость. И того хлеще – когда после часов уламываний наконец доходит до дела, выясняется, что она вообще девственница…

В голливудском обществе над слабостью Джонни к девственницам посмеивались – мол, это старомодно и по-европейски. Ведь сколько нужно времени, чтобы развести девственницу на минет, да и вообще в постели она бревно бревном… Однако Джонни знал, как срывать юные бутоны. Нужно найти правильный подход – и боже, что может быть прекраснее, чем девушка, впервые ощутившая в себе член и получившая от этого удовольствие? Первый раз – самый сладкий. Никто так не обвивает ногами, как девица, впервые вкусившая наслаждения. И у каждой неповторимая форма бедер, размер груди, оттенок кожи: белый, черный, коричневый… Как-то в Детройте Джонни переспал с юной негритянкой – не шлюхой, а приличной девушкой, дочерью джазмена, с которым они вместе выступали, – и это был самый сладкий опыт в его жизни. Ее губы на вкус и впрямь были как теплый мед с перцем, черная кожа была гладкой и мягкой на ощупь, и вообще вся она была прекраснейшим творением Божьим. И девственницей, конечно.

А другие только и говорили, что о минетах да прочих извращениях во всех позах. Джонни вообще не понимал, в чем прелесть. Если девушка предлагала что-то эдакое, он почти не получал удовольствия. Со второй женой Фонтейн не сошелся еще и потому, что она всему остальному предпочитала позу «шесть на девять», и приходилось уламывать ее, чтобы заняться сексом по старинке. Марго часто насмехалась над старомодностью Джонни, и прошел слушок, будто он занимается любовью, как ребенок. Возможно, вчерашняя гостья отшила его и поэтому тоже… Ну и черт с ней, он ничего не потерял. Обычно сразу видно, любит девушка трахаться или нет, и лучше всего, если у нее не так много опыта. Особенно бесили те, кто начал спать с кем попало лет в двенадцать и к двадцати уже настолько потерял вкус ко всему, что превратился в машину. А что хуже всего, выглядели они, как правило, соблазнительнее и тем сбивали с толку.

Вирджиния принесла в спальню кофе с пирогом и поставила на рабочий стол. Джонни рассказал, что Хейген помогает ему оформить кредит на продюсирование. Бывшая обрадовалась: наконец Джонни вновь станет крупной фигурой. Только Джинни не представляла, каким влиянием на самом деле обладает дон Корлеоне, а потому не понимала, зачем Хейгену прилетать аж из Нью-Йорка. «Юридические тонкости», – пожал плечами Джонни.

Когда они допили кофе, он сказал Вирджинии, что ночью будет работать: делать звонки и составлять планы.

– Половина прибыли достанется девочкам, – сообщил Джонни.

Бывшая жена благодарно улыбнулась и, поцеловав его перед сном, ушла.

На столе в стеклянном блюде лежали любимые сигареты с монограммой, а рядом стоял хьюмидор[22] с тонкими черными кубинскими сигарами. Джонни откинулся на спинку кресла и принялся усердно соображать. Потом взял телефон и набрал номер автора того самого бестселлера, по которому сняли свежий фильм с его участием. Писатель был ровесником Джонни, тоже из низов, но добился литературного признания. Он приехал в Голливуд, ожидая королевского приема, а его, как и большинство писателей, макнули лицом в навоз. Как-то вечером в ресторанчике «Браун Дерби»[23] Джонни стал свидетелем унизительной сцены. Писателя свели с известной грудастой старлеткой; после ужина гарантировалось «продолжение». Однако старлетка предпочла успешному литератору вшивого комика, который всего лишь поманил ее пальцем. Писатель сразу понял, кто есть кто в голливудской иерархии. Ты можешь писать книги, которые прославляют тебя на весь мир, а девушка все равно выберет самого никчемного и бесталанного, зато актера.

Джонни позвонил автору в Нью-Йорк на домашний, чтобы поблагодарить его за отменно выписанный персонаж, и, вылив целый бочонок лести, как бы невзначай поинтересовался, как продвигается следующий роман и о чем он. Автор принялся рассказывать про особенно увлекательную главу, и Джонни, закурив сигару слушал, а потом сказал:

– Класс, буду рад прочесть, когда допишете. Пришлете мне экземпляр? Может, мы даже договоримся о правах… Я, кстати, предлагаю больше, чем Вольц.

Писатель согласился так рьяно, что Джонни окончательно уверился в своей догадке: Вольц заплатил за книгу сущие гроши. Джонни упомянул, что, вероятно, будет в Нью-Йорке сразу после праздников и не прочь поужинать в кругу друзей.

– Я знаю пару безотказных красоток, – шутливо добавил он.

Писатель рассмеялся и сказал, что придет.

Затем Фонтейн позвонил режиссеру и оператору только что снятого фильма и поблагодарил за помощь. По секрету он сообщил им, что знал о кознях Вольца, а потому вдвойне признателен за поддержку – и если он что-то может сделать в ответ, то стоит лишь позвонить.

И наконец остался самый трудный звонок – лично Джеку Вольцу. Джонни поблагодарил продюсера за возможность сняться в картине и даже сказал, что будет счастлив поработать вновь. Обычно он был прям и честен, но сейчас требовалось усыпить бдительность киноворотилы. Через несколько дней Вольц узнает о махинациях Джонни и будет вне себя от вызывающей наглости сегодняшнего звонка – именно этого и добивался Фонтейн.

Наконец он опять откинулся в кресле, попыхивая сигарой. На приставном столике стояла бутылка виски, но Джонни пообещал себе и Хейгену, что с выпивкой завяжет. Ему и курить-то не следовало. Глупость, конечно: простым отказом от вредных привычек голос едва ли вернуть. И все же, чем черт не шутит… теперь, когда у него есть шанс изменить жизнь, пригодится любая помощь.

Дом затих, бывшая жена заснула, любимые дочки тоже, и Джонни мог подумать о том ужасном времени, когда решил их бросить – и ради кого? Ради стервозной гулящей сучки, которая стала его второй женой. Впрочем, сейчас он вспоминал о ней с улыбкой – ведь во многом Марго и впрямь была хороша. Кроме того, единственное, что помогло Джонни удержаться на плаву, так это решение никогда не злиться на женщин, а точнее – решение не злиться на первую жену, дочерей, подруг, вторую жену и последовавших за ней красоток, вплоть до Шэрон Мур, которая отшила его ради возможности похвастаться, что не дала великому Джонни Фонтейну.

* * *

Джонни выступал с ансамблем, пока не стал сначала звездой радио, потом звездой музыкальных шоу и, наконец, – звездой экрана. Все это время он жил в свое удовольствие, спал с кем хотел, но не позволял женщинам вертеть собой. А потом ему вскружила голову Марго Эштон, будущая вторая жена, он совсем утратил рассудок, и началось: пошла под откос карьера, пропал голос, развалилась семья. В конце концов он потерял все.

Беда в том, что Джонни всегда был щедрым и справедливым. Первой жене при разводе он отписал имущество и сделал так, чтобы обе их дочки получали долю от каждой его записи, каждого фильма, каждого выступления. Когда Джонни был богатым и знаменитым, он ни в чем не отказывал Вирджинии, выручал ее братьев и сестер, родителей, школьных подружек и их родню. Он никогда не зазнавался и не звездился. Даже пел на свадьбах младших жениных сестер, хотя терпеть этого не мог. В общем, давал жене все, кроме власти над своей жизнью.

А когда Джонни достиг дна, когда больше не мог сниматься и петь, когда вторая жена бросила его, то он на несколько дней приехал погостить к Джинни и дочкам – точнее, приполз как-то ночью к ним на коленях, так паршиво ему было. В тот день он услышал одну из своих пластинок, и голос на ней был таким ужасным, что сначала показалось, будто звукорежиссер нарочно все испортил. А потом до Джонни дошло: вот как его голос звучит на самом деле. Он разбил мастер-копию и поклялся, что больше никогда не будет петь. Единственный раз нарушил данное себе слово, когда выступил дуэтом с Нино на свадьбе Конни Корлеоне.

Он никогда не забудет, с каким лицом Джинни выслушала рассказ о всех его несчастьях. Это выражение мелькнуло лишь на секунду, однако успело отпечататься в памяти, – выражение безумного злорадства. Тогда Джонни понял, что жена все эти годы презирала и ненавидела его. Впрочем, она тут же выказала ему сочувствие, пускай и прохладное, а Джонни притворился, будто принял его. За следующие несколько дней он навестил еще трех девушек, с которыми у него были самые долгие романы и с которыми он остался в хороших отношениях, даже временами спал по старой дружбе, а также которым всеми силами помогал, дарил подарки и работу на сотни тысяч долларов. На их лицах мелькало то же злорадство.

Именно тогда Джонни понял, что пора выбирать. Можно присоединиться к сонму других голливудских мужчин – успешных продюсеров, сценаристов, режиссеров и актеров, – кто с похотливой жестокостью охотился за красивыми женщинами. Можно нехотя раздавать деньги и услуги, всегда быть готовым к предательству и не сомневаться, что женщины оставят тебя при первой же возможности. А можно отказаться от злости на женщин и продолжать им верить.

Да, пускай они коварны и изменчивы; Джонни знал, что если откажется от любви, то часть его души умрет. Пускай женщины, которых он любил больше всего на свете, втайне желали ему краха, позора и безвестности. Пускай они никогда не были ему верны – и дело даже не в сексуальной верности. Выбора нет, остается принимать их такими, какие они есть. И Джонни продолжил их любить, дарить им подарки, скрывать боль при виде того, как они радуются его неудачам. Он прощал им, зная, что это расплата за ту свободу и женское благоволение, которыми он пользовался до сих пор. Теперь Джонни не испытывал мук совести, меняя одну на другую. Не винил себя за то, что запрещал Джинни вводить в дом нового мужчину, хотя сам возвращаться в семью отказывался. Вот главное, что он усвоил из своего падения: боль, которую он причинял женщинам, больше его не трогала.

Джонни устал и готов был лечь спать, однако в памяти всплыл тот самый дуэт с Нино Валенти. С внезапной ясностью он понял, что обрадует дона Корлеоне больше всего. Джонни снял трубку и попросил оператора соединить его с Нью-Йорком, дозвонился до Санни Корлеоне и взял номер Нино Валенти.

– Эй, Нино, не хочешь прилететь ко мне? – спросил Джонни, услышав на другом конце по обыкновению слегка пьяный голос старого приятеля. – Мне нужен надежный партнер и работник.

– Ну, даже не знаю, Джонни, – начал дурачиться Нино. – У меня хороший грузовик, много любвеобильных домохозяек на маршруте, полторы сотни в неделю чистыми… А ты что предложишь?

– Для начала – пять сотен и знакомства со звездами кино. Что скажешь? Возможно, буду звать тебя петь на свои вечеринки.

– Ага, понял… Нужно подумать. Давай я сначала переговорю со своим адвокатом, бухгалтером и напарником.

– Нино, хватит дурака валять. Ты мне нужен. Прилетай завтра же подписывать личный контракт на пятьсот долларов в неделю в течение года. Даже если ты потом уведешь одну из моих девочек и я тебя уволю, останешься как минимум с годовой зарплатой. Идет?

На том конце повисло молчание.

– Ты не шутишь, Джонни? – протрезвевшим голосом спросил Нино.

– Я совершенно серьезен. Иди в нью-йоркский офис моего агента, там тебя будет ждать билет на самолет и деньги на расходы. Я позвоню им с утра, и после обеда можешь смело заходить. Договорились? В аэропорту тебя встретят и привезут ко мне.

И снова молчание, потом Нино очень тихо и неуверенно, уже без тени алкоголя в голосе, сказал:

– Ладно, Джонни.

Фонтейн повесил трубку, разделся и лег. Так хорошо он себя не чувствовал с тех пор, как разбил ту пластинку с мастер-копией.

Глава 13

Джонни Фонтейн подсчитывал в блокноте расходы, а в просторной звукозаписывающей студии собирались музыканты – все друзья по ансамблям, с которыми Джонни когда-то начинал свою карьеру. Эдди Нилз, самый крутой эстрадный дирижер в стране, раздавал ноты и указания на словах. Несмотря на очень плотный график, он согласился взять эту запись в качестве дружеской услуги. Эдди вообще проявлял участие к Джонни, особенно когда у того пошла черная полоса.

Нино Валенти сидел за роялем и бездумно перебирал клавиши, потягивая бурбон из огромного бокала. Джонни не обращал на это внимания. Он знал, что Нино и в трезвом, и в пьяном виде поет одинаково, к тому же для сегодняшней записи особой музыкальности не требовалось.

Эдди Нилз подготовил специальные аранжировки кое-каких старых итальянских и сицилийских песен, а также переработал «певческую дуэль», которую Нино с Джонни исполняли на свадьбе Конни Корлеоне. Фонтейн задумал запись в качестве рождественского подарка обожавшему эти песни дону. Кроме того, чутье подсказывало, что у пластинки будут хорошие продажи – не миллионные, но все же. Еще это было способом помочь Нино, ведь именно этого дон наверняка хотел в обмен на свою услугу. Нино, в конце концов, тоже его крестник.

Джонни отложил блокнот на складной стул, встал и подошел к роялю.

– Эй, земляк…

Нино поднял глаза и изобразил улыбку. Вид у него был напряженно-болезненный. Джонни промял ему плечи.

– Расслабься, приятель. Хорошо справишься сегодня, и я тебя сведу с самой известной сучкой во всем Голливуде.

Нино глотнул виски:

– И кто это? Лесси[24]?

– Нет, – засмеялся Джонни, – Дианна Данн. Качество гарантирую.

Нино был впечатлен, однако не удержался и по-шутовски спросил:

– А может, все-таки Лесси?

Оркестр заиграл первую песню в попурри. Эдди Нилз хотел сначала прогнать все аранжировки, а уже потом перейти к записи. Джонни Фонтейн внимательно вслушивался, про себя отмечая, как будет исполнять каждую фразу и в каком ключе брать каждую песню. Он знал, что голоса ему надолго не хватит, но петь в основном будет Нино, а сам Джонни выступит на подпевке. Кроме «дуэльной» песни, конечно. Для нее нужно поберечь силы.

Джонни поставил Нино на ноги и подвел к микрофону. Начало песни Нино запорол, потом снова, и понемногу краснел от стыда.

– Хочешь заработать сверхурочные? – подначивал его Джонни.

– Без мандолины все как-то не так, – сказал Нино.

Джонни на мгновение задумался.

– Ну, возьми тогда в руку бокал.

Вроде сработало. Хотя между куплетами Нино прикладывался к бурбону, запись пошла бодрее. Джонни пел не напрягаясь, лишь добавляя вариации к основной мелодии, которую вел Нино. Эмоционального удовлетворения такое пение не приносило, зато Джонни сумел поразиться своей технике. Все-таки десять лет профессиональных выступлений не пропали даром.

Когда дошло до заключительного дуэта, Джонни дал своему вокалу волю, и к концу связки уже болели. Музыканты были в ударе, что большая редкость для столь прожженных ветеранов. Они не жалели инструментов и топали ногами, изображая аплодисменты. Барабанщик в заключение выдал триумфальную дробь.

Со всеми остановками, повторами и обсуждениями работа заняла добрых четыре часа. В конце Эдди Нилз подошел к Джонни и шепнул:

– Хорошо звучал, сынок. У меня есть новая песня специально под тебя. Думаю, ты справишься.

– Не льсти мне, Эдди, – Фонтейн покачал головой. – Через пару часов я не то что петь, говорить не смогу. Как думаешь, много из сегодняшнего придется дорабатывать?

Эдди задумался.

– Пусть Нино завтра приедет на студию; у него есть ошибки. Хотя я ожидал гораздо худшего. А твою партию, если мне что-то не понравится, звукооператор вытянет. Договорились?

– Договорились. Когда можно будет прослушать сведенную запись?

– Завтра вечером. У тебя?

– Да, – Джонни кивнул. – Спасибо, Эдди, и до завтра.

С Нино под руку он вышел со студии, но направился не к Джинни, а к себе домой.

Вечерело. Нино был в изрядном подпитии. Джонни погнал его принять душ и вздремнуть. В одиннадцать их ждали на крупной вечеринке.

– Мы идем в «Клуб одиноких сердец» для кинозвезд, – сообщил Джонни, когда Нино проснулся. – Там будут самые гламурные звезды экрана, за ночь с которыми миллионы мужчин отдали бы на отсечение правую руку. И все они там только за тем, чтобы найти себе трахаря. Знаешь почему? Потому что им невмоготу, а еще они уже немолоды, но, как и любой женщине, им хочется немного внимания.

– А что у тебя с голосом? – спросил Нино (Джонни говорил почти шепотом).

– Так всегда, стоит мне исполнить несколько песен. Сиплость через пару дней пройдет, а петь я не смогу еще месяц.

– Фигово, небось, – озабоченно произнес Нино.

Джонни пожал плечами.

– Нино, только, пожалуйста, не напивайся сегодня. Не хочу, чтобы эти голливудские бабы подумали, будто мой приятель не мужчина. Держи марку. И помни, все они с большими связями, а значит, смогут подыскать тебе работу. Так что не забывай про галантность, особенно если тебе перепадет.

Нино уже наливал себе виски.

– Я всегда галантен. – Он опрокинул бокал и с ухмылкой спросил: – Ты не врал насчет Дианны Данн?

– Главное, не навоображай лишнего. Все будет не так, как ты ожидаешь.

* * *

«Клуб одиноких сердец» для голливудских кинозвезд (так это сборище прозвали юные актеры, чье присутствие было обязательным) собирался каждую пятницу в шикарном особняке Роя Макэлроя, пресс-секретаря, а точнее советника по связям с общественностью в Международной кинокорпорации Вольца. Задумка принадлежала лично практичному Джеку Вольцу. Его самые кассовые дивы старели, и без специального освещения и гениального грима возраст бросался в глаза. Возникали и другие проблемы – например, пропадала физическая и эмоциональная чувствительность. Актрисы больше не могли «влюбляться» или становиться заложницами мужского внимания: этому мешала излишняя властность, воспитанная богатством, славой, былой красотой. Вольц устраивал вечеринки, чтобы несчастные женщины могли находить себе партнеров на одну ночь, которые, если справлялись хорошо, впоследствии становились постоянными любовниками и продвигались вверх по голливудской иерархии. Поскольку гулянки порой заканчивались драками или извращениями, из-за чего возникали проблемы с полицией, Вольц решил проводить вечеринки в арендованном студией доме советника по связям с общественностью, чтобы тот всегда был рядом и вовремя заминал скандалы, откупался от папарацци и полицейских и вообще держал все под контролем.

Для некоторых полных мужской силы молодых актеров студии, еще не заслуживших статуса звезды или упоминания во вступительных титрах, присутствие на пятничных вечерах было обязанностью, не всегда приятной. Дело в том, что там устраивали предпоказ свежей картины, которую выпускала студия. Официально это и служило поводом для проведения вечеринки, мол «а пойдем глянем, на что похож новый фильм такого-то и такого-то». Мероприятие сразу обретало налет профессиональности.

Молодым старлеткам посещать пятничные вечера запрещали – точнее, не советовали, но почти все понимали намек правильно.

Показ фильма начинался в полночь. Джонни с Нино приехали в одиннадцать. Их встретил Рой Макэлрой – ухоженный, с иголочки одетый и казавшийся весьма приятным человеком. По крайней мере, на первый взгляд.

– Джонни! Каким ветром?! – воскликнул он с искренним удивлением и радостью при виде Фонтейна.

– Да так, показываю земляку достопримечательности, – ответил Джонни, пожимая протянутую руку. – Знакомься: Нино.

Макэлрой поздоровался с Нино и смерил его оценивающим взглядом.

– Парня сожрут заживо, – шепнул он Джонни и провел друзей на задний двор.

Задний двор представлял собой сад с бассейном, куда выходили стеклянные двери множества просторных комнат. В саду уже толклись порядка ста человек с коктейлями в руках. Искусно поставленное освещение выгодно скрашивало лица и кожу женщин, на которых Нино подростком засматривался в темных кинозалах. Именно они были регулярными гостьями его эротических грез. Однако теперь, видя их во плоти, он будто столкнулся с жуткой подделкой. Увы, скрыть усталость тела и духа нельзя; даже божественная природа бессильна перед временем. Да, их движения и позы были все столь же обворожительны, но, как восковые фрукты, не вызывали аппетита. Нино взял два коктейля и отошел к столу, где стояла батарея бутылок. Джонни двинулся следом. Они пили вместе, пока не услышали за спиной чарующий голос Дианны Данн.

Этот голос навеки впечатался в сознание Нино, как и миллионов других мужчин. Дианна Данн получила две премии киноакадемии и была самой кассовой актрисой в истории Голливуда. В кино она обладала кошачьим обаянием, устоять перед которым не мог ни один мужчина. Однако слова, сорвавшиеся с ее уст сейчас, едва ли когда-либо звучали с экрана:

– Джонни, скотина, мне пришлось записываться к своему психоаналитику после той нашей ночи. Почему ты так и не заглянул снова?

Джонни чмокнул подставленную щеку.

– Да я месяц прийти в себя не мог. Вот, познакомься: мой земляк Нино. Крепкий итальянский парень. Может, он сумеет утолить твои аппетиты…

Дианна Данн смерила Нино холодным взглядом.

– И как ему, нравятся предпоказы?

– Думаю, он еще ни одного не видел, – засмеялся Джонни. – Почему бы тебе его не просветить?

Он оставил их наедине. Нино для храбрости залпом опрокинул бокал и попытался вести себя раскованно. Выходило с трудом. У Дианны Данн был вздернутый носик и черты классической англо саксонской красавицы. Нино видел ее в самых разных обличьях. Вдовой с детьми, безутешно рыдающей над телом мужа-летчика. Злой, оскорбленной, униженной, но сияющей достоинством, после того как негодяй Кларк Гейбл[25] воспользовался ею и бросил ради сексуальной куклы (сама Дианна Данн таких никогда не играла). Счастливой от взаимной любви и трепещущей в объятиях дорогого ей человека. И не менее полдюжины раз наблюдал, как она грациозно умирает на экране. Нино смотрел на нее, слушал ее, мечтал о ней, но даже не представлял, что же она скажет ему наедине первым делом.

– В этом городе Джонни один из немногих, у кого есть яйца. Остальные либо гомики, либо импотенты, которым не поможет и грузовик шпанской мушки, насыпанный в мошонку.

Дианна взяла Нино под руку и отвела в уголок, прочь от толпы и возможных конкуренток.

Там со светской учтивостью она попросила Нино рассказать о себе. И дураку было ясно: Дианна играет роль богатенькой дамы, которая благоволит конюху или шоферу, но в итоге либо отвергает его любовные притязания (если это Спенсер Трейси[26]), либо бросает все ради безумного желания быть с ним (если это Кларк Гейбл). Нино было все равно. Он рассказывал о том, как они с Джонни вместе росли в Нью-Йорке, как пели в местных клубах. Дианна слушала с искренним интересом, только раз как бы невзначай спросила: «А ты, случайно, не знаешь, как Джонни заставил эту скотину Вольца дать ему роль?» Нино застыл и замотал головой. Дианна развивать тему не стала.

Подошло время предпоказа. Дива теплой ладонью схватила Нино за руку и провела в одно из внутренних помещений особняка, где не было окон и стояло порядка пятидесяти двухместных диванчиков, расставленных так, чтобы вокруг каждого имелся островок относительной приватности.

Рядом с диванчиком, который они заняли, располагался столик, а на нем – ведерко со льдом, бокалы и бутылки, а также поднос с сигаретами. Нино подал даме сигарету, прикурил, а потом смешал по коктейлю. Они не разговаривали. Через несколько минут свет погас.

Нино, в принципе, ожидал чего-то развратного. Он был наслышан о легендарной голливудской распущенности. Однако не думал, что Дианна Данн так жадно набросится на его орган, не удосужившись хотя бы предупредить. Нино потягивал коктейль, но не чувствовал вкуса, и смотрел на экран, но фильма не видел. Он испытывал ни с чем не сравнимое возбуждение, хотя скорее оттого, что наяву сбывалась его подростковая фантазия.

И все же его мужское начало было оскорблено. Поэтому, когда мировая знаменитость Дианна Данн насытилась и все вытерла, Нино подчеркнуто безразлично смешал ей в темноте новый коктейль и прикурил свежую сигарету, а затем предельно расслабленно произнес:

– А фильм-то, кажется, ничего.

Женщина рядом вся подобралась. Может, ждала какого-то комплимента? Нино схватил первую попавшуюся бутылку и налил себе полный бокал. Отчего-то все эти женщины вызвали у него холодную злость. Ну их к черту! Он им что, тупой потаскун?.. Еще пятнадцать минут они с Дианной смотрели фильм молча. Нино отодвинулся, чтобы их тела не соприкасались.

– Ишь какие мы нежные, – наконец грубо прошипела дива. – Тебе ж понравилось, я что, не вижу? Разбух как баклажан.

Отпив из бокала, Нино в своей привычной манере бросил:

– Это я от природы такой. Видела бы ты его, когда я по-настоящему возбужден.

Дианна коротко рассмеялась и весь остаток показа молчала. Наконец фильм кончился, включили свет. Нино осмотрелся. В темноте вокруг, оказывается, происходила оргия, а он даже ничего не слышал. Некоторые дамы выглядели разгоряченными, глаза у них светились – видно, их ублажили от души. Народ медленно потянулся к выходу из кинозала. Дианна Данн тоже поднялась и пошла поговорить с пожилым мужчиной – известным актером, в котором Нино только сейчас, видя его вживую, признал гомика. Сам он остался на диване, задумчиво потягивая выпивку.

– Ну что, старина, как провел время? – спросил подошедший Джонни Фонтейн.

Нино усмехнулся.

– Не знаю, как-то все непривычно. Зато когда вернусь к своим, смогу сказать, что меня обслужила сама Дианна Данн.

– Попадешь к ней домой, она еще и не то устроит! – засмеялся Джонни. – Приглашала?

Нино мотнул головой.

– Я слишком увлеченно смотрел фильм.

– Приятель, соберись. – Теперь Джонни не смеялся. – Эта женщина может много чего тебе дать. Да и не ты ли раньше трахал все, что движется? Господи, некоторые твои бабы мне до сих в кошмарах являются.

Нино пьяно отмахнулся бокалом и громко произнес:

– Да, страшные, ну и что? Зато настоящие женщины.

Дианна Данн обернулась на выкрик. Нино отсалютовал коктейлем.

– Типичная деревенщина… – Джонни Фонтейн вздохнул.

– И я не изменюсь! – Нино сверкнул обаятельно-пьяной улыбкой.

Джонни видел друга насквозь. Тот вовсе не был настолько пьян, а лишь прикидывался, чтобы говорить своему новому голливудскому падроне слова, которые никогда не сказал бы на трезвую голову.

– А ты хитрый гаденыш, – добродушно произнес Джонни, обнимая Нино. – Знаешь ведь, что у тебя железобетонный контракт, и я не могу его разорвать, что бы ты ни сделал.

– Прям-таки не можешь? – с пьяным прищуром уточнил друг.

– Нет.

– Тогда иди на хрен.

Глядя на его беспечную ухмылку, Джонни аж на миг разозлился. Однако либо он несколько поумнел за последние годы, либо падение с олимпа сделало его более чутким к окружающим. Он понял, почему его детский партнер по пению так и не добился успеха и почему всячески рушил свои шансы теперь. Нино претила цена успеха и оскорбляло то, что ему все подносят на блюдечке.

Джонни взял едва переставляющего ноги Нино под руку и вывел на улицу.

– Ладно, приятель, – успокаивающе сказал он. – Будешь петь вместо меня, а я буду на тебе зарабатывать. В твою жизнь вмешиваться не стану, делай что хочешь. Слышишь, земляк? Главное – пой, потому что я больше петь не могу. Ты меня понимаешь, старина?

– О, я буду петь за тебя, Джонни. – Язык у Нино заплетался, и слова едва можно было разобрать. – Я пою лучше, чем ты сейчас. И вообще, знаешь, я всегда пел лучше.

«Ну, это уже ни в какие ворота», – подумал Фонтейн. Когда его голос был цел, да даже в юности, когда они пели дуэтом, было ясно, что Нино таких высот добиться не суждено. Друг между тем ждал ответа, пьяно покачиваясь под калифорнийской луной.

– Да иди ты, – с улыбкой сказал Джонни, и они с Нино рассмеялись, как в те добрые старые деньки, когда оба были молоды.

* * *

Узнав о покушении на дона Корлеоне, Джонни Фонтейн забеспокоился не только о здоровье крестного отца, но и о том, продолжится ли финансирование фильмов. Он хотел полететь в Нью-Йорк и лично навестить дона в больнице, однако его отговорили, сказав, что дон Корлеоне не желал бы, чтобы крестник подмочил себе репутацию. Поэтому Джонни ждал. Спустя неделю пришла весть от Тома Хейгена: финансирование будет, но только на один фильм за раз.

Нино тем временем вовсю наслаждался голливудской и калифорнийской жизнью. Он прекрасно ладил со старлетками. Джонни время от времени звал друга с собой на вечеринки, но в остальном не навязывался. Когда они обсуждали покушение, Нино сказал:

– Я как-то попросил у дона работу в его организации. Надоело крутить баранку, хотелось зашибать хорошие бабки. И знаешь, что он ответил? «У каждого человека только одна судьба, и твоя судьба, Нино, – стать артистом». Мол, никакого рэкетира из меня не выйдет. И отказал.

Джонни задумался над этими словами. Все-таки крестный отец, пожалуй, умнейший человек в мире: он сразу понял, что если Нино станет гангстером, то либо попадет в переплет, либо его убьют – просто за очередную остроту. «И все-таки как он узнал, что парню суждено стать артистом?.. Точно так же, черт побери, как и то, что однажды я помогу Нино! Каким же образом? А очень просто: оказал мне услугу, зная, что я стану искать способ отблагодарить. Конечно, напрямую он меня ни о чем не просил, но дал понять, что ему будет приятно». Джонни Фонтейн вздохнул. Крестный отец ранен, в беде, так что с «Оскаром» можно распрощаться. Без поддержки и при противодействии Вольца о награде нечего и мечтать. Только дон мог надавить на нужных людей, а теперь семье Корлеоне явно не до того. Джонни предложил свою помощь, однако Хейген четко и недвусмысленно отказал.

Подготовка к съемкам шла вовсю. Писатель, чья книга легла в основу фильма, где Фонтейн сыграл главную роль, закончил новый роман. По приглашению Джонни он прилетел в Калифорнию, чтобы обсудить экранизацию лично, без участия агентов и студий. Книга оправдала ожидания на все сто. Главному герою не нужно петь, а в сюжете много мяса, женщин и секса. Еще есть персонаж, которого будто списали с Нино: так же ведет себя, так же говорит, даже выглядит так же. Просто невероятное попадание. Нино достаточно будет выйти перед камерой и быть собой.

Джонни работал быстро. В кинопроизводстве он, как выяснилось, понимал куда больше, чем считал до этого, однако все равно нанял опытного исполнительного продюсера. Тот был у студий в черном списке и потому не мог найти работу. Джонни не стал этим пользоваться и предложил честные условия, сказав напрямик: «Я надеюсь, так ты мне сэкономишь больше денег».

Поэтому его удивило, когда исполнительный продюсер вдруг заявил, что нужно уладить проблему с профсоюзом. Цена вопроса – пятьдесят тысяч долларов. Зато никакой мороки с контрактами и сверхурочными. Джонни сперва подумал, не вступил ли продюсер в сговор, а потом сказал:

– Пришли-ка мне их представителя.

Представителем профсоюза оказался Билли Гофф.

– Мои друзья говорили мне, что все улажено, – сообщил ему Фонтейн, – и что я могу ни о чем не волноваться.

– И кто тебе это сказал? – спросил Гофф.

– Сам знаешь кто. И если он что-то говорит, значит, так оно и есть.

– Все переменилось. Твой друг сейчас в беде, и до крайнего Запада его влияние уже не доходит.

– Ладно, поговорим через пару дней.

– Конечно, Джонни, – Гофф улыбнулся. – Только знай: звонок в Нью-Йорк тебе не поможет.

И все-таки помог. Джонни дозвонился до Тома Хейгена, и тот велел ни в коем случае не платить.

– Твой крестный очень разозлится, если ты дашь паршивцу хоть цент. Это подорвет авторитет дона, чего допускать сейчас никак нельзя.

– Можно мне поговорить с доном? – попросил Джонни. – Ну или сам с ним поговори… Мне нужно приступать к съемкам.

– Сейчас никто не может поговорить с доном, – отрезал Хейген. – Он очень плох. Я спрошу совета у Санни, но решение приму сам. Главное, не плати этому умнику ни цента. Если что-то изменится, дам тебе знать.

Джонни в сердцах бросил трубку. Проблемы с профсоюзом взвинчивали стоимость съемок, а то и вовсе их срывали. Он даже подумывал по-тихому отстегнуть Гоффу его полсотни тысяч. Все-таки одно дело, когда тебе указывает дон, и совсем другое – когда Хейген. Однако в итоге Джонни решил повременить – и тем сэкономил пятьдесят тысяч долларов.

Два дня спустя труп Гоффа нашли у него дома в Глендейле. Больше о профсоюзных волнениях никто не заикался. Убийство потрясло Джонни: впервые длинная рука дона нанесла смертельный удар буквально на его глазах.

* * *

Проходили недели и месяцы, и Фонтейн с головой ушел в работу: дорабатывал сценарий, подбирал актеров, договаривался о съемках. За всеми этими заботами думать о голосе и неспособности петь было некогда. А потом объявили номинантов на «Оскар». Джонни оказался в списке, но его не попросили исполнить ни одну из песен, претендующих на звание лучшей. Это очень расстраивало, ведь церемония транслируется на всю страну. Тем не менее он отмахнулся от обиды и продолжил работать. Теперь, когда крестный отец не при делах, о премии можно было забыть, хотя и номинация кое-что да значила.

Сборник итальянских песен, который они записали с Нино, продавался гораздо лучше, чем любая из его последних сольных пластинок. Впрочем, Джонни понимал, что это был скорее успех Нино, а сам он профессионально петь уже никогда не сможет.

По пятницам Джонни ужинал с бывшей женой и дочками. Как бы ни одолевали дела, он ни разу не изменил своему обещанию. Однако с Вирджинией они не спали. Тем временем Марго выбила себе мексиканский развод[27], и Джонни снова стал холостяком. Как ни странно, он не побежал сразу же трахаться со старлетками, которые, похоже, только того и ждали. Он считал это ниже своего достоинства. Хотя то, что ни одна из нынешних звезд не проявила к нему внимания, задевало. Впрочем, работа его полностью удовлетворяла. Почти каждую ночь Джонни возвращался домой один, ставил свои старые пластинки и выпивал, вполголоса подпевая несколько тактов. Все-таки он был хорош, чертовски хорош! Он даже не осознавал, до какой степени хорош. И дело вовсе не в особенном голосе, который мог достаться кому угодно, а в том, что он был настоящим певцом и получал удовольствие от пения. И как ужасно наконец осознать это, когда ты напрочь испортил себе голос выпивкой, курением и беспорядочными связями…

Порой в гости заходил Нино, и они слушали пластинки вместе.

– Вот, слышишь, итальяшка? – с укоризной говорил Джонни. – Ты ни за что в жизни так не спел бы.

– Нет, – Нино качал головой. – И ни за что не спою.

В голосе и улыбке его свозило какое-то особенное сочувствие, словно друг знал, о чем тоскует Джонни.

Церемонию вручения наград киноакадемии назначили за неделю до начала съемок нового фильма. Джонни позвал Нино, но тот отказался.

– Дружище, я ни разу тебя ни о чем не просил, – настаивал Фонтейн. – Пожалуйста, ради меня. Пускай хоть кто-то искренне расстроится, что я не победил.

– Хорошо, старина, пойду, – в конце концов согласился Нино и, помолчав, добавил: – Не выиграешь, ну и хрен с ним. Просто напейся до беспамятства, а я о тебе позабочусь. Сам даже капли в рот не возьму. Как, достаточно по-дружески?

– Более чем.

И в вечер церемонии Нино слово сдержал. Он пришел к Джонни трезвый как стеклышко, и они вместе отправились в кинотеатр, где проходило вручение. Нино недоумевал, почему Джонни не пригласил на фуршет ни одну из своих подружек или бывших жен. Джинни, например. Разве она не стала бы за него болеть? Вечер обещал быть тоскливым, и Нино уже жалел, что запретил себе даже одну рюмашку.

С точки зрения Нино Валенти, вся церемония вручения «Оскаров» была скука смертная, пока не объявили победителя в номинации на лучшую мужскую роль. Когда ведущий произнес: «Джонни Фонтейн», Нино подскочил с места и стал аплодировать. Джонни протянул другу руку, тот пожал ее. Конечно, делить такие моменты нужно с близким человеком, и Нино невыносимо печалило, что в минуту славы рядом с Джонни не оказалось никого получше.

А дальше последовал форменный кошмар. Картина Джека Вольца взяла все главные награды, поэтому на студийном фуршете было не протолкнуться от газетчиков и прихлебателей, как мужчин, так и женщин. Нино сдержал обещание оставаться трезвым и присматривать за Джонни, однако тот пил все больше и больше, а женщины то и дело норовили утащить его в спальню на «поболтать».

Такое же навязчивое внимание испытывала актриса, получившая премию за лучшую женскую роль, но она держалась бодрее и даже, кажется, получала удовольствие. Единственным из мужчин, кто к ней не подошел, был Нино.

Наконец кого-то осенила «гениальная» идея: почему бы двум звездам не совокупиться на глазах у гостей? Лучшую актрису раздели, затем женщины начали снимать одежду с Джонни Фонтейна. Тогда Нино – единственный трезвый человек на всем празднике – подхватил полураздетого Джонни, закинул на плечо и, расталкивая других гостей, донес до машины. Сидя за рулем, он думал, что если это – успех, то не нужно ему такого успеха.

Книга третья

Глава 14

Настоящим мужчиной дон стал уже в двенадцать лет. Невысокий, смуглый, худощавый, он жил в богом забытой мавританского вида деревушке Корлеоне на Сицилии. Его настоящая фамилия была Андолини. Однако, когда чужие люди, убившие отца, пришли за Вито, мать отправила мальчика к друзьям в Америку. Ступив на новую землю, Вито взял себе фамилию Корлеоне, чтобы сохранить связь с родиной, – чуть ли не единственный сентиментальный жест в его жизни.

В начале века мафия была второй властью на Сицилии, причем куда более реальной, чем официальное правительство в Риме. Отец Вито поссорился с соседом, а тот обратился за помощью к мафии. Отец не стал поддаваться на угрозы и в публичной драке убил главаря. Через неделю его самого нашли расстрелянным из обрезов‑лупар. Спустя месяц после похорон мафиози стали разыскивать юного Вито, решив, что мальчик уже почти взрослый, а значит, попытается отомстить. Двенадцатилетнего Вито укрыли у родственников и переправили в Америку. Там он поселился у семьи Аббандандо, чей сын Дженко впоследствии стал его консильери.

Молодой Вито работал в бакалее Аббандандо на Девятой авеню в Адской Кухне Нью-Йорка. В восемнадцать он женился на итальянке, недавно приехавшей с Сицилии. Той было всего шестнадцать, но она хорошо готовила и отлично управлялась по дому. Молодые поселились в съемной квартире на Десятой авеню, возле 35‑й улицы, в паре кварталов от магазина, где работал Вито. Через два года у них родился первый ребенок – Сантино, которого за преданность отцу все друзья звали Санни, то есть сыночек.

В том же районе жил человек по фамилии Фануччи: крепкий, сурового вида итальянец, ходивший в светлых дорогих костюмах и кремового цвета фетровой шляпе. Поговаривали, что он член «Черной руки» – мафиозной группировки, которая силой вымогала деньги у простых людей и лавочников. Однако поскольку почти все жители района могли за себя постоять, угрозы Фануччи действовали только на стариков, у которых не было защитников мужского пола. Некоторые лавочники соглашались платить небольшие деньги, просто чтобы не заморачиваться. Однако Фануччи также наживался на других преступниках, которые нелегально продавали лотерейные билеты или открывали дома игорные притоны. В числе приплачивающих Фануччи был и бакалейщик Аббандандо. Юного Дженко это не устраивало; он даже обещал отцу решить проблему. Отец запретил. Вито Корлеоне все видел, но не вмешивался, так как его это не касалось.

Как-то раз Фануччи прижали трое молодых людей: вспороли ему горло от уха до уха, но не насмерть, а чтобы запугать. Крови было много. Вито видел, как Фануччи спасается бегством от троицы, а вся шея у него в чем-то красном. Навсегда запомнилось, как тот держит свою кремовую шляпу под подбородком: то ли чтобы кровь не запачкала костюм, то ли чтобы не оставлять за собой позорный след.

Нападение не положило конец безобразиям Фануччи, вовсе даже наоборот. Молодые люди хотели лишь проучить его, чтобы перестал наживаться на соотечественниках. А вот Фануччи оказался способен на убийство. Спустя несколько недель того, кто его порезал, нашли застреленным, а родители двух других парней заплатили бандиту отступные, чтобы спасти сыновей. После этого случая Фануччи стал брать больше и заимел долю во всех окрестных игорных заведениях. Вито Корлеоне, впрочем, сразу же выбросил эту историю из головы, ведь она его не касалась.

Во время Первой мировой, когда импорт оливкового масла почти сошел на нет, Фануччи также стал совладельцем бакалеи Аббандандо, поскольку нашел способ доставать не только масло, но и настоящие итальянские сыры, ветчину и салями. А потом он устроил в лавку своего племянника, и Вито Корлеоне остался без работы.

У него как раз родился второй сын, Фредерико, а значит, приходилось кормить уже четыре рта. До сих пор Вито вел себя тише воды ниже травы и держал свои мысли при себе. Сын владельца бакалеи, Дженко Аббандандо, был его ближайшим другом. Удивив обоих, Вито высказал другу недовольство поступком Аббандандо-старшего. Дженко, не находя себе места от стыда, поклялся, что не даст Вито пропасть с голоду. Он, Дженко, будет воровать еду из магазинных запасов и отдавать другу. Это предложение Вито жестко отверг, поскольку негоже сыну красть у отца.

Однако у Вито теперь имелся зуб на грозного Фануччи. Своей злости он, впрочем, никак не показывал. Он выжидал. Несколько месяцев Вито трудился на железной дороге, а после войны с работой стало совсем туго. Приходилось перебиваться случайными подработками, иногда всего по нескольку дней за месяц. Кроме того, большинство прорабов были ирландцы или американцы и крыли работников на чем свет стоит. Вито сносил оскорбления с каменным лицом, делая вид, будто не понимает, хотя по-английски говорил прекрасно, пусть и с акцентом.

Однажды вечером Вито ужинал с семьей, и вдруг в окно, которое выходило в вентиляционный колодец между их домом и соседним, что-то стукнуло. Вито отодвинул штору и с удивлением увидел в окне напротив своего ровесника Питера Клеменцу. В вытянутой руке тот держал белый тряпичный сверток.

– Paisan, слушай сюда. Можешь спрятать у себя, а я потом заберу?

Вито без лишних слов взял сверток. По лицу Клеменцы было видно, что дело срочное и серьезное. У земляка проблемы, и Вито инстинктивно решил помочь. Когда у себя на кухне он развернул ткань, то обнаружил в ней пять свежесмазанных пистолетов. Вито спрятал пропитанный маслом сверток в платяном шкафу. Чуть позже он узнал, что Клеменцу забрали полицейские. Видно, они ломились к нему в дверь как раз тогда, когда он передавал оружие.

Вито ничего никому не сказал. Его жена тоже держала язык за зубами, даже сплетничая с подругами, боясь, как бы мужа не посадили. А через два дня Питера Клеменцу отпустили, и он как ни в чем не бывало поинтересовался у Вито:

– Ну что, мое добро еще у тебя?

Вито молча кивнул. Он вообще был не особо разговорчив. Привел Клеменцу к себе, налил ему вина и пошел доставать сверток из гардероба.

Гость с добродушным лицом пил вино, при этом настороженно следя за хозяином.

– Внутрь заглядывал?

– Я не сую нос в то, что меня не касается, – ровным голосом произнес Вито.

Остаток вечера они пили вино и приятно болтали. Клеменца оказался хорошим рассказчиком, а Вито Корлеоне – слушателем. Так они стали дружить.

Еще через несколько дней Клеменца спросил у жены Вито, не нужен ли ей в гостиную хороший ковер. Надо только помочь его донести.

Клеменца привел Вито в дом с двумя мраморными колоннами и белым мраморным крыльцом. Достал ключ и открыл дверь, за которой оказалась роскошно обставленная квартира.

– Помогай скатывать, – сказал он.

Ковер был дорогой, из красной шерсти. Вито Корлеоне поразился щедрости приятеля. Вдвоем они скатали ковер, затем, взявшись с двух концов, поволокли рулон к выходу.

В это мгновение зазвонил дверной звонок. Клеменца тут же бросил ковер и подошел к окну. Слегка отодвинув занавеску, он выглянул наружу и достал из-под пиджака пистолет. Только теперь до Вито Корлеоне дошло, что ковер они воруют.

В дверь снова позвонили. Вито тоже подошел к окну. На крыльце стоял полицейский. Подождав немного, тот позвонил в третий раз, затем пожал плечами, развернулся и ушел.

Клеменца довольно выдохнул и со словами «ну всё, пошли», подобрал свой конец ковра; Вито схватился с другой стороны. Полицейский только-только завернул за угол, а парочка уже выволакивала ковер из-за тяжелой дубовой двери на улицу. Через полчаса они резали ковер, чтобы влез в гостиную. Остатков даже хватило на спальню. Клеменца был опытным разнорабочим, и в карманах просторного, не по размеру пиджака (уже тогда он носил свободную одежду, хотя еще не растолстел) у него нашлись все нужные инструменты.

Время шло, а жизнь лучше не становилась. Дорогой ковер на хлеб не намажешь и на ужин не подашь. Работы нет и не предвидится – хоть ложись да помирай. Раздумывая, как быть, Вито все-таки принял несколько пакетов с едой от Дженко. Наконец к нему подошли Клеменца и Тессио – еще один лихой парень из местных. Они сказали, что уважают Вито и видят, в каком он положении. Почему бы ему не войти в их шайку, которая промышляет похищением грузовиков с шелковыми платьями, что ходят с фабрики на Тридцать первой? Риска никакого. Водители – простые разумные работяги, настоящие ангелочки: при виде пушки тут же ложатся на асфальт, а похитители тем временем угоняют грузовик. Товар разгружают на складе у знакомого, часть продают оптовикам, часть задешево сбывают в итальянских райончиках: Артур-авеню в Бронксе, Малберри-стрит и Челси на Манхэттене. Покупатели в основном бедные семьи, чьи дочери никогда не смогли бы себе позволить столь роскошные наряды. Клеменца с Тессио выбрали Вито, потому что он развозил доставку из бакалеи Аббандандо. В 1919 году опытные водители были на вес золота.

От безысходности Вито Корлеоне принял предложение. Решающим доводом стало то, что его доля составит не меньше тысячи долларов. Однако партнеры казались чересчур нетерпеливыми, план – слишком топорным, а сбыт награбленного – неэффективным. Вито не любил, когда что-то делается тяп-ляп. Зато он не сомневался, что его не кинут. Пухлый Пит Клеменца внушал доверие, а тощий мрачный Тессио вселял уверенность.

Работу сделали без шума и пыли. К своему удивлению, Вито Корлеоне даже не вздрогнул, когда его товарищи достали оружие и заставили водителя вылезти из грузовика. Спокойствие Клеменцы и Тессио его также впечатлило. Они не зарывались, добродушно подтрунивали над водителем и сказали, что с ним приятно иметь дело и что пришлют его жене пару платьев. Поскольку Вито считал глупым ходить и продавать платья самому, он отдал свою долю товара скупщику и выручил всего семьсот долларов. Для 1919 года это была внушительная сумма.

На следующий день Вито Корлеоне остановил человек в светлом костюме и кремовой шляпе. Фануччи выглядел сурово и даже не скрывал шрам, белым росчерком протянувшийся от уха до уха. У него были густые черные брови и грубые черты лица, которые, если их носитель улыбался, даже могли показаться дружелюбными.

– Здравствуй, юноша, – произнес он с сильным сицилийским акцентом. – Тут прошел слушок, будто ты и твои дружки разбогатели. Вот только вы кое-кого обделили, вам не кажется? Это ведь мой район, а значит, я тоже должен промочить клювик.

Последние слова он произнес по-итальянски: «Fari vagnari a pizzu». Pizzu – это клюв любой мелкой пташки вроде канарейки, а сама фраза на жаргоне мафии означала «поделиться добычей».

Вито Корлеоне привычно промолчал. Нет, смысл он понял сразу, однако ждал четкого требования.

Фануччи сверкнул золотыми зубами; шрам под подбородком туго натянулся. Бандит утер лицо платком, расстегнул пуговицу пиджака и взмахнул полой, будто бы охладиться, а на самом деле, чтобы показать пистолет за поясом просторных брюк.

– Что за молодежь пошла, – произнес он со вздохом. – Никакого уважения к серьезным людям. Гони пятьсот долларов, и я забуду про оскорбление.

Вито Корлеоне улыбнулся в ответ; хоть на его руках не было крови, от этой улыбки почему-то пробирала дрожь.

– Иначе тебя найдет полиция, – не сразу продолжил Фануччи. – Жена и дети потеряют кормильца и будут опозорены. Конечно, если мне соврали насчет твоих доходов, я возьму немного, но не меньше трех сотен. И не пытайся меня надуть.

Наконец Вито заговорил – рассудительно, без злости и очень даже вежливо, как подобает обращаться к старшему уважаемому человеку вроде Фануччи:

– Моя доля у друзей. Мне нужно сначала пойти к ним.

Бандит поверил.

– Тогда передай им, что и они должны дать мне промочить клювик. Не бойся, мы с Клеменцей хорошо друг друга знаем, – добавил он доверительно, – так что он в курсе. Слушайся его, у парня больше опыта в этих делах.

– Да-да, конечно, – пробормотал Вито, стараясь выглядеть смущенным. – Сами видите, я еще совсем новичок. Спасибо за совет. Вы мне прямо как крестный отец.

– А ты правильный малый, – впечатлился Фануччи и обхватил руку Вито своими волосатыми ладонями. – Уважаешь старших. Приятно видеть такое в молодежи. В следующий раз сначала поговорите со мной. Может, чем смогу помочь в ваших начинаниях…

Впоследствии Вито Корлеоне понял, что повести себя с Фануччи тактично ему подсказала смерть отца от рук мафии. Отец был слишком горяч там, где требовалось спокойствие. Однако в ту минуту Вито переполнял ледяной гнев: этот человек хотел отнять деньги, ради которых он, Вито, рисковал свободой. Он не боялся. Более того, думал, что Фануччи – кретин. Насколько можно было судить, Клеменца скорее расстанется с жизнью, чем хоть с центом из заработанного. Он был готов даже убить полицейского, помешай тот им украсть ковер! Да и тощий Тессио напоминал кобру перед броском.

А тем же вечером у Клеменцы, в его квартире через колодец, Вито Корлеоне получил еще один урок на поприще, которое понемногу начинал осваивать. Клеменца сперва ругался, Тессио хмурился, но потом оба принялись рассуждать, удовлетворится ли Фануччи двумя сотнями. Тессио считал, что да; Клеменца был категорически не согласен.

– Нет, этот ублюдок со шрамом наверняка узнал у оптовика, сколько мы выручили. Он не уступит. Придется заплатить.

Вито был поражен, хотя всем видом старался этого не показать.

– Почему? Что он сделает нам троим? Мы сильнее, у нас оружие. С чего вдруг мы должны отдавать заработанное?

– У Фануччи есть друзья, просто звери, – принялся объяснять Клеменца. – А еще у него связи в полиции. Он предложил делиться с ним планами, чтобы сдать нас легавым и быть у них на хорошем счету. Так он работает. К тому же сам Маранцалла отдал эту территорию ему.

Фамилия гангстера Маранцаллы часто мелькала в газетах. Его считали главарем преступной группировки, промышляющей вымогательством, вооруженными ограблениями и игорным бизнесом.

Клеменца разлил друзьям вино собственного изготовления. Его жена, молодая итальянка, нарезав хлеба и салями и поставив на стол оливки, взяла стул и спустилась во двор к подружкам. Она приехала в страну всего несколько лет назад и по-английски пока не говорила.

Вито Корлеоне пил вино и думал. Никогда еще он не применял свой ум таким образом и удивился, насколько ясно мыслит. Он вспомнил все, что знал о Фануччи. Вспомнил день, когда тот бежал по улице со вспоротым горлом, ловя шляпой кровь. Вспомнил убийство парня, который порезал Фануччи, и как двое других избежали мести, потому что их родители заплатили отступные. И вдруг Вито со всей ясностью осознал, что никаких связей у Фануччи нет и быть не может. Такие люди не информируют полицию. Не отказываются от мести за деньги. Настоящий мафиозо убил бы двух других. А Фануччи – нет. Ему повезло, что он убил первого; до остальных он просто не добрался бы, поэтому и взял деньги. Дань ему платили только те лавочники и владельцы притонов в многоквартирных домах, которых Фануччи был в состоянии запугать своим личным напором. Вито Корлеоне знал как минимум одного лотерейщика, который дал бандиту от ворот поворот, и ничего плохого с ним не произошло.

Выходит, Фануччи работал в одиночку. Если ему кто-то и помогал, то лишь за долю от навара. А значит, Вито Корлеоне предстояло здесь и сейчас решить, что он будет делать дальше со своей жизнью.

Именно тогда родилась фраза, которую он впоследствии часто повторял: у каждого человека только одна судьба. Он мог заплатить Фануччи, устроиться помощником в какую-нибудь бакалею, а через несколько лет, если повезет, обзавестись и собственным магазинчиком. Однако судьба решила сделать Вито Корлеоне доном и, чтобы подтолкнуть его на этот путь, свела с Фануччи.

– Если вы не против, то дайте мне по двести долларов, – осторожно сказал Вито, когда они распили бутылку вина на троих. – Гарантирую, Фануччи согласится взять эту сумму. А дальше предоставьте дело мне, я все устрою наилучшим для нас образом.

Во взгляде Клеменцы мелькнуло недоверие.

– Я никогда не обманываю тех, кого считаю другом, – холодно сказал Вито. – Завтра сами поговорите с Фануччи, пусть потребует у вас денег, но не платите и ни в коем случае не спорьте. Скажите, что денег с собой у вас нет и что вы передадите их через меня. Пусть думает, что мы готовы заплатить. Не торгуйтесь, это моя забота. Если он и правда так опасен, как ты говоришь, Пит, то не стоит его злить.

На том и порешили. На следующий день Клеменца поговорил с Фануччи и убедился, что Вито все не выдумал. Потом он пришел к Вито и отдал ему двести долларов.

– Фануччи сказал триста, и ни центом меньше, – с подозрением произнес Пит. – Как ты с ним сторгуешься на двести?

– Не забивай себе голову. Просто помни, что я оказал тебе услугу.

Чуть позже пришел Тессио. Он был рассудительнее и проницательнее Клеменцы, но не обладал такой напористостью. Он чувствовал какой-то подвох, и это его тревожило.

– Осторожнее с этим «черноручником», он скользкий, как священник, – предостерег Тессио. – Хочешь, чтобы я был свидетелем, когда будешь отдавать ему деньги?

Вито Корлеоне коротко мотнул головой и добавил:

– Передай Фануччи, пусть приходит в девять вечера ко мне. Выпьем вина, потолкуем, и я уговорю его согласиться на меньшую сумму.

Тессио вздохнул:

– Бесполезно. Фануччи никогда не отступается.

– Я с ним договорюсь.

В будущем эти его слова станут общеизвестными. Если дон просит соперника сесть и поговорить, каждый понимает, что это последняя попытка решить вопрос без крови и убийств. Так кобра предупреждающе шипит перед смертоносным броском.

Вито Корлеоне велел жене после ужина вывести Санни и Фредо на улицу, сесть у подъезда и ни под каким предлогом не пускать детей обратно, пока он не скажет. У него личное дело с Фануччи, и мешать ему нельзя.

Увидев на лице жены испуг, Вито разозлился.

– Ты думаешь, у тебя муж идиот? – не повышая голоса спросил он.

Она не ответила – боялась, но не Фануччи, а мужа. Он менялся прямо у нее на глазах, час от часу приобретая все более зловещую ауру. Вито всегда был тихим, неразговорчивым и рассудительным, что для молодого сицилийца нетипично. Теперь же из-под безобидной раскраски проступало нечто новое. Да, он поздно начал идти к своей судьбе – только в двадцать пять, – но первый его шаг был столь же грандиозным, как и весь последующий путь.

Вито Корлеоне решил убить Фануччи. Так он выручал целых семьсот долларов: триста, что он сам должен был отдать гангстеру «Черной руки», и еще по двести с Тессио и Клеменцы. Живой Фануччи семисот долларов явно не стоил. Даже если б самому Вито понадобилась срочная операция, он не стал бы платить хирургу такую сумму. Фануччи ничего доброго для Вито не сделал, они не были кровными родственниками, не были друзьями. Так какое право он имеет требовать эти семьсот долларов?

Отсюда неизбежно вытекало, что раз Фануччи хочет отобрать деньги силой, то его придется убить. Без такого человека мир станет только лучше.

Следовало, конечно, кое-что учесть. У Фануччи и правда могли найтись могущественные друзья, которые пожелали бы за него отомстить. Да и сам Фануччи опасен; убить его не так-то просто. Нельзя забывать и про полицию, и про электрический стул. Однако угроза смерти преследовала Вито Корлеоне с того самого дня, как убили его отца. В двенадцать лет он, спасаясь от расправы, был вынужден переплыть через океан в чужую страну и взять чужую фамилию. Годы молчаливого созерцания убедили его, что он умнее и храбрее большинства мужчин, просто не было удобного случая это доказать.

И все же шаг навстречу судьбе дался непросто. Вито собрал семьсот долларов в одну пачку и положил ее в карман брюк. Правда, в левый. В правый он сунул пистолет, который ему дал Клеменца еще перед налетом на грузовик с одеждой.

Фануччи пришел в девять вечера, как и условились. Вито Корлеоне поставил на стол кувшин домашнего вина, который дал ему Клеменца.

Бандит положил шляпу рядом с кувшином, ослабил шейный платок с ярким цветочным узоров, скрывавшим пятна от томатного соуса. Стоял жаркий летний вечер, газовые фонари еле светили. В квартире было тихо. Но Вито Корлеоне не чувствовал жары, внутри у него все клокотало. В знак чистоты своих намерений он передал деньги Фануччи, тот пересчитал и убрал пачку в широкий кожаный бумажник.

– Ты должен мне еще двести, – ровным голосом сказал он, отпивая вино.

– Не было работы, – в тон ему ответил Вито. – Пожалуйста, дайте мне пару недель отсрочки.

Это был риск, но риск допустимый. Бо́льшую часть денег Фануччи получил, так что подождет. А потом его можно убедить подождать еще…

– А ты смышленый малый, – усмехнулся бандит. – Как это я раньше тебя не замечал? Тихий, а сам себе на уме… Я могу подыскать тебе прибыльную работенку.

Вито Корлеоне вежливо кивнул, изображая интерес, и налил собеседнику вина. Однако Фануччи отчего-то передумал развивать мысль, поднялся и пожал Вито руку.

– Спокойной ночи, молодой человек. Без обид, да? Если могу чем-то помочь, дай знать. Ты сегодня показал себя молодцом.

Вито позволил Фануччи спуститься по лестнице и выйти из здания. На улице было полно свидетелей, которые подтвердят, что от Корлеоне бандит вышел живым. Вито наблюдал за Фануччи из окна: тот повернул на Одиннадцатую авеню – значит, направляется домой, возможно, чтобы спрятать деньги. Или выложить пистолет. Вито Корлеоне вышел из квартиры и побежал на крышу. Преодолев несколько домов, он спустился по пожарной лестнице пустующего фабричного здания и попал на задний двор. Выбив дверь черного хода, прошел здание насквозь. Через дорогу располагался дом, в котором квартировал Фануччи.

Жилые кварталы тянулись на запад только до Десятой авеню. Одиннадцатую и далее, до самой реки Гудзон, в основном занимали склады и производственные помещения, которые сдавались фирмам, желавшим где-то хранить сырье и товары, поступающие по Нью-Йоркской центральной железной дороге. Дом Фануччи был одним из немногих, которые еще остались в этой промышленной зоне. В нем главным образом проживали бессемейные железнодорожники, складские рабочие да самые дешевые проститутки. Эти люди не сидели, сплетничая, во дворе, как добропорядочные итальянцы, а пропивали деньги в пивных. Так что Вито Корлеоне без опаски пересек пустынную Одиннадцатую авеню и проник в дом Фануччи. Там достал пистолет, из которого никогда не стрелял, и затаился в темной прихожей.

Он наблюдал за улицей через стеклянную дверь, зная, что Фануччи придет со стороны Десятой авеню. Клеменца показывал, как снять пистолет с предохранителя, и Вито сделал несколько выстрелов вхолостую. Однако на Сицилии он еще девятилетним ребенком ходил с отцом на охоту, а потому умел стрелять из тяжелого обреза, называвшегося лупарой. Именно из-за этого умения убийцы отца захотели избавиться от мальчика.

Наконец Вито увидел светлый силуэт: Фануччи переходил улицу. Сделав шаг назад, Корлеоне вжался во внутреннюю дверь, что вела к лестнице, и выставил пистолет перед собой, готовясь стрелять. Между ним и крыльцом была всего пара шагов.

Входная дверь распахнулась, и в проеме возник Фануччи – крупный, белый, пахнущий алкоголем. Вито Корлеоне выстрелил.

Из-за открытой двери часть выстрела была слышна на улице; остальной грохот растворился в здании. Фануччи ухватился за дверной косяк и другой рукой полез за оружием. В спешке он оторвал пуговицы на пиджаке. Из-под распахнувшейся полы показалась рукоять пистолета и красная паутинка на животе.

Очень сосредоточенно, будто целясь иглой в вену, Вито Корлеоне выстрелил в паутинку второй раз.

Фануччи рухнул на колени, подпирая собой дверь. Он издал стон боли, хриплый и сдавленный, отчего-то звучавший комично. Вито насчитал еще три стона, а потом приставил ствол к потной, сальной щеке Фануччи и прострелил ему череп. Не прошло и пяти секунд, как тело бандита неподвижной грудой застыло в дверном проеме.

Очень аккуратно Вито достал у мертвеца из кармана пиджака бумажник и убрал к себе. Затем перешел через дорогу в фабричное помещение, через него во двор, а оттуда по пожарной лестнице – на крышу, где позволил себе оглянуться. Тело Фануччи все еще лежало на входе; шевеления вокруг не было. Зажглись окна на этажах выше, кто-то выглянул на улицу. Однако поскольку Вито не мог разглядеть лица в темноте, его тоже не разглядят. Да и едва ли кто-то из жильцов побежит в полицию – еще, чего доброго, начнут допрашивать и подозревать. Нет, все запрутся и сделают вид, будто ничего не слышали. Фануччи пролежит на пороге до утра, или пока на него не наткнется во время обхода патрульный.

Можно было не торопиться. Вито по крышам вернулся к чердаку своего дома и спустился к себе. Вошел, запер дверь. Вывернул взятый у мертвеца бумажник. Помимо его семи сотен долларов, там было лишь несколько однодолларовых купюр и одна пятерка. Еще в кармашке лежала старая золотая пятидолларовая монета – вероятно, на счастье. Если Фануччи и был богатым гангстером, то явно не носил деньги с собой. Это подтвердило кое-какие подозрения Вито.

Он знал, что должен избавиться и от бумажника, и от пистолета (даже тогда ему хватило ума не брать монету). Поэтому снова выбрался на крышу и преодолел несколько домов, там выкинул бумажник в вентиляционный колодец, потом выбросил патроны и попытался сломать пистолет о край крыши. Ствол, как назло, оказался крепким. Тогда Вито перехватил оружие рукоятью вперед и ударил ею об трубу. Рукоять раскололась надвое. Еще удар – и пистолет разделился на две части. Каждую Вито выбросил в разные колодцы. Те беззвучно упали в мягкую гору мусора с высоты пять этажей. Наутро там вырастет еще целый слой отходов, и, если повезет, никто никогда ничего не найдет.

Вито вернулся домой. Боясь, как бы на одежду не попала кровь, он слегка трясущимися руками разделся и кинул вещи в женино металлическое корыто, где замочил со щелоком и хозяйственным мылом, а затем взял стиральную доску и принялся тереть над раковиной. Потом тем же щелоком и мылом вымыл корыто и раковину, нашел в углу спальни стопку белья и смешал чистую одежду со старой. Наконец, надев свежую рубашку и брюки, спустился к жене и детям во двор.

Все эти предосторожности оказались излишними. Наутро полицейские нашли труп, но к Вито Корлеоне никто не пришел. Сказать по правде, он был поражен, что про визит Фануччи к нему в день убийства так и не узнали. Тщательно спланированное и организованное алиби не пригодилось. Позднее до Вито дошли сведения, что полиция была рада гибели Фануччи и не горела желанием разыскивать убийц. Все списали на очередную бандитскую расправу и немного потрясли местных рэкетиров и вымогателей. Поскольку Вито был чист перед законом, на него никто и не подумал.

Но обхитрить полицию – одно, а партнеров – совсем другое. Целых три недели Клеменца с Тессио избегали Вито, а потом как-то вечером нагрянули в гости. Они держались подчеркнуто уважительно. Вито Корлеоне вежливо пригласил их войти и разлил вина.

Клеменца заговорил первым.

– Лавки на Девятой авеню, игорные притоны и лотерейщики уже давно никому не платят, – тихо произнес он.

Вито внимательно посмотрел на обоих, но промолчал.

– Мы могли бы занять место Фануччи, – сказал тогда Тессио. – Кто платил ему, будет платить нам.

– При чем тут я? – Вито развел руками. – Меня это не интересует.

Клеменца рассмеялся. Даже в молодости, когда он еще не отрастил брюхо, смех у него был как у толстяка.

– А как там пушка, что я дал тебе перед налетом на грузовик с платьями? Раз она тебе больше не нужна, может, вернешь?

Нарочито медленно Вито извлек из кармана брюк пачку денег и отсчитал пять десяток.

– Я ее сразу выбросил, – сказал он с улыбкой. – Вот, возьми за нее. Хватит?

Тогда Вито Корлеоне еще не знал, как действует на окружающих его улыбка. В ней не было ничего угрожающего, но пробирала она до костей. Вито улыбался, как бы посмеиваясь лишь ему одному понятной шутке. Однако поскольку улыбался он только в ситуациях, когда остальным было не до смеха, поскольку глаза у него при этом оставались серьезными и поскольку обычно он выглядел спокойным и сдержанным, такое внезапное проявление истинной сути пугало особенно сильно.

Клеменца покачал головой.

– Мне деньги не нужны.

Вито убрал пачку и молча ждал. Все было ясно без слов. Клеменца с Тессио поняли, что Фануччи убил их друг. Никто из них не проболтался, но уже через пару недель об этом знал весь район. Вито Корлеоне вдруг стал для окружающих «уважаемым человеком». Тем не менее прибрать к рукам вотчину Фануччи он даже не пытался.

А дальше события развивались сами собой. Как-то вечером жена Вито привела домой соседку – пожилую итальянку, которая у всех была на хорошем счету. Вдова, много работает, в одиночку растит детей. Ее шестнадцатилетний сын, как и положено на родине, приносил свою зарплату в запечатанном конверте и отдавал матери; ее семнадцатилетняя дочь, швея, поступала так же. По ночам они всей семьей нашивали пуговицы на картонки по рабским расценкам. Женщину звали госпожа Коломбо.

– Эта signora к тебе с просьбой. У нее беда, – сказала жена.

Вито Корлеоне думал, что вдова будет просить денег, и был готов их дать. Однако выяснилось, что у госпожи Коломбо была собака, которую обожал ее младший сын. Соседи нажаловались домовладельцу, что собака громко лает по ночам, и тот велел госпоже Коломбо избавиться от животного. Она сделала вид, что так и поступила. Обман раскрылся, и тогда домовладелец велел ей съезжать. На этот раз она пообещала избавиться от собаки по-настоящему и сдержала слово. Однако домовладелец был слишком зол и сказал, что если госпожа Коломбо не освободит квартиру, то ее вышвырнет полиция. Малыш так плакал, когда собаку отдавали родственникам на Лонг-Айленде, а теперь ни за что ни про что всю ее семью хотят лишить крыши над головой…

– Почему вы обращаетесь ко мне? – вежливо осведомился Вито Корлеоне.

– Она сказала, – госпожа Коломбо кивнула в сторону его жены.

Вито был удивлен. Жена ни разу не спрашивала, почему он стирал одежду в ночь убийства Фануччи. Не спрашивала, откуда берутся деньги, если у мужа нет работы. И даже сейчас ее лицо ничего не выражало.

– Я могу дать вам денег на переезд, вы ведь за этим? – спросил Вито.

Вдова расплакалась и замотала головой.

– Все мои подруги, с которыми я выросла в Италии, здесь. Как я могу переехать в чужой район, где никого не знаю? Я хочу, чтобы вы поговорили с домовладельцем и убедили его не выселять нас.

Вито кивнул.

– Считайте, что все сделано. Идите домой, а завтра утром я с ним переговорю.

Жена улыбнулась. Вито никак не подал виду, что заметил, но в душе был доволен. Госпожа Коломбо, однако, глядела с сомнением.

– Вы уверены, что он согласится?

– Кто? Signor Роберто? – удивленно переспросил Вито. – Конечно, согласится. Он добрый человек. Я все ему расскажу, и он сжалится. А теперь перестаньте тревожиться. Здоровье надо беречь. Ради детей.

* * *

Домовладелец господин Роберто каждый день приходил проверять, что творится в принадлежащих ему пяти домах. Он был падроне – человеком, который продавал итальянских работяг крупным корпорациям прямиком с парохода. И на вырученные деньги постепенно приобрел все эти дома. Сам он был родом из Северной Италии, где получил хорошее образование, а потому презирал безграмотных южан с Сицилии и из Неаполя, которые, как тараканы, заполонили его дома, выбрасывали мусор в вентиляционные колодцы, плодили крыс в стенах и вообще никак не берегли его собственность. Примерный муж и заботливый отец, мистер Роберто не был плохим человеком, но постоянная тревога за вложения, прибыль и неизбежные для домовладельца расходы вытрепала ему все нервы, отчего он вечно пребывал в раздраженном состоянии. Когда Вито Корлеоне остановил его на улице на пару слов, господин Роберто был резок. Не груб, конечно: южане, чуть что не по ним, могут и нож под ребра всадить. Впрочем, этот молодой человек выглядел мирным.

– Signor Роберто, – сказал Вито Корлеоне, – подруга моей жены, бедная вдова, за которую некому заступиться, говорит, что ей отчего-то велели съехать с квартиры. Она в отчаянии. У нее нет денег, нет друзей, кроме тех, что живут здесь. Я обещал переговорить с вами, ведь вы разумный человек. Тут, видимо, какое-то недопонимание. Она избавилась от животного, которое всем мешало, почему бы ей не остаться? Мы с вами оба итальянцы, уж не откажите земляку.

Мистер Роберто внимательно посмотрел на Вито. Он видел перед собой человека среднего роста, широкого в плечах, скорее крестьянской, чем бандитской наружности, который, правда – вот смех! – смел называть себя итальянцем.

– Я уже сдал квартиру другой семье за повышенную плату, – домовладелец развел руками. – Я не могу теперь отказать им ради твоей подруги.

Вито Корлеоне спокойно и понимающе кивнул.

– И на сколько больше они платят?

– На пять долларов.

Господин Роберто соврал: вдова снимала эту квартиру в четыре темные комнаты, выходящие на железную дорогу, за двенадцать долларов. Больше с новых жильцов он выбить не смог.

Вито Корлеоне достал из кармана пачку банкнот и отсчитал три десятки.

– Вот доплата за полгода вперед. Только signora Коломбо об этом знать не должна; она слишком гордая. Через полгода я заплачу еще. Но теперь-то, конечно, вы позволите ей оставить собаку.

– Черта с два, – возразил господин Роберто. – Ты кто вообще такой, чтобы мне тут указывать? Следи за языком, а не то быстро вылетишь на улицу, сицилийский засранец.

Вито Корлеоне удивленно вскинул руки.

– Я всего лишь прошу вас о дружеской услуге, не более. Никто не знает, когда может понадобиться друг, так ведь? Вот, возьмите эти деньги в знак моей доброй воли, а дальше решайте сами. В любом случае я настаивать не стану. – Он вложил купюры в руку господина Роберто. – Просто возьмите и подумайте, с вас ведь не убудет? Захотите вернуть – ради бога, приходите утром. Если вы решили выставить женщину из дома, как я могу вам помешать? Это же ваше домовладение. И ваше желание избавиться от собаки мне понятно. Я сам не люблю животных. – Он похлопал господина Роберто по плечу. – Ну что, договорились? А я вашу услугу не забуду. Поспрашивайте в округе; люди подтвердят, что я умею быть благодарным.

Господин Роберто, впрочем, все сообразил и сам. Он немедленно навел справки о Вито Корлеоне – и дожидаться завтрашнего утра не стал. Вечером постучался в квартиру Вито, извинился за поздний визит и принял бокал вина от его супруги. Господин Роберто уверял, что произошло чудовищное недоразумение и что, конечно же, госпожа Коломбо может остаться в своей квартире вместе с собакой. Арендная плата и так ниже некуда, какое право эти ничтожные жильцы имеют жаловаться на шум?.. В конце своей тирады господин Роберто положил тридцать долларов, что ему дал Вито Корлеоне, на стол и предельно искренне произнес:

– Твоя доброта и желание помочь бедной вдове пристыдили меня. А в знак того, что и мне не чуждо христианское милосердие, плату ей я повышать не стану.

Все участники разыграли комедию идеально. Вито разлил вино, велел жене подавать пироги, долго тряс руку господина Роберто и восхищался его добросердечием. Домовладелец вздыхал и говорил, что знакомство с Вито Корлеоне вернуло ему веру в человечество. Наконец господин Роберто, не чуя себя от страха, выскочил из квартиры, побежал на трамвай до Бронкса, приехал домой и лег в постель. В домовладении он не появлялся трое суток.

* * *

Так Вито Корлеоне стал среди соотечественников «уважаемым человеком». Некоторые поговаривали, будто он член сицилийской мафии. А однажды хозяин домашнего карточного притончика добровольно начал платить Вито по двадцать долларов в неделю за «дружбу». От «друга» требовалось лишь раз в несколько дней заглядывать на игру, чтобы игроки знали, что они под защитой.

Владельцы магазинов, которых донимала мелкая шпана, просили о заступничестве. Вито заступался – и получал соответствующую награду. Вскоре у него для своих времени и места был ошеломительный доход: сто долларов в неделю. Естественно, он делился с Клеменцей и Тессио, как с ближайшими друзьями и соратниками. Наконец Вито вместе с приятелем детства, Дженко Аббандандо, решил заняться импортом оливкового масла. Дженко, у которого был опыт в коммерции, брал на себя деловую сторону: закупал товар в Италии по рыночной цене, ввозил в США и хранил на отцовском складе. Клеменца с Тессио стали распространителями. Они ходили по итальянским бакалейным лавкам сначала на Манхэттене, потом в Бруклине и Бронксе, убеждая хозяев закупать масло «Дженко Пура» (с типичной для него скромностью Вито Корлеоне отказался называть предприятие своим именем). Как владелец основной части капитала, он, конечно же, становился главой фирмы. В редких случаях, когда бакалейщики не внимали словам Клеменцы и Тессио, Вито задействовал свой незаурядный талант к убеждению.

Экономика страны испытывала подъем, и следующие несколько лет Корлеоне жил полноценной жизнью мелкого предпринимателя, целиком посвящая себя развитию бизнеса. Он оставался примерным отцом и мужем, хотя времени на семью постоянно не хватало. По мере того как «Дженко Пура» становилось самым продаваемым импортным маслом в Америке, организация разрасталась. Как и всякий хороший торгаш, Вито быстро понял, что конкурентов нужно вытеснять, занижая цену и убеждая бакалейщиков ничего у них не закупать. Как и всякий хороший коммерсант, он стремился к монополии, заставляя конкурентов либо бросить бизнес, либо влиться в его компанию. Однако поскольку он не обладал никаким предпринимательским опытом и не верил в рекламу, полагаясь на сарафанное радио (и, сказать по правде, его масло было не лучше, чем у конкурентов), честными методами он пользоваться не мог. Приходилось полагаться на врожденную убедительность и репутацию «уважаемого человека».

Также Вито Корлеоне еще с молодости знали как человека «разумного». Он никогда не угрожал и всегда находил неоспоримые доводы. Всегда делал так, чтобы обе стороны оказывались в выигрыше. Добивался он этого вполне прямолинейно. Как и многие гениальные предприниматели, Вито понимал, что неограниченная конкуренция вредна, а монополия выгодна, и решил установить такую монополию. В Бруклине были оптовые поставщики масла, вспыльчивые и пробивные, но совершенно несговорчивые. Они отказались принимать условия Корлеоне, даже когда тот все терпеливо разложил по полочкам. Отчаявшись взывать к здравому смыслу, Вито отправил Тессио в Бруклин обустроить штаб и закрыть вопрос раз и навсегда. Склады горели, грузовики опрокидывались на мостовую, разливая озера свежего масла. Один заносчивый и несдержанный миланец, который верил в закон больше, чем святоша верит в Христа, даже подал жалобу на соотечественника в полицию, нарушив тысячелетнюю традицию омерты. Однако прежде чем делу дали ход, поставщик пропал без вести, оставив любящую жену и троих детей – слава богу, достаточно взрослых, чтобы вступить во владение бизнесом и договориться с фирмой «Дженко Пура».

Великими, как известно, не рождаются – великими становятся. Так случилось и с Корлеоне. Когда настала эра «сухого закона» и продажу алкоголя запретили, Вито совершил последнее перевоплощение из несколько жесткого, но все же довольно заурядного предпринимателя в великого дона преступного мира. Это произошло не за день и не за год, и все же к отмене «сухого закона» и началу Великой депрессии Вито стал тем самым «крестным отцом» – доном Корлеоне.

Все шло довольно невинно: компания «Дженко Пура» росла, и ее парк расширился до шести грузовиков. Через Клеменцу на Вито Корлеоне вышла группа итальянских бутлегеров, которые контрабандой провозили спирт и виски из Канады. Им требовались грузовики и люди, чтобы распространять продукцию по Нью-Йорку. Люди должны были быть надежными, неболтливыми, способными в случае чего прибегнуть к силе. Бутлегеры предлагали плату настолько заоблачную, что Вито Корлеоне был готов урезать поставки масла и почти полностью переключиться на контрабанду алкоголя. И даже несмотря на это, бутлегеры требовали принять их предложение «по-хорошему». Впрочем, Вито Корлеоне уже тогда хватило зрелости не оскорбиться и тем более не отклонять из-за этого выгодное предложение. Он взвесил высказанную исподволь угрозу, понял, что она неубедительна, а заодно перестал уважать новых партнеров. Глупо начинать с угроз, когда без них вполне можно обойтись, – полезное наблюдение, которое стоило обдумать.

Корлеоне стал процветать, но, что важнее, обрел знания, связи и опыт. Добрые дела он копил, как банкир копит векселя. В последующие годы стало ясно, что Вито не просто талантлив – он по-своему гениален.

Он сделался заступником итальянских семей, открывавших у себя дома небольшие рюмочные, где подавали виски холостым батракам по пятнадцать центов за стакан. Он стал крестным младшего сына госпожи Коломбо и на конфирмацию подарил ему золотого двойного орла[28]. Тем временем, поскольку грузовики так или иначе неизбежно останавливали для досмотра, Дженко Аббандандо нанял хорошего юриста со связями в департаменте полиции и суде. Была создана система отчислений, и вскоре у организации Корлеоне набрался внушительный «перечень» чиновников, получавших ежемесячную мзду. Юрист старался держать «перечень» в рамках и постоянно извинялся перед доном за растущие расходы, однако Вито Корлеоне успокаивал его: «Нет-нет, включай туда всех, даже тех, кто пока бесполезен. Я верю в дружбу и готов первым пойти навстречу».

Империя Корлеоне крепла, количество грузовиков увеличивалось, а «перечень» все удлинялся. Также росло число людей, которые подчинялись напрямую Тессио или Клеменце. Вся эта махина становилась трудноуправляемой, и в конце концов Вито Корлеоне разработал внутреннюю иерархию. Клеменца и Тессио получили звание капореджиме, или капитана, а их подчиненные стали солдатами. Дженко Аббандандо занял пост консильери, то есть советника. Так Вито создал прослойки между собой и рядовыми исполнителями. Приказы он отдавал Дженко или одному из капореджиме лично, если только для исполнения приказа не требовался кто-то еще. Позднее Тессио и его бойцам было поручено отвечать за Бруклин. Так Вито разделил Тессио и Клеменцу, а со временем дал понять, что запрещает им поддерживать дружеские связи и общаться, за исключением крайних случаев. Более разумному Тессио он объяснил это как средство защиты от закона, но бруклинский капореджиме все понял: Вито не хочет, чтобы ближайшие помощники могли сговориться у него за спиной. Никакого злого умысла, обычная тактическая предосторожность. Взамен Вито дал Тессио полную свободу действий в Бруклине, а сам продолжил крепко приглядывать за вотчиной Клеменцы в Бронксе. Дело в том, что из их троицы Клеменца, невзирая на внешнее добродушие, был самым дерзким, безрассудным и жестоким, а значит, нуждался в более строгом контроле.

Великая депрессия лишь упрочила влияние Вито Корлеоне. Как раз в это время его стали называть не иначе как дон Корлеоне. Повсюду в городе честные люди тщетно обивали пороги в поисках работы и терпели унижения ради жалких подачек от безразличных властей. Подручные дона Корлеоне, напротив, ходили с высоко поднятой головой, а их карманы были набиты монетами и банкнотами. И они не боялись лишиться работы. Даже скромнейший дон Корлеоне не мог не гордиться тем, что он сам построил. Он заботился о своем мире и своих людях. Ни разу не подвел тех, кто зависел от него, кто трудился в поте лица, рисковал жизнью и свободой ради него. И если по неудачному стечению обстоятельств работника арестовывали или сажали, семья несчастного получала полноценное содержание – не нищенскую пенсию, а столько же, сколько отец семейства или сын зарабатывал бы на свободе.

Конечно, ни о каком христианском милосердии речи не шло. Даже лучшие друзья не могли назвать дона Корлеоне святым. За этой щедростью крылся личный интерес. Если сотрудник организации попадал в тюрьму, то должен был держать язык за зубами. Тогда о его семье будут заботиться, а по освобождении его будет ждать теплый прием: большой пир, лучшая еда, домашние равиоли, вино, выпечка, все друзья и родные в сборе. На праздник мог заглянуть консильери Дженко Аббандандо или даже сам дон, чтобы засвидетельствовать почтение такому верному и стойкому подданному, поднять в его честь бокал и оставить достойный денежный подарок, достаточный для недели-другой отдыха с семьей перед возвращением к работе. Вот что представляло собой безграничное участие дона Корлеоне.

Именно тогда к нему пришло осознание, что он способен править своим миром лучше, чем его противники руководили миром вокруг. Это впечатление подкрепляли бедняги, которые обращались к дону за помощью: подсобить с жильем, устроить сына на работу или вытащить из тюрьмы, дать в долг, разобраться с домовладельцами, которые без причины задирают цены для безработных жильцов…

Дон Вито Корлеоне выручал всех и, понимая, насколько трудно бывает просить об услуге, всякую помощь сопровождал добрыми, ободряющими словами. Естественно, когда соотечественники не могли решить, за кого голосовать на выборах в легислатуру штата, в мэрию или Конгресс, они шли за советом к своему другу и крестному отцу – дону Корлеоне. Практичные лидеры партий считались с его мнением. Вито укреплял свою власть с дальновидностью государственного деятеля: помогал смышленым парнишкам из бедных итальянских семей получать высшее образование, становиться юристами, помощниками окружного прокурора и даже судьями. Все это он делал ради будущего своей империи с прозорливостью, достойной великого отца нации.

Отмена «сухого закона» нанесла его империи сокрушительный удар, но дон Корлеоне сумел подготовиться. В 1933 году он отправил посланников к человеку, державшему в руках весь игорный бизнес на Манхэттене: кости в доках, ростовщичество, которое было так же неотделимо от азартных игр, как хот-доги от бейсбола, ставки на спортивные состязания и скачки, подпольные казино и покер-румы, гарлемские лотереи для чернокожего и испаноязычного населения. Это был Сальваторе Маранцано, признанный pezzonovante – «человек крупного калибра» – и воротила нью-йоркского преступного мира. Корлеоне предложил Маранцано равное взаимовыгодное партнерство: Вито благодаря своим связям обеспечивает надежное политическое и полицейское прикрытие игорному бизнесу, а Маранцано получает возможность выйти в Бруклин и Бронкс. Но Маранцано оказался недальновиден и с презрением отверг предложение. У него была собственная организация, бойцы и огромный капитал для ведения боевых действий, а еще он дружил с великим Аль Капоне. И тут какой-то выскочка, о котором ходит слава скорее парламентского словоблуда, нежели истинного мафиозо, вздумал ему указывать!.. Отказ послужил началом большой войны 1933 года, которой было суждено полностью перекроить преступный ландшафт Нью-Йорка.

Поначалу перевес был явно на стороне Сальваторе Маранцано. У его организации имелось сильное боевое крыло. Он мог обратиться за помощью в Чикаго. Также он был в добрых отношениях с семьей Татталья, контролировавшей проституцию и то, что в те годы представлял собой наркотрафик. Также у него были связи среди крупных предпринимателей, которые с помощью его бойцов запугивали евреев‑профсоюзников в Швейном квартале и итальянских анархо-синдикалистов среди строителей.

Против этого дон Корлеоне мог выставить только два небольших, но прекрасно организованных реджиме во главе с Клеменцей и Тессио. Политические и полицейские связи нивелировались предпринимателями, которые встали на сторону Маранцано. Однако помогало то, что противник не располагал ровным счетом никакими сведениями об организации Корлеоне. Преступный мир не имел представления о ее реальной боевой силе. Кроме того, все ошибочно полагали, будто Тессио в Бруклине совершенно независим.

И все же бой выходил неравным – до тех пор, пока одним гениальным ходом Вито Корлеоне не изменил расклад сил.

Маранцано попросил у Капоне двух его лучших киллеров, чтобы те устранили выскочку. Однако у семьи Корлеоне были в Чикаго друзья-информаторы, которые сообщили, что киллеры прибудут поездом. Вито Корлеоне отправил Луку Брази перехватить их, разрешив не гнушаться никакими, даже самыми зверскими методами.

Брази с четырьмя подручными принял чикагских гангстеров прямо на вокзале. Купленный носильщик донес чемоданы и привел подручных Капоне к такси, которое заранее раздобыл один из людей Брази. Когда те сели, Лука и его оставшиеся подручные с оружием забились внутрь и уложили чикагцев на пол. Такси направилось на специально подготовленный склад рядом с доками.

Киллеров связали по рукам и ногам, а в рот воткнули полотенце, чтобы заглушить крики. Затем Брази снял со стены пожарный топорик и принялся разделывать одного из киллеров. Сначала он отсек ему ступни, потом ноги ниже колен, потом бедра. Брази отличался феноменальной силой, однако и ему потребовалось немало ударов. Конечно, несчастный быстро скончался, а пол был изгваздан кровью и ошметками мяса. Когда Брази собрался переключиться на второго киллера, оказалось, что надобность уже отпала. Тот от ужаса непостижимым образом проглотил полотенце целиком и задохнулся. Когда полиция произвела вскрытие, чтобы определить причину смерти, полотенце нашли в желудке.

Несколько дней спустя в Чикаго пришло сообщение от Вито Корлеоне примерно следующего содержания: «Теперь вам известно, как я расправляюсь с врагами. И зачем вообще неаполитанец вмешивается в спор двух сицилийцев? Если хотите считать меня другом, я готов по первому требованию оказать любую услугу. Человек вроде вас должен понимать, что гораздо выгоднее иметь друга, который не молит о помощи, а решает все свои проблемы сам и готов прийти на выручку в трудную минуту. Если моя дружба вам не нужна, будь по-вашему. Однако должен сказать, что нью-йоркский климат для неаполитанцев слишком влажный и вредный и что лучше вам сюда не соваться».

Высокомерный тон был выбран неспроста. Дон ни в грош не ставил семью Капоне, считая их тупыми головорезами. Источники сообщали, что Капоне утратил все политическое влияние из-за высокомерия и желания кичиться преступно нажитым богатством. Дон считал – даже больше, был уверен, – что без политического веса, без светского лоска мир Капоне и ему подобных легко разрушить. Он знал, что путь Капоне ведет к полному краху. Он также знал, что влияние Капоне, каким бы грозным и всеобъемлющим оно ни было, за пределы Чикаго не распространяется.

Ход себя оправдал. Не жестокостью, а пугающей быстротой реакции. Если дон Корлеоне все узнавал мгновенно, то любые следующие шаги оказывались под угрозой. Лучше и мудрее принять предложение дружбы, за которым к тому же кроется выгода. Капоне ответили, что более вмешиваться не станут.

Теперь силы сравнялись, а Вито Корлеоне заработал огромный авторитет в преступном мире Соединенных Штатов. За полгода он задавил Маранцано на всех фронтах. Его бойцы устраивали налеты на игорные притоны, нашли самого крупного лотерейщика в Гарлеме и лишили не только дневной выручки, но и всех записей. Клеменца, чей необузданный нрав, применяемый расчетливо, не раз переламывал ход войны, со своими людьми даже бился в Швейном квартале на стороне профсоюзов против погромщиков, оплачиваемых Маранцано и крупными предпринимателями. Разведка вкупе с безупречной организацией неизменно приносила Корлеоне победу за победой. Наконец дон поручил Тессио и его реджиме, до сих пор пребывавшим в резерве, взяться лично за Маранцано.

Теперь тот стал засылать парламентеров с мольбой о мире. Вито Корлеоне под всякими предлогами отказывался с ними встречаться. Бойцы дезертировали, не желая сражаться на явно проигрывающей стороне. Букмекеры и ростовщики стали платить за защиту организации Корлеоне. Война близилась к завершению.

И вот в канун нового 1934 года Тессио сумел пробиться к Маранцано. Его приспешники были рады заключить сделку и привести босса на убой. Сказав, что Вито Корлеоне согласился встретиться в бруклинском ресторане, они сопроводили Маранцано туда в качестве телохранителей. Оставив его сидеть за столом с куском хлеба, приспешники покинули ресторан, куда затем вошел Тессио с четырьмя людьми. Расправа была быстрой. Маранцано с хлебом во рту изрешетили пулями. Война закончилась.

Империя Маранцано вошла в состав организации Корлеоне. Дон позволил всем букмекерам и лотерейщикам остаться на своих местах, но ввел систему взносов. В качестве приятного довеска он заработал влияние в профсоюзах швейных предприятий, что в последующие годы сослужило ему хорошую службу. Однако стоило дону уладить проблемы с бизнесом, как беда пришла к нему домой.

Сантино Корлеоне – Санни – в свои шестнадцать лет вымахал аж под два метра, был широк в плечах, а его чувственное лицо огрубело. И если Фредо был тихим мальчиком, а Майкл, естественно, еще карапузом, то Сантино постоянно влипал в неприятности. Он плохо учился, нарывался на драки, а в довершение ко всему Клеменца, крестный и воспитатель мальчика, как-то вечером пришел к дону и сообщил, что его сын принял участие в вооруженном ограблении. Глупая выходка, которая могла обернуться большими неприятностями. Санни помогали еще двое ребят, но заправлял всем определенно он.

То был редкий случай, когда Вито Корлеоне вышел из себя. Том Хейген уже три года жил в его доме, и дон спросил у Клеменцы, не причастен ли сирота к случившемуся. Клеменца отрицательно помотал головой. Дон Корлеоне велел привезти Сантино к нему в офис «Дженко Пура».

Впервые в жизни дон потерпел поражение. Оставшись наедине с сыном, он дал волю гневу, матеря здорового лба по-сицилийски – этот язык как нельзя лучше подходил для подобных случаев.

– Кто дал тебе право такое творить? – проорал дон под конец. – Как тебе вообще это в голову взбрело?

Санни стоял перед отцом, злился, но молчал.

– Кретин, – с презрением бросил дон. – Сколько вы заработали, а? По полсотни на каждого? Или рисковали жизнью за жалкую двадцатку?

– Я видел, как ты убил Фануччи, – с вызовом произнес Санни, будто не слышал отца.

Дон многозначительно хмыкнул и опустился в кресло.

– Когда Фануччи вышел, мама разрешила мне подняться домой, – рассказал Санни. – Я увидел, что ты идешь на крышу, и прокрался следом. Я спрятался там и видел, как ты выбрасываешь бумажник и пистолет.

Дон вздохнул.

– Что ж, тогда не мне тебя учить уму-разуму… Но разве ты не хочешь окончить школу и стать юристом? Юрист с одним дипломатом может украсть больше, чем тысяча налетчиков с автоматами.

– Я хочу заниматься семейным бизнесом. – Санни лукаво усмехнулся и, когда стало ясно, что отец не оценил шутку, поспешно добавил: – Я научусь продавать оливковое масло.

Лицо дона по-прежнему оставалось бесстрастным. Наконец тот вздохнул и опустил голову.

– У каждого человека только одна судьба, – произнес он, умолчав, что судьбу его сына решило увиденное им убийство Фануччи. – Приходи завтра в девять. Дженко тебе все расскажет.

Дженко Аббандандо с положенной консильери проницательностью понял, чего именно хочет дон, и сделал из Санни отцовского телохранителя, чтобы тот смог овладеть тонкостями управления Семьей. У самого дона тоже сработал инстинкт наставника, и он часто поучал сына историями из личного опыта.

При этом дон регулярно попрекал Санни его несдержанностью. Угрозы он считал самым глупым проявлением слабости, а бесконтрольный гнев – самым опасным пороком. Никто ни разу не слышал, чтобы дон разбрасывался угрозами, и не видел, чтобы он впадал в ярость. Это казалось немыслимым. Он всеми силами старался привить Санни свои принципы и утверждал, что враг должен переоценивать твои слабости, а друг – недооценивать твои достоинства.

Капореджиме Клеменца тоже взялся за Санни: научил его стрелять и орудовать гарротой. Увы, парень совсем обамериканился и не оценил итальянскую удавку, предпочитая простую, прямолинейную и опосредованную англосаксонскую пушку. Тем не менее Санни стал постоянным и желанным спутником своего отца, водил его автомобиль и выполнял мелкие поручения. Следующие два года все шло вполне обычно: старший сын, не слишком смышленый, понемногу овладевал отцовским делом, довольствуясь непыльной работенкой.

Тем временем его друг детства, наполовину усыновленный Том Хейген, поступил в колледж; Фредо оканчивал школу; Майкл, самый младший, ходил в начальные классы; а малышка Конни была карапузом четырех лет. Семья уже давно снимала квартиру в Бронксе. Дон Корлеоне подумывал купить дом на Лонг-Айленде и ждал, когда переезд впишется в прочие планы.

А планы у Вито Корлеоне были грандиозными. Все крупные американские города страдали от борьбы между преступными бандами. Десятками вспыхивали мелкие конфликты, когда амбициозные гангстеры пытались выгрызть себе клочок территории. Каждый глава Семьи оберегал свою вотчину от посягательств. Дон Корлеоне видел, как пресса и политики используют льющуюся на улицах кровь, чтобы поощрять полицейский произвол и вводить все более строгие законы. В конце концов общественное возмущение могло вызвать приостановку демократических процедур, что стало бы для дона и его людей смертельным ударом. Добившись порядка внутри своей империи, дон решил примирить воюющие стороны сначала в Нью-Йорке, а затем и по всей стране.

Иллюзий по поводу опасности затеянного предприятия Вито Корлеоне не питал. На протяжении года он встречался с главарями нью-йоркских банд, прощупывал почву, готовил фундамент, предлагал поделить сферы влияния и организовать совместный совет, который следил бы за соблюдением договоренностей. Увы, банд было слишком много, и их интересы постоянно пересекались. Прийти к согласию не получалось. Наконец, подобно прочим великим правителям и законотворцам в истории, дон Корлеоне понял, что ради мира и порядка необходимо сократить число заинтересованных сторон.

Было всего пять или шесть Семей, с которыми запросто не расправишься, а остальную массу составляли ячейки «Черной руки», независимые ростовщики и букмекеры, работавшие без солидной (сиречь платной) «крыши» со стороны властей. От всех них предстояло избавиться. Вито Корлеоне устроил, по сути, колониальную войну, выставив против этих людей все ресурсы своей организации.

Зачистка Нью-Йорка заняла три года и принесла ряд неожиданных плюсов. Поначалу все складывалось как будто неудачно. Группа ирландских беспредельщиков, которых дон решил истребить, чуть не похоронила всю затею с подлинно эйринским[29] напором. Благодаря везению и самоубийственной смелости один из стрелков пробился через охрану дона и выстрелил ему в грудь. Ирландца тут же изрешетили пулями, но дело свое он сделал.

Однако отцовское ранение дало Сантино Корлеоне шанс проявить свои таланты. Санни собрал и возглавил собственный боевой отряд – и как молодой, еще безвестный Наполеон, показал себя истинным гением войны в городских условиях. Вкупе с этим он продемонстрировал абсолютную безжалостность к врагам – пожалуй, единственное качество, которого недоставало дону Корлеоне.

С 1935 по 1937 годы Санни Корлеоне заслужил репутацию самого хитроумного и беспощадного палача за всю историю преступного мира. И все же его имя не внушало такой трепет, как имя легендарного Луки Брази. Именно он в одиночку расправился с оставшимися членами той ирландской банды. Именно он, когда одна из шести Семей попыталась встать на защиту независимых игроков, в знак предупреждения самолично устранил главу Семьи. С наследниками, оправившись от ранения, дон помирился.

К 1937 году в Нью-Йорке царили мир и гармония, лишь изредка нарушаемые небольшими инцидентами – порой, естественно, с фатальными последствиями.

Как правители древних городов пристально следили за движениями варварских племен у своих стен, так и дон Корлеоне старался быть в курсе того, что происходит за пределами его владений. Он заметил приход Гитлера к власти, победу фашистов в Испании, провал британской дипломатии на Мюнхенской конференции и предвидел надвигающуюся мировую войну. Стало ясно, что его собственный мир должен стать еще устойчивее. Кроме того, война – прекрасный повод разбогатеть, если проявить дальновидность и расторопность. Но для этого на твоей территории должны царить покой и порядок.

Дон Корлеоне донес эту мысль до всех главарей мафии в США. Он общался с соотечественниками из Лос-Анджелеса, Сан-Франциско, Кливленда, Чикаго, Филадельфии, Майами и Бостона. Он стал провозвестником мира между гангстерами и к 1939 году добился большего успеха, чем любой Папа Римский, заставив сильнейшие преступные организации страны заключить договор. Как и Конституция, этот договор гарантировал каждому участнику неограниченные полномочия в своем штате или городе и включал в себя не только раздел сфер влияния, но и пути разрешения споров.

Когда в 1939 году началась Вторая мировая война, а в 1941‑м в нее вступили Соединенные Штаты, империя дона Вито Корлеоне пребывала в полном порядке, готовая пожинать золотые плоды вместе со всеми отраслями встающей на военные рельсы Америки. Семья Корлеоне поставляла на черный рынок талоны на продукты и бензин, даже дорожные привилегии[30], а также добывала швейным фирмам, не являвшимся государственными подрядчиками, военные заказы и материалы. Более того, дон смог обеспечить всем годным к военной службе молодым людям в своей организации освобождение от призыва, не давая отправить их воевать в Европу или на Тихий океан. В этом помогали врачи, которые советовали, какие вещества следует принимать перед медосмотром, а также руководители защищенных от призыва предприятий, устраивавшие парней к себе.

Для дона это было предметом гордости. Те, кто присягал на верность ему, оказывались в безопасность. А те, кто верил в закон и порядок, гибли миллионами. Единственной белой вороной оказался родной сын – Майкл Корлеоне, который отверг помощь и добровольцем пошел воевать за родину. К изумлению дона, его примеру последовали еще некоторые молодые люди. Один из них объяснил свой поступок капореджиме так: «Эта страна была ко мне добра». Когда капореджиме пересказал разговор дону, тот гневно бросил: «При чем здесь страна? Это я был к нему добр!» Все могло кончиться плохо, но раз дон простил Майклу, что для него долг перед страной выше долга перед отцом, пришлось помиловать и остальных.

Ближе к концу войны дон Корлеоне увидел, что его империи снова предстоит поменяться, чтобы постепенно войти в структуру большого мира. И он верил, что сумеет перестроиться без потерь.

Прежде всего об этом говорил личный опыт. На мысль выйти из тени дона натолкнули два случая. Давным-давно к нему обратился еще молодой Нацорине, тогда всего лишь помощник в булочной, планирующий свадьбу. Он и его невеста, итальянка из хорошей семьи, накопили денег и заплатили неслыханные триста долларов оптовому поставщику мебели, которого им порекомендовали. Поставщик предоставил в их распоряжение весь свой ассортимент. Молодые счастливо провели день на огромном, заставленном мебелью складе. Они выбрали себе добротный спальный гарнитур, два комода и лампы, а также большой мягкий диван и пару кресел, обитых дорогой парчой, в гостиную. Поставщик взял деньги – триста заработанных потом и кровью долларов, – убрал в карман и пообещал доставить все в течение недели в уже снятую квартиру.

Но в начале следующей недели фирма обанкротилась. Склад опечатали, а мебель стали распродавать для выплат кредиторам. Сам поставщик скрылся, чтобы обманутые покупатели выпустили пар в пустоту. Нацорине, как и многие, обратился к юристу, однако тот сказал, что, пока суд официально не удовлетворит все иски заемщиков, ничего сделать нельзя. Процесс мог занять года три, да и в лучшем случае Нацорине вернул бы не более десяти центов за каждый заплаченный доллар.

Вито Корлеоне выслушал рассказ пекаря как забавную небылицу. Ну невозможно, чтобы закон позволял так обдирать людей! У поставщика мебели был роскошный особняк с прилегающей территорией на Лонг-Айленде, дорогой автомобиль, а дети учились в колледже. Как он мог присвоить триста долларов бедного Нацорине и не отдать ему честно приобретенную мебель? Для верности Вито Корлеоне все же попросил Дженко Аббандандо проконсультироваться с юристами, представлявшими интересы «Дженко Пура».

История Нацорине подтвердилась. Собственность поставщика была записана на имя жены. Мебельная фирма была зарегистрирована таким образом, что владелец личной ответственности не нес. Да, он повел себя неэтично, когда взял у Нацорине деньги, зная, что обанкротится, но такое происходит сплошь и рядом. По закону ничего сделать нельзя.

Конечно, вопрос решился проще простого. Дон Корлеоне отправил своего консильери Дженко Аббандандо поговорить с поставщиком. Последний быстро понял намек и отдал Нацорине мебель. А Вито Корлеоне получил интересный урок.

Последствия второго инцидента оказались более далекоидущими. В 1939 году дон Корлеоне решил переехать с семьей за город. Как любой родитель, он хотел, чтобы его дети ходили в школу получше и росли в более приличном обществе. Из личных соображений Вито также хотел жить там, где о его репутации никто не знает. Он купил землю в тупике на Лонг-Бич, где на тот момент было только четыре недавно построенных дома и более чем хватало места под дальнейшую застройку. Санни был помолвлен с Сандрой; один дом должен был достаться после свадьбы им, в другом поселится дон, в третьем – Дженко Аббандандо с семьей. А еще один пока будет пустовать.

Через неделю после заселения приехал ничем не примечательный грузовичок с тремя рабочими. Они представились проверяющими печей в районе Лонг-Бич. Молодой телохранитель дона впустил их в дом и провел в подвал. Дон с женой и Санни в это время отдыхали в саду, наслаждаясь морским воздухом.

Вскоре телохранитель, к негодованию дона, позвал его в дом. Трое рабочих, крупные и плечистые, стояли у разобранной печи. Детали валялись по всему подвалу.

– Ваша печь в ужасном состоянии, – властным голосом объявил старший. – Если хотите, чтобы мы снова ее собрали, работа и запчасти обойдутся вам в сто пятьдесят долларов. А потом мы дадим сертификат окружной инспекции. – Он достал красную этикетку. – С этой печатью никто больше вас не побеспокоит.

Дону стало даже смешно. Неделя выдалась скучной, и он отвлекся от бизнеса, полностью посвятив себя переезду.

– А если не заплачу, – на более ломаном английском, чем обычно, произнес он, – что будет с печкой?

Старший пожал плечами.

– Всё так и оставим. – Он обвел рукой разбросанные по полу куски.

– Подождите, сейчас принесу, – кротко произнес дон.

Выйдя в сад, он подозвал к себе Санни.

– Слушай, тут в подвале какие-то люди возятся с печкой… Не понимаю, что им нужно. Сходи разберись.

Дон всерьез рассчитывал сделать сына своей правой рукой. Такая ситуация как нельзя лучше подходила для проверки.

Решению дон не обрадовался: слишком грубое, без сицилийского изящества. Санни повел себя не как «рапира», а как «дубина». Услышав требования старшего, он взял троицу на мушку и велел телохранителям хорошенько их отметелить, а потом заставил собрать печь и прибраться в подвале. Когда троицу обыскали, выяснилось, что те работают на ремонтную фирму с головным офисом в округе Саффолк. Узнав имя владельца, Санни загнал рабочих в грузовик и сказал на прощание:

– Еще раз заявитесь на Лонг-Бич, я вам яйца на уши подвешу.

Пока Сантино с возрастом не зачерствел, для него было обычным делом защищать своих людей и своих соседей. Он лично приехал к владельцу ремонтной фирмы и велел больше не посылать сотрудников на Лонг-Бич. Когда установились обычные деловые связи с местной полицией, семье Корлеоне стали сообщать о любых подобных жалобах и серьезных преступлениях. Меньше чем за год Лонг-Бич стал самым безопасным населенным пунктом своего размера во всех Соединенных Штатах. Профессиональные рэкетиры и грабители получали одно-единственное предупреждение. Те, кто не внимал, просто-напросто исчезали. Всяким нечистым на руку ремонтникам, всем мошенникам и аферистам вежливо намекали, что на Лонг-Бич им не рады. Особо наглых до полусмерти избивали. Местных отморозков, не уважавших закон и не признававших авторитетов, самым отеческим тоном уговаривали переезжать подальше. Так Лонг-Бич стал образцовым городком.

Что поразило дона, так это юридическая законность мошенничества при продажах. Для человека его талантов в этом мире, который в юности был ему недоступен, открывалось множество перспектив. И он делал все необходимое, чтобы туда попасть

Дон Корлеоне счастливо жил на Лонг-Бич, увеличивая и укрепляя свою империю, пока не явился возмутитель спокойствия – Турок Солоццо, приковавший Вито к больничной койке и ввергнувший его Семью в очередную войну.

Книга четвертая

Глава 15

В нью-гемпширском городке все мало-мальски необычное не ускользало от внимания домохозяек, сидящих перед окнами, и лавочников, отдыхающих у дверей своих магазинчиков. Так что когда у дома Адамсов остановился черный автомобиль с нью-йоркскими номерами, через несколько минут об этом уже знала вся округа.

Высшее образование не мешало Кей Адамс оставаться в душе провинциалкой и тоже изредка поглядывать на улицу во время подготовки к экзамену. Она уже собиралась сделать перерыв и пойти обедать, как вдруг заметила на дороге незнакомый автомобиль. То, что он притормозил у их калитки, ее почему-то не удивило. Из машины вышли двое суровых мужчин, очень похожих по виду на киношных гангстеров. Кей выскочила из своей спальни и пулей слетела вниз, чтобы первой оказаться у входной двери. Девушка была уверена, что этих людей послал Майкл или его родственники. Плохо, если они заговорят с неподготовленными мамой или папой. Дело не в том, что Кей стыдилась знакомых Майки; просто родители были до мозга костей новоанглийскими янки, которым и в голову не могло прийти, что их дочь знается с такими людьми.

Она вбежала в прихожую как раз тогда, когда зазвонил звонок, и, крикнув матери «Я открою!», распахнула дверь. Незнакомцы стояли на пороге. Один потянулся к нагрудному карману, будто за пистолетом, и Кей от неожиданности даже вскрикнула, однако мужчина достал лишь кожаную корочку с удостоверением.

– Детектив Джон Филиппс, департамент полиции Нью-Йорка. Со мной детектив Сириани. – Он указал на смуглого напарника с густыми соболиными бровями. – Мисс Кей Адамс – это вы?

Кей кивнула.

– Мы по поводу Майкла Корлеоне, – продолжил Филиппс. – Уделите нам несколько минут?

Она отошла, пропуская детективов внутрь. В коридоре, что вел к кабинету, вдруг возник отец.

– В чем дело, Кей?

Стройный, седоволосый, почтенного вида пастор местной баптистской церкви пользовался в религиозных кругах репутацией человека ученого. Его образ мыслей оставался для дочери загадкой. Наверняка она знала только то, что отец любит ее, пускай и считает недостойной интереса. Хотя они никогда не были близки, Кей ему доверяла.

– Это детективы из Нью-Йорка, – коротко объяснила она. – Хотят задать мне несколько вопросов о моем знакомом.

Мистер Адамс почему-то не удивился.

– Что ж, пройдемте ко мне в кабинет.

– Мы хотели бы поговорить с вашей дочерью наедине, мистер Адамс, – учтиво произнес детектив Филиппс.

– Это уж как она решит, – в тон ему отозвался отец. – Милая, ты согласна побеседовать с этими господами одна или хочешь, чтобы я или мама поприсутствовали?

– Я поговорю с ними одна.

– Мой кабинет в вашем распоряжении, – сказал мистер Адамс, обращаясь к Филиппсу. – Не желаете остаться на обед?

Детективы молча отказались, и Кей провела их за собой. Она опустилась в большое отцовское кожаное кресло, а полицейские неловко устроились на краешке дивана.

– Мисс Адамс, – начал беседу детектив Филиппс, – вы видели Майкла Корлеоне или общались с ним в последние три недели?

Вопрос настораживал. Как раз три недели назад Кей прочла в бостонских газетах об убийстве наркодилера по имени Вирджилио Солоццо и капитана нью-йоркской полиции Маккласки. Всюду писали, что это преступные разборки, в которых замешана семья Корлеоне.

– Нет. В последний раз я видела его перед тем, как он поехал навещать отца в больнице. Это было примерно месяц назад.

– Про ту вашу встречу мы знаем, – грубо перебил ее второй детектив. – Вы видели его после?

– Нет.

– Если вам известно его местонахождение, пожалуйста, сообщите нам, – вежливым тоном произнес детектив Филиппс. – Нам очень нужно с ним побеседовать. А вас я должен предупредить: если вы намерены укрывать его или как-то иначе оказывать ему помощь, то вам грозят серьезные неприятности.

Кей выпрямилась и расправила плечи.

– Мы собираемся пожениться, а супруги друг друга выручают. Почему это я не должна ему помогать?

– Потому что в таком случае вы становитесь соучастницей, – ответил детектив Сириани. – Вашего жениха разыскивают за убийство капитана полиции и информатора, с которым он встречался. Нам доподлинно известно, что преступление совершил именно Майкл Корлеоне.

Кей рассмеялась так естественно, что полицейские ей даже поверили.

– Майки никогда такого не сделал бы, – твердо возразила она. – Он никак не связан со своей семьей. На свадьбе сестры к нему явно относились как к чужаку, почти как ко мне. Если он скрывается, то лишь затем, чтобы избежать публичности и чтобы его имя не мелькало в газетах. Майки не гангстер. Я знаю его лучше, чем все вы, вместе взятые. Он никогда не опустился бы до убийства. Другого настолько же законопослушного человека не найти, и он ни разу мне не солгал.

– А как давно вы с ним знакомы? – мягко поинтересовался детектив Филиппс.

– Больше года.

К ее удивлению, собеседники улыбнулись.

– Пожалуй, вам стоит кое-что узнать, – сказал Филиппс. – Попрощавшись с вами тем вечером, Майкл поехал в больницу. Когда он вышел, у него случилась ссора с капитаном полиции, который прибыл туда по делу. Молодой Корлеоне распустил руки, но сам пострадал. Ему выбили зубы и сломали челюсть. Друзья отвезли его на Лонг-Бич. На следующий вечер того самого капитана полиции застрелили, а Майкл Корлеоне исчез. Как сквозь землю провалился. Хотя наши информаторы указывают на него, прямых улик у нас нет. Официант, ставший свидетелем убийства, не узнаёт преступника на фотографии, однако мог бы опознать его на очной ставке. Мы взяли водителя, который привез Майкла и двух его жертв в тот ресторан. Говорить он отказывается, но, если у нас в руках окажется Майкл Корлеоне, скорее всего, расколется. Вашего друга ищут все: и полиция, и ФБР. До сих пор поиски удачей не увенчались – вот мы и подумали, что вы могли бы дать нам зацепку.

– Я не верю ни единому вашему слову, – холодно ответила Кей.

Ей в голову, однако, закралась нехорошая мысль: а ведь история о сломанной челюсти может быть правдой. И все равно это не заставило бы Майки пойти на убийство.

– Вы сообщите нам, если Майкл с вами свяжется? – спросил Филиппс.

Кей мотнула головой.

– Мы знаем, что вы любовники, – выпалил Сириани. – У нас есть гостиничные выписки и свидетели. Представь, каково будет твоим маме и папе, если информация об этом просочится в газеты. Для таких уважаемых людей позорно иметь в дочерях гангстерскую подстилку. Не расскажешь сейчас – позову твоего папашу и все ему выложу.

Кей ошарашенно уставилась на детектива. Потом встала, подошла к двери кабинета и выглянула наружу. Отец стоял у окна гостиной, посасывая трубку.

– Папа, можешь зайти? – позвала Кей.

Тот улыбнулся и пошел к кабинету. Войдя, он приобнял дочь за талию и посмотрел на детективов.

– Да, господа?

Гости молчали, и тогда Кей сказала, строго глядя на Сириани:

– Пожалуйста, детектив, выкладывайте.

Сириани покраснел, но заговорил:

– Мистер Адамс, обращаюсь к вам исключительно ради блага вашей дочери. Она спуталась с человеком, которого подозревают в убийстве полицейского. Я пытаюсь убедить ее, что отказ помогать следствию сулит большие неприятности, но она, похоже, не понимает. Может, вы сумеете ее вразумить?

– Все это довольно маловероятно, – невозмутимо произнес мистер Адамс.

Сириани насупился.

– Ваша дочь и Майкл Корлеоне встречаются уже более года. Они ночуют в гостиницах, снимая номер как муж и жена. Майкла Корлеоне ищут для допроса по поводу убийства полицейского. Ваша дочь утаивает важные для следствия сведения. Таковы факты. Или вам нужны доказательства?

– Отчего же, я верю. – Мистер Адамс по-прежнему оставался невозмутим. – Однако сомневаюсь, будто моей дочери грозят какие-то неприятности. Если только вы не хотите сказать, что она… – Лицо его приняло задумчивое выражение. – Его «боевая подруга», так ведь говорят?

Кей ошарашенно уставилась на отца. Она понимала, что тот по-ученому посмеивается над полицейскими, но недоумевала, отчего он так легко все воспринимает.

– Впрочем, будьте уверены, если молодой человек покажется здесь, я немедленно сообщу властям. Как и моя дочь, – подытожил мистер Адамс. – А теперь прошу прощения, у нас обед стынет.

Он вежливо, но твердо выпроводил детективов за дверь, после чего взял Кей под руку и провел на кухню в глубине дома.

– Пойдем, дорогая, мама уже нас заждалась.

Кей безмолвно расплакалась – и от облегчения, которое испытала, и от отцовского спокойствия. Мисси Адамс совершенно не обратила внимания на слезы дочери – видно, отец рассказал ей про полицейских. Кей молча села за стол, а мать молча положила ей еды. Затем все трое, опустив голову, произнесли молитву.

Миссис Адамс, приземистая, неизменно аккуратно одетая и с идеальной прической, к дочери, как и супруг, относилась с некоей холодной отстраненностью. Так же она повела себя и теперь.

– Не переживай, Кей. Уверена, что вся эта суета на пустом месте. В конце концов, мальчик из Дартмута просто не мог такого сотворить.

Кей удивленно уставилась на мать:

– Как ты узнала, что Майкл учится в Дартмуте?

– Вы, молодежь, считаете себя такими умными, – самодовольно ответила миссис Адамс. – Мы с отцом давно всё знаем, но, конечно, не могли заговорить о нем прежде, чем ты сама затронешь эту тему.

– Но как?.. – Кей не смела посмотреть на отца – ведь тот знал, что они с Майки спали.

– Вскрывали твою почту, разумеется, – сказал мистер Адамс с улыбкой, которую дочь не увидела.

Кей буквально задохнулась от шока и гнева, но это придало ей сил взглянуть отцу в лицо. Его поступок был куда позорнее, чем ее. Даже в голове не укладывалось.

– Папа, ты не мог, просто не мог!

– Я долго раздумывал, какой грех страшнее: читать чужие письма или пребывать в неведении о неприятностях, в которые могла угодить моя единственная дочка. Выбор был простым и добродетельным.

– Милая, ведь ты так невинна для своих лет, – добавила мать, жуя курицу. – Мы должны были знать. Ты ни слова о нем не говорила.

Впервые Кей испытала облегчение от того, что Майкл в письмах не давал волю чувствам. И порадовалась, что родители не видели ее собственных писем.

– Я боялась, что вы ужаснетесь его родни.

– Так и есть, – бодро произнес мистер Адамс. – Да, кстати, Майкл с тобой связывался?

Кей мотнула головой.

– Не верю, что он виновен.

Родители переглянулись, затем отец мягко сказал:

– Если он не виновен, но все-таки исчез, может, с ним случилось что-то другое?

Сначала Кей не поняла, а потом вскочила из-за стола и убежала к себе в комнату.

* * *

Три дня спустя перед тупиком Корлеоне на Лонг-Бич остановилось такси. Оттуда вышла Кей Адамс. Она заранее сообщила о своем приезде, и ее ждали. Возле особняка ее поприветствовал Том Хейген. Очень жаль – этот точно ничего не расскажет.

Проводив Кей в гостиную, Том налил ей выпить. В доме находились еще несколько мужчин, но не было Санни.

– Ты знаешь, где Майки? – без предисловий спросила девушка. – Могу я с ним связаться?

– С ним всё в порядке, но мы не в курсе, где он сейчас, – обтекаемо ответил Хейген. – Узнав об убийстве капитана, он испугался, что обвинят его, поэтому решил на время скрыться. Обещал выйти на связь через несколько месяцев.

Всем своим тоном и видом Том давал понять, что это ложь, но большего он сказать не вправе.

– А тот капитан правда сломал ему челюсть? – спросила Кей.

– Боюсь, что да. Но Майки никогда не был мстительным. Уверен, со случившимся это никак не связано.

Кей открыла сумочку и достала оттуда конверт.

– Можешь переправить ему, когда он объявится?

Хейген помотал головой.

– Если я возьму письмо, а ты на суде об этом расскажешь, прокурор сделает вывод, что мне известно его местонахождение. Просто подожди, хорошо? Уверен, Майки сам тебя разыщет.

Кей допила и встала. Хейген проводил ее в прихожую. Когда он открыл входную дверь, на пороге возникла невысокая пожилая женщина в черном. Кей узнала мать Майкла и протянула руку.

– Здравствуйте, миссис Корлеоне. Как вы?

Женщина бросила беглый взгляд на девушку, и ее смуглое морщинистое лицо озарила на удивление приветливая улыбка.

– А, ты же подружка Майки! – Из-за сильного итальянского акцента ее слова было трудно понимать. – Покушала?

Кей сказала, что нет – в смысле, что не голодна, – но миссис Корлеоне вдруг накинулась на Тома Хейгена и принялась отчитывать по-итальянски.

– Disgrazia[31], даже не дал девочке кофе! – закончила она и, взяв Кей за руку, увлекла на кухню. Ладонь у женщины оказалась неожиданно теплой и мягкой. – Выпей, покушай, а потом тебя отвезут. Такая милая девушка, тебе нельзя на поезде…

Усадив Кей за стол, миссис Корлеоне сбросила шляпку с пальто на ближайший стул и принялась возиться с едой. Через пару мгновений перед гостьей уже лежал хлеб, нарезанный сыр и салями, а на плите закипал кофе.

– Я заехала узнать про Майки, от него так давно нет новостей… – робко сказала Кей. – Мистер Хейген говорит, никто не знает, где он, но что он скоро объявится.

– Это все, что мы сейчас можем сказать, мама, – быстро вставил Том.

Миссис Корлеоне смерила его презрительным взглядом.

– Вздумал мне указывать? Даже мой муж мне не указывает, Господи его помилуй. – Она перекрестилась.

– С мистером Корлеоне всё в порядке? – спросила Кей.

– В порядке, – ответила мама Майки. – В порядке. Старый стал, глупый, раз допустил такое…

Она похлопала себя по макушке, налила кофе и заставила Кей съесть хлеба с сыром.

Тоже выпив чашечку, миссис Корлеоне взяла ладонь Кей своими коричневыми пальцами и тихо произнесла:

– Майки тебе не напишет. Ты с ним не увидишься. Он будет прятаться два-три года. Может, даже больше, гораздо больше. Возвращайся домой, найди себе хорошего молодого человека и выйди замуж.

Кей достала из сумочки письмо.

– Вы ему не передадите?

Женщина взяла конверт и потрепала Кей по щеке.

– Да-да, конечно.

Хейген попытался возразить и удостоился грозного окрика на итальянском. Проводив Кей до двери, миссис Корлеоне коротко чмокнула девушку в щеку.

– Забудь про Майки. Тебе больше не быть с ним.

Снаружи Кей уже ждал автомобиль. Двое молчаливых мужчин отвезли ее до отеля в Нью-Йорке. Молчала и Кей. Она все пыталась свыкнуться с мыслью, что ее любимый оказался хладнокровным убийцей. Она узнала это из самого надежного источника: от его матери.

Глава 16

Карло Рицци был обижен на весь белый свет. Не успел он породниться с Корлеоне, как его посадили в занюханную букмекерскую контору в Верхнем Ист-Сайде. Карло рассчитывал жить в одном из домов на Лонг-Бич, ведь дон Корлеоне запросто мог выселить приживальщиков! Выходит, вместо того чтобы оказаться в центре событий, он, Карло, попал куда-то на отшиб… Грубо и несправедливо. «Великий дон», как же! Просто «усатый Пит», которого подстрелили на улице, будто обычного тупорылого бандюгана. Вот бы старый козел сдох… Если во главе Семьи встанет Санни, то наверняка добудет для своего приятеля Карло достойное местечко.

Жена разливала кофе. Господи, ну и уродина… Всего пять месяцев брака, а уже раздалась, и это не считая живота. Итальянские бабы с Восточного побережья – натуральные свиньи.

Карло ущипнул широкий мягкий зад. Конни улыбнулась, а он презрительно бросил:

– Ну и ну, в тебе сала больше, чем в хряке!

Ему доставляло удовольствие видеть, как у нее надуваются губы и на глазах выступают слезы. Дочь могущественного дона теперь принадлежит ему, Карло Рицци, а значит, он может обращаться с ней как пожелает. Осознание того, что он вытирает ноги об одну из Корлеоне, придавало ему уверенности в себе.

С самого начала семейной жизни Карло принялся устанавливать свои порядки. Конни хотела забрать все свадебные подарки себе, но он поставил жене фингал, а деньги прикарманил. И не сказал, что с ними сделал. В общем-то, правильно: пускай никто не знает. Карло до сих пор испытывал некий стыд по этому поводу. Шутка ли, просадить почти все на скачки и стриптизерш!

Карло чувствовал на себе взгляд Конни и потому расправил плечи и потянулся через стол за сладкими булочками. Он только что уплел яичницу с ветчиной, но большому человеку требуется большой завтрак. Карло нравилось, как он выглядел. Не смуглый и сальный макаронник, а широкоплечий и стройный, модно стриженный блондин с большими волосатыми руками. А еще он знал, что силой превосходит любых «крутых парней», работающих на Семью – всяких там Клеменцу, Тессио, Рокко Лампоне или Поли, которого недавно застрелили. Интересно кто, кстати… Отчего-то Карло подумал о Санни. Один на один он бы справился и с ним, пускай Санни немного крупнее и выше. Да, слухи о нем ходили жуткие, однако Карло знал его только как добродушного весельчака. И вообще, они были друзьями. Когда старика не станет, их отношения снова наладятся.

Карло посмотрел на кофе и с отвращением подумал о своей квартире. На Западном побережье жилье у него было попросторнее. А еще скоро нужно идти в контору, принимать дневные ставки… Сегодня воскресенье, самый жаркий день недели: в разгаре бейсбольная лига, заканчивается баскетбольный сезон, начинаются ночные бега…

Карло услышал за спиной какое-то шебуршание и повернулся посмотреть, чем занята Конни. Она одевалась, причем в том самом ненавистном ему стиле нью-йоркских макаронниц: шелковое платье в цветочек с поясом и пышными рукавами, массивные серьги и браслет. Все это сразу прибавляло жене лет двадцать.

– Куда собралась?

– На Лонг-Бич, повидать отца, – холодно ответила Конни. – Он еще не может встать с постели, и ему одиноко.

– Значит, рулит по-прежнему Санни? – поинтересовался Карло.

Жена флегматично посмотрела на него.

– Чем рулит?

Он вскипел:

– Ах ты ж вшивая иммигрантская стерва! Не смей таким тоном со мной разговаривать, а то врежу – ребенок вылетит прежде срока!

Ее испуг стал последней каплей. Карло вскочил со стула, отвесил Конни пощечину, а потом еще трижды ударил по лицу. Увидев, как ее верхняя губа лопается и распухает, Карло замер посреди замаха. Хватит, так и шрам оставить можно. Конни убежала в спальню, захлопнула дверь и заперлась на ключ.

Карло рассмеялся и сел на место. Допив кофе, покурил немного, а когда настало время собираться, постучал в спальню.

– Открывай, а то дверь высажу. – Нет ответа. Карло повысил голос: – Давай, мне нужно одеться!

Скрипнула кровать, послышались шаги, в замке повернулся ключ. Впустив мужа, Конни пошла назад к кровати и легла лицом к стене.

Карло быстро оделся и только тогда заметил, что жена в одной сорочке. А он-то рассчитывал услышать от нее свежие новости с Лонг-Бич…

– Что случилось? Пара пощечин, и ты уже без сил?

«Нет, ну какая же ленивая сука!» – выругался он про себя.

– Я дома посижу, – всхлипывая, промямлила Конни.

Карло с силой дернул ее за плечо и развернул. Стало понятно, почему она не хочет ехать – пожалуй, и правильно. Удар вышел сильнее, чем он рассчитывал. Вся левая щека у Конни отекла, а верхняя губа вздулась, превратившись в шарик под носом.

– Ну и ладно. Вернусь поздно, можешь не ждать. По воскресеньям у меня много работы.

Выйдя из дома, Карло обнаружил под дворником своей машины зеленую штрафную квитанцию на пятнадцать долларов и положил ее в бардачок, где таких уже набралась целая стопка. Настроение было приподнятое. Отвесил пару оплеух обнаглевшей стерве, и на душе легче стало – пусть получит за то, что Корлеоне так гнусно с ним обошлись.

После первого рукоприкладства Конни поехала жаловаться на фингал прямиком к родителям, и Карло сидел как на иголках. Однако вернулась она на удивление кроткой – этакая послушная итальянская женушка. Следующие несколько недель Карло изображал из себя примерного мужа: хорошо обращался с супругой, был мил и учтив, ежедневно утром и ночью ее удовлетворял. Думая, что побои не повторятся, Конни призналась, как было дело.

Родители отнеслись к ситуации с холодным безразличием. У мамы, правда, нашлась капля жалости, и она попыталась убедить папу поговорить с Карло. Дон отказался.

– Да, ты моя дочь, – сказал Вито Корлеоне, – но теперь ты принадлежишь мужу. Он свой долг знает. Даже король Италии не смеет вмешиваться в семейные дела супругов. Возвращайся домой и учись вести себя так, чтобы тебя не били.

– А ты сам хоть раз ударил маму? – зло огрызнулась Конни. Папина любимица могла позволить себе такую дерзость.

– Она никогда не давала для этого повода.

Мать улыбнулась и кивнула.

Тогда Конни рассказала, как муж забрал все подаренные на свадьбе деньги и не признался, куда их дел.

– Будь моя жена такой же избалованной, как ты, я поступил бы так же. – Дон пожал плечами.

К мужу Конни вернулась в легком замешательстве. Отец всегда ее баловал, и потому она не могла понять, отчего вдруг такая холодность.

Однако Вито Корлеоне был не столь безразличен, как хотел показать. Наведя справки, он узнал, куда Карло Рицци спустил подаренные деньги, а затем приставил к его букмекерской конторе своих людей, которые должны были докладывать обо всем, что Рицци творит на работе, Тому Хейгену. Впрочем, вмешиваться напрямую отец не смел. Как можно ожидать, чтобы мужчина исполнял свои обязанности перед женой, если он боится ее семьи? В супружеские дрязги лезть нельзя. И когда Конни забеременела, дон уверился в мудрости своего решения. Хотя супруга как-то сообщила, что дочь еще несколько раз жаловалась на побои и даже намекнула на развод. Впервые в жизни дон разозлился на любимицу:

– Он – отец ее ребенка! Чего достигнет ребенок, если у него не будет отца?

Узнав обо всем этом, Карло Рицци исполнился самоуверенности. Теперь он был убежден в полной безнаказанности и даже хвастался двум своим «писарям» – Салли Рагзу и Тренеру, – как избивает жену, если та ведет себя капризно. «Писари» смотрели с уважением: еще бы, нашелся человек, которому хватает смелости измываться над дочкой самого дона Корлеоне!

Карло не был бы так спокоен, если б знал, в какое неистовство пришел Санни Корлеоне, услышав о рукоприкладстве. От братского гнева Рицци спас только строгий, волевой запрет самого дона. Ослушаться отца не мог даже Санни. Именно поэтому он стал избегать Карло, боясь не удержать себя в руках.

И вот этим прекрасным воскресным утром полный безмятежности Карло Рицци поехал по 95‑й улице в Ист-Сайд. Он не видел, что с противоположной стороны к его дому подъезжает машина Санни.

* * *

Накануне Санни Корлеоне покинул безопасную территорию Лонг-Бич, чтобы провести ночь в городе с Люси Манчини, и теперь возвращался домой. Его сопровождали четверо телохранителей – по двое спереди и сзади. Они ехали в отдельных машинах; с одним нападавшим Санни мог справиться и сам. Его люди снимали квартиры по соседству с Люси, так что посещать ее было безопасно; главное, не очень частить. По пути на Лонг-Бич Санни решил подхватить Конни. Он знал, что Карло занят в конторе и слишком прижимист, чтобы вызвать жене такси. Так почему бы не подвезти сестру?

Санни подождал, пока пара телохранителей проверят подъезд, и вошел. Двое других припарковались рядом с его машиной и следили за улицей. Сам Санни держал ухо востро. Конечно, вероятность, что враги в курсе его передвижений, стремилась к нулю, но осторожность никогда не повредит. Этот урок он усвоил еще в разборках 30‑х годов.

Санни избегал пользоваться лифтом: устроить смертельную ловушку там легче легкого. Поэтому почти бегом преодолел восемь пролетов до этажа Конни. Он видел отъезжающую машину Карло – значит, сестра дома одна. На стук никто не открыл. Санни постучал снова, и на этот раз из-за двери послышался дрожащий голосок:

– Кто там?

Такой испуганной он сестру не припоминал. Малышка Конни всегда была заносчивой, за словом в карман не лезла, а стойкостью не уступала никому из родных. Что же с ней стряслось?

– Это я, Санни.

Отодвинулась щеколда, открылась дверь, и Конни со слезами бросилась на шею брату. От удивления он не мог пошевелиться. Наконец отстранившись, взглянул на лицо сестры – и сразу все понял.

Высвободившись из ее объятий, Санни был готов рвать и метать. Его перекосило от гнева. Конни схватила брата за руку и потащила в квартиру. Теперь она не дрожала от ужаса, а рыдала, боясь буйного норова брата. Именно поэтому никогда не жаловалась ему на Карло.

– Я сама виновата, – запричитала Конни, закрывая дверь. – Устроила сцену, попыталась его ударить, а он ударил меня – не нарочно, я сама подставилась…

Санни наконец сумел совладать с лицом.

– Ты собиралась сегодня повидать отца? – Сестра промолчала, и он добавил: – Я так и так был в городе и подумал, что мог бы тебя подвезти.

– Не хочу, чтобы папа видел меня такой, – Конни помотала головой. – Заеду на следующей неделе.

– Ладно. – Санни прошел на кухню и снял телефонную трубку. – Я вызову к тебе врача, чтобы осмотрел и оказал помощь. В твоем положении нужно быть осторожнее. Сколько месяцев тебе осталось?

– Два. Санни, прошу, только ничего с ним не делай… Пожалуйста!

Брат рассмеялся, но смех был жестоким.

– Не бойся, сироткой твой ребенок не родится.

И легко чмокнув сестру в здоровую щеку, он вышел.

* * *

Перед кондитерским магазином на Восточной 112‑й улице в два ряда стояли автомобили. Там располагалась букмекерская контора Карло Рицци. На тротуаре перед входом отцы, пришедшие делать ставки, играли в мяч с детьми, которых взяли с собой на утреннюю воскресную прогулку. При появлении Карло мужчины прекратили игру и купили детям мороженое, чтобы не отвлекали, а сами принялись изучать списки стартовых питчеров[32] в газетах, решая, на какую команду сегодня ставить.

Карло прошел в просторный кабинет в задней части магазина. Его двое «писарей» – невысокий худощавый человечек по имени Салли Рагз и крупный жилистый парень по прозвищу Тренер – уже ждали клиентов, держа перед собой большие линованные блокноты. На деревянном стенде висела доска, где мелом были выведены названия шестнадцати команд Главной бейсбольной лиги, сгруппированные по матчам. Рядом с каждой парой располагался квадрат для записи коэффициентов.

– Телефон сегодня прослушивается? – спросил Карло у Тренера.

– Нет, прослушку так и не включили.

Карло подошел к висящему на стене аппарату и набрал номер. Салли Рагз с Тренером безучастно смотрели, как он записывает линию коэффициентов на сегодня, а потом переносит все на доску. Карло не знал, что они получили линию раньше и теперь контролировали «начальника». На первой неделе работы тот перепутал числа, из-за чего возникла так называемая «вилка» – мечта любого игрока, когда ставишь на одну и ту же команду у двух букмекеров (при условии, что у второго коэффициенты правильные) и даже в случае проигрыша ничего не теряешь. Убыток Рицци составил шесть тысяч долларов. Эта ошибка подтвердила подозрения дона касательно зятя – еще одна причина, чтобы за ним все время следили.

Как правило, высокопоставленные члены семьи Корлеоне не занимаются такой работой – для этого есть еще пять инстанций. Однако поскольку контору дали Карло в качестве испытания, проверять ежедневные отчеты поручили лично Тому Хейгену.

Все было готово к приему ставок. Игроки повалили в помещение и стали переписывать коэффициенты себе в газету рядом с заявленными питчерами. Некоторые изучали доску, держа за руку детей. Один мужчина, игравший по-крупному, посмотрел на свою дочурку и весело спросил:

– Деточка, тебе кто больше нравится: «Великаны» или «Пираты»[33]?

– А великаны сильнее пиратов? – поинтересовалась девочка, явно в восторге от громких названий.

Папа засмеялся.

Перед «писарями» выстроилась очередь. Заполнив листок из блокнота, Салли или Тренер заворачивал в него деньги и передавал Карло. Тот выходил через заднюю дверь и поднимался по ступенькам в квартиру, где жила семья владельца кондитерского магазинчика. Там он передавал ставку на центральную биржу, убирал деньги в маленький сейф, скрытый за удлиненной шторой, сжигал листок, смывал пепел в унитаз и возвращался вниз.

Из-за воскресного закона[34] матчи начинались только после двух дня, поэтому за наплывом первых игроков – семейных мужчин, спешивших домой вывозить семью на пляж, – пошла струйка холостяков и упертых игроманов, которые бросали родных в душных городских квартирах. Эти ставили по-крупному, а потом возвращались в районе четырех, чтобы поставить на второй матч даблхэдера[35], хотя тогда же могли заехать и женатые по пути с пляжа или желающие отыграться. Именно из-за этого по воскресеньям Карло нередко задерживался на работе сверх обычного.

К половине второго наступило затишье, и Карло с Рагзом вышли на крыльцо подышать воздухом. На проезжей части местные детишки играли в стикбол[36]. Проехала полицейская машина, на которую Карло и Салли не обратили внимания. Контора была надежно защищена на участковом уровне. Облаву могли организовать только на самом верху, но и в этом случае Карло предупредили бы.

К мужчинам присоединился Тренер, и какое-то время троица судачила о бейсболе и женщинах.

– Сегодня пришлось снова поколотить женушку, – смеясь, сказал Карло. – А то стала забывать, кто в доме хозяин.

– Она же у тебя, небось, уже почти на сносях? – поинтересовался Тренер.

– Да ладно, съездил пару раз по физиономии. Делов‑то! – Карло нахмурился. – Я не потерплю, чтобы мною понукали.

Рядом по-прежнему толклись и праздно чесали языками о бейсболе игроки; некоторые сидели на ступеньках чуть выше Карло и его «писарей». Вдруг дети, игравшие в стикбол, кинулись врассыпную. На улицу влетела машина и взвизгнула тормозами перед магазином. Не успела она остановиться, а с водительского места уже выскочил человек и с ошеломляющей скоростью ринулся к конторе. Это был Санни Корлеоне.

Его широкое лицо искажала уродливая гримаса ярости. В мгновение ока он взлетел на крыльцо и, схватив Карло Рицци за горло, попытался вытащить его на проезжую часть. Тот вцепился мускулистыми руками в железные перила и весь сжался, втягивая голову в плечи и пряча лицо. Затрещал разрываемый по шву воротник рубашки.

Дальнейшее зрелище было мерзким. Санни принялся избивать скрючившегося зятя, осыпая его гневной бранью. Карло, несмотря на могучее телосложение, не сопротивлялся, не отбивался, не молил о пощаде. Тренер и Салли Рагз не смели вмешиваться. Если Санни вдруг решил убить мужа сестры, то под горячую руку к нему лучше не лезть. Подростки сначала хотели обругать водителя, который их разогнал, но теперь стояли и наблюдали за происходящим с трепетом и интересом. При виде разъяренного мужчины вся их обычная лихость улетучилась. Тем временем подъехала еще одна машина, из которой выскочили двое телохранителей Санни. Они тоже предпочли не вмешиваться, но приготовились защищать босса, в случае если кому-то из зевак хватит глупости вступиться за Карло.

Отвратительнее всего была абсолютная покорность Рицци. Впрочем, возможно, именно она и спасла ему жизнь. Он изо всех сил цеплялся за перила, чтобы Санни не мог его оттащить к машине, и хотя явно не уступал шурину в силе, давать сдачи не пытался. На голову и шею Карло обрушивались все новые и новые удары, пока гнев Санни наконец не иссяк.

– Гнида паршивая, – тяжело дыша, сказал он, – еще раз тронешь мою сестру, и я тебя убью.

От этих слов накал ситуации несколько спал. Если б Санни и впрямь решил убить Карло, то не стал бы угрожать. Он произнес это скорее от отчаяния, что не может исполнить обещанного. Карло продолжал сидеть возле перил, пока машина Санни с ревом не удалилась и над ухом не послышался на удивление отеческий голос Тренера:

– Все, Карло, он уехал. Пошли в магазин. Нечего тут торчать.

Только теперь Рицци согласился отпустить перила и встать. Подняв глаза, он встретил брезгливые взгляды местных парней. Еще бы, минуту назад они наблюдали, как человека низводят до состояния червя. Голова у Карло немного кружилась, но скорее от шока и завладевшего телом страха. Удары были жестокие, однако серьезных травм не оставили. Тренер взял Карло под руку и провел в задний кабинет, где приложил к его лицу лед. Хотя крови и ссадин не было, набухали шишки и синяки. Страх понемногу отступал, и от понесенного унижения желудок стал проситься наружу. Пока Карло тошнило над раковиной, Тренер придерживал его, как пьяного, затем помог подняться в хозяйскую квартиру и уложил в свободной спальне. Когда и куда исчез Салли Рагз, Карло так и не заметил.

А Салли быстро дошел до телефонной будки на Третьей авеню и доложил о случившемся Рокко Лампоне. Тот спокойно выслушал, а потом позвонил своему капореджиме Питеру Клеменце.

– Господи, этот чертов Санни и его горячность! – в сердцах выпалил толстяк, но вовремя нажал на рычажок телефона, так что до ушей Рокко эти слова не дошли.

Клеменца набрал Тома Хейгена в особняке на Лонг-Бич. Консильери выслушал донесение и, помолчав, сказал:

– Немедленно отправь машины на трассу к Лонг-Бич. Не дай бог Санни встрянет в пробку или попадет в аварию. Когда он на взводе, то совсем себя не контролирует. Только бы кто-то из наших друзей по ту сторону баррикад не пронюхал, что он в городе…

– К тому времени, как мои люди туда доберутся, Санни уже будет дома, – с сомнением произнес Клеменца. – Татталья явно не расторопнее.

– Знаю, – терпеливо сказал Хейген. – Но всегда может произойти что-то непредвиденное. Лучше не рисковать. Постарайся, Пит.

Клеменца нехотя перезвонил Рокко Лампоне и велел отправить несколько машин патрулировать дорогу до Лонг-Бич. Сам он тоже взял трех бойцов из своей охраны, сел в любимый «Кадиллак» и поехал через мост Атлантик-Бич к Нью-Йорку.

Один из зевак у кондитерского магазина – мелкий игрок, которому приплачивала семья Татталья – связался со своим посредником. Однако Татталья не имели отлаженной военной структуры; сигналу предстояло пройти через несколько инстанций, прежде чем достичь ушей капореджиме и только затем – главы Семьи. К тому моменту Санни Корлеоне, целый и невредимый, вернулся в отцовский дом на Лонг-Бич, где его ждал родительский гнев.

Глава 17

Война между Корлеоне и Пятью Семьями дорого обошлась обеим сторонам. Конфликт осложнялся вмешательством полиции из-за убийства капитана Маккласки. Руководство полицейского департамента крайне редко шло против политиков, защищавших игорный бизнес и проституцию, и все же в сложившейся обстановке политики были так же беспомощны, как генералы армии, офицеры которой вышли из повиновения и взялись за мародерство.

Полицейский произвол ударил по каждой из Семей. Бо́льшую часть доходов Корлеоне приносил игорный бизнес, и особенно пострадали лотереи. На организаторов устраивали облавы, в ходе которых всех пойманных избивали, а потом заводили на них дела. Разгромили даже несколько «банков», что повлекло серьезные убытки. «Банкиры», крупные воротилы местечкового масштаба, стали жаловаться капореджиме, которые донесли жалобы до Семейного совета. Увы, поделать ничего было нельзя. «Банкирам» велели бросить бизнес. Подхватить Гарлемскую лотерею, самую доходную, разрешили местным неграм. Те вели дело такими небольшими группками, что полицейским никак не удавалось их прищучить.

После убийства Маккласки в газетах начали появляться статьи о его связях с Солоццо. Там приводились доказательства, что незадолго до смерти капитан получал большие суммы наличными. Всей информацией газетчиков снабжал Хейген. Полицейское руководство отказывалось комментировать эти статьи, но они возымели эффект. Через информаторов и сотрудников, получающих плату от Семьи, пустили слух о продажности Маккласки. Доказать взяточничество было нельзя, так как никакой бухгалтерии не велось; тем не менее утверждали, что он брал самые грязные деньги – за убийства и наркотики. В системе полицейских ценностей это считалось непростительным.

Хейген знал, что полиция относится к закону с некоей извращенной наивностью. Средний полицейский верит в него не больше, чем люди, которых он защищает. Закон – это магическая субстанция, дающая полицейскому власть, а ее он ценит почти так же, как и любой человек. Сюда прибавляется и некоторое отвращение к добропорядочным гражданам. Для полицейского они одновременно и подопечные, и жертвы. Как подопечные, они неблагодарны, невежественны и постоянно жалуются. Как жертвы – опасны и склонны к обману. Стоит полицейскому схватить кого-то, как все общественные механизмы приходят в движение, чтобы увести добычу у него из-под носа. Так устроили политики. Даже самым страшным подонкам судьи назначают мягкие условные наказания. Если оправдательный приговор не выбьет почтенный адвокат, то помилование обязательно дарует губернатор штата или лично президент США. Со временем к полицейскому приходит понимание: если преступники готовы делиться, то деньги можно и брать. В конце концов, полицейскому они нужнее. Почему бы его детям не поступить в колледж? Почему бы его жене не делать покупки в более дорогих магазинах? Почему бы ему самому не наслаждаться зимой солнцем Флориды? Ведь он рискует своей жизнью, а это не шутки.

Но есть обычные деньги, а есть грязные. Полицейский возьмет мзду у букмекера за «крышу». Примет взятку от водителя, который не желает получить штраф за неправильную парковку или превышение скорости. Позволит проституткам заниматься своим ремеслом – за скромный процент. Все это вполне естественные человеческие пороки. Однако ни один уважающий себя полицейский не возьмет деньги, чтобы закрыть глаза на наркотики, вооруженные ограбления, изнасилования, убийства и другие зверства. Такие деяния подрывают саму основу его авторитета, а значит, потакать им нельзя.

Гибель капитана полиции была сравнима с цареубийством. Но когда выяснилось, что Маккласки убили за компанию с известным торговцем наркотиками, и всплыло, что его подозревают в преступном сговоре с целью убийства, полицейский пыл несколько поутих. Как ни крути, а ипотеку нужно было платить, автомобиль – обслуживать, а детям – давать образование. Без мафиозного «довольствия» полицейские едва сводили концы с концами. Денег с незаконной торговли хватало разве что на обед, а штрафы приносили вообще гроши. Наиболее отчаянные вытрясали деньги с подозреваемых в мужеложстве, ограблениях и побоях. Наконец высшее начальство уступило. Семьям разрешили возобновить их бизнес, только подняли плату. В участках вновь стали печатать общаковые списки, где указывались все сотрудники и их ежемесячная доля. Восстановилось некое подобие порядка.

* * *

Идея нанять частных детективов для охраны палаты дона Корлеоне принадлежала Хейгену. Конечно, их поддерживали более профессиональные бойцы из крыла Тессио. Но Санни не удовлетворило и это. К середине февраля, когда жизни дона уже ничто не угрожало, его перевезли в особняк на Лонг-Бич. Одну из спален переделали в палату, оснастив ее всем необходимым оборудованием. За доном круглосуточно присматривали проверенные сиделки, а доктора Кеннеди за большие деньги уговорили стать частным врачом на дому. По крайней мере, до тех пор, пока дон не окрепнет достаточно, чтобы обойтись без врачебного ухода.

Сам тупик сделали абсолютно неприступным. В свободные дома заселили бойцов, а прежних жильцов за счет Семьи отправили отдыхать на родину в Италию.

Фредди Корлеоне отослали в Лас-Вегас восстановить силы и разведать обстановку для переезда Семьи в комплекс гостиниц и казино, который там строился. Лас-Вегас был частью нейтральной территории Западного побережья, и местный дон гарантировал Фредди безопасность. Пять Семей не стали бы туда лезть, дабы не наживать лишних врагов. Проблем хватало и в Нью-Йорке.

Доктор Кеннеди строго-настрого запретил обсуждать дела в присутствии дона, но его никто не послушался. Дон настоял, чтобы военные совещания велись в его комнате. В первый же вечер после его возвращения домой там собрались Санни, Том Хейген, Питер Клеменца и Тессио.

Дон Корлеоне не мог много говорить, однако желал слушать и при необходимости налагал вето на те или иные решения. Когда ему сообщили, что Фредди в Лас-Вегасе изучает работу казино, дон одобрительно кивнул. Когда ему рассказали, что бойцы Корлеоне устранили Бруно Татталью, он вздохнул и покачал головой. Но больше всего его расстроила новость о том, что Майкл убил Солоццо и капитана Маккласки, а затем был вынужден бежать на Сицилию. Дон жестом велел всем выйти, и совещание продолжилось в угловом кабинете, служившем по совместительству юридической библиотекой.

Санни Корлеоне опустился в огромное кресло за рабочим столом.

– Думаю, стоит на пару недель оставить старика в покое, пока док не разрешит ему встать с постели. А за это время нужно вернуть бизнес. Легавые дали отмашку, что можно работать. Первым делом восстановим лотерейные банки в Гарлеме. Чернота порезвилась – и хватит. Они, конечно, серьезно напортачили, но это как всегда. Организаторы не отдавали выигрыши. Сами разъезжали на «Кадиллаках», а игроков просили ждать или отдавали только половину. Организатор не должен смотреться богаче игроков. Не должен роскошно одеваться. Не должен разъезжать на новой машине. Не должен кидать с выигрышем. А еще нужно разогнать вольных стрелков; они портят нам репутацию. Том, давай займемся этим прямо сейчас. Сообщи нашим подопечным, что всё в порядке, а остальное они сделают сами.

– Народ в Гарлеме довольно крут. Они распробовали вкус больших денег и не захотят, чтобы их снова разжаловали в курьеры и заставили ходить под «банкирами».

– Составь список самых несговорчивых и отдай Клеменце. – Санни пожал плечами. – Вправлять мозги – его обязанность.

– Не вопрос, – Клеменца кивнул.

Но главную проблему озвучил Тессио:

– Как только мы возобновим работу, немедленно нападут Пять Семей. Ударят по нашим «банкирам» в Гарлеме и букмекерам в Ист-Сайде. Могут поднять бучу в Швейном квартале. Война обойдется нам очень дорого.

– А может, и не нападут, – заметил Санни. – Побоятся, что мы ударим в ответ. Я выслал парламентеров. Возможно, удастся все замять, выплатив отступные за Бруно.

– На переговоры идти никто не хочет… – Хейген вздохнул. – За последние месяцы Семьи понесли большие убытки и винят в этом нас. Не без оснований. Думаю, они хотят, чтобы мы поддержали их в наркобизнесе, предоставив свои политические связи. Иными словами, того же, что предлагал Солоццо, только без Солоццо. Однако для начала они постараются нас ослабить.

– Никаких наркотиков, – отрезал Санни. – Дон сказал «нет» и своего решения пока не отменял.

– Тогда мы в тактически невыгодном положении, – проворчал Хейген. – Наши деньги на виду: букмекерство и лотереи. Они уязвимы. А у семьи Татталья проституция и портовые профсоюзы. Как ты предлагаешь их достать? Да, у других Семей тоже есть доля в игорном бизнесе, и все же в основном они занимаются строительством, ростовщичеством, профсоюзами и правительственными контрактами. Кроме того, рэкетом и прочим полулегальным заработком. Их деньги не валяются на улицах. Клуб Татталья слишком известен. Тронем его – вонь поднимется до небес. И пока дон не у дел, их политическое влияние не уступает нашему. Это большая проблема.

– Это моя проблема, и я ее решу, – сказал Санни. – Поддерживай общение и занимайся другими делами. Восстановим бизнес, а дальше будет видно. Если понадобится, ляжем на матрасы. У Клеменцы и Тессио достаточно солдат, чтобы выставить против всех Пяти Семей.

Выдавить чернокожих лотерейщиков труда не составило. Полиция присоединилась и устроила облаву. С особенным рвением. В те годы у негров просто не хватало денег, чтобы перекупить полицейских или чиновников. К тому же нельзя забывать про расовые предрассудки. Впрочем, Гарлем изначально считался проблемой незначительной, а потому ее решение было неминуемым.

Зато Пять Семей ударили, когда от них этого не ждали. Были убиты два влиятельных чиновника из швейных профсоюзов, члены семьи Корлеоне. Портовые районы закрыли для ростовщиков и букмекеров Корлеоне. Местные профсоюзы переметнулись на сторону Пяти Семей. Букмекеров по всему городу угрозами заставляли выйти из-под крыла Корлеоне. Неизвестные зверски расправились с крупнейшим лотерейным «банкиром» из Гарлема, старым другом и союзником Корлеоне. Не видя больше путей к мирному разрешению конфликта, Санни велел капореджиме «залечь на матрасы».

В городе обустроили две квартиры для солдат: матрасы для сна, холодильник с едой, оружие и патроны. В одну квартиру поселили людей Клеменцы, в другую – людей Тессио. Всем букмекерам Семьи выделили телохранителей. «Банкиры» в Гарлеме, однако, переметнулись к противникам, и поделать с этим пока ничего было нельзя. Благосостояние семьи Корлеоне серьезно пострадало; доходы упали до минимума. В последующие пару месяцев вскрылись и другие трудности, но самое главное – к подобному противостоянию Корлеоне оказались совершенно не готовы.

Тому были причины. Дон еще не оправился, и Семья утратила доступ к политическому ресурсу. Кроме того, десять лет мира подорвали боевые качества капореджиме. Клеменца по-прежнему был опытным командиром и бойцом, но ему уже не хватало энергии и бравого задора, чтобы вести за собой солдат, а Тессио с возрастом размяк. Том Хейген, несмотря на все таланты, для роли консильери военного времени совсем не годился – главным образом потому, что не был сицилийцем.

Санни Корлеоне осознавал эти недостатки, однако исправить их не мог. Сместить капореджиме или консильери имел право только дон, а он доном не был. Не говоря уже о том, что в подобной ситуации любые перестановки лишь усугубляли положение и могли толкнуть кого-нибудь на предательство. Поначалу Санни рассчитывал потянуть время, пока дон не поправится и не возьмет дела в свои руки, но с уходом «банкиров» и запугиванием букмекеров положение Семьи стало шатким.

Поэтому старший сын Корлеоне принял решение ударить в ответ, причем сразу в сердце. Он запланировал одним ударом обезглавить все Пять Семей, и для этого организовал изощренную слежку. Однако спустя неделю главари противников залегли на дно и на публике больше не появлялись.

Конфликт между Корлеоне и остальными Семьями зашел в тупик.

Глава 18

Америго Бонасера жил всего в паре кварталов от Малберри-стрит, где находилось его похоронное бюро, а потому ужинал всегда дома. После он возвращался на пост, присоединяясь к скорбящим в траурных залах.

Бонасера терпеть не мог шуток о своей профессии, как правило, касавшихся ничего не значащих технических мелочей. Впрочем, друзья, родные и соседи себе подобного не позволяли. Когда ты и твои предки столетиями зарабатываете на хлеб в поте лица, любой труд считается почетным.

Квартира мастера похоронных дел была обставлена солидно, а на серванте красовались позолоченные статуэтки Девы Марии со свечками в красных стаканчиках. Отдыхая перед ужином, Бонасера закурил сигарету «Кэмел» и выпил стакан американского виски. Жена тем временем принесла дымящиеся тарелки с супом. Теперь они были дома вдвоем: дочь отправили в Бостон к тетке, чтобы там она забыла о пережитых ужасах и увечьях, нанесенных ей двумя подонками, которых покарал дон Корлеоне.

– Ты потом на работу? – спросила жена.

Америго Бонасера кивнул. Супруга уважала его труд, но, как и большинство людей, считала, что мастеру похоронных дел платят за преображение мертвецов, дабы в гробу они казались почти живыми. В этом Бонасера и правда не имел себе равных. Увы, ей было невдомек, что это наименее важная часть профессии. Куда важнее личное присутствие мастера похоронных дел на прощании. Безутешные родственники, друзья и близкие, скорбящие у гроба безвременно усопшего, нуждались в Америго Бонасере.

Трудно было найти лучшего провожатого в последний путь. Бонасера руководил прощанием с утешительно-каменным лицом, а говорил приглушенно, но твердо. Он умел унять чересчур громкие рыдания, умел одернуть балующихся детей, когда родителям не хватало духу их отругать. В соболезнованиях он обходился без лишнего пафоса, но и в формальность их не превращал. Однажды воспользовавшись услугами Америго Бонасеры, люди обращались к нему снова и снова. И он ни при каких обстоятельствах не оставлял клиентов проводить последнюю ночь у гроба в одиночестве.

Обычно после ужина Бонасера позволял себе немного прикорнуть. Проснувшись, он принимал душ, брился, щедро посыпал густую черную бороду тальком[37]. Естественно, полоскал рот. Всегда надевал чистую смену белья, выстиранную до белизны рубашку, черный галстук, свежеотглаженный черный костюм, черные носки и матовые черные туфли. Все это производило эффект не мрачный, а скорее утешительный. Также Бонасера, в отличие от большинства пожилых итальянцев, считавших это неприличным, всегда красил волосы в черный – не из франтовства, просто с возрастом волосы у него приобрели оттенок перца с солью, что казалось неподобающим для человека его рода занятий.

После супа жена поставила на стол тарелку с небольшим бифштексом и горкой шпината, источающего оливковое масло. Бонасера ел мало. Покончив с горячим, он налил себе кофе и закурил очередную сигарету. Его мысли вновь обратились к несчастной дочке. Ее жизнь уже не будет прежней. Былую красоту лица сумели восстановить, но в глазах навсегда поселился страх затравленного животного. На дочь было тяжело смотреть, и родители решили отправить ее в другой город. Время лечит раны. Неотвратима только смерть, а боль и страх пройдут. Работа, можно сказать, сделала Бонасеру оптимистом.

Он уже допивал кофе, когда в гостиной зазвонил телефон. Жена никогда не брала трубку, если муж был дома, поэтому Бонасера сделал последний глоток и затушил сигарету. По дороге в гостиную он развязал галстук и стал расстегивать рубашку, готовясь вздремнуть.

– Алло? – кротко и вежливо произнес он в трубку.

– Это Том Хейген, – отозвался резкий хрипловатый голос. – Звоню по просьбе дона Корлеоне.

В животе у Америго Бонасеры неприятно заурчало, будто кофе собрался наружу. Прошло больше года с тех пор, как он оказался в должниках у дона, попросив того отомстить обидчикам дочери, и ощущение неотвратимости расплаты притупилось. Он так обрадовался, увидев в газете фотографии искалеченных негодяев, что был готов ради дона горы свернуть. Однако время стирает благодарность даже быстрее, чем красоту. Теперь Бонасере сделалось дурно, как будто перед лицом катастрофы.

– Д‑да, я понял… Слушаю.

Холодность в голосе Хейгена удивила мастера похоронных дел. Консильери, хоть и не итальянец, прежде был весьма учтив.

– Вы должны дону услугу. Он не сомневается, что вы ее с радостью окажете. Не раньше, чем через час, возможно, позже он приедет к вам в бюро. Вы его там встретите. Больше никого быть не должно – всех работников отправьте домой. Если вас это не устраивает, скажите сейчас, и я передам дону. У него есть еще друзья.

– Как я могу отказать крестному отцу?! – воскликнул Америго Бонасера, едва сдерживая дрожь в голосе. – Я сделаю все, о чем он ни попросит. Я не забыл про свой долг. Я немедленно вернусь в бюро.

– Благодарю, – произнес Хейген уже мягче, хотя его голос звучал по-прежнему странно. – Дон в вас не сомневался, просто я должен был убедиться. Если окажете услугу сегодня, заслужите мою личную признательность. Можете обращаться ко мне с любой просьбой.

Эти слова напугали Бонасеру еще сильнее.

– Д‑дон ведь сам придет ко мне? – заикаясь, спросил он.

– Да.

– Значит, слава богу, он полностью оправился от ранений. – Голос Бонасеры в конце дрогнул, и фраза прозвучала вопросительно.

– Да, – очень тихо отозвался Хейген после долгой паузы.

Раздался щелчок, и все звуки в трубке пропали.

Бонасера был весь в поту. Он вернулся в спальню, сменил рубашку и прополоскал рот, но не стал бриться и надевать свежий галстук, а надел тот, в котором был днем. Затем позвонил в похоронное бюро и сказал помощнику, чтобы этим вечером в траурном зале подежурил он; сам Бонасера будет занят в рабочей части здания. Когда помощник попытался узнать, всё ли в порядке, Бонасера грубо его оборвал – мол, делай, что велено.

Он надел пиджак и под удивленным взглядом жены, которая еще ужинала, направился к двери.

– Есть работа, – коротко бросил Бонасера, выходя.

Лицо у него, видимо, было такое, что жена не решилась ничего уточнять.

Здание бюро стояло особняком и занимало большой участок, обнесенный белым заборчиком. От улицы к заднему двору вел узкий подъезд, по которому могла проехать «скорая» или катафалк. Бонасера отомкнул ворота, оставил их открытыми и, обойдя здание сзади, вошел внутрь. В это время к траурному залу уже подтягивались люди проститься с выставленным там покойником.

Много лет назад, когда Бонасера выкупил здание у другого мастера, отошедшего от дел, в траурный зал вела лестница из десяти ступенек. Это причиняло множество неудобств. Родственники и друзья покойных, приходившие попрощаться, были порой старыми и немощными и не могли одолеть подъем, поэтому предыдущий мастер приспособил для них грузовой лифт – небольшую платформу рядом со зданием. Этот лифт предназначался для гробов и тел. Он опускался в подвал, затем поднимался в сам траурный зал. Так старики оказывались прямо рядом с гробом, а другим скорбящим приходилось отодвигать черные стулья, чтобы подъемник мог выехать из люка в полу. Когда прощание заканчивалось, люк снова раскрывался, и платформа увозила стариков обратно.

Америго Бонасера счел это решение дурным и нецелесообразным и перестроил вход, заменив ступеньки на пологий пандус. Лифт стали использовать исключительно для перемещения тел и гробов.

В задней части здания, отделенной от траурного зала мощной звуконепроницаемой дверью, располагались рабочий кабинет, зал для бальзамирования, склад гробов и надежно запертая кладовая, где хранились химикаты и разные жуткого вида инструменты. Бонасера сел за стол, закурил «Кэмел», чего обычно на рабочем месте себе не позволял, и стал ждать дона Корлеоне.

Мастер похоронных дел пребывал в полном отчаянии. Он догадывался, каких услуг от него потребуют. Весь прошедший год Корлеоне вели войну против пяти крупнейших мафиозных семей Нью-Йорка. Сообщениями о кровавых разборках пестрели первые полосы всех газет. Много людей гибло с каждой стороны. Теперь Корлеоне, видимо, убили кого-то настолько значительного, что его тело следовало спрятать от чужих глаз – и как это сделать лучше, если не через официальное похоронное бюро? Иллюзий Америго Бонасера не питал: его призовут стать соучастником убийства. Если правда всплывет, ему грозит тюрьма. Дочь и жена будут опозорены, а уважаемое имя Америго Бонасеры окажется втоптанным в кровавую грязь бандитской войны…

Он позволил себе выкурить вторую сигарету. А потом его посетила новая мысль, еще более ужасная. Если другие мафиози узнают, что Бонасера помог Корлеоне, он станет их врагом. Его убьют. И тогда мастер похоронных дел проклял тот день, когда пошел просить крестного отца о мести. Он проклинал день, когда его жена подружилась с женой дона Корлеоне, проклинал дочь, Америку и свой успех… А потом оптимистичный настрой вернулся. Дон Корлеоне умен и наверняка предпринял необходимые предосторожности. Все пройдет тихо и гладко. Нужно лишь взять себя в руки. Ведь нет ничего более страшного, чем заслужить немилость дона.

Снаружи послышалось шуршание шин по гравию. Натренированное ухо подсказало, что заехали на задний двор. Бонасера открыл дверь, и в бюро вошел необъятный Клеменца в сопровождении двух сурового вида парней. Не говоря ни слова, они обыскали рабочую часть, затем Клеменца вышел. Парни остались с Бонасерой.

Через пару мгновений донесся знакомый звук въезжающей в ворота «скорой». В дверях вновь возник Клеменца; теперь за ним шли двое с носилками. Худшие опасения Америго Бонасеры подтвердились: на носилках лежал труп, укрытый серым покрывалом, из-под которого торчали только голые пожелтевшие пятки.

Клеменца жестом велел нести носилки в зал для бальзамирования. А следом из темноты в освещенный кабинет зашел еще один человек. Дон Корлеоне.

За время, проведенное в больничной койке, дон похудел и двигался теперь с некоторым трудом. Шляпу он снял, обнажив редеющие волосы на массивной макушке, и выглядел старше и более согбенным, чем тогда на свадьбе, однако по-прежнему излучал силу и властность. Прижав шляпу к груди, дон обратился к Бонасере:

– Итак, друг мой, готов ли ты оказать мне услугу?

Бонасера кивнул. Дон проследовал в зал для бальзамирования, мастер похоронных дел – за ним. Тело положили на один из столов. Дон Корлеоне легко махнул шляпой, и все посторонние вышли.

– Что вам от меня нужно? – прошептал Бонасера.

Дон не сводил глаз со стола.

– Мне нужен весь твой талант, все твое мастерство и вся твоя любовь ко мне. Нельзя, чтобы мать увидела его таким.

С этими словами он отдернул покрывало. Невзирая на стойкость нервов, профессиональный опыт и закалку, Америго Бонасера не удержался от вскрика. Перед ним лежал изрешеченный пулями Санни Корлеоне. Левый глаз был окружен кровавым месивом и почти вытек. Переносица и левая скула напоминали фарш.

Дон пошатнулся и на долю секунды оперся о плечо Бонасеры.

– Посмотри, во что они превратили моего сына…

Глава 19

Возможно, именно патовая ситуация толкнула Санни Корлеоне на кровавый путь, завершившийся его смертью. А может, выпущенная на волю темная сторона его натуры… Как бы то ни было, всю весну и лето он со своими людьми бездумно совершал налеты на вражескую территорию. Расстреливали сутенеров семьи Татталья в Гарлеме, резали портовых громил, профсоюзных деятелей, что подчинялись Пяти Семьям, угрозами заставляли сохранять нейтралитет. В портовых районах, куда по-прежнему не пускали букмекеров и ростовщиков Корлеоне, творил беспредел Клеменца со своими бойцами.

Вся эта резня была бессмысленной, поскольку никак не влияла на исход войны. Санни одерживал бесспорно виртуозные тактические победы, но ему не хватало отцовского стратегического гения. Все переросло в кровавую партизанщину, и обе стороны теряли огромное количество денег и жизней просто так. Семья Корлеоне в итоге прикрыла наиболее прибыльные букмекерские точки, в том числе и ту, которую отдали Карло Рицци. От безделья Карло запил, пропадал ночами в обществе танцовщиц и окончательно превратил жизнь Конни в ад. После избиения, которое устроил ему Санни, он боялся тронуть жену, но и не спал с ней. Конни стелилась перед ним, а он отвергал ее – как ему казалось, с гордым апломбом, достойным римского патриция.

– Ну, иди, позвони братцу, – подначивал Карло жену. – Может, от его тумаков у меня на тебя встанет.

Хотя на людях они держались с холодной вежливостью, Карло до чертиков боялся шурина. Ему хватало ума понимать, что для Санни убить его – раз плюнуть, что для него это столь же естественно, как волку загрызть овцу. Самому же Рицци, чтобы решиться на убийство, пришлось бы собрать в кулак всю волю и смелость. И он завидовал этой безудержной дикости, которая уже становилась легендарной, даже не подозревая, что именно ее отсутствие делает Карло, если можно так выразиться, более хорошим человеком, чем Сантино Корлеоне.

Как консильери, Том Хейген не одобрял поведения Санни, однако жаловаться дону не спешил – хотя бы потому, что в какой-то степени тактика Санни работала. Потери накапливались, и ответные выпады Пяти Семей становились все слабее, пока вовсе не сошли на нет. Хейген поначалу с недоверием отнесся к такому внезапному миролюбию, а Санни торжествовал.

– Поднажмем еще, и эти сволочи сами приползут просить мира, – говорил он Тому.

Санни тревожило другое. Жена начала капать ему на мозги, потому что до нее дошли слухи, будто мужа захомутала Люси Манчини. И хотя на людях Сандра продолжала шутить о хозяйстве Санни и его умении с ним обращаться, в последнее время постельные отношения у них совсем разладились, и от недостатка внимания она принялась изводить мужа нытьем.

Кроме того, Санни был «меченым», и это тоже очень на него давило. Приходилось быть крайне осторожным во всех перемещениях, и он знал, что враги отслеживают его визиты к Люси Манчини. Понимая, что это самая явная его уязвимость, Санни предпринял все меры предосторожности. У Люси было безопасно. Девушка и не подозревала, что за ней круглосуточно наблюдают охранники любовника. Когда на ее этаже освободилась квартира, туда немедленно заселился самый надежный солдат из реджиме Сантино.

Дон шел на поправку и вскоре должен был взять бразды правления в свои руки. К этому времени, не сомневался Санни, чаша весов вновь склонится в пользу семьи Корлеоне. Он был уверен, что сбережет империю, заслужит уважение отца и зарекомендует себя единоличным наследником, хотя должность дона, строго говоря, по наследству не передается.

Однако враги все-таки не сидели сложа руки. Они изучили ситуацию и пришли к выводу, что единственный способ избежать полного разгрома – убить Сантино Корлеоне. Взвесив расклад сил, враги поняли: с доном, славящимся своей рассудительностью, можно договориться. Кровожадный Санни же был им ненавистен. Никто не хотел возвращения в полное хаоса и крови прошлое. Подобное варварство несовместимо с бизнесом.

* * *

Однажды вечером Конни Корлеоне позвонила некая девушка и попросила к телефону Карло.

– Кто это? – спросила Конни.

Девушка захихикала:

– Просто подруга. Передайте ему, что я уезжаю и не смогу сегодня с ним встретиться.

– Ах ты ж сучка… – выдохнула Конни Корлеоне, а потом еще раз крикнула в трубку: – Ах ты ж сучка!

На том конце раздался щелчок.

Карло после обеда ушел на скачки и вернулся поздно, подшофе и расстроенный из-за проигрыша. Едва он ступил на порог, Конни принялась осыпать его отборной руганью. Не обращая внимания на жену, Карло пошел в душ. Выйдя, он голышом начал вытираться прямо перед Конни, а потом достал из шкафа выходной костюм.

Конни побледнела от гнева и уперла руки в боки.

– Никуда ты не пойдешь. Твоя подружка звонила; сказала, что все отменяется… Ах ты козел! И тебе хватает наглости давать своим шлюхам домашний номер! Тварь! Убью!

И она накинулась на Карло с когтями и пинками. Тот без труда оттеснил ее мускулистой рукой и холодно спросил:

– Сбрендила, что ли?

Но Конни видела, как муж напрягся. Значит, знал, что одна из его придурочных девок и впрямь могла учинить нечто подобное.

– Какая-то психичка развлекается, небось, – отмахнулся Карло.

Поднырнув под руку, Конни вцепилась мужу в лицо и даже сумела поцарапать щеку. Тот с удивительной выдержкой отпихнул жену. Она поняла, что он не хочет вредить ей из-за беременности, и это придавало смелости и злости. А еще Конни была возбуждена, ведь очень скоро ей придется от всего отказаться. Врач сказал: последние два месяца никакого секса, а ей хотелось натрахаться впрок. Так невыносимое желание близости смешивалось с не менее реальным желанием изувечить Карло.

Конни последовала за мужем в спальню. Она видела, как он напуган, и это еще больше ее раззадорило.

– Никуда ты не пойдешь, сиди дома!

– Ладно, ладно!

Он так и остался в одних трусах. Карло нравилось ходить в таком виде по дому. Он гордился своим мускулистым телом и золотистой кожей. Конни пожирала его изголодавшимся взглядом.

– Может, хоть покормишь тогда? – примирительно улыбнулся Карло.

Обращение к ее обязанностям, хотя бы к одной, смягчило Конни, которая готовила великолепно – научилась у матери. Она поставила обжариваться телятину с перцами и, пока сковорода шкворчала, начала резать овощной салат. Тем временем Карло растянулся на кровати с таблицей завтрашних забегов в руках. Рядом стоял стакан с виски, из которого он то и дело отпивал.

Конни вошла в спальню и замерла на пороге, будто не решаясь подходить к кровати без приглашения.

– Еда на столе.

– Я еще не проголодался, – откликнулся Карло, не отрываясь от газеты.

– Все остынет, – упрямо повторила Конни.

– Да засунь себе в задницу.

Карло допил виски и снова наполнил стакан. На жену он больше внимания не обращал.

Конни вернулась на кухню, взяла тарелку с едой и разбила о раковину. Следом отправились вторая и третья. На грохот выскочил Карло. Он посмотрел на жирные пятна от телятины с перцами на стенах, и его чистоплотность не выдержала.

– Избалованная стерва, – с отвращением произнес он. – Убирай сейчас же, или я тебя выпорю.

– И не подумаю! – прошипела Конни, выставив перед собой руки, словно готовая исполосовать мужа на лоскуты.

Карло сходил в спальню за ремнем, сложил его пополам.

– Убирай. – В его голосе отчетливо звучала угроза.

Конни не сдвинулась с места, и он хлестанул ее по мясистым ляжкам. Кожу обожгло, но не больно. Конни попятилась к буфету, нашарила в открытом ящике длинный хлебный нож и выставила перед собой.

– У вас, Корлеоне, даже бабы – убийцы, – засмеялся Карло.

Он положил ремень на стол и двинулся на жену. Та сделала выпад, целясь в пах, однако тяжелое от беременности тело было слишком неповоротливым. Легко увернувшись, Карло непринужденным движением выдернул нож у нее из рук, а потом медленно, с оттяжкой принялся лупить ее по лицу, стараясь не оставлять кровоподтеков. Он бил снова и снова, а Конни пятилась до самой спальни. Она попыталась укусить Карло за руку, но тот схватил ее за волосы и оттянул. Он продолжал избиение, пока Конни не захныкала от боли и унижения, как маленькая девочка. Тогда Карло брезгливо швырнул ее на кровать и отхлебнул из все еще стоявшей на тумбочке бутылки виски. Он был уже совсем пьян, в его светло-голубых глазах плясали безумные искорки. Вот теперь Конни испугалась окончательно.

Карло пошире расставил ноги, чтобы не шататься, и допил бутылку, потом схватил Конни за складку кожи на распухшем от беременности бедре и очень больно сжал. Конни взмолилась о пощаде.

– Жирная свинья, – с отвращением процедил Карло и вышел.

Вне себя от ужаса, Конни неподвижно лежала на кровати и не решалась даже посмотреть, чем занят муж. Наконец она тихонько подошла к двери и выглянула в гостиную. Карло развалился на диване, а рядом стояла очередная бутылка виски. Еще чуть-чуть, и он забудется пьяным сном, а Конни сможет проскользнуть в кухню и позвонить на Лонг-Бич. Попросит у матери или Тома Хейгена отправить кого-нибудь забрать ее отсюда. Главное, чтобы трубку не взял Санни…

Около десяти вечера на кухне в особняке Корлеоне зазвонил телефон. Ответил один из охранников и немедленно передал трубку матери Конни. Миссис Корлеоне с трудом разбирала слова дочери: голос у нее прерывался, и к тому же она говорила шепотом, чтобы не услышал спящий в соседней комнате муж, да и разбитые губы превращали все в кашу. Миссис Корлеоне жестом велела охраннику позвать сына, который сидел в гостиной с Томом Хейгеном.

Санни пришел на кухню и взял трубку из рук матери.

– Да, Конни?

От испуга, что с ней сделает муж и что с ним сделает брат, Конни почти утратила дар речи.

– Санни, пришли машину, – промямлила она. – Я все объясню потом. Ничего страшного. Сам не приезжай, отправь Тома. Не приезжай, Санни. Всё в порядке. Я просто хочу домой.

Том Хейген тоже пришел на кухню. Дону дали снотворного и уложили в спальне наверху, и Хейген взял на себя обязанность следить, чтобы Санни не натворил глупостей. Все, включая двух охранников, смотрели, как старший сын дона стоит возле телефона и слушает.

Жестокость Санни Корлеоне, несомненно, брала начало в некоем загадочном внутреннем источнике. Вот и теперь было видно, как кровь приливает к шее, а потом к лицу, как набухают жилы, глаза затягивает гневной пленкой, а челюсти сжимаются. Кожа Санни приобрела мертвенно-серый оттенок больного человека в агонии, а руки у него затряслись от прилива адреналина. Впрочем, говорил он по-прежнему спокойно и не повышая голоса.

– Сиди тихо и жди меня.

Санни повесил трубку и постоял немного, пытаясь совладать с бушующим внутри гневом, а затем со словами «гребаный сукин сын» выбежал прочь из дома.

Хейген знал это выражение лица: Санни совсем потерял голову. В такие минуты он был способен на все. А еще Хейген знал, что поездка в город остудит и протрезвит Санни. Да, рассудительность сделает его опаснее, зато и убережет от самых непоправимых поступков. Во дворе взревел мотор, и Хейген приказал охранникам:

– Езжайте следом.

Затем он сделал несколько звонков. Велел людям Санни, живущим в городе, отправиться на квартиру Рицци и вывезти оттуда Карло. Один человек должен был остаться с Конни и дождаться приезда ее брата. Том, конечно, рисковал, ставя Санни палки в колеса, но дон его в этом поддержал бы. Больше всего Хейгена беспокоило, что Санни убьет Карло на глазах у свидетелей. О врагах он не думал. Пять Семей уже давно сидели тихо, а значит, решили пойти на мировую.

Садясь за руль своего «Бьюика», Санни соображал уже немного трезвее. Он заметил, что телохранители готовятся ехать следом, и одобрил это. Впрочем, сам он тоже не ожидал опасности. Пять Семей перестали наносить ответные удары, и боевые действия прекратились. Перед выходом Санни захватил в прихожей куртку, в приборной панели автомобиля имелось секретное отделение с пистолетом, а номера были зарегистрированы на бойца из его реджиме, так что ни в какую передрягу с законом лично он угодить не мог. Да и оружие ему навряд ли понадобится. Он пока еще даже не решил, что именно сделает с Карло Рицци.

Теперь, когда в голове прояснилось, Санни понял, что у него рука не поднимется убить мужа сестры, отца ее еще не родившегося ребенка. Не из-за банальной же бытовой ссоры… Хотя эта ссора уже переросла рамки банальности. Карло – подлец, и Санни чувствовал себя виноватым, что свел его с сестрой.

Невзирая на всю свою кровожадность, он ни за что не позволил бы себе ударить женщину. Также он не мог навредить ребенку или кому-то беззащитному. Отказавшись сопротивляться, Карло в тот день спас себе жизнь. Полное подчинение остудило ярость Санни. В детстве он был очень чутким и мягкосердечным. А убийцей стал по прихоти судьбы.

Тем не менее со скандалами в семье Конни надо покончить раз и навсегда, думал Санни, направляя «Бьюик» на насыпь, ведущую с Лонг-Бич в тихие аллеи Джонс-Бич. В Нью-Йорк он ездил только этим путем: движение меньше.

Санни решил, что отправит Конни домой со своими телохранителями, а потом устроит зятю разговор. Дальше он не загадывал. Если ублюдок сильно избил Конни, Санни сделает его калекой… Однако соленый и прохладный ветер, дувший над насыпью, слегка остудил гнев. Санни опустил стекло на полную.

Он как обычно предпочел дорогу через насыпь, потому что в это время ночи и в это время года здесь никто не ездил, а значит, можно было гнать не задумываясь, пока не доедешь до усаженных деревьями аллей Джонс-Бич. И даже там машин будет немного. Большая скорость помогла сбросить опасное напряжение. Телохранители плелись где-то далеко позади.

Освещения на насыпи почти не было, машин тоже. Впереди в конусе белого света замаячила будка оплаты. Вообще будок было несколько, но остальные работали только днем, когда машин больше. Санни сбросил скорость и принялся рыться в карманах, ища мелочь. Ее не оказалось. Санни достал бумажник и пальцами вынул оттуда купюру. Въехав под освещенный навес, он с легким удивлением увидел возле шлагбаума еще одну машину, перегородившую выезд. Водитель, видимо, спрашивал у кассира дорогу. Санни надавил на клаксон, и машина послушно отъехала в сторону.

Он передал кассиру доллар и стал ждать сдачи. Ветер с Атлантики выстудил весь салон, и Санни поспешил закрыть окно. Тупица-кассир все возился – господи, даже уронил монеты. Потом наклонился их поднять и вообще пропал из вида за стеной будки.

В это мгновение Санни заметил, что другой автомобиль никуда не уехал, а встал неподалеку, по-прежнему загораживая дорогу. Боковым зрением он уловил силуэт еще одного человека в темной будке справа. Времени подумать не было, потому что из машины спереди вышли двое и направились к Санни. Кассир будто сквозь землю провалился.

За долю секунды до того, как все случилось, Сантино Корлеоне понял, что ему не жить. Сознание полностью прояснилось, будто скрытый страх, наконец воплотившийся наяву, очистил его от жажды крови и прочих мыслей.

В отчаянной попытке спастись он ломанулся в водительскую дверь, с мясом вырывая замок. Человек в темной будке сразу же открыл огонь, и пули угодили Санни в затылок и шею. Двое спереди вскинули оружие, и убийца в темноте прекратил стрелять. Санни лежал распластанный на асфальте, ноги остались в машине. Двое гангстеров подошли, каждый сделал по нескольку выстрелов, а потом ударил ногой Санни по лицу, чтобы еще больше его изуродовать и оставить отметину не оружия, а человека.

Через несколько секунд все четверо – трое убийц и подставной кассир – запрыгнули в машину и умчались на Джонс-Бич и дальше – в сторону Медоубрук-паркуэй. «Бьюик» и труп Санни, перегородившие единственный шлагбаум, затрудняли погоню. Впрочем, когда через несколько минут к будкам подъехали телохранители Санни, желания преследовать нападавших у них не возникло. Развернувшись по широкой дуге, они устремились обратно на Лонг-Бич. У первого же таксофона один из телохранителей выскочил и позвонил Тому Хейгену:

– Санни мертв, – коротко сообщил он. – Убит возле будки оплаты у съезда на Джонс-Бич.

– Понял, – совершенно спокойно произнес Хейген. – Езжайте к Клеменце и скажите, чтобы немедленно выезжал сюда. Дальнейшие инструкции получите от него.

Хейген принял звонок на кухне, пока мама Корлеоне возилась вокруг, готовя еду к приезду дочки. Том держался предельно невозмутимо, и она не должна была ничего заметить. Нет, могла бы, если б захотела, но за долгую жизнь с доном она усвоила, что гораздо мудрее делать вид, будто ничего не происходит. Случись что-то действительно болезненное, ей обязательно расскажут. А лишняя боль зачем? Пускай мужчины разбираются со своим горем сами, ведь до женского горя им дела нет. Супруга дона безмятежно варила кофе и накрывала на стол. По ее опыту, боль и страх не притупляли голод, а вот еда боль притупляла. Пожелай врачи вколоть ей что-то успокоительное, она бы сопротивлялась; другое дело – кофе с булкой. Это убеждение уходило корнями в деревенское прошлое.

Поэтому миссис Корлеоне не стала ни о чем расспрашивать Тома, и тот ускользнул в угловой кабинет. Закрывшись там, почувствовал, что его всего трясет, и присел на пол, втянув голову в плечи и обхватив руками колени, будто дьяволу молился.

Теперь он явственно осознавал, что в консильери военного времени не годится. Пять Семей сумели усыпить его бдительность кажущимся бездействием, а сами готовили смертельную западню. Они строили планы и выжидали, не реагируя ни на какие провокации. Они искали шанса нанести сокрушительный удар – и нашли. Старик Дженко Аббандандо на такое ни за что не купился бы. Он почуял бы неладное, предвосхитил противников, утроил охрану. Однако больше всего Хейгена мучило личное горе. Санни был для него родным братом, спасителем и героем еще с юности. Санни никогда его не унижал, относился к нему неизменно тепло – даже обнял, когда Том вернулся из плена Солоццо. Да, Санни тогда искренне обрадовался. То, что в остальном он был неуправляемым и беспощадным, для Хейгена значения не имело.

Том улизнул из кухни еще и потому, что знал: ему не хватит духу рассказать маме Корлеоне о гибели сына. Он никогда не считал ее матерью в том смысле, в каком считал дона отцом, а Санни – братом. Он любил ее как, скажем, Фредди, Майкла и Конни – людей, которые просто хорошо к нему относились. И все же что-то его останавливало. За несколько месяцев миссис Корлеоне лишилась всех сыновей: Фредди сплавили в Неваду, Майкл спасался на Сицилии, а Сантино вот убили… Кого из троих она любила сильнее всего? Никто не знал.

Не прошло и пяти минут, как Хейген взял себя в руки и подошел к телефону. Он набрал Конни. Через много гудков та наконец ответила.

– Конни, это Том, – мягко произнес Хейген. – Разбуди мужа, мне нужно с ним поговорить.

– Что, Санни едет сюда? – испуганно прошептала Конни.

– Нет, Санни не приедет. Ты не волнуйся. Просто разбуди Карло и скажи ему, что я звоню по важному делу.

– Том, он избил меня, – всхлипнула Конни. – Если он узнает, что я звонила домой, то сделает еще больнее.

– Не сделает, – успокоил ее Хейген. – Я поговорю с ним, и он уймется. Все будет хорошо. Только скажи ему, что дело очень и очень важное. Ладно?

Спустя несколько томительных минут Карло все-таки взял трубку. Голос у него был сонный и пьяный.

– Карло, слушай внимательно, – строго произнес Хейген, чтобы привести его в чувство. – То, что я сейчас скажу, потрясет тебя до глубины души. Но ты должен отреагировать очень спокойно, как ни в чем не бывало. Конни думает, что я звоню по важному делу, поэтому придумай, как будешь ей объяснять. Например, вас решили переселить в один из домов на Лонг-Бич, и дон наконец дает тебе большую должность, чтобы поправить вашу семейную жизнь. Ты меня понял?

– Да, конечно, – с проблеском надежды в голосе произнес Карло.

– Через несколько минут к вам приедут мои люди, чтобы увезти Конни. Скажи им, пусть сначала позвонят мне. Только это, и больше ничего. Я прикажу им оставить ее с тобой. Понял?

– Да-да, понял.

Карло окончательно оживился. Видимо, напряженный тон Хейгена наконец убедил его, что новости и правда очень важные.

– Только что убили Санни, – в лоб сообщил Хейген. – Молчи! Конни позвонила ему, пока ты спал, и он поехал к вам. Она не должна этого узнать. Даже если догадается, нельзя, чтобы ее догадки подтвердились. Она будет думать, что это ее вина. Сегодня ты должен быть с ней. Ничего не рассказывай, извинись и веди себя как примерный любящий муж. Хотя бы до тех пор, пока она не родит. Завтра утром кто-то – может, ты, или дон, или ее мать – сообщит Конни, что ее брата убили. Ты обязан быть рядом с ней. Окажи мне эту услугу, и я гарантирую, что ты ни в чем не будешь нуждаться. Ты меня понял?

– Да, конечно, Том… – слегка запинающимся голосом произнес Карло. – Мы ведь с тобой всегда ладили. Я очень тебе благодарен. Правда.

– Хорошо. Можешь не беспокоиться, про вашу с Конни ссору никто не узнает. Я об этом позабочусь. – Хейген помолчал и ободряюще добавил: – Ну, возвращайся к жене.

И положил трубку.

У дона Хейген научился никогда не угрожать напрямую, но Карло все прекрасно понял: его жизнь висит на волоске.

Хейген позвонил Тессио и велел ему немедленно приехать на Лонг-Бич. Причин не объяснял, а Тессио и не спрашивал. Осталось самое страшное…

Придется разбудить дона, а потом рассказать ему – человеку, которого он любит больше всего на свете, – что консильери его подвел, что не смог уберечь его империю и жизнь его старшего сына. Придется признаться, что все пропало и что лишь дону под силу это исправить. Только великий дон в состоянии свести ужасное поражение хотя бы к ничьей. С врачами Хейген советоваться не собирался. Зачем? Даже если они скажут, что дону под страхом смерти нельзя вставать с постели, приемный родитель все равно должен обо всем узнать, а дальше будь что будет. Конечно, никто не в состоянии предугадать, как поступит дон. Мнения медиков ничего не решают; ничье мнение ничего не решает. Дон узнает о случившемся, а дальше либо примет бразды правления, либо велит Хейгену сдаться на милость Пяти Семей.

И все же Том до дрожи в коленях опасался грядущего часа. Нужно было понять, как держать себя. Собственное чувство вины следовало загнать поглубже. Если он начнет себя корить, то лишь усугубит бремя дона. Будет горевать – только обострит горе дона. Станет сетовать на свою неспособность быть военным консильери – заставит дона чувствовать вину за непродуманное решение доверить столь важную должность такому неподходящему человеку.

А значит, надо сообщить новость, изложить свои предложения и замолчать. Дальше все зависит от реакции Вито Корлеоне. Захочет дон его винить, Том будет каяться. Захочет дон погоревать, Том искренне заплачет.

Внимание Хейгена привлек шум машин – прибыли капореджиме. Том сначала проинструктирует их, а потом поднимется и разбудит дона Корлеоне. Он подошел к барному шкафчику и достал оттуда бутылку с бокалом. Некоторое время стоял, собираясь с силами, не решаясь даже налить себе. Вдруг за спиной тихо хлопнула дверь. Обернувшись, Том увидел дона Корлеоне, впервые с момента покушения полностью одетого.

Дон пересек кабинет и опустился в свое огромное кожаное кресло. Двигался он немного неуверенно, но в остальном, не считая мешковато болтающегося костюма, выглядел как всегда, словно одной силы воли хватало, чтобы скрыть последствия тяжелейшего недуга. Лицо его излучало все ту же суровую мощь и напор. Дон выпрямился в кресле.

– Капни мне анисовой.

Хейген поменял бутылки и наполнил две рюмки обжигающим напитком с привкусом лакрицы. Это была домашняя настойка по крестьянскому рецепту – куда крепче, чем продают в магазинах. Один из старых друзей дона каждый год привозил ему целый грузовичок.

– Моя жена перед сном плакала, – произнес дон Корлеоне. – Из окна я видел, что в дом съезжаются капореджиме, а уже за полночь. Итак, мой консильери, пора бы тебе сказать дону то, что все и так знают.

– Я ничего не говорил маме, – почти прошептал Хейген. – Я как раз собирался подняться и разбудить вас, чтобы лично сообщить новости. Вы меня чуть-чуть опередили.

– Сначала ты решил выпить, – бесстрастно произнес дон Корлеоне.

– Да.

– Что ж, ты выпил. Теперь говори.

Если дон и упрекнул Тома в слабости, то лишь слегка.

– Санни попал в засаду на мосту, – произнес Хейген. – Его убили.

Глаза дона Корлеоне распахнулись. На долю секунды волевая маска спала, и на лице проступили следы усталости и бессилия. Однако дон быстро пришел в себя.

Он поставил локти на стол и сцепил пальцы перед собой. А потом посмотрел Хейгену прямо в глаза.

– Расскажи подробно, что произошло, – велел дон, но тут же поднял ладонь. – Нет, сначала дождемся Клеменцу и Тессио, чтобы тебе не пришлось повторять.

Буквально в следующее мгновение охранник провел в кабинет обоих капореджиме. Те сразу поняли, что босс знает о смерти сына, потому что дон поднялся навстречу, и все трое обнялись, как положено давним товарищам. Хейген налил каждому по рюмке анисовой и перешел к рассказу о событиях сегодняшней ночи.

В конце дон Корлеоне задал лишь один вопрос:

– Мой сын точно мертв?

– Да, – ответил Клеменца. – Телохранители были из реджиме Сантино, но отбирал их я. Я допросил их сразу, как только приехали. Они видели тело у дорожной будки и были готовы поклясться, что с такими ранениями не живут.

Дон Корлеоне выслушал все, не выказывая никаких эмоций, помолчал недолго, а потом сказал:

– Никому этого дела не касаться. Не мстить и не пытаться выслеживать убийц без моего приказа. Никаких новых военных действий против Пяти Семей без моей личной на то воли. Наша Семья приостанавливает всю свою деятельность и охрану бизнеса до похорон моего сына. После этого мы вновь соберемся здесь и решим, как быть дальше. Сегодня мы должны сделать все, чтобы Сантино был похоронен по-христиански. Мои друзья решат вопросы с полицией и властями. Клеменца, ты и твои люди будете неотлучно меня охранять. Тессио, тебе предстоит охранять других членов Семьи. Том, позвони Америго Бонасере и скажи, что сегодня ночью мне понадобятся его услуги. Пусть ждет меня в своем заведении. Через час, два, может, три. Все всё поняли?

Каждый кивнул.

– Клеменца, сажай людей по машинам, и ждите, – велел дон Корлеоне. – Дайте мне несколько минут. Том, ты все сделал правильно. Утром Констанция должна быть здесь, у матери. Переселите ее с мужем в один из свободных домов. Позовите к Сандре ее подруг. Моя жена тоже пойдет к ним, когда я с ней поговорю. Она расскажет невестке о постигшем нас несчастье, а женщины приготовят всё для церковных обрядов, поминальных служб и молитв о душе Санни.

Дон поднялся; остальные тоже встали. Клеменца с Тессио снова обняли старого друга. Хейген придержал дверь перед доном. Тот ненадолго остановился на пороге, затем положил руку Тому на щеку и коротко обнял.

– Ты был хорошим сыном. Хоть какое-то утешение, – произнес он по-итальянски.

Это означало, что в ужасное время Хейген повел себя правильно. Потом дон поднялся в спальню, чтобы поговорить с женой. А Хейген сделал звонок похоронных дел мастеру Америго Бонасере и напомнил об услуге, которую тот задолжал Корлеоне.

Книга пятая

Глава 20

Гибель Сантино Корлеоне всколыхнула весь преступный мир страны. Когда же выяснилось, что дон встал с больничной койки и взял дела в свои руки, а шпионы сообщили, что на похоронах он выглядел вполне здоровым, главы Пяти Семей стали отчаянно готовиться к жестокому ответному удару, который должен был непременно воспоследовать. Никто и не думал недооценивать дона Корлеоне ввиду недавних промахов. Этот человек за свою жизнь ошибался очень редко и из каждой ошибки делал выводы.

Лишь Том Хейген угадал истинные намерения дона, а потому не удивился, когда к Пяти Семьям направили посланников с предложением заключить мир, а также устроить встречу глав нью-йоркских Семей, куда будут приглашены мафиозные боссы со всех Соединенных Штатов. Благополучие каждого из них напрямую зависело от благополучия нью-йоркских Семей, поскольку те были самыми могущественными.

Поначалу к предложению отнеслись настороженно. Может, дон Корлеоне готовит западню? Хочет застать противников врасплох? Отомстить за сына, перебив всех разом?.. Вскоре стало ясно, однако, что намерения дона вполне искренни. Он не только пригласил на встречу все Семьи страны, но не был замечен ни в каких военных приготовлениях или поиске союзников. А затем он предпринял шаг, который окончательно и бесповоротно подтвердил чистоту его намерений и гарантировал безопасность участников съезда: воспользовался услугами семьи Боккиккьо.

Парадокс Боккиккьо заключался в том, что на Сицилии они были одной из самых зверских мафиозных группировок, а в Америке стали поборниками мира. Раньше они зарабатывали на жизнь благодаря дьявольскому упорству – теперь же доход им приносило, можно сказать, ангельское смирение. Главным активом Семьи была тесная кровная связь и верность друг другу. Мужчина Боккиккьо был в первую очередь верен родным, а уже потом – жене.

Когда-то клан насчитывал около двух сотен человек, связанных четвероюродным родством. Им принадлежала небольшая территория на юге Сицилии. Вся Семья кормилась с прибыли от четырех-пяти мельниц. Мельницы эти, конечно же, не находились в коммунальном владении, но обеспечивали работу, пропитание и минимальный доход членам Семьи. Благодаря этому и внутрисемейным бракам Боккиккьо представляли собой единое целое.

В их уголке Сицилии нельзя было построить никакую другую мельницу или плотину, которая давала бы воду конкурентам или мешала им самим ее продавать. Один крупный землевладелец как-то захотел построить мельницу исключительно для собственного пользования. Ее сожгли. Землевладелец обратился к властям и карабинерам; трех членов семьи Боккиккьо арестовали. Еще до суда усадьбу землевладельца спалили, и все обвинения были отозваны.

Несколько месяцев спустя на Сицилию прибыл высокопоставленный чиновник, чтобы курировать строительство водохранилища, призванного решить проблемы с водой на острове. Боккиккьо мрачно наблюдали, как из Рима прибывают инженеры и геодезисты, а в специально построенных казармах расселяется целая армия полиции. В Палермо выгружали стройматериалы и технику. Казалось, строительству дамбы и водохранилища ничто не может помешать… На этом все и закончилось. Боккиккьо запросили помощь у других главарей мафии. Технику разломали, прочее разворовали. Мафиозные лобби в парламенте начали бюрократическую контратаку против строительства. Тяжба продолжалась несколько лет, а потом к власти пришел Муссолини. Он повелел, чтобы дамбу построили во что бы то ни стало. Но и это не помогло. Диктатор понял, что мафия угрожает его режиму, являясь, по сути, альтернативной властью. Он дал главе полиции неограниченные полномочия, и тот быстро решил проблему, посадив всех за решетку или сослав на каторгу на острова. Арестовывали каждого, кого хоть мало-мальски подозревали в связях с мафией. Да, пострадало множество совершенно невинных семей, зато за несколько лет власть мафии была разрушена.

Боккиккьо ничего не боялись, а потому ответили на полицейский произвол силой. В результате половина мужчин Семьи погибли в перестрелках, остальных сослали на каторгу. Когда удалось организовать их эмиграцию в Америку по тайному подпольному маршруту через Канаду, спаслась лишь горстка. Едва ли двадцать человек добрались до Штатов и осели в долине реки Гудзон, неподалеку от Нью-Йорка. И там, начав с нуля, они постепенно сделались монополистами по сбору и вывозу мусора. Их процветанию способствовало полное отсутствие конкуренции. А ее не было, потому что у конкурентов постоянно ломались или сгорали грузовики. Или, например, одного очень упорного предпринимателя, сбивавшего цены, обнаружили в горе собранных им же за день отходов. Задохнувшегося.

Шло время, мужчины обзаводились семьями (стоит ли говорить, что женились они исключительно на сицилийках?), рождались дети, и дохода от мусора, достаточного для пропитания, на более дорогие блага Америки все же не хватало. Тогда в качестве приработка семья Боккиккьо стала предоставлять посредников и заложников для переговоров между враждующими мафиозными кланами.

Может, дело в узколобости и примитивном воспитании, но глупость в клане Боккиккьо была наследственной. Впрочем, им хватало ума понять, что соперничество с другими мафиозными Семьями за более сложный бизнес вроде проституции, азартных игр, наркотиков и отмывания денег не для них. Прикормить рядового патрульного – пожалуйста, а вот найти подход к политикам мешала неотесанность. Их бесспорными достоинствами были честность и безжалостность.

Боккиккьо никогда не лгали и не предавали – это требовало слишком большой работы ума. В придачу, они никогда не забывали обид и не стеснялись в средствах, чтобы отомстить. И вот волей случая нашли для себя весьма прибыльный род занятий… Когда враждующие Семьи хотели заключить мир и заслать к противникам парламентеров, то связывались с кланом Боккиккьо. Глава клана вел первоначальные переговоры, а потом предоставлял заложников. Например, когда Майкл поехал на встречу с Турком, одного из Боккиккьо отправили в семью Корлеоне как залог безопасности. Оплачивал его услуги Солоццо. Если б Майкла убили, то Корлеоне имели бы право убить заложника, и Боккиккьо в этом случае начали бы мстить Солоццо, из-за которого погиб их родич. Поскольку Боккиккьо столь же уперты, сколь и бесхитростны, никакая сила, никакое наказание не могли встать у них на пути. Они с легкостью жертвовали собой, и спастись от них было невозможно. Так что заложник Боккиккьо был железобетонной страховкой.

Когда дон Корлеоне нанял Боккиккьо в качестве посредников и оплатил заложников для каждого приглашенного на встречу главы Семьи, последние сомнения в искренности его мирных намерений рассеялись. Удара в спину можно было не ждать. Съезд обещал пройти безопаснее, чем свадьба.

Местом проведения выбрали конференц-зал в небольшом коммерческом банке, председатель которого числился в должниках у дона Корлеоне. На самом деле, часть банковского капитала принадлежала дону, хоть и была записана на председателя. Тот навсегда запомнил день, когда во избежание возможных подтасовок предложил дону Корлеоне оформить расписку.

– Я готов доверить вам все свое состояние, – с чувством произнес дон, отталкивая бумагу. – Я готов доверить вам даже свою жизнь и благополучие моих детей. Я и помыслить не могу, чтобы вы обманули или предали меня. Тогда мой мир и вера в человечество просто рухнут. Конечно, у меня есть все записи, и если со мной что-то случится, то мои наследники будут знать, что им принадлежит. Но я не сомневаюсь: даже когда меня не станет, вы всегда будете на страже их интересов.

Председатель банка, хоть и не сицилиец, был человеком тонко чувствующим и разумным. Он понимал дона с полуслова. Просьба крестного отца равнялась приказу председателя, и субботним днем конференц-зал банка, обставленный дорогими кожаными креслами и полностью закрытый для посторонних, был передан в распоряжение глав Семей.

За безопасность отвечала небольшая армия специально отобранных людей, которых нарядили в черную униформу охранников банка. В десять часов утра в конференц-зале стали собираться участники. Помимо пяти Семей из Нью-Йорка были приглашены представители еще десяти Семей со всей страны, кроме Чикаго – паршивой овцы преступного мира. На всякие попытки цивилизовать чикагских гангстеров давно махнули рукой, и приглашать бешеных псов на такой важный съезд никто не желал.

В зале обустроили бар и небольшой шведский стол. Каждому гостю разрешили взять с собой одного сопровождающего. Многие доны прибыли со своими консильери, поэтому молодежи на встрече было сравнительно мало, в их числе Том Хейген, который к тому же был единственным не-сицилийцем. Неудивительно, что его воспринимали как диковинного «уродца».

Хейген знал свое место. Он молчал и не улыбался. Он прислуживал боссу, дону Корлеоне, как главный придворный прислуживает своему королю: подносил напитки, поджигал сигару, менял пепельницу – учтиво, но без лизоблюдства.

Из всех присутствующих только Хейген знал, чьи написанные маслом портреты взирают на них с обшитых темным деревом стен. В основном это были крупные финансовые деятели – например, Александр Гамильтон[38]. Хейгена не покидала мысль, что министр финансов США одобрил бы проведение мирной конференции в банке. Нет ничего более успокаивающего и поощряющего рациональность, чем атмосфера денежного хранилища.

На сборы заложили полчаса – с половины десятого до десяти. Поскольку именно дон Корлеоне инициировал съезд, то он, как принимающая сторона, приехал первым. Среди множества его добродетелей числилась и пунктуальность. Следом за ним прибыл Карло Трамонти, чья империя базировалась в южных штатах. Это был пожилой, весьма импозантный человек ростом выше среднего сицилийца, с очень сильным загаром, ухоженный и в идеально подогнанном костюме. Он походил не на итальянца, а скорее на миллионера, расслабляющегося рыбалкой на своей яхте, как их печатают в журналах. Семья Трамонти жила за счет игорного бизнеса, и никто, впервые увидевший дона, не догадался бы, с какой жестокостью он завоевал свою империю.

Родители Карло эмигрировали с Сицилии, когда он был еще мальчишкой, и осели во Флориде. Повзрослев, будущий дон Трамонти работал на американский синдикат мелких политиков‑южан, державших игорные притоны. Это были суровые мужчины, за которыми стояли не менее суровые полицейские чины, и никто не подумал бы, что их сможет одолеть желторотый иммигрант. Не готовые к такой свирепости, они сдались просто потому, что, на их взгляд, предмет борьбы не стоил кровопролития. Трамонти переманил полицию большей долей от прибыли, а затем расправился с неотесанными мужланами, которые так неизобретательно вели бизнес. Именно Трамонти первым установил связи с Кубой и режимом Батисты[39] и постепенно начал вливать деньги в курорты, игорные заведения и бордели Гаваны, чтобы заманить туда игроков с американского континента. На данный момент Трамонти был мультимиллионером, и ему принадлежал один из самых роскошных отелей на Майами-Бич.

Войдя в конференц-зал в сопровождении своего столь же загорелого консильери, Трамонти обнял дона Корлеоне. Лицо его выражало глубочайшее соболезнование по поводу гибели Сантино.

Постепенно подтянулись остальные приглашенные. Все знали друг друга. За прошедшие годы им доводилось пересекаться либо в светских, либо в деловых кругах. Они относились друг к другу с профессиональной вежливостью, поскольку в молодые, более голодные годы каждый так или иначе выручал каждого. Третьим прибыл Джозеф Дзалуки из Детройта. Семья Дзалуки под благопристойным прикрытием владела там одним из ипподромов. Также ей принадлежала большая доля в азартных играх. Дзалуки – широколицый, дружелюбного вида господин – жил в доме за сто тысяч долларов в престижном пригороде Детройта под названием Гросс-Пуант. Один из его сыновей породнился с почтенной, влиятельной американской фамилией. Как и дон Корлеоне, Дзалуки был человеком тонкого вкуса. Из всех городов, подконтрольных мафии, Детройт мог похвастаться самым низким уровнем насилия. За последние три года там произошли лишь две расправы.

Он также приехал со своим консильери, и оба при встрече обняли дона Корлеоне. Дзалуки одевался просто, очень по-деловому и отличался искренностью и чистосердечностью.

– Ни на чье другое приглашение я бы не откликнулся, – сообщил он раскатисто и почти без акцента.

Дон Корлеоне благодарно кивнул, зная, что может рассчитывать на поддержку Дзалуки. Детройтский дон был категорически против наркотиков.

Следующие двое участников прилетели с Западного побережья. На встречу они явились в одной машине, поскольку очень тесно сотрудничали. Их звали Фрэнк Фальконе и Антонио Молинари. Сорокалетние – заметно моложе остальных участников съезда, – одевались они броско и вели себя чуть развязнее, чем требовалось.

Фрэнку Фальконе принадлежали киношные профсоюзы, игорный бизнес на студиях, а также сложный конвейер, поставлявший девушек в бордели всех западных штатов. Никому из донов в принципе не светило стать «шоуменом», но Фальконе отчасти это удалось, что вызывало у коллег соответствующее недоверие.

Антонио Молинари заправлял портовой частью Сан-Франциско, а также был одним из крупнейших воротил в сфере спортивных ставок. Выходец из семьи итальянских рыбаков, он владел лучшим в Сан-Франциско рестораном морской кухни, которым так гордился, что, поговаривали, подавал там изысканные блюда по доступным ценам – себе в убыток. Ничего не выражающему лицу Молинари мог бы позавидовать профессиональный игрок в покер. Также было известно, что дон как-то связан с контрабандой наркотиков через мексиканскую границу и на судах азиатских маршрутов. Помощники у Фальконе и Молинари были молодые и крепко сложенные – явно телохранители, а не советники; впрочем, принести на встречу оружие они бы не посмели. Было достоверно известно, что парни владеют карате. Сей факт донов скорее забавлял, чем пугал: для них это все равно, что носить кресты, благословленные самим Папой (впрочем, нужно отметить, что некоторые из присутствующих были довольно набожными).

Далее прибыл представитель бостонской мафии – единственный дон, не пользовавшийся уважением. Доменико Панца имел репутацию человека, который не только не заботится о своих людях, но и во всем их обманывает. В принципе, это простительно, ведь каждый сам отвечает за размеры своей жадности. Непростительно то, что дон не поддерживал порядок в своей империи. В Бостоне слишком часто убивали и делили сферы влияния. Там было слишком много вольных стрелков и слишком открыто плевали на закон. Если чикагцев считали дикарями, то бостонцев величали gavones – неотесанными олухами. Бостонский дон выглядел, по меткому замечанию одного из присутствующих, как мелкий воришка.

Кливлендский синдикат – пожалуй, самый могущественный в игорной сфере – представлял пожилой, болезного вида мужчина с тощим лицом и снежно-белыми волосами. Прозвище Жид (естественно, за глаза) он получил, потому что окружил себя не сицилийцами, а помощниками-евреями. Поговаривали, что он даже подумывал сделать одного из них консильери, но не решился. В общем, если из-за Тома Хейгена про семью Корлеоне говорили «ирландская шайка», то семью дона Винсента Форленцы – с еще большим основанием – называли «еврейским кагалом». При этом его организация работала как часы, да и сам он, несмотря на трепетный облик, не падал в обморок при виде крови. Правил Форленца железной рукой в бархатной рукавице.

Представители Семей Нью-Йорка явились последними, и Тома Хейгена поразило, насколько внушительнее и степеннее они выглядели по сравнению с провинциалами. Прежде всего они, по старинной сицилийской традиции, были «мужами с брюшком», что в переносном смысле означало власть и вес, а в прямом – корпулентность, как если б одно подразумевало другое (а на Сицилии так и было). Каждый нью-йоркский дон, включая Корлеоне, отличался импозантностью и имел львиную голову с крупными чертами лица, роскошным королевским носом, полным ртом и складчатыми щеками. Эти доны не стриглись по последней моде и не носили идеально подогнанные костюмы. Они выглядели занятыми людьми, которым не с руки отвлекаться на подобное щегольство.

Антонио Страччи, «хозяин» Нью-Джерси и управляющий грузоперевозками в манхэттенских портах Вест-Сайда, владел игорными притонами в Джерси и имел большой вес в демократической партии. Ему принадлежал обширный парк грузовиков, приносивший огромный доход: во‑первых, потому, что его машины не останавливали и не штрафовали на весовом контроле, а значит, они могли ездить с большим перевесом; а во‑вторых, потому, что тяжело груженные грузовики портили автострады, и принадлежащая Страччи дорожная компания получала выгодные контракты на их восстановление. Такой самоподдерживающийся бизнес был для многих присутствующих заветной мечтой. Кроме того, Страччи принадлежал к людям старой закалки и не касался проституции, однако, поскольку его дела крутились вокруг портов, не мог не быть замешан в контрабанде наркотиков. Из всех мафиози, выступивших против Корлеоне, семья Страччи была наименее могущественной, но зато самой обеспеченной.

Северной частью штата Нью-Йорк, местными игорными притонами, государственным лицензированием ипподромов, а также переправкой итальянских иммигрантов через Канаду ведала Семья во главе с Оттилио Кунео. Это был человек совершенно обезоруживающей внешности. Он выглядел как добродушный деревенский булочник, а легальным прикрытием его бизнеса служила крупная молочная компания. Кунео обожал детей и всегда носил в кармане конфеты, угощая ими многочисленных внуков или ребятишек своих подчиненных. Поля круглой фетровой шляпы он опускал на манер женских головных уборов, отчего его жизнерадостное лицо казалось еще шире. В отличие от многих донов, Кунео ни разу не арестовывали. Полиция и не подозревала о его истинном роде занятий, а Торговая палата за активную работу в общественных комитетах даже признала дона Кунео «Предпринимателем года от штата Нью-Йорк».

Дон Эмилио Барзини был ближайшим союзником семьи Татталья. Ему принадлежали притоны в Бруклине и Квинсе. Он немного занимался сутенерством и рэкетом. Наркотиками тоже. Полностью контролировал Статен-Айленд. Его букмекеры работали в Бронксе и Уэстчестере. Дон имел тесные связи с Кливлендом и Западным побережьем, а также был одним из немногих, кому хватило проницательности обратить внимание на Лас-Вегас и Рино – свободные города Невады. Его интересы распространялись на Майами-Бич и Кубу. В Нью-Йорке, а значит, и в стране семья Барзини уступала силой только семье Корлеоне. Ее влияние дотягивалось аж до Сицилии. Она была замешана во всех темных делах и даже, поговаривали, имела кое-какие связи на Уолл-стрит. С самого начала войны Барзини поддерживали семью Татталья финансами и влиянием. Эмилио намеревался занять место Вито как наиболее могущественного и авторитетного главаря мафии в США, а также прибрать к рукам часть его империи. Он много чем напоминал Вито, но был современнее, представительнее и практичнее. Никто не назвал бы Барзини «усатым Питом», и он пользовался доверием более молодых и наглых лидеров, рвущихся наверх. Не уступая дону Корлеоне в личной твердости, он совершенно не обладал его теплотой. На съезде дон Барзини был, пожалуй, самым «уважаемым» гостем.

Последним прибыл дон Филипп Татталья, глава семьи Татталья, поддержавшей Солоццо и напрямую выступившей против Корлеоне. Однако, невзирая на то, что одержанная им победа была почти полной, многие смотрели на него свысока. Прежде всего, он позволил себе пойти на поводу у Турка. Вдобавок его считали ответственным за весь хаос и бардак, который так подорвал бизнес нью-йоркских Семей. А еще он в свои шестьдесят с лишним лет продолжал гоняться за каждой юбкой. И возможностей потакать этой слабости у него было великое множество.

Семье Татталья принадлежало большинство ночных клубов в США и почти все эстрадное закулисье. Выбивая деньги из перспективных певцов и актеров, а также звукозаписывающих студий, Филипп Татталья не гнушался силовых методов. Однако основной доход ему приносили женщины, а точнее, проститутки.

У большинства присутствующих он вызывал личную неприязнь. Татталья постоянно ныл и жаловался на расходы, связанные с бизнесом. Стирка и новое белье съедают прибыль (и это притом что он владеет прачечной). Девочки ленивые и ненадежные, то убегают, то накладывают на себя руки. Сутенеры – негодяи, всегда готовые обмануть и переметнуться. Хороших помощников не найти. Парни сицилийской крови от такой работы воротят нос: видите ли, торговать женщинами и измываться над ними ниже их достоинства. И это те проходимцы, которые без колебаний перережут кому-нибудь горло, напевая песню и осеняя крестом веточку из пасхальной пальмы[40] на лацкане!..

Так частенько распинался Филипп Татталья перед слушателями, которые ему совершенно не сочувствовали. А самые большие страдания у него вызывали чиновники, уполномоченные выдавать и отзывать лицензии на продажу спиртного в его ночных клубах и кабаре. Татталья клялся, что деньги, оседавшие в карманах вороватых стражей официальных печатей, сделали миллионерами больше людей, чем биржи Уолл-стрит.

Как ни парадоксально, триумф в войне с семьей Корлеоне не прибавил ему уважения. Все знали, что успехами он был сначала обязан Солоццо, а потом – семье Барзини. Да и то, что даже фактор внезапности не помог добиться окончательной победы, говорило не в пользу Татталья. Действуй он эффективнее, всех этих неприятностей можно было избежать. Если б дона Корлеоне убили сразу, войны не случилось бы.

Поскольку оба дона потеряли на войне сыновей, никого не удивило, что Корлеоне и Татталья поприветствовали друг друга лишь дежурным кивком. Вито Корлеоне был в центре внимания. Каждый старался разглядеть, насколько его ослабили раны и череда поражений. Всех мучил вопрос, почему дон Корлеоне пошел на мировую сразу после гибели любимого сына. Это приравнивалось к капитуляции и серьезно било по его авторитету.

Долго ждать ответа не пришлось.

Участники съезда обменялись приветствиями, прислуга разнесла напитки, и полчаса все могли спокойно пообщаться. Наконец дон Корлеоне занял свое место за лакированным столом из грецкого ореха. Хейген сел в кресло слева и чуть позади дона. Для других глав Семей это послужило сигналом к началу. Обычные сопровождающие расселись чуть поодаль, а консильери – рядом со своими донами, чтобы помочь при необходимости советом.

Первым выступил дон Корлеоне, и говорил он так, будто ничего не произошло. Словно на него не покушались, старшего сына не убили, империю не разнесли в клочья. Словно ему не пришлось отправить среднего сына на запад под защиту семьи Молинари, а младший, Майкл, не скрывался где-то на Сицилии.

– Благодарю всех, что пришли, – радушно произнес он по-итальянски. – Этим вы оказали мне большую услугу, и я очень вам признателен. Скажу сразу: я здесь не для того, чтобы спорить и увещевать. Моя миссия как человека разумного – приводить доводы и сделать все, чтобы мы сегодня расстались друзьями. Я вам это обещаю, и те, кто знает меня хорошо, понимают, что мое слово многое значит. Впрочем, давайте уже к делу. Здесь собрались серьезные люди – не какие-нибудь юристы, которые и шагу не сделают без расписок и гарантий.

Он замолчал. Больше выступить никто не пожелал. Одни курили, другие потягивали напитки. Все присутствующие обладали терпением и умением слушать. Но объединяло их не только это. Они принадлежали к той редкой породе людей, кто не поддавался общественному давлению и не принимал над собой ничьей власти. Никакая сила, никакая смертная душа не могла подчинить их, если они сами того не желали. Свою свободу эти люди защищали интригами и убийствами. Сломить их могла только смерть. Или высшая степень безрассудства.

Дон Корлеоне выдохнул.

– Итак, что мы имеем? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Впрочем, неважно. Было совершено много глупостей, ненужных и вредных. Однако позвольте мне поведать, из-за чего все произошло.

Он сделал паузу, на случай если кто-то возразит против того, чтобы выслушать его версию событий.

– Слава богу, я вновь в строю и, возможно, сумею все исправить. Да, пожалуй, мой сын был слишком резок, слишком горяч. Отрицать не стану. И все же начнем с того, что Солоццо пришел ко мне с деловым предложением. Он искал моих денег и связей. Говорил, что его поддерживает семья Татталья. Предложение касалось наркотиков – бизнеса, влезать в который я не хочу. Я человек тихий, а подобные предприятия, на мой взгляд, слишком шумные. Я объяснил Солоццо свою позицию – и с полным уважением к нему и семье Татталья сказал «нет». При этом, поскольку наши интересы не пересекаются, я упомянул, что мне все равно, чем он зарабатывает на жизнь. Тем не менее мой отказ его оскорбил, и Солоццо решил обрушить несчастье на все наши дома. Что ж, такое бывает. У каждого наверняка найдется подобный печальный опыт. Но сегодня я не об этом.

Дон Корлеоне жестом попросил у Хейгена стакан воды и промочил горло.

– Я хочу положить конец войне. Татталья потерял сына, я потерял сына. Мы квиты. Что станет с миром, если, вопреки здравому смыслу, все будут держать друг на друга обиды? В этом был бич Сицилии, где мужчины, вместо того чтобы зарабатывать свой хлеб, думали только о вендетте. Глупо и расточительно. Так вот, я предлагаю вернуть все как было. Я не предпринял ничего, чтобы узнать, кто предал и кто убил моего сына, и в мирное время не стану этого делать. У меня есть еще один сын, который не может вернуться домой, и я хочу гарантий, что, когда мы организуем его возвращение, никакого вмешательства со стороны властей не будет. Разобравшись с этим, мы сможем обсудить другие интересующие нас вопросы и извлечь из сегодняшней встречи большую выгоду для всех и каждого. – Последние слова Корлеоне сопроводил выразительно-смиренными жестами: – Это все, чего я прошу.

Прекрасная речь. В ней было слышно того самого Вито Корлеоне: спокойного, рассудительного, мирного. Однако каждый отметил, что он сообщил о своем добром здравии, а значит, несмотря на все несчастья, постигшие семью Корлеоне, его нельзя недооценивать. Каждый отметил слова дона о том, что пока не будет установлен мир, другие дела обсуждать бесполезно. Наконец каждый отметил, что дон потребовал возвращения к старому положению – то есть восстановлению позиций, утраченных за последний год.

Ответное слово, против ожидания, взял не Татталья, а дон Эмилио Барзини. Он говорил четко и по делу, но ни в коем случае не грубо или оскорбительно.

– Со сказанным не поспоришь. Однако дон Корлеоне слишком скромен. Есть еще кое-что. Понимаете, Солоццо и Татталья просто не могли начать свой бизнес без его содействия, и отказ сильно им повредил. И хотя вины дона Корлеоне в этом нет, факт остается фактом: судьи и политики, которые за его услуги готовы закрыть глаза на многое, даже на наркотики, просто не станут прислушиваться ни к кому другому. Солоццо не мог бы работать без гарантий, что с его людьми будут обходиться не по всей строгости закона. Иначе мы разорились бы, учитывая к тому же, что наказания ужесточили, а судьи и прокуроры крайне несговорчивы, когда обвиняемый связан с наркотиками. Даже сицилиец, если его приговорить к двадцати годам заключения, может сломаться, и никакая омерта его не остановит. Такого допускать нельзя. Дон Корлеоне контролирует весь судебный аппарат и, отказывая нам в пользовании им, поступает не по-дружески. Он буквально лишает наши семьи пропитания. Времена изменились, мы не можем существовать независимо друг от друга, как раньше. Если все нью-йоркские судьи в кармане у Корлеоне, он должен делиться. Естественно, он вправе выставлять счет за подобные услуги. Мы же не коммунисты, в конце концов… Но доступ к этому источнику должен быть у каждого. Только и всего.

В зале воцарилось молчание. Черта проведена, и возврат к былому статус кво невозможен. Что важнее, Барзини почти прямым текстом сказал, что если мира не будет, то он в открытую выступит в войне на стороне Татталья. Также он затронул еще одну важную тему: жизнь и благополучие каждого зависит от готовности оказывать взаимные услуги, и отказ расценивается как враждебный поступок. Услугу так просто не просят, а потому и отказывать в ней просто так нельзя.

– Друзья мои, – произнес, собравшись с мыслями, дон Корлеоне. – Вы все меня знаете, я сказал «нет» не из прихоти. Разве я когда-либо отвергал взаимовыгодное сотрудничество? Это не в моем духе. К сожалению, здесь у меня не было иного выбора. Почему? Я считаю, что наркотики в конце концов нас погубят. В этой стране очень многие против такого бизнеса. Это не виски, не азартные игры и даже не женщины – все те плоды, которые людям запрещают pezzonovanti в лице церкви и правительства. Наркотики опасны для всех причастных. Они могут поставить под угрозу весь остальной бизнес. Мне, конечно, льстит ваша убежденность, будто я контролирую судей и представителей закона. Если б это было так… Да, на кое-кого мое влияние распространяется, но если я заявлюсь к ним по поводу наркотиков, меня перестанут уважать. Они боятся влезать в дела, которые им к тому же претят. Даже те полицейские, кто покрывает наши игорные притоны, откажутся помогать с наркотиками. Иными словами, вы просите меня об услуге, идущей вразрез с моими интересами. Однако если все считают, что так мы уладим наши разногласия, то я готов пойти даже на это.

Атмосфера в зале стала более разряженной, послышались перешептывания и обрывки разговоров. Дон Корлеоне уступил по главному пункту, пообещав обеспечить защиту организованному наркотрафику. По сути, он почти полностью принял исходное предложение Солоццо, пользуясь одобрением съезда Семей. Все поняли, что дон лишь поделится своими связями в судах и полиции, но не деньгами, и тем более не станет принимать участие в самой наркоторговле. Впрочем, одно это уже было значительной уступкой.

Слово взял лос-анджелесский дон Фрэнк Фальконе.

– Наши люди лезут в этот бизнес на свой страх и риск, и помешать им мы не в состоянии. От таких денег просто невозможно отказаться. Так что куда опаснее оставлять наркотики без контроля. Мы хотя бы сможем обеспечить прикрытие и организацию, а также сократить число неприятностей. Ничего плохого в этом нет; главное, чтобы были контроль, защита и порядок, а не анархия, когда каждый делает, что хочет.

Дон Дзалуки, более других расположенный к Корлеоне, в интересах здравого смысла тем не менее высказался против союзника:

– Я не верю в наркотики. Много лет я доплачивал своим людям, чтобы они не лезли в этот бизнес, но все впустую. Когда к тебе приходят и говорят: «Я толкаю порошок. Вложишь три-четыре тысячи долларов, а выручишь пятьдесят», – кто же откажется? Причем люди настолько увлекаются этой подработкой, что забывают о прямых обязанностях. В наркотиках крутятся огромные деньги, и с каждым годом оборот только растет. Задушить этот бизнес мы не можем – значит, должны взять его под свой контроль и сделать его чинным. Я категорически против, чтобы наркотики продавали рядом со школами и тем более детям. Это infamita. В своем городе я постараюсь ограничить трафик только цветными. Они лучшие покупатели, к тому же самые беспроблемные. Да и вообще они как животные: не уважают ни жен, ни родных, ни себя. Пусть продают душу за наркотики. Но нужен порядок; нельзя, чтобы каждый делал, что хочет, и создавал проблемы остальным.

Выступление детройтского дона было встречено одобрительным гомоном. Он угодил не в бровь, а в глаз. Отвадить людей от наркотрафика не помогали даже деньги. Что до детей, то в доне говорила всем известная сентиментальность. Ну правда, кто додумается продавать наркотики детям? Да и откуда у них деньги? А на слова про цветных и вовсе никто внимание не обратил. Негров даже за людей не считали, и уж тем более не признавали за ними никакой силы. О чем тут говорить, раз они позволили обществу перемолоть себя в труху? Так собравшиеся снова убедились в склонности дона Дзалуки отвлекаться на несущественное.

Затем выступать начали все. Каждый дон по очереди сетовал, мол, наркотики – зло, и от них одни беды, но признавал, что сдержать наркотрафик невозможно. В этом бизнесе просто очень много денег, а значит, найдутся те, кто всеми правдами и неправдами захочет урвать кусок. Такова человеческая природа.

Итак, вопрос был решен. Наркотрафику – быть, а дон Корлеоне обязуется обеспечить юридическую защиту на востоке. Постановили, что самый крупный оборот возьмут на себя семьи Барзини и Татталья. Затем участники перешли к вопросам более общего характера. Предстояло обсудить немало насущных проблем. Договорились, что Лас-Вегас и Майами необходимо объявить открытыми территориями, в которых может работать любая Семья. За этими городами будущее, так что всякое насилие в них следует запретить, а мелких преступников – прижать к ногтю. Кроме того, если потребуется какая-нибудь громкая расправа, которая способна вызвать слишком большой общественный резонанс, осуществлять ее можно лишь с одобрения данного совета. Также договорились, что киллеры и бойцы должны воздерживаться от серьезных преступлений и личной мести. Семьи обязуются оказывать друг другу услуги: предоставлять исполнителей и помогать в определенных делах – например, в подкупе присяжных. Эти неформальные, бытовые, но в то же время политические обсуждения заняли довольно много времени с перерывом на обед и напитки из бара.

Наконец дон Барзини посчитал, что встречу пора завершать.

– Предлагаю закрыть заседание. Мы добились мира, и я выражаю искреннее почтение дону Корлеоне, которого мы все знаем как человека слова. Если возникнут новые разногласия, не нужно устраивать глупые войны – можно встретиться опять. Я, со своей стороны, готов начать все с чистого листа и рад, что распри позади.

Только Филипп Татталья не разделял общего удовлетворения. Убийство Сантино Корлеоне делало его наиболее уязвимым человеком, если война возобновится, поэтому он впервые за время съезда позволил себе взять слово.

– Я согласен со всем сказанным здесь и готов забыть о понесенных обидах. Но я хотел бы получить от Корлеоне жесткие гарантии. Не предпримет ли он личной мести? Не забудет ли, что поклялся в дружбе, когда его положение вновь укрепится? Откуда мне знать, может, он через три-четыре года решит, что его вынудили пойти на уступки, а значит, все договоренности недействительны? Неужели нам суждено постоянно поглядывать друг на друга и готовиться к удару? Может ли Корлеоне дать мне гарантии так же, как я даю свои?

И тогда дон Корлеоне произнес речь, которую помнили потом еще долго и которая в очередной раз подтвердила, что он самый дальновидный политик среди главарей мафии – здравомыслящий, чистосердечный и зрящий в корень. В этой речи он произнес фразу, ставшую в определенных кругах не менее знаменитой, чем «железный занавес» из выступления Черчилля в Фултоне[41], хотя широкая общественность узнала о ней только спустя десять с лишним лет.

На этот раз дон обратился ко всем присутствующим. Было видно, что после своей «болезни» он похудел и стал чуть больше сутулиться, хотя, возможно, сказывался шестой десяток. Никто, однако, не сомневался, что его воля и интеллект остались нетронутыми.

– Кем бы мы были, если б не могли мыслить здраво? Дикарями из джунглей, вот кем! Но мы можем мыслить, можем договориться друг с другом и сами с собой. Зачем мне вновь устраивать переполох, насилие и хаос? Да, мой сын мертв, и это прискорбно, но я должен достойно нести свое горе, а не заставлять всех вокруг страдать. И потому клянусь честью, что не стану искать возмездия за то, что давно уже в прошлом. Я выйду из этого зала с чистым сердцем и совестью.

Добавлю также, что нужно думать о своих интересах. Мы не из тех, кто тупо следует за другими и пляшет под дудку власть предержащих. Мы многого добились в этой стране. Ваши сыновья сумели устроиться в жизни. Некоторые стали профессорами, учеными, музыкантами, и в этом нам повезло. Возможно, их дети – наши внуки – станут новыми pezzonovanti. Никто из нас не хотел бы, чтобы они повторили наш путь. Это трудная жизнь. Они могут быть как все; наша выдержка дала им шансы. У меня теперь есть внуки, и я надеюсь, что их дети когда-нибудь станут губернаторами или – кто знает? – даже президентами. В Америке нет ничего невозможного. Но нужно идти в ногу со временем. Эпоха резни и убийств прошла. Мы должны стать расчетливыми коммерсантами, ведь бизнес прибыльнее криминала, и это в целом лучше для наших детей и внуков.

А потому мы отказываемся подчиняться pezzonovanti, которые считают себя вправе распоряжаться нашими жизнями, объявлять войны и требовать, чтобы мы жертвовали собой, защищая то, что принадлежит им. Как они смеют заставлять нас подчиняться законам, которые принимают себе на пользу и нам во вред? Как они смеют перечить нам, когда мы действуем в своих интересах? Sonna cosa nostra, – с нажимом произнес дон Корлеоне. – Это наши дела. Мы сами в состоянии управлять своим миром, потому что он наш. Cosa nostra. Мы должны сплотиться против тех, кто нам мешает. Иначе нам вставят кольцо в нос, словно быкам, как уже укротили миллионы неаполитанцев и других наших соотечественников на этих берегах.

Именно поэтому ради общего блага я отказываюсь от мести за погибшего сына. И клянусь, что, пока отвечаю за действия Семьи, не позволю никому и палец поднять на любого из здесь присутствующих без справедливого повода или вопиющей провокации. Ради общего блага я готов пожертвовать даже своими коммерческими интересами. Я поклялся честью, и среди вас найдутся те, кто подтвердит, что я никогда не изменял данному слову.

Впрочем, у меня есть и эгоистичный интерес. Мой младший сын, которого обвиняют в убийстве Солоццо и капитана полиции, был вынужден бежать из страны. Теперь мне нужно организовать его возвращение, но вернуться он должен в полной безопасности, свободный от обвинений. Это мое дело, и я сам с ним справлюсь. Найду истинных виновников или сумею убедить власти в непричастности моего сына. Возможно, свидетели и информаторы изменят свои ложные показания. Однако, повторюсь, это мое личное дело, и я уверен, что сумею вернуть сына домой.

Но скажу вот что. Хоть в этом и стыдно признаться, человек я суеверный. И если моего младшего сына постигнет какая-то случайная беда – его застрелит полицейский, он повесится в камере, появится новый свидетель, указывающий на его вину, – я из суеверия буду думать, что это произошло по злой воле кого-то из здесь присутствующих. Скажу больше: если в моего сына ударит молния, я и в этом обвиню кое-кого из вас. Если его самолет упадет в море, его корабль потонет, он подхватит смертельную лихорадку, в его автомобиль въедет поезд, я из суеверия заподозрю в этом чей-то злой умысел. Этот умысел – эту случайность – я никогда не прощу, господа. А в остальном, клянусь душой своих внуков, ничем не нарушу мир, который мы сегодня заключили. Ведь в конце концов, лучше мы или хуже тех pezzonovanti, истребивших на нашем веку несчетные миллионы жизней?

Дон Корлеоне вышел со своего места, обогнул стол и направился к дону Филиппу Татталье. Тот встал ему навстречу, и они, обнявшись, поцеловали друг друга в щеку. Все прочие доны в зале аплодировали, пожимали руки сидевшим рядом и поздравляли Корлеоне и Татталья с вновь обретенной дружбой. Да, это не самая теплая дружба на свете, они не станут посылать друг другу открытки на Рождество; но и убивать друг друга тоже не будут. В их мире это уже само по себе многое значило.

Поскольку Фредо жил на Западе под защитой семьи Молинари, дон Корлеоне ненадолго задержался поблагодарить дона из Сан-Франциско. Со слов Молинари стало понятно, что Фредо нашел свое место, был счастлив и даже сделался дамским угодником. У него обнаружились способности к гостиничному бизнесу. Как многие отцы, узнавшие о неожиданных талантах своих детей, дон Корлеоне удивленно покачал головой. Не правда ли, порой самые страшные несчастья приносят внезапные плоды? Истинно так, признали оба. Корлеоне еще раз заверил дона Молинари, что он у него в долгу за Фредо, и пообещал задействовать все свои связи, чтобы другу всегда поступали данные о скачках, вне зависимости от того, насколько изменится структура власти в будущем. Это была важная гарантия, так как безжалостная конкуренция в этой отрасли особенно усугублялась значительным влиянием людей из Чикаго. У дона Корлеоне имелся вес даже в столь варварских краях, поэтому его обещание было дорогим подарком.

* * *

Когда дон Корлеоне, Том Хейген и шофер-телохранитель, роль которого выполнял Рокко Лампоне, вернулись в особняк на Лонг-Бич, уже начало темнеть. На пороге дон бросил Хейгену:

– Приглядывай за нашим водителем, этим Лампоне. Думаю, он годится для чего-то большего.

Замечание Хейгена удивило. За весь день Рокко не проронил ни слова, даже не оглянулся на своих пассажиров. Он открыл дверь дону, ждал у банка – в общем, вел себя как положено вышколенному шоферу. Очевидно, наметанный глаз дона разглядел в нем скрытый потенциал.

Дон отпустил Хейгена и велел возвращаться после ужина. Консильери следует немного отдохнуть, так как впереди длинная ночь. Пусть еще приедут Клеменца и Тессио – часов в десять, не раньше. Перед этим им необходимо вкратце изложить итоги сегодняшнего совещания.

В десять вечера дон встретил подчиненных в угловом кабинете с библиотекой и выделенным телефоном. Там уже стоял сервировочный столик с виски, льдом и содовой.

– Сегодня был заключен мир, – начал вещать дон. – Я дал слово чести, и этого всем вам должно быть достаточно. К сожалению, наши друзья не столь благородны, поэтому держите ухо востро. Неприятных сюрпризов нам больше не нужно. – Он обратился к Хейгену: – Заложников Боккиккьо отпустили?

– По возвращении домой я сразу же позвонил Клеменце.

Дон Корлеоне посмотрел на тучного капореджиме. Тот кивнул.

– Да, их отпустили. Скажи мне, крестный отец, неужели Боккиккьо и в самом деле такие кретины, какими кажутся?

– Зарабатывать на жизнь им мозгов хватает, – дон усмехнулся. – Зачем быть умнее? К тому же все беды в мире не от Боккиккьо… Впрочем, да, подлинно сицилийского ума им недостает.

Война была позади, и напряжение спало. Дон Корлеоне лично разлил всем виски с содовой, закурил сигару и, изредка пригубливая из бокала, стал раздавать указания:

– Для расследования гибели Санни ничего не предпринимать. Это в прошлом, забыли. Оказывать полное сотрудничество другим Семьям, даже если они будут жадничать с нашей долей. Никак не реагировать на провокации и не нарушать мира, пока не придумаем, как вернуть Майкла. Это наша первоочередная задача. Помните: когда он вернется, ему ничто не должно угрожать. И речь не про Татталья с Барзини. Меня беспокоит полиция. Да, от реальных улик мы избавимся. Официант и тот случайный посетитель – то ли боец Татталья, то ли нет – от своих показаний откажутся. Все эти свидетельства нам известны, поэтому их можно не бояться. Бояться нужно, что полиция, убежденная информаторами в виновности Майкла, станет фабриковать улики. Что ж, пусть Пять Семей приложат все усилия, чтобы разубедить полицию. Все их стукачи должны придумать новую версию событий. После моей сегодняшней речи наши друзья и сами поймут, что это в их интересах. Однако необходимо сделать так, чтобы Майклу ничего не угрожало и впредь, иначе возвращать его в страну нет никакого смысла. Это самое важное. Давайте подумаем сообща.

Мужчине в жизни положена ровно одна глупость, и я свою совершил. Скупите всю землю возле наших домов вместе с недвижимостью. Никто на милю вокруг не должен из своего окна видеть мой сад. Всю территорию обнести стеной и обеспечить круглосуточную охрану. В стене – ворота. Короче говоря, отныне я желаю жить в крепости. Работать в городе больше не буду. Считайте, что я на почетной полупенсии. Меня тянет к земле. Хочу повозиться в огороде, сделать вино из собственного винограда. Хочу жить у себя дома, покидая его в небольшой отпуск или по важному делу, но со всеми предосторожностями. Не поймите меня неправильно: я не строю никаких козней. Я лишь подстраховываюсь. Я всегда был осторожен, и для меня нет ничего противнее беспечности. Женщинам и детям позволительно быть беспечными, мужчинам – нет. Только никакой суеты, все должно происходить естественно. Не стоит вызывать у наших друзей лишние подозрения.

Я буду постепенно передавать дела вам троим. Реджиме Сантино распустите, а бойцов перераспределите между собой. Пусть наши друзья убедятся, что я действительно хочу мира. Том, отбери людей, которые полетят в Лас-Вегас и предоставят мне полный отчет, что там происходит. Пусть разведают, что на самом деле творится с Фредо. Если верить слухам, сына я не узна́ю. Похоже, он заделался поваром и для взрослого человека слишком увлекается девочками. Что ж, в юности он, напротив, был чересчур серьезным, да и к семейному бизнесу не предрасположен. Впрочем, не будем гадать, дождемся новостей.

– Отправить туда вашего зятя? – осторожно поинтересовался Хейген. – Карло ведь из Невады, он знает местность…

– Нет, моей жене грустно без детей. Пусть Констанция с мужем переедут сюда в один из домов. Дайте Карло ответственную должность. Возможно, я был к нему несправедлив, да и… – дон Корлеоне поморщился, – сыновья у меня кончились. Переведите его из букмекеров в профсоюз. Там нужно вести отчетность и много говорить. Уж что-что, а трепать языком он умеет.

Последнюю ремарку дон произнес с легчайшей ноткой презрения.

Хейген кивнул.

– Хорошо, мы с Клеменцей составим список людей, которых отправим в Вегас. Вызвать Фредди домой на несколько дней?

Дон покачал головой и язвительно произнес:

– Зачем? Моя жена может готовить сама. Пусть он остается там.

Хейген и капореджиме неловко поежились в креслах. Они и не подозревали, что Фредди впал в такую немилость. Видимо, тому есть какая-то не ведомая им причина.

Дон Корлеоне вздохнул.

– В этом году я рассчитываю вырастить в огороде неплохие помидоры и зеленые перцы. Мы такой урожай не съедим, так что ждите подарков. Хочу немного пожить в мире и спокойствии на старости лет… Что ж, на этом всё. Можете выпить по последней.

Аудиенция была окончена. Посетители поднялись. Хейген проводил Клеменцу и Тессио до машин и договорился о встрече, на которой они обсудят выполнение приказов дона. Потом вернулся в особняк, зная, что босс будет его ждать.

Дон снял пиджак с галстуком и лежал на диване. Суровое лицо прорезали усталые морщины. Он жестом велел Хейгену сесть.

– Итак, консильери, не встречают ли какие-нибудь из моих сегодняшних поступков у тебя неодобрение?

Хейген подумал, прежде чем ответить.

– Нет. Однако я не вижу в них логики, а это на вас не похоже. Вы утверждаете, что не желаете выяснять обстоятельства убийства Сантино и мстить. Я в это не верю. Вы пообещали мир и слово свое сдержите, однако сомневаюсь, чтобы вы так просто подарили врагам победу. Вы задали сложную задачку, решить которую я пока не в состоянии. Как мне одобрить или не одобрить то, что я не понимаю?

Дон удовлетворенно прикрыл глаза.

– Да, ты знаешь меня лучше всех. Хоть ты и не родился сицилийцем, я тебя им воспитал. Все, что ты говоришь, – правда. И все же решение есть, и ты поймешь его раньше, чем все закончится. Ты точно подметил: мне верят на слово, и я слово сдержу. Я хочу, чтобы мои приказы были исполнены досконально. Однако самое главное сейчас, Том, – как можно скорее организовать приезд Майкла. Для тебя эта задача должна стоять на первом месте. Разведай все юридические лазейки. Плевать, сколько денег придется потратить. Он обязан вернуться домой чистым. Проконсультируйся с лучшими юристами по уголовному праву. Я дам тебе имена судей, которые согласятся на частную аудиенцию. Все нужно подготовить так, чтобы комар и носа не подточил.

– Меня, как и вас, – сказал Хейген, – тревожат не столько реальные улики, сколько подложные. Кроме того, Майкла могут убить уже после ареста. Либо подстроят самоубийство, либо подговорят другого заключенного. Как я это вижу, он в принципе не должен попасть в руки полиции или предстать перед судом.

Дон Корлеоне вздохнул.

– Да, да… В этом-то и трудность. Однако медлить нельзя. На Сицилии неспокойно. Молодежь больше не слушает старших, и местные доны старой закалки не в состоянии совладать с наплывом депортированных из Америки. Майкл может оказаться меж двух огней. Я обеспечил ему хорошую защиту, но она не вечная. И это еще одна причина, по которой мне пришлось заключить мир. У Барзини есть союзники на Сицилии, и они почти напали на след Майкла. Вот тебе и подсказка к задачке. Мир мне нужен, чтобы защитить сына. Другого способа нет.

Осведомленность дона Хейгена не удивила, и он решил не уточнять, откуда у босса такие сведения. Впрочем, это и правда подтолкнуло его к разгадке.

– Когда я стану утрясать детали с людьми Татталья, следует ли мне настоять, что все перевозчики наркотиков должны быть чисты перед законом? Судьи едва ли будут склонны выносить мягкие приговоры тем, у кого уже есть судимость.

Дон Корлеоне пожал плечами.

– Думаю, они догадаются. Упомяни, но не настаивай. Мы приложим все усилия ради защиты, но если они сами наймут матерого уголовника и тот попадется, то мы и пальцем не пошевелим. Скажем, что ничего не поделать. Впрочем, Барзини знает это и без напоминаний. Обратил внимание, что он ни разу не подтвердил своего участия в этом деле? Такое впечатление, будто он вообще ни при чем. Этот человек не желает очутиться на стороне проигравших.

– Вы хотите сказать, именно он стоял за Солоццо и Татталья? – изумленно спросил Хейген.

Дон Корлеоне вздохнул.

– Татталья – сутенер, он никогда не переиграл бы Сантино. Именно поэтому я не хочу копаться в этом деле. Достаточно знать, что Барзини причастен.

Хейген попытался уложить все в голове. Дон говорил намеками, но о самом главном умалчивал. Хейген понимал, о чем речь, но спрашивать не решался. Пожелав дону спокойной ночи, он направился к двери.

– Помни, мы должны всеми правдами и неправдами вернуть Майкла, – сказал дон ему вслед. – И вот еще что. Договорись с нашим человеком в телефонной компании, чтобы каждый месяц я получал сводку, кому звонят Клеменца с Тессио и кто звонит им. Уверен, они никогда меня не предадут. И хотя я их ни в чем не подозреваю, нет ничего плохого в том, чтобы быть на шаг впереди событий.

Хейген кивнул и вышел. Интересно, подумал он, следит ли дон за ним тоже, но тут же отринул эту мысль как постыдную. Теперь он окончательно убедился, что сложный и тонкий мозг крестного отца привел в исполнение некий далекоидущий план, и сегодняшние события – не более чем тактическое отступление. И еще оставался мрачный факт, на который никто, в том числе и Хейген, не пожелал обратить внимание. Дон Корлеоне делал вид, будто ничего не происходит, но все указывало на то, что в будущем грядет расплата.

Глава 21

Но прежде чем дон Корлеоне смог переправить Майкла в Штаты, прошел еще год. Вся Семья ломала голову, как это организовать. Слушали даже Карло Рицци, поскольку они с Конни тоже теперь жили на Лонг-Бич (у них, кстати, родился второй мальчик). Однако ни один план не встречал одобрения у дона.

Спасением стало несчастье в семье Боккиккьо. Был среди них Феликс – парень лет двадцати пяти, родившийся в Америке и, в отличие от большинства сородичей, с мозгами. Он отказался заниматься сбором мусора, как его Семья, и, чтобы еще сильнее отмежеваться, женился на благовоспитанной американке британского происхождения. По вечерам он учился на юриста, а днем работал в государственном почтовом отделении. За это время у него родились трое детей, однако его жена грамотно распоряжалась деньгами, и до получения диплома им вполне хватало зарплаты почтового служащего.

Как и многие молодые люди, Феликс Боккиккьо думал, что, потратив столько времени на образование и овладев профессией, он сразу начнет получать достойный заработок. Оказалось, это не так, но принимать помощь от родни юноше не позволяла гордость. Приятель-юрист с хорошими связями, сумевший устроиться в крупную юридическую контору, уговорил Феликса оказать ему небольшую, на вид как будто легальную, услугу, связанную с банкротством. Феликс Боккиккьо ухватился за возможность подзаработать. Поскольку афера требовала как раз тех знаний, которыми он овладел в колледже, дело не выглядело зазорным и уж тем более криминальным.

Не станем затягивать и без того глупую историю: афера вскрылась. Выручать Феликса приятель отказался, даже на телефон не отвечал. Двое других участников, прожженные коммерсанты, яростно обвинили «юридически некомпетентного» молодого человека в провале, подписали чистосердечное признание и пошли на сделку со следствием. Феликса выставили главарем шайки: мол, он угрозами прибрал к рукам бизнес и принуждал коммерсантов участвовать в преступных махинациях. Следствие установило его связь с кланом Боккиккьо, за которым водились криминальные грешки вроде вымогательств, и эти сведения оказались решающими. Коммерсантам дали условные сроки, а Феликса приговорили к пяти годам. Отсидел он три. Во время всей этой истории родня не обратилась за помощью ни к дону Корлеоне, ни к другим Семьям. Раз Феликс сам гнушался попросить помощи, пусть это послужит ему уроком: выручить тебя может только Семья. Она честнее и преданнее государства.

В общем, спустя три года Феликс Боккиккьо вышел, вернулся домой, поцеловал жену, обнял детей и год жил в тишине и спокойствии. А потом продемонстрировал, что он все-таки истинный Боккиккьо. Совершенно не скрываясь, приобрел пистолет и убил своего приятеля-юриста, затем выследил тех двух коммерсантов и, подкараулив их у бистро, хладнокровно выстрелил каждому в голову. Оставив тела на улице, зашел в бистро и заказал себе чашку кофе, пока ждал приезда полиции.

Суд прошел быстро, и приговор был суровым. Закоренелый преступник убил свидетелей, которые засадили его за решетку – не зря, значит, засадили! От такого попрания всех законов и норм в кои-то веки общественность, пресса, власти и даже обычно мягкосердечные правозащитники сошлись: Феликса Боккиккьо нужно посадить на электрический стул. «На псарне бешеных псов пристреливают», – заявил ближайший соратник губернатора штата, а значит, на помилование можно было не рассчитывать. Теперь, конечно, семья Боккиккьо была готова потратить любые деньги на апелляции. Родня гордилась своим блудным сыном, но приговор обжалованию не подлежал: после недолгих юридических проволочек Феликса Боккиккьо ожидала смертная казнь.

Об этой истории дону поведал Хейген. Один из Боккиккьо обратился к нему в надежде, что юношу еще можно как-то спасти. Дон Корлеоне сразу же сказал «нет»: просьба невыполнимая, а он не волшебник. Однако на следующий день дон позвонил в офис Хейгену, чтобы тот еще раз изложил дело в мельчайших подробностях. Выслушав, дон Корлеоне велел пригласить к себе главу клана Боккиккьо.

Дальше все было до гениального просто. Дон Корлеоне пообещал главе Боккиккьо, что жене и детям Феликса будет выделено достойное содержание, причем деньги Семья Боккиккьо получит сразу же. Взамен Феликс должен взять на себя убийство Солоццо и капитана полиции Маккласки.

Конечно, предстояло много всего уладить. Чтобы признание выглядело убедительным, Феликса нужно было посвятить в подробности убийства, а капитана связать с наркобизнесом. Далее, следовало сделать так, чтобы официант из «Голубой луны» опознал Феликса Боккиккьо. Ход был довольно дерзкий, поскольку Феликс ниже и крупнее Майкла, а значит, описание убийцы изменится радикально. С этим дон Корлеоне пообещал разобраться. Поскольку смертник сам получил высшее образование и хотел дать его и своим детям, значит, компенсация дона Корлеоне должна покрывать расходы на колледж. И наконец требовалось убедить Боккиккьо в том, что, хотя новое признание сделает казнь молодого человека неминуемой, о помиловании не могло быть речи и с самого начала.

Все было устроено, деньги заплачены, инструкции обвиненному переданы. План привели в исполнение, и сенсационное признание попало в заголовки всех газет. Успех был грандиозным. Однако дон Корлеоне, как всегда осторожный, выждал еще четыре месяца, пока Феликса Боккиккьо не казнили, и только тогда велел возвращать Майкла домой.

Глава 22

Люси Манчини тосковала по Санни так отчаянно, как ни одна влюбленная в истории. Ее грусть не была потаенной грустью школьницы, а томление было несравнимо с томлением верной жены. Ее не терзала утрата «спутника жизни», она не горевала по его стойкому характеру. У нее не было нежных воспоминаний о сентиментальных подарках или девичьего поклонения его образу, улыбке, блеску в глазах, когда он говорил что-то милое или остроумное. Вовсе нет. Причина ее горя была куда приземленнее: лишь с Санни Люси могла достичь высшей точки наслаждения. И в свои юные и невинные годы она была убеждена, что другого такого не встретит.

И вот, спустя год после гибели любимого, Люси грелась под теплым солнцем Невады. Возле нее сидел стройный молодой блондин. Они проводили воскресный день у гостиничного бассейна, и спутник Люси, не обращая внимания на других отдыхающих, играл с пальцами ее ног и поглаживал по обнаженному бедру.

– Джулз, ну прекрати, – сказала Люси. – Я‑то думала, врачи серьезнее других мужчин…

– Я врач из Лас-Вегаса, – Джулз сверкнул зубами.

Он пощекотал ее между бедрами и поразился, что от легкого прикосновения Люси так возбудилась. По лицу видно, хоть и скрывает. Какая же она невинная простушка! Тогда почему ее не удается соблазнить? Тут что-то есть, и не надо глупостей про утраченную любовь, которую не восполнить. Перед ним живой организм, и этому организму нужен другой живой организм. Доктор Джулз Сигал решил, что сегодня вечером в своей квартире пойдет ва-банк. Он планировал соблазнить Люси без хитростей, но, если по-другому нельзя, можно прибегнуть к не самым честным способам. Ради науки, разумеется. К тому же видно, что несчастная девочка просто изнемогает без близости.

– Джулз, прошу тебя, не надо, – дрожащим голосом проговорила Люси.

Джулз немедленно подчинился.

– Конечно, детка.

Он положил голову на ее мягкие бедра, как на подушку, и Люси забавно вздрогнула. От ее лона исходил жар, а когда она провела рукой Джулзу по волосам, он любовно-игриво прижал ее запястье к себе, как будто хотел поцеловать, а на самом деле – чтобы пощупать пульс. Пульс зашкаливал. Нет, сегодня Люси будет с ним, и мучащая его загадка разрешится. Полностью уверенный в успехе, доктор Джулз Сигал уснул.

Люси смотрела на других отдыхающих. Она не могла представить, что меньше чем за два года ее жизнь так круто изменится. Девушка ни разу не пожалела о своей «глупости» на свадьбе Конни Корлеоне. Это было самое счастливое событие в ее жизни, и во снах она переживала его снова и снова. И продолжала переживать последние несколько месяцев.

Санни стабильно приезжал к ней раз в неделю, иногда чаще. В промежутках между встречами Люси изнемогала. Их страсть была первобытной, стихийной, лишенной утонченности и поэзии. Это была любовь беспримесная, грубая и плотская.

После звонка Санни и уговора о встрече Люси шла запасаться выпивкой и едой на ужин и завтрак. Уезжал Корлеоне обычно на следующий день ближе к обеду. Он хотел насытиться ею, а она – им. У него был свой ключ, и едва любовник перешагивал порог, Люси бросалась в его могучие объятия. Дальше все было грубо-первобытно и прямолинейно. Не прекращая первого поцелуя, они срывали друг с друга одежду, Санни поднимал Люси в воздух, а она обхватывала его могучие бедра ногами. Они занимались любовью, стоя в прихожей, как бы повторяя их самое первое соитие. Затем Санни относил любовницу в спальню, и все продолжалось в кровати.

Шестнадцать часов они неразлучно проводили в ее квартире, не одеваясь. Люси готовила обильную еду. Порой Санни принимал звонки – явно по делам, но Люси никогда не вслушивалась. Она была слишком занята его телом: ласкала, целовала, обнимала. Иногда, когда он шел выпить и проходил мимо, она касалась его обнаженной кожи, прижималась к нему и вновь принимала его в себя, как будто весь он был сложной, дорогой игрушкой, дарящей будоражащее наслаждение. Поначалу Люси стыдилась своей ненасытности, но вскоре увидела, что любовнику оно доставляет радость. Абсолютная покорность и преклонение перед его органом льстили Санни. Их отношения пронизывала животная непосредственность. Они были счастливы.

После покушения на дона Люси вдруг осознала, что возлюбленному может угрожать опасность. Заброшенная в своей квартире, она не плакала, а выла, как раненая волчица. Когда Санни пропал почти на три недели, от неизбывной боли спасали только снотворное и алкоголь. Все тело ломило словно от физических страданий. А когда они наконец встретились, Люси не отлипала от него ни на секунду. После этого Санни снова приезжал не реже раза в неделю – пока его не убили.

Страшную новость она узнала из газет – и в ту же ночь наглоталась снотворного. Отчего-то не умерла, но почувствовала себя так плохо, что выползла из квартиры и потеряла сознание у лифта. Люси нашли и отвезли в больницу. Поскольку о ее связи с молодым Корлеоне публике было неизвестно, это событие удостоилось лишь пары строк в местной газетенке.

В больнице Люси навещал и утешал Том Хейген. Именно он предложил ей работу в лас-вегасском отеле, которым управлял Фредо, брат Санни. И именно Том сообщил, что Санни обеспечил для Люси годовое содержание за счет Семьи. Еще Хейген поинтересовался, не беременна ли она – вдруг из-за этого она хотела отравиться, – и Люси сказала «нет». Он спросил, не заезжал ли Санни к ней в ту роковую ночь или, может, звонил. Нет, не звонил и не заезжал, но она ждала его, как и всегда. Люси рассказала Хейгену правду:

– Он единственный, кого я любила. Я больше никого не полюблю.

Губы Хейгена тронула недоверчивая улыбка.

– Почему вы удивлены? – спросила Люси. – Разве не он в детстве привел вас к себе домой?

– Тогда Санни был другим человеком. Повзрослев, он изменился.

– Не для меня. Со мной он вел себя не так, как со всеми.

Она была еще слишком слаба и не могла объяснить, что Санни обращался с ней очень нежно, никогда не выходил из себя и даже не раздражался.

Хейген организовал переезд Люси в Лас-Вегас, снял ей квартиру и лично отвез в аэропорт. Он заставил ее пообещать, что если ей будет одиноко или возникнут неприятности, то она позвонит, а он найдет способ помочь.

– Отец Санни знает, что вы для меня делаете? – нерешительно спросила Люси перед посадкой в самолет.

– Я действую не только от своего, но и от его лица, – Хейген улыбнулся. – Дон Корлеоне слишком старомоден в этих делах, а потому ни за что не унизил бы законную жену сына. Ему кажется, что ты просто слишком юна и Санни не следовало за тобой ухлестывать. Да и твоя история с таблетками всех переполошила.

Он не стал объяснять, насколько дикой для дона была сама мысль о том, чтобы наложить на себя руки.

И вот, спустя почти полтора года, Люси вдруг ощутила, что снова счастлива. Иногда по ночам ей снился Санни, и в этих снах она ласкала себя, пока не погружалась в забытье. Мужчин у нее не было, однако жизнь в Вегасе шла ей на пользу. Она плавала в гостиничных бассейнах, ходила под парусом на озере Мид, в выходные каталась по пустыне. Ее фигура стала более точеной. Похудев, она по-прежнему была сексапильной, но уже скорее в американском, нежели в классическом итальянском духе. Люси работала секретаршей в клиентской службе отеля и с Фредди не пересекалась. Впрочем, иногда, встретившись, они болтали. Перемены в брате Санни удивляли: он стал настоящим повесой, отменно одевался и, похоже, имел врожденный талант к управлению казино и гостиничному бизнесу. От сильной жары и, возможно, чересчур активной половой жизни Фредо тоже похудел, а голливудские портные сделали его убийственно привлекательным.

В первый раз Том Хейген прилетел проведать Люси через полгода после ее переезда. Каждый месяц она исправно получала в дополнение к зарплате чек на шестьсот долларов. Хейген объяснил, что у этих денег должен быть легальный источник, и попросил подписать кое-какие доверенности. Формально Люси придется стать владелицей пяти игорных точек в отеле. Соблюсти правовые процедуры в соответствии с законом штата Невада помогут специальные люди, и неудобства будут сведены к минимуму. Обсуждать эти моменты без разрешения Тома ни с кем нельзя. Ее ежемесячный доход будет совершенно прозрачен, и никаких претензий не возникнет. Если же представители полиции или властей станут задавать вопросы, нужно лишь вызвать адвоката – и обо всем забыть.

Люси согласилась. Она понимала, что ее хотят использовать, но совершенно не возражала. Это была разумная плата за помощь. Однако затем Хейген попросил ее следить за тем, что происходит в отеле, а также за Фредо и его боссом – владельцем отеля.

– Том… ты предлагаешь мне шпионить за Фредди? – спросила Люси

– Отец беспокоится за него, вот и всё, – Хейген пожал плечами. – Мо Грин – тот еще проныра. Просто не хочется, чтобы парень впутался в неприятности.

Он, конечно, не стал объяснять, что дон спонсировал строительство отеля посреди пустыни не только чтобы спрятать сына, но и чтобы впоследствии самому войти в этот бизнес.

А еще через какое-то время в отеле появился новый штатный врач – доктор Джулз Сигал: подтянутый, привлекательный, обаятельный и, на взгляд Люси, слишком молодой для доктора. Она познакомилась с ним, когда у нее на запястье выросла странная шишка. Несколько дней девушка надеялась, что пройдет само, но в итоге пошла к специалисту. В приемной сидели и сплетничали две девочки из кордебалета со светлыми волосами и персиковой кожей, которой Люси всегда завидовала. Ангельская внешность. И вдруг она услышала:

– Клянусь, еще раз подхвачу что-нибудь и брошу танцы.

Когда доктор Сигал открыл дверь и жестом пригласил одну из танцовщиц, Люси чуть не сбежала. Будь у нее что-то более серьезное и интимное, она точно не осталась бы. Доктор Сигал в обычных штанах и рубашке нараспашку производил впечатление разгильдяя; очки в роговой оправе и сдержанное поведение лишь немного скрашивали образ. Как многие люди традиционного воспитания, Люси не верила, что такой человек может быть хорошим доктором.

Однако когда она наконец попала в кабинет, врач держался настолько спокойно и профессионально, что все сомнения испарились. Он почти не говорил, но при этом не был резок и не торопился. Люси спросила про свою шишку, и доктор Сигал терпеливо объяснил, что это доброкачественная фиброма – довольно обычное дело, беспокоиться не о чем.

– Вытяните руку, – произнес он, подхватывая с полки пухлый медицинский томик.

Люси боязливо повиновалась. Врач впервые улыбнулся.

– Я, конечно, мог бы назначить операцию и стрясти с вас деньги, но просто шлепну по руке книжкой, и шишка расправится. Возможно, она вылезет снова, но если б мы стали ее удалять, то вы разорились бы и вам пришлось бы носить повязку. Идет?

Люси улыбнулась. Отчего-то она полностью ему доверяла.

– Идет, – сказала девушка – и тут же заорала, ведь доктор и правда ударил ее книжкой по руке. Шишка расплющилась.

– Что, очень больно? – спросил Сигал.

– Нет, – проговорила Люси, глядя, как он заполняет карточку. – Это всё?

Доктор молча кивнул, совершенно перестав обращать внимание на пациентку. Люси вышла.

Неделю спустя Джулз увидел ее у стойки в кофейне и присел рядом.

– Как рука?

– Спасибо, хорошо, – ответила Люси с улыбкой. – Хотя ваши методы весьма нетрадиционны, свое дело вы знаете.

Он сверкнул зубами.

– Вы даже не представляете, насколько я нетрадиционен. А я не представлял, насколько вы богаты… Газета «Сан» опубликовала список владельцев игорных точек, и у Люси Манчини таких десять. Я мог бы сделать на вашей шишке целое состояние.

Люси не ответила, вдруг вспомнив наставления Хейгена. Доктор Сигал снова улыбнулся.

– Не волнуйтесь. Я знаю, как тут все устроено. Вы просто подставное лицо, в Вегасе таких полно. Как насчет сходить вечером на шоу? Я угощу вас ужином и даже куплю фишек на рулетку.

Люси замялась, но доктор настаивал.

– Я бы рада, – сказала она наконец, – только, боюсь, исход вечера вас разочарует. Я не такая раскрепощенная, как местные девушки.

– Именно поэтому я вас и пригласил, – Джулз пожал плечами. – Я как раз прописал себе ночной отдых.

– Это так заметно? – с легкой грустью усмехнулась Люси и, когда Джулз кивнул, решительно сказала: – Ладно, на ужин согласна, но фишки для рулетки я куплю себе сама.

Вечернее шоу прошло на ура. Джулз веселил Люси, описывая оголенные бедра и груди в медицинских подробностях – очень забавно и без похабности. Потом они вместе выиграли в рулетку сто с лишним долларов. Наконец поехали за город, чтобы в лунном свете полюбоваться на Боулдер-дэм[42]. Там Джулз попробовал склонить Люси к сексу, но после нескольких поцелуев она отстранилась, и он, поняв, что ничего не выгорит, отстал. Поражение, впрочем, доктор воспринял очень легко.

– Я предупреждала, – напомнила Люси, чувствуя себя немного виноватой.

– Если б я даже не попытался, ты обиделась бы, – заметил Джулз.

И она рассмеялась, ведь в самом деле так и было бы.

За следующие несколько месяцев они стали лучшими друзьями. О любви речь не шла, ведь они не занимались любовью – Люси не позволяла. Она видела, что Джулз озадачен ее неприступностью, однако не обижался, как обижались бы многие, и от этого доверяла ему еще больше. Оказалось, что за фасадом профессионала скрывалась веселая и бесшабашная натура. По выходным Джулз гонял на тюнингованном внедорожнике в калифорнийских ралли, а отпуск проводил в центральной части Мексики и рассказывал про дикие края, где тебя могут убить просто из-за ботинок, а жизнь такая же примитивная, как и тысячу лет назад. В одном из разговоров Джулз невзначай упомянул, что когда-то работал хирургом в крупной нью-йоркской больнице.

Люси изрядно удивилась, почему же он устроился в отель, но на ее вопрос Джулз сказал:

– Раскрой мне свою мрачную тайну, и я раскрою свою.

Она залилась краской и не стала настаивать. Они продолжили общаться. И эта теплая дружба оказалась ей нужнее, чем она могла предположить.

* * *

И вот, сидя у бассейна и держа на коленях белокурую голову Джулза, Люси чувствовала, как ее переполняет нежность. Внизу живота все горело, и она незаметно для себя стала нежно поглаживать доктору шею. Джулз как будто спал и не замечал, и Люси ощущала возбуждение просто от того, что он рядом. Вдруг он поднялся и, взяв девушку за руку, повел по траве к бетонной дорожке. Она послушно шла следом, даже когда Джулз повернул к своему бунгало. Внутри он сделал два больших коктейля. После палящего солнца и эротических мыслей алкоголь сразу ударил в голову. Потом Джулз обнял Люси, и их практически обнаженные тела прижались друг к другу. «Не надо…» – бормотала девушка, но как-то неубедительно, и Джулз не обратил внимания. Он быстро снял с нее верх купальника, стал массировать и целовать объемные груди, потом опустился губами к округлому животику и бедрам, одновременно стягивая с Люси остатки купальника. Немного повозившись, скинул свои плавки, и вот они полностью голые, не разжимая объятий, упали на кровать. Люси почувствовала, как Джулз входит в нее, и этого легкого касания хватило, чтобы она достигла оргазма. Доктор вдруг замедлился, явно от удивления. Девушка почувствовала ужасный стыд, вроде того, что испытывала до знакомства с Санни, однако Джулз перевернул ее так, чтобы одна нога касалась пола, и, придерживая вторую на весу, вошел под другим углом, продолжая целовать Люси. На этот раз она ощутила его полностью, но самое важное – ей было ясно, что он тоже что-то чувствует и вот-вот изольется.

Когда Джулз откатился в сторону, Люси свернулась калачиком и заплакала. Ей было очень стыдно.

– Моя бедная глупенькая итальяночка, – к ее невероятному удивлению произнес Джулз с тихим смехом. – Ты поэтому отказывала мне все эти месяцы? Вот дурочка, ну точно как из темного средневековья!

В его словах было столько дружеской нежности, что Люси повернулась к нему, и он прижал ее обнаженное тело к себе. Девушка плакала, а Джулз продолжал ее утешать.

Наконец он зажег сигарету и вставил Люси в рот. Она закашлялась от дыма, и слезы прекратились.

– Ладно, послушай. Будь у тебя нормальное современное воспитание, твою проблему решили бы еще в юности. Давай объясню: это не какое-то уродство вроде плохой кожи или косоглазия, с которыми даже пластический хирург не справится. Это скорее как бородавка на подбородке или искривленное ухо. Перестань думать, будто у тебя там «дупло», которое не дает мужчинам достаточной фрикции. Имеет место обыкновенная деформация, приводящая к дисфункции тазового дна. Как правило, ее вызывают беременность и роды, однако иногда виной неправильное устройство костей таза. Хотя проблема распространенная, многие женщины всю жизнь страдают, не зная, что достаточно простейшей операции. Некоторые даже накладывают на себя руки. Я бы ни за что не догадался, ведь у тебя просто идеальное тело. Слушая твои рассказы, я думал, что ты переживаешь психологическую травму после утраты Санни… Дай я хорошенько тебя осмотрю и точно скажу, насколько серьезное вмешательство необходимо. Сходи подмойся и возвращайся.

Люси сходила в душ. Терпеливо выслушивая все протесты, Джулз уложил девушку на кровать и раздвинул ей ноги. В бунгало у него имелся запасной медицинский саквояж, а также стеклянный столик с другими инструментами. Джулз с видом профессионала осмотрел влагалище, вставил внутрь пальцы и пошевелил. Люси чувствовала себя поруганной, но Джулз поцеловал ее в пупок и немного рассеянно произнес:

– Впервые в жизни получаю удовольствие от работы.

Затем он перевернул Люси и вставил палец ей в задний проход, любовно поглаживая по шее. Закончив с осмотром, снова положил девушку лицом вверх и нежно поцеловал в губы.

– Детка, я тебе все там переделаю, а потом лично устрою тест-драйв. Это будет первый случай в истории медицины. Мои статьи опубликуют в серьезных журналах.

Джулз все делал так добродушно и нежно, так явно заботился о Люси, что стыд и смущение отступили. Он даже взял с полки медицинский справочник, нашел похожий случай и объяснил, какая операция нужна. Девушке вдруг стало очень интересно.

– Речь в том числе о твоем здоровье, – добавил Джулз. – Если не исправить сейчас, у тебя потом будет куча проблем по женской части. Без хирургического вмешательства мышцы продолжат деградировать. Просто ужас, что ретроградство и целомудрие не дают врачам вовремя диагностировать и исправить ситуацию, на которую жалуется толпа женщин.

– Не надо об этом, не надо, пожалуйста, – взмолилась Люси.

Джулз видел, что ей по-прежнему стыдно из-за своего тайного «уродства». Хотя с медицинской точки зрения это был верх глупости, он вполне мог ей посочувствовать. И даже придумал, как ее успокоить.

– Ладно, я узнал твой секрет, теперь расскажу свой. Ты постоянно спрашиваешь, почему я, «самый молодой и виртуозный хирург на Восточном побережье», – передразнил он заголовки газетных статей о себе, – работаю здесь. Правда в том, что я аборционист. Ничего плохого, половина врачей этим промышляют. Но я попался. У меня был приятель, доктор по фамилии Кеннеди, мы вместе проходили интернатуру. Он очень правильный малый, но пообещал выручить. Я так понял, семья Корлеоне перед ним в каком-то в долгу. Он поговорил с Томом Хейгеном, и буквально на следующий день все обвинения против меня были сняты, однако Медицинская ассоциация и ведущие больницы Восточного побережья внесли меня в черный список. Корлеоне нашли мне работу здесь. Я хорошо зарабатываю, я востребован. Местные танцовщицы постоянно залетают, и делать им аборты легче всего на свете, если они вовремя обращаются. Я вычищаю их, как отскабливают сковородку. Фредди Корлеоне – сущий кошмар. По моим подсчетам, за все время, что я здесь, он обрюхатил пятнадцать девушек. Я всерьез подумываю провести с ним воспитательную беседу о сексе. Особенно после того как трижды пришлось лечить его от триппера и один раз от сифилиса. Фредди категорически не признает презервативы.

Джулз замолчал. Он проболтался специально, чтобы Люси поняла: и у других людей, в том числе тех, кого она знает и побаивается, вроде Фредди Корлеоне, есть свои позорные тайны.

– Представь себе растянувшуюся резинку. Мы вырежем кусочек, зашьем ее, и она снова будет тугой.

– Я подумаю, – сказала Люси, но про себя уже все решила. Она полностью доверяла Джулзу. – А сколько это будет стоить?

Джулз наморщил лоб.

– Здесь для такой операции нет оборудования, да и я не специалист. Однако у меня в Лос-Анджелесе есть друг, лучший профи в данной области. Он латает всех кинозвезд, когда те узнают, что подтяжки лица и груди недостаточно, чтобы удержать мужчину. Я делаю за него аборты, так что он мне должен, поэтому операция пройдет бесплатно. Слушай, если б это не было нарушением врачебной этики, я даже назвал бы тебе секс-кинодив, которые прошли эту процедуру.

– Ну назови, пожалуйста! – тут же загорелась Люси.

Такой интересный повод для сплетен, а самое славное в Джулзе то, что он над ее любовью к сплетням не смеялся.

– Назову, если поужинаешь со мной и согласишься провести ночь. Нам столько нужно наверстать из-за твоей глупости!

Люси была так благодарна за его доброту, что сказала:

– Тебе не обязательно спать со мной, ты же не получишь удовольствия.

– Нет, ну какая же ты все-таки дремучая дурочка! – расхохотался Джулз. – Неужели ты настолько невинна, что не слышала о других способах удовлетворения, куда более древних и утонченных?

– Ах, это…

– «Ах, это», – передразнил ее доктор. – Да, «это»! Конечно, воспитанные девочки страшатся этого как огня, да и гордым мужчинам это вроде как не пристало. Даже пускай на дворе тысяча девятьсот сорок восьмой… Знаешь, малышка, я могу отвести тебя к одной старушке здесь в Лас-Вегасе, которая во времена Дикого Запада, году эдак в восьмидесятом, была самой молодой «мадам» в самом популярном здешнем борделе. Знаешь, что она мне рассказывала? Что ковбои, эти мужественные, вечно небритые самцы, всегда просили у девушек «французской любви». По-научному это «фелляция», а по-твоему – «ах, это». Ты вот когда-нибудь делала своему любимому Санни «ах, это»?

И впервые Люси удивила Джулза. Она посмотрела на него с улыбкой, которую можно было сравнить только с улыбкой Моны Лизы (пытливый ум ученого сразу задался вопросом: не в этом ли разгадка вековой тайны?), и тихо произнесла:

– Для Санни я делала все.

Впервые она призналась, что пробовала нечто подобное.

* * *

Две недели спустя Джулз Сигал был в хирургическом отделении лос-анджелесской клиники и смотрел, как его друг доктор Фредерик Келльнер выполняет свою коронную операцию. Перед наркозом Джулз наклонился к Люси и прошептал:

– Я сказал ему, что ты моя особенная пациентка, поэтому он сделает все очень туго.

Девушка не засмеялась и даже не улыбнулась, поскольку таблетка анестетика уже начала действовать и дурманила ей голову. Однако игривое замечание слегка поубавило страха.

Доктор Келльнер с уверенностью опытного бильярдиста, посылающего шар в лузу, сделал надрез. Любая операция по укреплению мышц тазового дна сводилась к двум этапам: подобрать стенки влагалища и срезать лишнее. И, конечно, слабое место тазового дна – вагинальное отверстие – следовало перенести вперед, под лобковую дугу, чтобы избежать давления сверху. Восстановление промежности и наложение швов называлось перинеорафией, а пластика влагалища – кольпорафией.

Доктор Келльнер работал очень осторожно, избегая риска задеть прямую кишку. Изучив анализы и рентгеновские снимки, Джулз убедился, что сам по себе случай довольно тривиальный. Все должно пройти без осложнений. Впрочем, в хирургии всегда есть место неожиданностям.

Теперь Келльнер работал над тазовыми сухожилиями. Хирургические щипцы придерживали половые губы, обнажая заднепроходные мышцы и фасции, и обернутыми в марлю пальцами Келльнер разводил обвисшие ткани. Джулз смотрел, не проступают ли на стенках влагалища вены – верный сигнал, что повреждена кишка. Однако старик свое дело знал и перестраивал женский капкан с той же легкостью, с какой плотник сколачивает каркас из бруса.

Хирург подрезал лишние складки и наложил французский шов, чтобы внутри все было гладко. Попробовал ввести в суженное отверстие три пальца, потом два. Два пальца входили с трудом, и, проверяя глубину, Келльнер на мгновение поднял голову. Над марлевой маской сверкнули его светло-голубые глаза, как бы спрашивая: достаточно ли узко? И он снова занялся швами.

Операция завершилась. Люси выкатили в послеоперационную палату, а Джулз остался с Келльнером. Хирург был в приподнятом настроении – верный знак, что все прошло хорошо.

– Никаких осложнений, мой мальчик. Никаких наростов, очень простой случай. Тело в прекрасном тонусе, что необычно для подобной ситуации. Теперь твоя пациентка годится для любых развлечений. Завидую тебе. Конечно, нужно немного потерпеть, зато гарантирую: результат тебе понравится.

– Доктор, вы истинный Пигмалион! – рассмеялся Джулз. – Просто кудесник.

– Ладно тебе, – отмахнулся доктор Келльнер. – Это всё детские шалости наподобие твоих абортов. Будь наше общество более просвещенным, по-настоящему талантливые люди вроде нас с тобой занимались бы важными делами, а это оставили бы коновалам… Да, кстати, на следующей неделе я отправлю тебе одну милую девочку – из тех, что всегда попадают в неприятности. И будем в расчете.

Джулз пожал ему руку.

– Спасибо, доктор. Вы тоже как-нибудь приезжайте, а я прослежу, чтобы вас приняли как дорогого гостя.

Келльнер кисло усмехнулся.

– Мне не нужны твои рулетки и кости, я и так играю с судьбой каждый день. Ты себя губишь здесь, Джулз. Еще пара лет, и о серьезной хирургии можешь забыть.

Джулз знал, что это не упрек, а предупреждение, но все же расстроился. И поскольку Люси было необходимо отдохнуть по меньшей мере двенадцать часов, он поехал за город и напился, в том числе и от облегчения, что все прошло как нельзя лучше.

На следующее утро, приехав проведать пациентку, Джулз увидел в ее палате двух мужчин и кучу цветов. Люси сидела на кровати, подложив под спину подушки, и ее лицо сияло. Джулз удивился, ведь она порвала с родными и велела ничего им не сообщать – только если случится плохое. Конечно, Фредди Корлеоне был в курсе, что у нее операция. Это обеспечило им с Джулзом небольшой отпуск. А еще Фредди пообещал, что отель возьмет на себя все расходы.

Одного из посетителей Джулз узнал сразу: это же знаменитый Джонни Фонтейн! С ним был плечистый и довольно беспардонный итальянец по имени Нино Валенти. Оба пожали Джулзу руку и больше внимания на него не обращали. Они развлекали подругу, вспоминая старую жизнь в Нью-Йорке. Джулз поддержать беседу не мог, поэтому сказал Люси:

– Я загляну попозже, надо поговорить с доктором Келльнером.

– Приятель, – со всем возможным обаянием задержал его Фонтейн, – нам самим пора уходить, так что ты оставайся. Позаботься о Люси, док.

Джулз обратил внимание на хрипоту Джонни и вдруг вспомнил, что тот не пел на публике уже больше года, а «Оскар» вообще получил за актерскую игру. Неужели с возрастом его голос настолько сел, а газетчики и все вокруг хранят это в тайне? Джулз обожал закулисные сплетни и активно вслушивался в голос Фонтейна, пытаясь понять, в чем дело. Возможно, перенапряжение? Или слишком много алкоголя и курева, а то и слишком много женщин? Голос певца страшно дребезжал, нисколько не напоминая прежнее сладкое журчание.

– Вы часом не простужены? – осведомился Джулз.

– Просто перенапрягся, – вежливо ответил Фонтейн. – Пробовал петь накануне. Видно, никак не смирюсь с тем, что к старости голос меняется.

Он постарался беспечно улыбнуться.

– А вы не пробовали обращаться к врачу? – буднично поинтересовался Джулз. – Не исключено, что это поддается лечению.

Весь лоск с Фонтейна сошел. Он смерил доктора долгим презрительным взглядом.

– Конечно. Первым делом, два года назад. К лучшим специалистам. Мой личный врач – самый крутой профи в Калифорнии. Все сказали, что надо больше отдыхать. Ничего необычного, просто возраст.

И Джонни полностью переключил свое обаяние ловеласа на Люси. А Джулз продолжал вслушиваться. В гортани как будто есть новообразование. Почему же ни один специалист ничего не обнаружил? Или обнаружил нечто злокачественное и неоперабельное? Тогда другое дело…

– Когда вас в последний раз осматривал отоларинголог? – перебил он Фонтейна.

– Года полтора назад. – Джонни был явно раздражен, но ради Люси продолжал держаться вежливо.

– А ваш личный врач регулярно вас проверяет?

– Ну естественно, – проворчал певец. – Дает мне кодеиновый спрей и отпускает. Говорит, что это возраст, курение, алкоголь и нездоровый образ жизни. Или ты лучше разбираешься?

– А как зовут вашего врача? – спросил Джулз.

– Такер. Доктор Джеймс Такер, – с ноткой гордости произнес Фонтейн. – Слышал про такого?

Джулз слышал. Вечно крутится вокруг киношных знаменитостей, в основном женщин, и связан с крупными фармацевтическими компаниями.

– Одевается он точно хорошо.

– Считаешь себя круче? – не выдержал Джонни.

Джулз засмеялся:

– А вы поете лучше, чем Кармен Ломбардо[43]?

Шутка, по правде сказать, была не слишком удачной, но Нино Валенти взорвался хохотом и забился головой о кресло. А потом до Джулза дошло алкогольное амбре, и стало ясно, что мистер Валенти, кто бы он ни был, с самого утра уже немало принял на грудь.

Фонтейн зыркнул на приятеля.

– Эй, ты должен смеяться над моими шутками, а не над его!

Люси взяла Джулза за руку и подтянула к себе.

– Джонни, если он говорит, что лучше доктора Такера, то так оно и есть. Не смотри, что он выглядит босяком; он хирург от бога.

Вошла медсестра и попросила всех выйти – местный врач должен провести послеоперационный осмотр, и, естественно, без посторонних. Джулза повеселило, что Люси отвернула голову, когда к ней по очереди наклонились Джонни Фонтейн и Нино Валенти. Впрочем, они этого ожидали. Их поцелуи пришлись в щеку, а доктору Люси позволила поцеловать себя в губы.

– Возвращайся потом, ладно? – прошептала она.

Джулз кивнул.

В коридоре Валенти поинтересовался:

– А что это была за операция? Серьезная?

– Нет, мелочи по женской части, – Джулз махнул рукой. – Ничего сверхъестественного, уверяю. И вообще, это скорее для меня, ведь я собираюсь жениться на Люси. – И под одобрительные взгляды спросил: – Кстати, как вы узнали, что она здесь?

– Фредди позвонил и попросил ее проведать, – ответил Фонтейн. – Мы все выросли в одном районе. Люси была главной подружкой на свадьбе сестры Фредди.

– Вот как, – произнес Джулз.

Он не стал показывать, что в курсе всей истории. Видимо, роман между Люси и Санни скрывают не просто так.

Мужчины пошли дальше по коридору.

– Я здесь на правах приглашенного врача, – сказал Джулз Фонтейну. – Нельзя ли взглянуть на ваше горло?

– Мне некогда, – Фонтейн решительно мотнул головой.

– Его глотка стоит миллион долларов, – вмешался Нино Валенти. – Нечего всяким дешевым докторишкам туда лезть.

Говоря это, он широко улыбался, и Джулз понял, что парень на его стороне.

– Я не какой-то дешевый докторишко, – весело отозвался он. – Я был ведущим молодым хирургом и диагностом на Восточном побережье, пока меня не прижали с абортами.

Как и ожидалось, после такого признания собеседники сразу стали воспринимать его иначе.

– Если Джонни некогда, я могу показать вам свою подружку, – нашелся первым Валенти. – Не ее горло, конечно же.

– Сколько займет осмотр? – нехотя спросил Фонтейн.

– Десять минут.

Джулз врал, но врал по убеждению. Правда и медицина несовместимы, если только речь не идет о жизни и смерти.

– Ладно… – Голос Джонни стал еще более глухим и хриплым от страха.

Джулз попросил себе медсестру и смотровую. Нужного оборудования там не оказалось, но необходимый минимум был. Меньше чем через десять минут доктор обнаружил новообразование в голосовых связках. Такер, сукин сын, безмозглый коновал и голливудский пройдоха, должен был давно его заметить. Господи, у него вообще есть лицензия? Если есть, срочно надо отобрать… Джулз, перестав обращать внимание на посетителей, набрал номер и пригласил ведущего лора.

– Ждать, наверное, придется долго. Вы можете идти, – сказал он Нино Валенти.

Фонтейн смотрел, вытаращив глаза.

– Ах ты, гаденыш, собрался меня тут держать? На кой хрен тебе сдалось мое горло?

Джулз, испытывая несказанное удовольствие, сообщил без обиняков:

– У вас новообразование в гортани. Если пару часов потерпите, мы определим, доброкачественное или нет. Тогда будет понятно, оперировать или лечить. Выложу как есть: я могу дать вам имя лучшего специалиста в Америке; если нужно, он сегодня же прилетит сюда – за ваши деньги, конечно. Или вы можете встать и уйти, обратиться к своему шарлатану или в поте лица искать другого врача, тоже наверняка какого-нибудь афериста. Если новообразование злокачественное и продолжит расти, то вы умрете; в лучшем случае вам вырежут гортань целиком. В общем, выбор за вами, решайте. Останетесь здесь со мной – все выяснится в ближайшие часы. Или у вас есть дела поважнее?

– Давай останемся, Джонни, чего тебе стоит? – сказал Валенти. – Я позвоню на студию. Ничего объяснять не буду, скажу, что задерживаемся. А потом вернусь и побуду с тобой.

Ждали действительно долго, но не зря. Диагноз штатного лора, насколько Джулз мог судить по рентгену и мазку, оказался вполне убедительным. В какой-то момент, правда, Джонни Фонтейн, измазанный йодом и задыхающийся от затолканной в глотку марли, попытался встать и уйти, однако Нино Валенти схватил его за плечи и силой усадил обратно в кресло.

Когда все закончилось, Джулз с улыбкой посмотрел на Фонтейна и сказал:

– Папилломы.

Певец не понял.

– Считайте, что бородавки. Мы срежем их, как шкурку с болонской колбасы. Через несколько месяцев вернетесь в норму.

Валенти возликовал, а Фонтейн продолжал хмуриться.

– А что с голосом? Я смогу петь?

– Никаких гарантий, – Джулз пожал плечами. – Но раз вы и сейчас не поете, какая разница?

– Парень, ты вообще не соображаешь, что говоришь, – презрительно процедил Фонтейн. – Делаешь вид, будто сообщаешь мне хорошие новости, а на самом деле твердишь, что больше я петь не смогу. Ведь не смогу, да?

Терпение у Джулза иссякло. Он, понимаешь, от чистого сердца даром провел профессиональную консультацию, а эта скотина неблагодарная еще кривится!

– Мистер Фонтейн, я дипломированный врач, поэтому обращайтесь ко мне «доктор Сигал», а не «парень», – холодно произнес он. – Когда я привел вас сюда, то был уверен, что у вас в гортани злокачественная опухоль и придется вырезать весь голосовой аппарат. Или что вы умрете. Я боялся сказать вам, что вы не жилец. И с огромным облегчением увидел, что это всего лишь «бородавки». Ваше пение мне всегда нравилось и по молодости помогало соблазнять девушек, ведь вы и правда талант. А еще очень избалованы. Вы что, думали, будто у великого Джонни Фонтейна не может быть рака? Или опухоли мозга в терминальной стадии? Или сердечного приступа? Вы собирались жить вечно? Увы, не всё в этом мире гладко. Хотите увидеть настоящие проблемы – пройдитесь по больнице; гарантирую, вы начнете петь своим «бородавкам» серенады. Так что перестаньте нести чушь и соглашайтесь на операцию. Ваш личный врач подыщет вам хорошего хирурга, но если сунется в операционную сам, вызывайте полицию. Пусть арестовывают за покушение на убийство.

Джулз направился к выходу из смотровой

– Молодчина, док, поставил звезду на место! – воскликнул Валенти.

Доктор развернулся на пороге.

– Вы всегда напиваетесь до полудня?

– Естессно. – Валенти улыбался так весело и жизнерадостно, что следующие слова Джулз произнес куда мягче, чем собирался:

– Не завяжете с этой привычкой, через пять лет умрете.

Валенти, пританцовывая, подошел к доктору и обнял его. От парня несло виски.

– Пять лет? – проговорил он сквозь хохот. – Неужели так долго?!

* * *

Прошел месяц после операции. Люси Манчини сидела у бассейна, одной рукой держа коктейль, а другой поглаживая голову Джулза, лежащую у нее на коленях.

– Тебе не нужно набираться смелости, – поддразнивал он. – В люксе ждет шампанское.

– Вот прямо так сразу? Ты уверен? – спросила Люси.

– Я врач, – веско произнес Джулз. – Сегодня ночь открытий. Ты хоть понимаешь, что я первый хирург в истории, который лично опробует результаты «беспрецедентной» операции и сумеет сравнить «до» и «после»? Просто не терпится описать это в статье. Скажем, «если до операции процесс доставлял определенное удовольствие по психологическим причинам и благодаря опыту хирурга-инструктора, послеоперационный коитус оказался чрезвычайно выдающимся исключительно ввиду неврологического…» Ай!

Люси больно дернула его за волосы, а затем улыбнулась.

– Если останешься недоволен, я могу с полным правом сказать, что сам виноват.

– Качество своей работы я гарантирую. И пускай все сделал старик Келльнер, план операции составлял я. Давай отдохнем, нас ждет насыщенная ночь.

Когда они поднялись в свой люкс (да, теперь они жили вместе), Люси ждал сюрприз: изысканный ужин, а в коробочке возле бокала шампанского – обручальное кольцо с огромным бриллиантом.

– Вот еще одно доказательство того, насколько я уверен в своей работе, – прокомментировал Джулз. – Теперь твоя очередь доказать, что это все не зря.

Он был невероятно нежен. Поначалу Люси вздрагивала от его прикосновений, но постепенно почувствовала, как тело наполняется жаром, которого она прежде не испытывала…

– И все-таки я хорош, – прошептал Джулз после первого раза.

– О да, ты очень хорош, – прошептала Люси в ответ.

Отсмеявшись, они продолжили предаваться любви.

Книга шестая

Глава 23

Проведя в изгнании на Сицилии пять месяцев, Майкл Корлеоне начал лучше понимать своего отца. Начал понимать людей вроде Луки Брази и безжалостного капореджиме Клеменцы, а также отстраненность и покорность матери. На Сицилии он увидел, во что они все превратились бы, если б не восстали против своей участи. Он понял, почему его отец всегда говорил, что «у человека только одна судьба», понял его презрение к властям и правительству, а также ненависть к тем, кто нарушал омерту – закон молчания.

В поношенной одежде и кепке с козырьком Майкла перевезли из Палермо, где пришвартовалось грузовое судно, вглубь Сицилии – самое сердце вотчины одного капомафиозо, который был в большом долгу перед отцом Майкла. Именно здесь располагался городок Корлеоне, в честь которого взял себе фамилию Вито, когда давным-давно эмигрировал в Америку. Родственников там уже не осталось: женщины умерли от старости, а мужчины погибли в бесконечных вендеттах или тоже эмигрировали – кто в Америку, кто в Бразилию, кто в другие регионы Италии. Впоследствии Майкл узнал, что в этом нищем городишке происходит самое большое количество убийств в мире.

Майкл гостил в доме дяди капомафиозо, холостяка семидесяти с лишним лет, работавшего местным врачом. Племяннику было под шестьдесят, звали его дон Томмазино, и он служил gabbellotto огромной усадьбы, принадлежащей одной из благороднейших фамилий Сицилии. Gabbellotto – своего рода смотритель, который приглядывает за богатыми поместьями и гарантирует, что бедняки не позарятся на незасеянные угодья, не станут браконьерствовать или незаконно пасти животных. Короче говоря, это тот же мафиозо, который за определенную плату защищает имущество богатеев от бедняков и их притязаний, как законных, так и нет. Если крестьянин пытался приобрести невозделываемую землю по закону, gabbellotto запугивал его смертью или увечьями, и тот отказывался от своего замысла. Все просто.

Дон Томмазино также контролировал добычу и продажу воды из артезианских скважин и не давал римскому правительству строить здесь водохранилища и плотины, которые уничтожили бы прибыльный бизнес, сбив цены и разрушив всю экономику, так кропотливо выстраивавшуюся сотни лет. Однако дон Томмазино был мафиозным боссом старой закалки и не связывался ни с проституцией, ни с наркотиками. Из-за этого у него возникали конфликты с молодой порослью, которая вылезала в крупных городах вроде Палермо. Те, под влиянием депортированных из Америки гангстеров, ничем подобным не гнушались.

Босс мафии был чрезвычайно дородным – «муж с брюшком» в прямом и в переносном смысле, умевший вызывать трепет у окружающих. Под его защитой Майклу нечего было опасаться, но личность гостя благоразумно не раскрывали и на всякий случай советовали ему не покидать виллу доктора Тазы, дяди дона.

Высоковатый для сицилийца, краснощекий и седой как лунь, доктор Таза, несмотря на почтенный возраст, каждую неделю ездил в Палермо посещать публичных девок – чем моложе, тем лучше. Он предложил брать Майкла с собой, но тот отказался. Другим пороком старого доктора была страсть к чтению. Он читал все, до чего мог дотянуться, и пересказывал прочитанное своим пациентам – неграмотным крестьянам и пастухам, – которые держали его за городского сумасшедшего. Ну какое им дело до книг?

По вечерам доктор Таза, дон Томмазино и Майкл сидели в огромном саду среди мраморных статуй, которые на этом острове, казалось, волшебным образом росли из земли точно так же, как и крупный темный виноград. Доктор Таза любил рассказывать про мафию и ее историю, а Майкл Корлеоне был благодарным слушателем. Порой даже дон Томмазино, разнеженный теплым воздухом, ароматным и пьянящим вином, тишиной и красотой сада, делился байками из своей жизни. Доктор специализировался на легендах, дон – на суровой действительности.

В этом старом саду Майкл Корлеоне узнал о корнях, из которых вырос его отец. Изначально слово «мафия» означало «убежище», а затем стало названием тайной организации, члены которой боролись с правителями, веками притеснявшими народ. Сицилия подвергалась самым жестоким гонениям в истории. Инквизиция пытала всех без разбора – и богатых, и бедных. Бароны-помещики и князья Церкви распоряжались пастухами и фермерами как собственностью. Полиция была орудием власть имущих, а потому нет на Сицилии оскорбления страшнее, чем «полицейский».

Бесправные перед лицом такой жестокости, люди привыкли прятать свой гнев и ненависть из страха возмездия. Они научились не выдавать своих намерений и не произносить угрозы вслух, ведь этим можно было навлечь на себя скорую расправу. Они поняли, что организованное общество – их враг, а потому искали воздаяния за обиды у непокорного подполья. Чтобы укрепить свое влияние, мафия создала закон молчания – омерту. В сицилийских деревнях чужак, даже просто спрашивающий дорогу, не получит никакого ответа. А для члена мафии нет страшнее проступка, чем сообщить полиции, кто в него стрелял или покушался на его жизнь. Омерта уподобилась религии. Женщина, чьего мужа убили, не скажет служителям закона, кто убийца, так же, как не скажет, кто похитил ее сына или изнасиловал дочь.

Власти никогда не отличались справедливостью, поэтому люди привыкли полагаться на «робин гудов». И в какой-то степени мафия действительно стала защитницей униженных и оскорбленных. С любой бедой сицилиец мог обратиться к своему капомафиозо. Он был для крестьян и социальным служащим, и околоточным, и заступником; у него всегда имелась наготове корзинка с едой и работа.

Однако доктор Таза умолчал о том, что со временем сицилийская мафия стала неофициальным орудием богатых и даже теневым аналогом полиции – структурой порочного капиталистического общества, ярым противником коммунизма и либерализма, облагавшим любые предприятия независимо от размера своим «налогом». Об этом Майкл Корлеоне вскоре узнал самостоятельно.

И впервые в жизни понял, почему отец и его соотечественники выбирали в Америке стезю воров и убийц, а не законопослушных граждан. Нищета, страх, безысходность претили любому амбициозному человеку, а эмигранты ожидали, что общество будет к ним так же беспощадно, как и на родине.

Из-за бегства на Сицилию сломанная челюсть Майкла не получила должного медицинского ухода, и теперь левая половина лица носила на себе сувенир от капитана Маккласки. Кости срослись плохо, из-за чего лицо перекосило, и в профиль Майкл казался уродом. Это страшно расстраивало молодого Корлеоне, ведь он всегда пекся о своей внешности. Периодически приходящая боль его не беспокоила: доктор Таза давал ему таблетки. Он же предлагал подлатать лицо, однако Майкл уже достаточно знал о докторе, чтобы понять, что это, пожалуй, худший врач на всей Сицилии. Доктор Таза читал все, кроме медицинской литературы, – и не скрывал, что ничего в ней не смыслит. Экзамены он сдал благодаря покровительству самого главного босса мафии на Сицилии – capo dei capi, – который лично поехал в Палермо сообщить преподавателям, какие оценки нужно ставить. И это было еще одним доказательством того, насколько разлагающе мафия действует на общество, в котором пускает корни. Ни личные качества, ни талант, ни труд ничего не значат. Крестный отец просто дарит тебе профессию.

У Майкла хватало времени, чтобы подумать. Днем он гулял по окрестностям в сопровождении пары пастухов из хозяйства дона Томмазино. Пастухи часто шли в мафию в качестве убийц и исполнителей; для них это был чуть ли не единственный способ заработать. Майкл размышлял об организации своего отца. Если она продолжит процветать, то станет такой же раковой опухолью, как здесь, и уничтожит страну. Сицилия уже стала землей призраков. Мужчины бежали отсюда во все уголки мира: кто зарабатывать на жизнь, а кто просто спасался от угрозы смерти за то, что посмел пользоваться своей политической и экономической свободой.

В долгих прогулках Майкла больше всего поражала невероятная красота здешних мест. Он шел мимо апельсиновых рощ, чьи кроны образовывали натуральные тенистые ущелья, мимо каменных фонтанов в виде огромных клыкастых змеиных пастей, высеченных в скалах еще до рождества Христова, мимо домов с огромными мраморными порталами и просторными сводчатыми комнатами, похожих на древнеримские виллы, разваливающиеся или облюбованные бродячими овцами. Остроконечные холмы на горизонте напоминали обглоданные добела и выгоревшие на солнце кости. Сады и поля, словно изумрудное ожерелье на загорелой девичьей груди, украшали сияющей зеленью пустынный ландшафт. Иногда гуляющие доходили до самого Корлеоне, где восемнадцать тысяч человек влачили жалкое существование в лачугах, жмущихся к горе и построенных из добытого в ней же черного камня. За последний год в Корлеоне произошло более шестидесяти убийств; казалось, что над городком витает дух смерти. А еще дальше на смену вкривь и вкось распаханным полям приходил лес Фикуццы – соседней с Корлеоне деревушки.

Телохранители Майкла всегда носили с собой лупары. Убойный сицилийский обрез был излюбленным оружием мафии. Когда Муссолини послал своего верного полицейского пса зачистить Сицилию, тот первым делом приказал снести все каменные стены больше чем по пояс высотой, чтобы убийцы с лупарами не могли устраивать засады. Толку от этого было немного, и тогда министр полиции решил дело, арестовывая и ссылая на каторгу всех мужчин, которых подозревали в связях с мафией.

Когда армия союзников освобождала Сицилию, американское военное руководство посчитало, что все посаженные при фашистском режиме были демократами. Многие из вышедших на свободу мафиози получили должность деревенских старост, городских мэров и официальных переводчиков. Благодаря этому счастливому повороту судьбы мафия смогла вернуть утраченные позиции, став еще могущественнее, чем прежде.

* * *

Долгие прогулки, большие порции пасты и мяса, а также бутылка крепкого вина вечером способствовали хорошему сну. В библиотеке доктора Тазы было полно книг на итальянском; впрочем, хотя Майкл владел разговорным диалектом и недолго учил язык в колледже, чтение требовало много усилий и времени. Постепенно его речь почти утратила акцент, но он все равно никогда не сошел бы за местного – максимум за какого-нибудь приезжего из далеких северных провинций, что на границе со Швейцарией и Германией. Зато слиться с местными помогала кривая левая половина лица. Из-за неразвитой медицины подобное уродство часто встречалось на Сицилии. У людей не хватало денег даже на то, чтобы вылечить мелкие травмы, хотя в Америке это было плевым делом, а для более серьезных уродств имелись соответствующие специалисты и оборудование.

Майкл часто вспоминал Кей, ее улыбку и тело, и мучился угрызениями совести за то, что так жестоко бросил ее, даже не попрощавшись. Как ни странно, двойное убийство его нисколько не тяготило: Солоццо покушался на отца, а капитан Маккласки наградил увечьем.

Доктор Таза постоянно подговаривал молодого человека обратиться к хирургу, особенно когда Майкл в очередной раз просил болеутоляющие. Со временем боли становились все сильнее и приходили чаще. Таза объяснил, что под глазом находится сгусток нервов; излюбленным методом пытки у мафиози было найти это место у жертвы острым ножом для колки льда. У Майкла сгусток либо был поврежден, либо туда попал осколок кости. Простая хирургическая операция в госпитале Палермо навсегда уняла бы боль.

Майкл отказывался, а на вопрос почему, с усмешкой отвечал:

– Пусть напоминает мне о доме.

Боль была скорее ноющей и служила своего рода механическим насосиком, промывающим ему череп.

Спустя семь месяцев расслабленной деревенской жизни Майкл заскучал по-настоящему. Да и дон Томмазино вечно пропадал по делам и стал редко появляться на вилле. У него возникли проблемы с «новой мафией» в Палермо – молодыми людьми, наживавшимися на послевоенном строительном буме. Новообретенное богатство помогало им покушаться на угодья старинных боссов мафии, которых они презрительно именовали «усатыми Питами». Дон Томмазино все время уделял защите своих владений, и Майклу пришлось довольствоваться обществом и рассказами доктора Тазы, которые уже начинали повторяться.

Однажды утром Майкл решил прогуляться в горах за Корлеоне. Естественно, в сопровождении пастухов‑телохранителей. От врагов Семьи они бы не спасли, просто чужаку было очень опасно путешествовать в одиночку. Как, впрочем, и местному. Эти края кишели бандитами – бойцами мафии, которые воевали друг с другом, а доставалось всем окружающим. Также одинокого путника могли принять за «расхитителя pagliaio». Так называли полевой сарай под соломенной крышей, где хранили фермерский инвентарь, чтобы работникам не приходилось таскать его каждый день из деревни и обратно. На Сицилии крестьянин не живет на обрабатываемой им земле. Это слишком опасно, а любая пахотная земля слишком ценна. Поэтому ночует крестьянин в деревне, а с рассветом отправляется на далекое поле пешком. Если он пришел к своему pagliaio и обнаружил сарай пустым, то это большое несчастье, ведь в этот день есть крестьянину будет нечего. Когда закон оказался бессилен, защищать интересы работников взялась мафия, решив проблему типичным способом: всех расхитителей pagliaio выследили и убили. Как водится, пострадали невинные. Пройди Майкл мимо недавно разграбленного pagliaio, его могли бы счесть преступником, если бы за него никто не поручился.

И вот Корлеоне отправился через поля со своими телохранителями. Первый был простым до дурости деревенщиной, молчаливым и с непроницаемым, как у индейца, лицом. Он был жилист и невысок; впрочем, все сицилийцы по молодости такие, а к старости раздаются. Его звали Кало.

Второй пастух был помоложе, более разговорчив и поездил по свету – точнее, поплавал. Во время войны он служил матросом на итальянском флоте и незадолго до того, как британцы потопили корабль и взяли команду в плен, успел сделать себе татуировку. Благодаря этому он стал в своей деревне знаменитостью. Сицилийцы редко делали татуировки: одни были против, у других не было возможности (да и сам пастух – Фабриццио – скорее хотел скрыть некрасивое родимое пятно на животе). Однако борта мафиозных повозок раскрашивали веселыми сценками – примитивно, но с любовью. В общем, Фабриццио, вернувшись на малую родину, не очень гордился своей татуировкой, хотя она изображала сцену, милую сицилийскому понятию о чести: муж колол ножом обнаженных жену с любовником, сплетенных на волосатом животе. Фабриццио часто перешучивался с Майклом и задавал вопросы об Америке, ведь полностью скрыть происхождение гостя было невозможно. Впрочем, пастухи о своем подопечном наверняка знали только то, что он в бегах и болтать о нем нельзя. Иногда Фабриццио приносил Майклу свежий сыр, еще источающий пар молока, из которого его сбили.

Троица шла по запыленным дорогам, обгоняя осликов, тянувших красочные повозки. Кругом росли апельсиновые, миндальные и оливковые деревья, цвели пунцовые суллы. Это оказалось главной неожиданностью. Нищета сицилийцев была столь легендарной, что Майклу представлялась пустыня, а увидел он прекрасную изобильную страну, усеянную цветами и пропахшую лимоном. Насколько страшно должен обращаться человек с ближними своими, чтобы они так отчаянно бежали из райских кущ!

Майкл планировал дойти до прибрежной деревушки Мадзара, а оттуда вечерним автобусом вернуться в Корлеоне. Надеялся вымотаться, чтобы лечь спать без задних ног. Пастухи несли рюкзаки, набитые хлебом и сыром для дневного перекуса, а лупары держали на виду, как будто вышли на охоту.

Утро выдалось изумительное. Майкл ощущал себя ребенком, который ранним летним днем выбежал поиграть в мяч; в детстве каждый день полнился новыми красками. Так и теперь. Сицилию окутывал пьяняще пахнущий разноцветный ковер, а апельсиново‑лимонный аромат был столь густым, что пробивался даже в заложенные из-за травмы пазухи.

Левая часть лица совсем зажила, но кости срослись неправильно и давили на глазницу, к тому же постоянно текло из носа. Майкл быстро изводил платки и часто был вынужден сморкаться прямо на землю, как местные крестьяне. В детстве эта привычка пожилых итальянцев, считавших платки английским пижонством, вызывала у него жуткое отвращение.

Еще в лице ощущалась «тяжесть». Доктор Таза объяснял, что это из-за осложненного перелома скуловой кости. Если вмешаться до сращивания, достаточно было бы простой хирургической процедуры: берется инструмент вроде ложки, и скула вправляется на место. Теперь, однако, придется ехать в Палермо и ложиться в больницу, где челюстно-лицевой хирург будет заново ломать кость. Майклу этого было достаточно, и он наотрез отказался, хотя тяжесть беспокоила его больше, чем боль и постоянное течение из носа.

Побережья в тот день он так и не достиг. Пройдя пятнадцать миль, троица остановилась пообедать и выпить вина в зеленой прохладе апельсиновой рощицы. Фабриццио трещал о том, как когда-нибудь переедет в Америку. После обеда они улеглись в теньке, а Фабриццио, расстегнув рубашку, поигрывал мышцами пресса, отчего татуировка оживала. Обнаженная пара у него на животе билась в предсмертном экстазе, и кинжал обманутого мужа подрагивал в их слившихся телах. Было забавно. И тут Майкла, как говорят сицилийцы, «молнией ударило».

От апельсиновой рощи зелеными лентами тянулись поля баронской усадьбы. Ниже по дороге стояла вилла такого вида, будто ее перенесли сюда прямиком из древнеримских Помпей. Небольшой дворец был украшен огромным мраморным портиком и каннелированными колоннами в греческом стиле, и из-за этих колонн выпорхнула стайка девушек в сопровождении двух одетых в черное статных матрон. Очевидно, селянки выполняли древний долг перед местным бароном, убирая его виллу или готовя ее к зиме. Теперь они собирали в поле букеты для комнат, смешивая пунцовые суллы и сиреневые вистерии с цветками апельсинов и лимонов. Не замечая мужчин, отдыхающих в роще, девушки подходили все ближе и ближе.

Они были одеты в облегающие дешевые платьица с жизнерадостными узорами, каждая не старше восемнадцати, но от местного солнца их фигуры налились спелой женственностью. Три или четыре гнали свою подружку в направлении рощи. Беглянка держала в левой руке несколько огромных веток темного винограда, а правой отрывала ягоды и горстями швыряла в преследовательниц. У нее были кудрявые волосы, такие же иссиня-темные, как виноград, а кожа буквально лопалась от внутреннего натяжения.

В нескольких шагах от рощи девушка заприметила незнакомый цвет мужских рубашек и замерла на носочках, напоминая готовую сорваться с места лань.

Парни смогли в подробностях разглядеть ее лицо. Все оно состояло из приятных овалов: лоб, скулы, подбородок. На фоне смуглой кожи оттенка изысканного крем-брюле из тени длинных густых ресниц выглядывали огромные то ли темно-фиолетовые, то ли карие глаза. Губы полные, но не вульгарные, мягкие, но не вялые, густо-красные от виноградного сока. Девушка была столь невероятно мила, что Фабриццио в шутку, но как-то сдавленно пробормотал: «Господи, прими мою душу, я умираю». Словно услышав его, девушка крутанулась на месте и побежала обратно, навстречу преследовательницам. Тугие бедра по-ланьи двигались под плотно облегающим ситцем, и было в этом что-то языческое и невинно-томительное. Добежав до подруг, девушка снова развернулась и, вытянув руку с гроздьями, указала на рощу. Ее лицо на фоне ярких цветов казалось почти черным. Вся стайка со смехом убежала прочь, подгоняемая криками траурно-черных матрон.

Майкл Корлеоне вскочил. Сердце бешено колотилось, а перед глазами слегка плыло. Кровь с шумом неслась по его телу, достигая самых дальних закоулков, и билась в кончиках пальцев на руках и ногах. В ноздри разом просочились все островные ароматы: лимон, апельсин, виноград, цветы. Душа будто вознеслась на небеса. Смех пастухов будто доносился откуда-то издалека.

– Молнией ударило, что ли? – спросил Фабриццио, хлопая Майкла по плечу.

– Эй, эй, приди в себя! – Даже Кало фамильярно, но заботливо дернул его за рукав, как будто подопечного чуть не сбила машина.

Фабриццио протянул бутылку, и Майкл крепко к ней приложился. В голове прояснилось.

– Это вы о чем, поганые овцелюбы?

Пастухи снова засмеялись.

– Удар молнией скрыть нельзя, – с преувеличенной серьезностью сообщил Кало. – Когда она бьет, все видят. Господи, этого не нужно стыдиться! Многие молятся, чтобы их ударило молнией. Ты везучий черт.

Майкла не очень обрадовало, что его эмоции так легко считать. Однако такое с ним было впервые. Ощущение ничем не напоминало подростковые влюбленности или его чувства к Кей – те в основном опирались на ее изящество, ее ум и контраст между светлым и темным. Сейчас же Майкл испытал всепоглощающую жажду обладания. Образ девушки буквально отпечатался в мозгу и будет преследовать его вечно, пока он ее не заполучит. Жизнь вдруг обрела простоту и ясность: ничто не заслуживало ни секунды внимания, кроме одного. За время изгнания Майкл постоянно вспоминал о Кей, но не сомневался, что они больше не смогут быть вместе, не смогут даже остаться друзьями. В конечном счете он – убийца, мафиозо, прошедший «боевое крещение». Теперь американская возлюбленная совершенно улетучилась из его головы.

– Сходим в деревню, разузнаем, – живо предложил Фабриццио. – Вдруг она более доступна, чем нам кажется? В конце концов, от молнии есть только одно лекарство, да, Кало?

Второй пастух торжественно кивнул. Майкл промолчал. Вслед за телохранителями он пошел в близлежащую деревеньку, куда сбежала девичья стайка.

Горстка домиков скучилась вокруг ничем не примечательной площади с фонтаном. Однако поселение располагалось на большой дороге, поэтому тут были и магазины, и винные лавки, и даже кафешка с тремя столиками на веранде. Пастухи сели за один из них, Майкл присоединился. Девушек и след простыл. Деревня вообще казалась пустой, если не считать детворы да вяло слоняющегося ослика.

Владелец кафе, невысокий и коренастый, вышел их обслужить. Он весело приветствовал чужаков и поставил на столик блюдо нута.

– Вы не местные, – заметил хозяин. – Советую попробовать мое вино. Сделано моими сыновьями из винограда, выращенного на моей ферме. Они смешивают его с апельсинами и лимонами. Лучшее во всей Италии.

Взяли кувшин. Вино оказалось густо-фиолетовое и крепкое, как бренди, а по вкусу даже превосходило описание.

– Уверен, вы здесь всех девушек знаете, – обратился Фабриццио к хозяину. – По дороге мы видели нескольких красоток, и одна из них молнией поразила нашего друга. – Он указал на Майкла.

Парень, пораженный молнией, – случай особый. Владелец кафе с новым интересом поглядел на молодого человека, хотя поначалу его помятое лицо показалось вполне заурядным.

– Друг мой, тебе стоит захватить домой несколько бутылок. Иначе ты не уснешь.

– Вы знаете девушку с кудрявыми волосами? – спросил Майкл. – Гладкая и смуглая кожа, огромные и очень темные глаза. Есть у вас такая в деревне?

– Нет, такой я не знаю, – отрезал владелец и покинул веранду.

Майкл с пастухами не торопясь допили кувшин и криком потребовали добавки. Владелец, однако, не появился. Фабриццио зашел внутрь. Вернулся он с кислым лицом и сказал Майклу:

– Как я и думал. Это его дочь, и он теперь очень зол. Наверняка хочет устроить какую-нибудь пакость. Лучше бы нам выдвинуться обратно в Корлеоне.

За прошедшие месяцы Майкл так и не смог привыкнуть к местной щепетильности по вопросам секса, но такая реакция была чересчур даже для сицилийца. Пастухи, впрочем, отреагировали как положено и тянули Майкла уходить.

– Старый хрен сказал, что у него двое сыновей – здоровые бугаи, которые примчатся по первому свисту. Пойдем, а?

Майкл смерил Фабриццио ледяным взглядом. Дон Томмазино, знавший истинную личность своего гостя и его поступок, всегда относился к нему как к «уважаемому человеку». Однако у недалеких пастухов сложилось свое мнение о Майкле, не очень мудрое: дескать, тихий и смирный, типичный американец – правда, сотворил на родине нечто мужественное, раз пришлось скрываться на Сицилии. Теперь пастухи впервые увидели фамильный взгляд Корлеоне; холодный блеск, застывшее белое лицо, потаенный гнев отрезвили их, уняли смешки и убили привычную фамильярность.

Когда стало понятно, что его слушают с полным вниманием, Майкл сказал:

– Позовите хозяина.

Не мешкая, пастухи закинули лупары на плечо и вошли в темное прохладное кафе. Через несколько мгновений они появились снова, сопровождая хозяина. Приземистый человечек не выглядел напуганным, однако злость свою слегка поумерил.

Майкл откинулся на спинку стула, изучая мужчину взглядом, а потом очень тихо сказал:

– Видимо, я оскорбил вас, говоря о вашей дочери. Примите мои извинения. Я здесь чужой и плохо знаю местные обычаи. У меня и в мыслях не было обидеть ее или вас.

Телохранители были впечатлены. С ними Майкл таким голосом никогда не разговаривал. Пускай он просил прощения, в его тоне слышались властность и уверенность. Владелец кафе еще более настороженно поежился, поняв, что перед ним не какой-то пастушок.

– Кто ты, и зачем тебе моя дочь?

– Я американец, скрываюсь на Сицилии от полиции, – без тени колебаний ответил молодой человек. – Меня зовут Майкл. Можете сообщить обо мне властям и озолотиться, но тогда ваша дочь, вместо того чтобы обрести мужа, потеряет отца. В общем, я хочу с ней увидеться. С вашего позволения и в присутствии родни. Со всеми формальностями и уважением. Я честный человек и не намерен опозорить вашу дочь. Хочу посмотреть на нее, поговорить с ней, и если мы друг другу понравимся, то поженимся. Если же нет, вы никогда больше меня не увидите. Я могу показаться ей несимпатичным, и с этим ничего не поделать. А в свое время я расскажу вам о себе все, что должен знать тесть.

Все трое смотрели на Майкла с изумлением.

– Молния как она есть… – восторженно прошептал Фабриццио.

Хозяин уже совсем не выглядел высокомерным. Гнев его почти сошел на нет.

– Ты друг друзей? – спросил он наконец.

Поскольку обычный сицилиец не смел произносить слово «мафия», это был наиболее понятный способ узнать, не принадлежит ли Майкл к преступной организации. Так спрашивали часто, хотя обычно не обращались к человеку напрямую.

– Нет, – ответил Майкл. – Я здесь чужой.

Владелец кафе взглянул на него снова: перекошенное лицо, редкие для Сицилии длинные ноги. Затем он посмотрел на двоих пастухов, которые совершенно не скрывали свои лупары, и вспомнил, как они вошли в кафе и сказали, что с хозяином хочет поговорить их падроне. Сначала он огрызнулся, мол, пусть этот сукин сын уберется с его веранды, но один из пастухов сказал: «Поверьте мне на слово, будет лучше, если вы сами с ним поговорите». И что-то заставило хозяина выйти. Теперь это «что-то» заставило его понять, что с этим незнакомцем лучше быть поучтивее.

– Приходи в воскресенье после обеда, – буркнул он. – Меня зовут Вителли, и мой дом вон на том холме над деревней. Однако приходи сюда, я сам тебя отведу.

Фабриццио хотел что-то сказать, но Майкл так посмотрел на него, что у пастуха отнялся язык. Вителли это тоже заметил. Когда Майкл встал и протянул руку, хозяин кафе с улыбкой ее пожал. Он наведет справки, и если что-то ему не понравится, то в следующий раз чужака встретят его сыновья с ружьями. У хозяина кафе были и свои знакомства среди «друзей друзей». И все же что-то подсказывало ему: вот оно, то самое везение, на которое всегда надеются сицилийцы. Дочкина красота обеспечит благополучие и ей, и ее родным. Да и вообще все к лучшему. А то повадились ошиваться местные – пусть этот незнакомец с кривым лицом их отпугнет. Чтобы показать свое расположение, Вителли дал гостям в дорогу самую холодную бутылку лучшего вина. Расплачивался с ним один из пастухов, что впечатлило хозяина еще больше: значит, Майкл главный, а те двое его сопровождают.

Интерес к дальнейшему походу Майкл утратил. Троица нашла автомастерскую и наняла машину с водителем, чтобы тот отвез их в Корлеоне. Приехали к ужину. Кто-то из пастухов, видимо, сообщил доктору Тазе о случившемся, и вечером в саду тот поведал дону Томмазино:

– Нашего мальчика сегодня поразило молнией.

Дон Томмазино не выказал удивления, а только хмыкнул.

– Вот бы кого-то из палермской шпаны молнией ударило… Я бы спал спокойнее.

Он говорил о выскочках, которые возникали в крупных городах и бросали вызов старорежимным бонзам вроде него.

– Пожалуйста, велите своим пастухам на воскресенье оставить меня в покое, – попросил Майкл. – Я собираюсь в гости к той девушке на ужин и не хочу, чтобы они болтались со мной.

Дон Томмазино покачал головой.

– Даже не проси. Я отвечаю за тебя перед твоим отцом. И да, я слышал, что ты заговорил о женитьбе. Я не могу этого позволить, пока не получу одобрение от дона Корлеоне.

– Дон Томмазино, вы знаете моего отца, – произнес Майкл максимально учтиво, ведь перед ним был уважаемый человек. – Когда ему говорят «нет», он теряет слух до тех пор, пока не услышит «да». А вот мое «нет» он слышал, и не раз. Я не хочу подводить вас, поэтому возьму телохранителей, пусть меня сопровождают. Но если я решил жениться, то я женюсь. Согласитесь, если я не позволяю отцу вмешиваться в мою личную жизнь, то позволить такое вам значит оскорбить его.

Капомафиозо вздохнул.

– Что ж, раз так, женись. Знаю я твою «молнию»: хорошая девушка из уважаемой семьи. Даже не вздумай ее опозорить, ведь тогда Вителли захочет тебя убить, и придется пролить кровь. А поступить так с моими хорошими знакомыми я не позволю.

– Я могу показаться ей отвратительным. К тому же она совсем юная; я для нее стар, – заметил Майкл. Пожилые собеседники только усмехнулись. – Мне нужны деньги на подарки и, пожалуй, машина.

Дон кивнул.

– Фабриццио обо всем позаботится. Он смышленый малый, а на флоте его обучили механике. Утром я дам тебе денег и сообщу твоему отцу. Без этого никак.

– У вас есть что-нибудь от этих проклятых соплей, которые текут не останавливаясь? – спросил Майкл у доктора Тазы. – Не могу же я явиться к девушке с платком или утираясь рукавом.

– Перед свиданием я дам тебе мазь. Ноздри немного занемеют, но это нормально. Все равно до поцелуев вам еще далеко.

Доктор с доном усмехнулись шутке.

До конца недели Майкл обзавелся «Альфа Ромео», потрепанной, но на ходу. Также он съездил на автобусе в Палермо купить подарки девушке и ее родственникам. Зазнобу, как выяснилось, звали Аполлония, и Майкл каждый вечер думал о ее милом лице и не менее милом имени. Без вина он не мог даже заснуть, и пожилым служанкам было велено следить, чтобы у его кровати стояла охлажденная бутылка. Каждый вечер перед сном Майкл выпивал ее до дна.

В воскресенье, под звон церковных колоколов, наполнявший всю Сицилию, он приехал на «Альфа Ромео» в деревню и припарковался у кафе. Кало и Фабриццио сидели сзади с лупарами; Майкл велел дожидаться его около кафе. Заведение было закрыто, но Вителли ждал молодого человека, облокотившись на перила пустой веранды.

Все пожали друг другу руки, Майкл взял три свертка с подарками и пошел за Вителли на холм к его дому. Тот оказался крупнее обычной деревенской хибары, так как семейство Вителли было довольно зажиточным.

У ступней привычных уже статуй Мадонны горели свечки в красных стеклянных подсвечниках. На пороге Майкла встретили двое сыновей хозяина, одетые по-воскресному в черное, – крепкие парни, слегка за двадцать, из-за тяжелого фермерского труда выглядевшие старше. С ними стояла жена Вителли, энергичная и плотная под стать супругу. Аполлонии не было.

После представлений, которые Майкл даже не слушал, все сели в комнате – то ли гостиной, то ли, вполне возможно, гостевой столовой. Хотя из-за малых габаритов и большого количества мебели в ней было не развернуться, для Сицилии это был шик среднего класса.

Майкл вручил подарки синьору и синьоре Вителли. Отец девушки получил золотые ножницы для сигар, а мать – отрез лучшей ткани, что можно было достать в Палермо. Оставался третий сверток – для Аполлонии. Майкл поспешил: не стоило ничего дарить до второго визита, поэтому подарки приняли со сдержанной благодарностью.

– Не думай, что мы такие простые, чтобы приглашать в дом кого попало, – прямо, по-мужски сказал ему отец. – Дон Томмазино лично поручился за тебя, и никто в провинции не усомнится в словах этого доброго человека. Поэтому ты наш гость. Однако если твои намерения в отношении моей дочери серьезны, то нам нужно узнать немного больше о тебе и твоей семье. Ты и сам должен это понимать, ведь твоя родня из наших мест.

Майкл кивнул и вежливо сказал:

– Я готов в любое время ответить на все вопросы.

Синьор Вителли поднял руку:

– Я человек не любопытный. Сначала разберемся, нужно ли это. Пока что рад видеть тебя в доме как друга дона Томмазино.

Даже с мазью в носу Майкл почуял, что дочь хозяина здесь, в комнате. Обернувшись, он увидел ее под аркой дверного проема, который вел вглубь дома. От девушки пахло свежими цветами и лимоном. Темные кудри ничто не сдерживало, а одета Аполлония была в простое черное платье – очевидно, лучшее выходное. Она быстро глянула на Майкла и робко улыбнулась, а потом опустила глаза в пол и села подле матери.

У Майкла вновь перехватило дыхание от переполнявшего его даже не желания, а безумного стремления обладать. Только теперь он понял, откуда берут начало легенды о ревнивости итальянцев. В эту минуту Майкл был готов убить любого, кто коснется его избранницы или попробует ее увести. Он хотел владеть ею так же безотчетно, как скупец копит золотые монеты, и так же жадно, как фермер мечтает о своем собственном клочке земли. Ничто не должно помешать ему завладеть этой девушкой и запереть ее в доме, держать пленницей только для себя, чтобы никто больше на нее не смотрел. Когда Аполлония подняла голову и улыбнулась брату, Майкл, сам того не подозревая, направил на парня убийственный взгляд. Супруги Вителли видели перед собой типичного «молнией пораженного», и это их успокоило. До свадьбы молодой человек станет податливой глиной в руках их дочери. Потом все, конечно, изменится, но это уже будет не важно.

Майкл купил себе в Палермо новый костюм и больше не смахивал на кое-как одетого крестьянина, так что семейству Вителли стало ясно, что он кто-то вроде дона. Кривое лицо вовсе не делало его жутким, как он переживал. Поскольку правая половина оставалась весьма приятной, асимметрия придавала даже некую изюминку. Да и вообще, в этих краях за звание самого уродливого пришлось бы состязаться с тьмой мужчин, страдающих физическими недостатками.

Майкл не отрывал взгляда от красавицы, от плавных изгибов ее лица. Ее губы, как он теперь заметил, были почти синими – столь темная кровь в них пульсировала.

– Я видел тебя в апельсиновой роще на днях, – произнес он, не смея обращаться к ней по имени. – Ты убежала. Надеюсь, я тебя не напугал?

Девушка на долю секунды вскинула глаза и мотнула головой. Лицо у нее было такое прекрасное, что Майкл от избытка чувств отвернулся.

– Аполлония, поговори с молодым человеком, – строго произнесла мать. – Он столько проехал ради тебя.

Майкл протянул избраннице подарок в золотой обертке, и та положила его на колени. Черные ресницы скрыли глаза, будто крылья.

– Открой, дочка, – сказал отец, но ее руки не двигались.

Ладошки у Аполлонии были маленькие и коричневые, как у беспризорницы. Мать забрала у дочери подарок и нетерпеливо, но вместе с тем аккуратно, чтобы не повредить дорогую бумагу, развернула. Внутри оказалась обтянутая красным бархатом шкатулка для украшений. Синьора Вителли никогда ничего подобного в руках не держала и не знала, как ее открыть, однако женский инстинкт подсказал, куда нажать.

В шкатулке лежала крупная золотая цепочка, и при виде ее все трепетно замерли – не только потому, что это был очень дорогой подарок, а потому, что дарить золото на Сицилии означало самые серьезные намерения. Это было сродни предложению руки и сердца – точнее, предвестником такого предложения. Больше никто в семействе не сомневался в серьезности незнакомца. Ну и в его состоятельности тоже.

Аполлония так и не прикоснулась к подарку. Мать подняла шкатулку повыше, и девушка на мгновение раскрыла длинные ресницы, а затем повернулась к Майклу. Ее ланьи карие глаза смотрели очень по-взрослому, когда она произнесла «grazie». Впервые он услышал ее голос. В нем была шелковистая мягкость юности и скромности, музыка для ушей Майкла. Он отвернулся и продолжил говорить с родителями – просто потому, что от вида Аполлонии страшно смущался. Ее чувственное тело буквально просвечивало сквозь черную ткань платья, несмотря на целомудренно-свободный покрой, а смуглая кожа зарделась от прилившей к лицу крови.

Наконец Майкл поднялся, все остальные тоже. Прощание прошло дежурно, Аполлония подошла и пожала гостю руку. От прикосновения к ее ладони – мягкой и слегка по-деревенски грубой – между ними будто проскочила искра. Отец проводил Майкла до машины и пригласил на следующий воскресный ужин. Корлеоне кивнул, хотя знал, что целую неделю просто не вытерпит.

Терпеть он и не стал. На следующий же день, оставив пастухов, приехал в деревню и сел на веранде кафе побеседовать с отцом. Синьор Вителли пожалел молодого человека и послал в дом за своей женой и дочерью. Это свидание получилось уже не столь неловким. Аполлония меньше стеснялась и больше говорила. На ней снова было повседневное ситцевое платьице, которое шло ей гораздо больше.

То же повторилось и на следующий день, только в этот раз Аполлония надела подаренную ей цепочку. Майкл улыбнулся, поняв, что это знак. Они гуляли по холму, а следом, не отставая, шла синьора Вителли. Однако два молодых человека не могут идти рядом, совершенно не касаясь друг друга. Аполлония разок споткнулась, и пришлось ее подхватить. Держа в руках такое теплое и живое тело, Майкл почувствовал, как его бросает в жар. В это время за их спинами улыбалась мать, во‑первых, потому, что ее дочь – горная козочка и никогда не спотыкалась, даже когда была малышкой в пеленках, а во‑вторых, потому, что до свадьбы ни на какие другие прикосновения жених рассчитывать не мог.

Так продолжалось неделю или две. Майкл каждый раз приходил с подарками, и постепенно Аполлония перестала его дичиться, хотя побыть наедине им не давали. Возлюбленная оказалась обычной деревенской девушкой, едва обученной грамоте, и ровным счетом ничего не знала о мире, зато обладала свежестью и жаждой жить, что вкупе с языковым барьером делало ее еще более интересной. По просьбе Майкла все продвигалось быстро. И поскольку девушка не только увлеклась женихом, но и знала, что он наверняка очень богат, день свадьбы назначили на воскресенье через две недели.

Теперь дон Томмазино взял дела в свои руки. Из Америки пришло сообщение, что свободу Майкла никто не ограничивает, нужно лишь соблюсти обычные предосторожности. Дон Томмазино назначил себя отцом жениха, чтобы обеспечить присутствие своих телохранителей на свадьбе. Членами свадебной процессии стали также Кало с Фабриццио и доктор Таза. Жить молодые будут в каменных стенах его виллы.

Свадьбу сыграли просто, по-крестьянски. Жители деревни стояли вдоль улицы, бросая цветы под ноги новобрачным и гостям, которые шли от церкви к дому невесты. Процессия швыряла в ответ миндаль в сахарной глазури, традиционное свадебное угощение. Остатки навалили горками на брачное ложе – в этом случае символическое, поскольку первую ночь молодые проведут на вилле возле Корлеоне. Гулянье и пир длились до полуночи, но жених с невестой должны были покинуть праздник раньше на своей «Альфа Ромео». Когда пришло время, Майкл с удивлением обнаружил, что вместе с ним и Аполлонией на виллу по просьбе невесты едет и ее мама. Синьор Вителли объяснил: его дочь еще девственница, а потому немного боится. Наутро ей нужно будет с кем-то поговорить; кто-то должен ее успокоить, если что-то пойдет не так. Всякое случается. Видя легкую тревогу в огромных глазах жены, Майкл улыбнулся ей и кивнул.

Что ж, на виллу возле Корлеоне они отправились вместе с тещей. Женщина, впрочем, немедленно спелась с прислугой доктора Тазы и куда-то пропала, напоследок обняв и поцеловав дочь. В огромную спальню молодые вошли одни.

Аполлония так и была в свадебном костюме с накидкой. На полу стояли ее сундук и чемодан, которые принесли из машины. На столике ждала бутылка вина и тарелка со свадебными пирожными. Но взгляд новобрачных постоянно устремлялся к огромной кровати под балдахином. Девушка стояла в центре комнаты и ждала, пока Майкл сделает первый шаг.

Наконец они остались наедине, наконец девушка принадлежала ему по закону, наконец не было никаких препятствий к обладанию ее телом и лицом, о которых он мечтал каждую ночь, – а Майкл не мог заставить себя приблизиться. Он смотрел, как Аполлония снимает венец с фатой и кладет их на маленький туалетный столик. Там же стояли духи и кремы, которые Майкл выписал из Палермо. Девушка бегло скользнула по ним глазами.

Майкл выключил лампы, думая, что девушка стесняется раздеться, однако из-за раскрытых ставен лился ярко-золотистый свет сицилийской луны. Майкл прикрыл окна, но не полностью, иначе стало бы слишком душно.

Аполлония все еще стояла у столика, и Майкл вышел из спальни по коридору в ванную. Перед этим, оставив женщин готовиться к постели, они с доктором Таза и доном Томмазино выпили по бокалу вина в саду. Майкл ожидал, что к его приходу Аполлония будет в ночной рубашке и уже под одеялом. Удивительно, почему мать ей этого не объяснила? А может, девушка ждала, что Майкл сам ее разденет?.. Нет, для подобной смелости она слишком невинна и застенчива.

Вернувшись снова в спальню, он обнаружил, что ставни плотно закрыты, и в комнате царит кромешная тьма. На ощупь Майкл добрался до кровати и разглядел силуэт Аполлонии – та свернулась калачиком под одеялом, спиной к нему. Он разделся догола и тоже залез под одеяло. Потянувшись вперед, нащупал шелковистую кожу. Аполлония не стала надевать рубашку, и эта смелость приятно обрадовала. Медленно и осторожно Майкл положил руку ей на плечо и аккуратно развернул к себе. Пока она поворачивалась, его ладонь нащупала мягкую, полную грудь, а потом Аполлония вдруг в едином порыве вплотную прижалась к своему мужу. Наконец можно было обнять ее, жадно целовать теплые губы, сминать груди, а затем перевернуть на спину и навалиться сверху.

Вся плоть девушки до последнего волоска была наэлектризована, и теперь молодая супруга извивалась под Майклом в девственной эротической лихорадке. Когда он вошел в нее, она тихонько ахнула и на мгновение замерла, а потом рывком вскинула таз и обвила шелковистыми ногами его ягодицы. Когда они достигли пика, то сжали друг друга так отчаянно и так яростно, что расцепиться было смерти подобно.

В эту ночь и последующие недели Майкл Корлеоне наконец понял, почему народы с примитивными нравами так высоко ценят девственность. Такой чувственности в смеси с ощущением мужской власти он никогда прежде не испытывал. В первые дни Аполлония будто стала его рабыней. Окруженная доверием и любовью, юная полнокровная девушка, только-только открывшая для себя эротические услаждения, становилась сладкой, как идеально созревший плод.

В свою очередь, Аполлония разбавила суровую мужскую атмосферу на вилле. Наутро после брачной ночи она отправила мать домой и с девичьим очарованием стала заправлять общим столом. Дон Томмазино всегда ужинал в их компании, а доктор Таза вновь пересказывал свои старые истории. Они пили вино в саду, полном статуй, украшенных ярко-красными цветами, и вечера проходили приятно. А по ночам новобрачные часами предавались жарким любовным утехам. Майкл никак не мог насытиться прекрасно сложенным телом Аполлонии, ее медового цвета кожей, огромными карими глазами, светящимися желанием. От нее пахло удивительной свежестью с привкусом женского пота, почти сладким и невыносимо возбуждающим. Ее девственная страсть идеально сочеталась с его мужеской похотью, и часто только перед рассветом они забывались сном. Иногда, выдохшийся, но еще не готовый спать, Майкл смотрел на обнаженное тело мирно посапывающей жены. Ее лицо в неге было таким очаровательным – подобные лица он прежде встречал только в альбомах с картинами итальянских мадонн, но никакое умение художника не могло передать нужный оттенок девственности.

В первую неделю совместной жизни они ездили на пикники и по окрестностям в своем «Альфа Ромео». Потом дон Томмазино отозвал Майкла в сторонку и объяснил, что свадьба раскрыла его инкогнито и местонахождение, и теперь необходимо принять меры предосторожности против врагов Семьи Корлеоне, чьи длинные руки способны дотянуться и до островного рая. Дон Томмазино поставил вокруг виллы вооруженную охрану и поселил в ней Кало с Фабриццио. Молодым было запрещено выходить за ворота. Майкл коротал время тем, что учил жену читать и писать по-английски, а также водить машину во дворе. Дон Томмазино был вечно занят и редко находил на них время. Как сказал доктор Таза, он все никак не мог решить проблемы с новой группировкой в Палермо.

* * *

Однажды вечером пожилая крестьянка, прислуживавшая на вилле, принесла в сад блюдо свежих оливок и, посмотрев на Майкла, спросила:

– Это правда, что все говорят? Ты – сын Крестного отца, дона Корлеоне из Нью-Йорка?

Дон Томмазино раздраженно скривился. Ему не нравилось, что весть о Майкле разнеслась повсюду. Однако старуха смотрела на молодого человека так озабоченно и с такой надеждой, что Майкл кивнул.

– Вы знаете моего отца?

Женщину звали Филомена. Лицо у нее было сморщенным, как скорлупа грецкого ореха, из-под которой выглядывали коричневые зубы. Впервые за все время на вилле Майкл увидел, как она улыбается.

– Крестный отец однажды спас мне жизнь и рассудок. – Она указала себе на лоб.

Очевидно, Филомена хотела сказать что-то еще, и Майкл улыбкой подбодрил ее.

– Правда, что Лука Брази мертв? – испуганно выдавила из себя старуха.

Майкл снова кивнул и изумился ее облегчению.

– Пусть его душа вечно жарится в аду, прости меня господи, – произнесла Филомена, перекрестившись.

Майкл припомнил, как его раньше занимал Лука Брази. Что-то подсказывало: эта женщина знает ту самую историю, которую Хейген и Санни категорически не желали ему поведать. Майкл налил Филомене бокал вина и пригласил сесть рядом.

– Расскажите мне о моем отце и Луке Брази, – мягко попросил он. – Кое-что я знаю, но как они стали друзьями и почему Брази был так ему предан? Не бойтесь, рассказывайте.

Филомена обратила свои черные глаза, словно две изюминки на высохшем лице, на дона Томмазино. Тот, видимо, дал свое разрешение. Весь остаток вечера мужчины слушали повесть старухи.

Тридцать лет назад Филомена была повитухой в Нью-Йорке, обслуживала итальянский квартал на Десятой авеню. Женщины там регулярно беременели и рожали, и она преуспевала, даже обучила местных врачей хитростям приема трудных родов. Муж Филомены, царствие ему небесное, был зажиточным бакалейщиком, при этом, правда, картежником и бабником и никогда не откладывал на черный день. И вот одной проклятой ночью, когда все честные люди давно спали, в дверь к повитухе постучали. Она не встревожилась – ведь обычно дети выбирали явиться в грешный мир именно в такой тихий час, – поэтому оделась и открыла. На пороге стоял Лука Брази, о котором уже тогда ходила зловещая слава. Все знали, что он убежденный холостяк, и Филомена испугалась, подумав, что Брази пришел навредить ее мужу. Видимо, тот по глупости в чем-то ему отказал.

Но у Луки было дело именно к ней. Он рассказал, что одна женщина вот-вот должна родить. Сейчас она в доме в соседнем районе, тут недалеко, и Филомене нужно пойти с ним. Повитуха сразу почуяла неладное. В ту ночь Брази явно овладел бес, на его жестоком лице лежала печать безумия. Женщина попыталась отнекиваться – мол, она помогает только знакомым и тем, кого наблюдала во время беременности, – но Лука всучил ей пачку долларов и грубо велел выходить. Филомена была слишком напугана, чтобы отказать.

На улице ждал «Форд», и за рулем сидел водитель из того же теста, что и Лука Брази. Ехали где-то полчаса и вышли у небольшого каркасного домика на Лонг-Айленде, прямо за мостом. В доме на две семьи проживали только Брази и его шайка. На кухне пьянствовали и играли в карты другие бандиты. Брази провел Филомену по лестнице в спальню. На кровати лежала юная красавица с раскрашенным лицом и рыжими волосами – судя по всему, ирландка. Ее живот был раздут, как у свиноматки. Завидев Брази, она в ужасе – да, в ужасе – отвернулась. И правда, бесовское лицо пылало такой ненавистью, страшнее которой Филомена ничего в жизни не видела (тут она снова перекрестилась).

Подробности родов старуха опустила. Брази вышел из спальни, а двое его людей остались помогать повитухе. Когда малыш появился на свет, мать от изнеможения уснула. Позвали Луку, и Филомена, завернув младенца в чистое одеяльце, протянула сверток ему.

– Если вы отец, то берите. Я свое дело сделала.

Брази злобно зыркнул на нее; в его глазах вспыхнул безумный блеск.

– Да, я отец, но этой породе нельзя жить. Отнеси отродье в подвал и кинь в печь.

На мгновение Филомене показалось, будто она ослышалась. Слово «порода» ее смутило. Луке не нравилось, что девушка не итальянка? Или что она из самых низов общества – шлюха, проще говоря? Или что его отпрыскам запрещено появляться на свет? В итоге она решила, что это просто жестокая шутка.

– Ребенок ваш, вот и делайте с ним, что хотите, – бросила повитуха и снова попыталась всучить сверток Луке.

Брази яростно оттолкнул ребенка, впечатав его в грудь Филомене. В этот момент проснулась мать и перевернулась на бок.

– Люк, Люк, прости меня… – слабым голосом произнесла девушка.

Брази обернулся к ней, и выглядел он страшно. Очень страшно. Вдвоем они напоминали пару диких зверей. В них не было ничего человеческого. Спальню будто заволокло ненавистью, от которой стало трудно дышать. Лука и девушка видели только друг друга, не замечая новорожденного. При этом их взаимная ненависть искрилась странной страстью – дьявольской похотью, столь противоестественной, что от нее не излечиться, как от проклятия.

– Делай, что говорю, и я тебя озолочу! – рявкнул Лука Брази, поворачиваясь к Филомене.

От страха у нее отнялся язык. Она затрясла головой, но в итоге сумела выдавить шепотом:

– Вы отец. Сделайте это, пожалуйста, сами.

– Я тебе горло вспорю, – пригрозил Брази, доставая из-за пазухи нож.

Дальше все было как в тумане. В себя повитуха пришла стоя в пропахшем мышами подвале перед чугунной печкой со свертком в руках. Ребенок по-прежнему не издавал ни звука. («Может, если б он закричал, если б мне хватило ума его ущипнуть, это чудовище сжалилось бы», – сказала Филомена.)

Кто-то, видно, открыл печь. Внутри плясало пламя. И вот женщина осталась один на один с Брази среди покрытых испариной труб. Лука снова достал нож. Филомена была уверена, что ее убьют. С одной стороны горело пламя в печи, с другой – пылали глаза Брази. Его лицо было безумным, нечеловеческим, словно демоническая маска. Он подтолкнул Филомену к открытой печи…

Сложив на коленях костлявые руки, старуха молча смотрела на Майкла. В ее глазах читалась бессловесная мольба.

– И вы сделали то, что он велел? – мягко спросил Майкл.

Филомена кивнула. Только после еще одного бокала вина она, несколько раз перекрестившись и произнеся молитву, смогла завершить повесть.

Ей дали денег и отвезли домой. Она понимала, что если проболтается о случившемся, то ей не жить. А два дня спустя Брази убил ту ирландку, мать своего ребенка, и его арестовали. Филомена, вне себя от ужаса, рассказала все крестному отцу. Тот велел ей молчать и пообещал, что разберется. Тогда Лука Брази еще не работал на дона Корлеоне.

В камере Лука Брази попытался покончить с собой, вспоров себе горло осколком стекла. Его поместили в тюремную больницу, а когда он поправился, дон Корлеоне уже все уладил. Дело рассыпалось из-за отсутствия улик, и Луку Брази отпустили.

Хотя дон Корлеоне уверил Филомену, что ни Луки, ни полиции ей бояться нечего, она не чувствовала себя в безопасности. Нервы ее были расшатаны, и она просто не могла работать. Наконец уговорила мужа продать бакалею и вернуться в Италию. Ее муж был добрым человеком; он все узнал и все понял. Увы, из-за своих слабостей он быстро промотал то, что с таким трудом заработал в Америке. После его смерти Филомена была вынуждена стать прислугой.

Закончив свой рассказ, старуха выпила еще вина и обратилась к Майклу:

– Я молюсь за твоего отца. Он спас меня от Брази и помогает деньгами, если я прошу. Передай ему, что я молюсь о его душе и что он не должен бояться смерти.

Когда она ушла, Майкл спросил у дона Томмазино:

– Это все правда?

Капомафиозо кивнул. Да уж, неудивительно, что никто не хотел рассказывать Майки эту историю. Поразительная личность этот Лука.

На следующе утро Майклу захотелось еще раз обсудить повесть Филомены с доном Томмазино, но того вызвали в Палермо: прибыл курьер со срочным донесением. Вечером капомафиозо вернулся и отозвал Майкла в сторонку. Пришли новости из Америки. Печальные. Убит Сантино Корлеоне.

Глава 24

Утреннее сицилийское солнце лимонным светом залило спальню Майкла. Проснувшись, он ощутил рядом теплую шелковистую кожу и разбудил жену любовью. Даже после месяцев абсолютной близости он не переставал восхищаться ее красотой и страстью.

Аполлония вышла из спальни помыться и одеться. Майкл лежал на кровати и курил, подставив обнаженное тело солнечным лучам. Настало его последнее утро на вилле. Дон Томмазино организовал переезд Майкла в другой городок, на юге Сицилии. Аполлония была на первом месяце беременности и собиралась пару недель погостить у родных, а потом приехать в новое укрытие.

Накануне вечером, когда она ушла спать, Майкл беседовал в саду с доном Томмазино. Дон был измотан и признался, что беспокоится за безопасность гостя.

– Твоя женитьба привлекла внимание, – сказал он. – Я удивлен, что твой отец решил не переправлять тебя в другое место. И вообще, у меня свои проблемы с распоясавшимися молодчиками в Палермо. Я пошел на уступки, дал им возможность мочить клювики больше, чем они того заслуживают, а подонкам подавай все. Не понимаю такое отношение. Они уже попытались до меня добраться, однако поняли, что я для них слишком крепкий орешек и так просто меня не взять. В этом-то и беда с молодыми, не важно, насколько талантливыми. Они не готовы идти на компромиссы и хотят забрать колодец целиком.

Сопровождать Майкла в «Альфа Ромео», сообщил дон, будут двое пастухов – Фабриццио и Кало. Попрощаться придется сегодня, так как на рассвете дон отправится улаживать дела в Палермо. Доктору Таза о переезде говорить нельзя, поскольку вечером он пойдет отдыхать в город и может проболтаться.

Майкл знал о бедах дона Томмазино. По ночам на стенах виллы выставляли вооруженный дозор, а в доме постоянно находились несколько верных пастухов с лупарами. Сам дон тоже всегда был вооружен и никуда не выходил без телохранителя.

Солнце начало припекать. Майкл затушил сигарету и надел рабочие штаны, простую рубашку и кепку с козырьком, какие носят большинство мужчин на Сицилии. Босиком пройдя к окну, высунулся на улицу. Фабриццио сидел в садовом кресле, лениво расчесывая густые темные волосы. Лупара валялась рядом на столике. На свист Майкла пастух поднял голову.

– Выводи машину! – крикнул ему Корлеоне. – Через пять минут выезжаем. Где Кало?

Фабриццио поднялся. Из-под раскрытой рубахи проглядывал красно-синий контур татуировки.

– Пьет кофе на кухне. Твоя жена едет с нами?

Майкл подозрительно сощурился. В последние недели Фабриццио слишком уж жадно поглядывал на Аполлонию. Не то чтобы он посмел позариться на жену друга дона – на Сицилии это верная дорога к смерти.

– Нет, она сначала поедет к родным, и только позже присоединится к нам.

Фабриццио побежал в каменную пристройку, служившую гаражом, выкатывать «Альфа Ромео».

Майкл вышел из спальни в ванную. Аполлонии уже не было – наверное, спустилась на кухню приготовить завтрак, чтобы загладить вину за желание повидать семью, прежде чем перебраться на другой край острова. Дон Томмазино пообещал, что переправит ее к Майклу.

На кухне молодого человека встретила старушка Филомена. Она принесла кофе и застенчиво попрощалась.

– Я передам привет отцу, – сказал Майкл, и она благодарно кивнула.

В кухню вошел Кало.

– Машина ждет. Твою сумку взять?

– Сам возьму, – отозвался Майкл. – Где Аполла?

Кало озорно ухмыльнулся.

– Сидит на водительском месте, ждет, когда можно будет нажать на газ. Она еще не в Америке, а уже истинная американка!

Для девушки из крестьянской семьи сесть за руль было делом неслыханным, но Майкл иногда позволял Аполлонии порулить «Альфа Ромео» во дворе виллы. Сам он при этом всегда сидел рядом, потому что жена порой путала газ и тормоз.

– Зови Фабриццио и ждите меня в машине, – велел Майкл.

Он вышел из кухни и бегом поднялся в спальню за собранной сумкой. Еще раз выглянул в окно: машина стояла перед крыльцом, а не у кухни. Аполлония была внутри и по-детски крутила руль. Кало ставил на заднее сиденье корзинку с обедом. А Фабриццио, воровато оглядываясь, зачем-то выходил за ворота виллы. Какого черта? Нужно будет вправить олуху мозги… Майкл спустился на кухню, чтобы в последний раз попрощаться с Филоменой.

– Доктор Таза еще спит? – спросил он.

Морщинистое лицо разрезала хитрая ухмылка.

– Старый петух солнце не встречает. Доктор ночью уехал в Палермо.

Майкл, смеясь, вышел из кухни, и даже сквозь заложенный нос почувствовал аромат цветущих лимонов. Аполлония помахала ему из машины: мол, жди, я сейчас подъеду. Кало, улыбаясь, стоял возле машины, расслабленно опустив лупару. А Фабриццио все не было… В эту же секунду в голове у Майкла вдруг что-то щелкнуло. Он заорал: «Нет! Стой!» – но Аполлония уже повернула ключ зажигания. Крик потонул в грохоте взрыва.

Дверь кухни разнесло в клочья, а Майкла приложило о стену виллы и немного протащило. С крыши ему на спину посыпались камни, один ударил по затылку. Прежде чем потерять сознание, он увидел четыре колеса да державшие их стальные оси – все, что осталось от «Альфа Ромео».

* * *

Он пришел в себя в незнакомой и очень темной комнате. Звучали голоса, но настолько тихо, что ни слова разобрать было нельзя. Из чисто животного инстинкта Майкл продолжал притворяться спящим, однако голоса смолкли, и кто-то, сидевший в кресле у кровати, теперь уже отчетливо произнес:

– Слава богу, пришел в себя.

Зажглась лампа, и свет раскаленным огнем обжег глаза. Майкл отвернул голову, тяжелую и ватную. Проморгавшись, он увидел склонившегося над ним доктора Тазу.

– Потерпи минутку, я осмотрю тебя и снова выключу свет, – мягко сказал врач, водя у глаз Майкла крошечным фонариком. – Все будет хорошо. Можете с ним поговорить, – обратился он к кому-то.

В кресле у кровати, как теперь разглядел Майкл, сидел дон Томмазино.

– Ты можешь разговаривать? Или хочешь отдохнуть?

Язык не слушался, легче было шевельнуть рукой.

– Кто вывел машину из гаража? Фабриццио? – спросил дон Томмазино.

На лице Майкла сама собой появилась улыбка, одновременно утвердительная и странно пугающая.

– Фабриццио исчез, – сказал дон. – Слушай, Майкл. Ты пробыл без сознания почти неделю. Все думают, что ты мертв, так что от тебя отстали. Я сообщил твоему отцу, тот дал указания. С твоей переправкой в Америку почти все улажено. Ты сейчас на моей ферме в горах, здесь безопасно. Парни в Палермо помирились со мной, думая, что ты погиб. Похоже, все это время их целью был ты. Они делали вид, будто охотятся на меня, чтобы как бы заодно устранить тебя. Имей это в виду. С остальным я разберусь. Выздоравливай и набирайся сил.

Майкл все вспомнил. Его жена погибла, Кало тоже. Он подумал о старушке из кухни. Выходила ли она за ним?

– А Филомена?.. – прошептал он.

– С ней все хорошо, не беспокойся. Только нос разбит, – тихо произнес дон Томмазино.

– Это Фабриццио. Скажите своим пастухам: кто приведет его ко мне, получит самые лучшие пастбища на Сицилии.

Доктор Таза и дон Томмазино облегченно вздохнули. Дон взял со столика стакан с янтарной жидкостью, выпил и тряхнул головой.

– Ты теперь вдовец. На Сицилии это редкость, – рассеянно произнес доктор Таза, как будто таким уточнением хотел утешить.

Майкл жестом попросил дона Томмазино нагнуться поближе. Тот присел на кровать и наклонился.

– Скажите моему отцу, чтобы вернул меня домой. Скажите, я готов стать его сыном и наследником, – проговорил Майкл.

Еще месяц он оправлялся от ранений, и еще два месяца ушло на приготовления и заполнение бумаг. Потом его перебросили из Палермо в Рим, а из Рима – самолетом в Нью-Йорк. И за все это время на след Фабриццио никто так и не напал.

Книга седьмая

Глава 25

Получив диплом, Кей Адамс устроилась учительницей начальных классов в своем родном нью-гемпширском городке. Первые полгода после исчезновения Майкла она каждую неделю звонила его матери. Миссис Корлеоне была приветлива, но на прощание всегда говорила: «Ты очень-очень милая. Забудь про Майки и найди себе хорошего мужа». Кей не обижалась, понимая, что это обычное проявление сочувствия к девушке, попавшей в безвыходную ситуацию.

На осенних каникулах после первой четверти она решила съездить в Нью-Йорк за приличной одеждой и повидать подруг по колледжу. А еще, возможно, поискать работу поинтересней. Почти два года Кей жила старой девой: читала, учила, ни с кем не знакомилась, вообще из дома лишний раз не выходила. Названивать на Лонг-Бич она в итоге перестала. Эти звонки только печалили и раздражали ее, вот Кей и не выдержала. Ей все казалось, что Майкл напишет или еще как-то сообщит о себе. Отсутствие вестей унижало и огорчало – получается, он ей не доверяет.

Выехав утренним поездом, во второй половине дня Кей заселилась в гостиницу. Отвлекать подруг в рабочее время не хотелось – можно созвониться вечером; а после долгой поездки настроение ходить по магазинам пропало. Сидя в номере гостиницы, она вспомнила, как они с Майклом занимались любовью, и на душе стало тоскливо. Пожалуй, именно тоска и подтолкнула ее снова позвонить на Лонг-Бич.

В трубке послышался грубоватый мужской голос с нью-йоркским выговором. Кей попросила миссис Корлеоне. Несколько минут было тихо, потом на другом конце она услышала знакомый акцент: «Кто?»

Кей стало немного неловко.

– Миссис Корлеоне, это Кей Адамс. Вы меня помните?

– Ну конечно, конечно помню! Почему звонить перестала? Мужа нашла?

– Нет-нет, просто была занята… – Упрек в голосе женщины застал ее врасплох. – От Майкла есть вести? С ним всё в порядке?

После некоторого молчания миссис Корлеоне громко произнесла:

– Майки дома. Он не звонил? Не встречался с тобой?

Кей будто ударили в живот; к глазам подступили предательские слезы, и голос слегка дрогнул:

– И давно он дома?

– Уже полгода.

– Ясно.

Кей и правда было все ясно. Ее бросило в жар от стыда, ведь теперь миссис Корлеоне знала, что он ни в грош ее не ставит. А потом накатила злость: на бывшего возлюбленного, на его мать, на всех иностранцев, особенно итальяшек, которым не хватает воспитания по-дружески дать хоть весточку, даже если любовь закончилась. Разве Майкл не знал, что она будет беспокоиться за него, и неважно, хочет он с ней спать или на ней жениться? Думал, она из тех их итальянских дурочек, которые закатывают скандалы или кончают с собой, когда у них забрали девственность, а потом бросили?

– Большое спасибо, – подчеркнуто формально произнесла Кей после короткой паузы. – Я рада, что Майкл вернулся и что с ним всё в порядке. Это я и хотела услышать. Больше звонить не буду.

– Хочешь увидеть Майки, приезжай сейчас же. Будет приятный сюрприз, – затараторила в трубку миссис Корлеоне, как будто не слыша ее слов. – Бери такси; я скажу человеку у ворот, чтобы он оплатил. Скажи таксисту, что тот получит вдвое против счетчика, иначе он на Лонг-Бич не поедет. Сама не плати. Человек моего мужа заплатит.

– Я не могу, миссис Корлеоне, – холодно промолвила Кей. – Если б Майкл хотел меня увидеть, он бы позвонил мне или приехал. Очевидно, он не собирается продолжать наши отношения.

– Ты девушка милая, с красивыми ногами, но без мозгов, – строго выговорила ей миссис Корлеоне и, хихикнув, добавила: – Ты приезжай ко мне, а не к Майки. Я хочу с тобой пообщаться. Приезжай сейчас же. И не плати за такси. Я буду ждать.

Раздался щелчок – миссис Корлеоне повесила трубку.

Кей хотела перезвонить и сказать, что не приедет, но поняла, что должна увидеть Майкла, поговорить с ним, да хотя бы просто перекинуться парой дежурных фраз. Раз он дома и не скрывается, значит, опасность миновала и он снова может жить нормально. Кей соскочила с кровати и начала готовиться к встрече. Очень долго возилась с платьем и макияжем. Перед выходом еще раз придирчиво оценила себя в зеркале. Сейчас она выглядит лучше, чем когда Майкл исчез? Или, став старше, она покажется ему уже не столь привлекательной? Ее фигура обрела более женственные очертания: бедра округлились, груди налились. Итальянцам такое, очевидно, нравится, хотя Майкл всегда говорил, что его в ней привлекает именно стройность. Впрочем, какая разница, если он явно не желает возобновлять отношения? Иначе за полгода хоть раз уж точно позвонил бы.

Таксист, которого она остановила на улице, ехать на Лонг-Бич отказался, но Кей мило улыбнулась и пообещала заплатить два счетчика. Дорога заняла час. С прошлого ее приезда территория вокруг особняка и окружающих его домов сильно изменилась: везде появились стальные заборы, а въезд перегораживали ворота. Там машину встретил человек в белых брюках и белой куртке поверх красной рубашки и, взглянув на счетчик, отсчитал несколько купюр. Только увидев, что водитель не спорит и доволен вознаграждением, Кей вышла из машины и направилась к центральному дому.

Дверь открыла лично миссис Корлеоне и на удивление тепло обняла Кей, а потом окинула девушку оценивающим взглядом.

– Ты красавица, а сыновья у меня глупые, – безапелляционно заявила она, увлекая Кей на кухню, где уже стояла тарелка с едой, а на плите закипал кофейник. – Майкл скоро приедет. Устроим ему сюрприз.

Хозяйка села за стол и заставила девушку поесть, не переставая засыпать ее расспросами. Узнав, что Кей работает в школе, что приехала в Нью-Йорк навестить старых подруг и что ей всего двадцать четыре, миссис Корлеоне пришла в восторг. Она постоянно кивала, как будто все это согласовывалось с некими ее ожиданиями. Кей так нервничала, что лишь отвечала на вопросы и ничего больше не говорила.

Его она увидела из окна кухни. К особняку подъехала машина, оттуда сперва вышли двое, а следом за ними и Майкл. Он о чем-то беседовал с одним из своих спутников. Кей увидела левую половину его лица – помятую, словно у пластиковой куклы, над которой поиздевался ребенок. Как ни странно, это нисколько не умаляло его привлекательности, а наоборот, вызывало слезы. Кей увидела, как Майкл прижимает к носу белоснежный платок, затем поворачивается и идет в дом.

Дверь открылась, в прихожей послышались шаги. Вот они приблизились к кухне – и Майкл застыл в проходе, глядя на Кей с матерью. Сначала его лицо было непроницаемым, потом правая сторона губ слегка раздвинулась в улыбке. И Кей, которая планировала самым отстраненным образом сказать «Ну здравствуй», вскочила из-за стола и бросилась Майклу на шею, уткнувшись носом ему в плечо. Он поцеловал ее в мокрую от слез щеку и обнимал, пока рыдания не унялись, а потом проводил к своей машине, жестом отослал телохранителя и, усадив девушку рядом, выехал со двора. Кей поправила макияж, а точнее, стерла его остатки платком.

– Я не собиралась так делать, правда. Просто никто не говорил, что тебя покалечили.

Майкл коснулся изуродованной скулы и засмеялся.

– Ты об этом? Ерунда. Только нос постоянно заложен. Ничего, я вернулся и, наверное, все исправлю. Ты, главное, пойми, что ни писать тебе, ни звонить я никак не мог.

– Хорошо.

– У меня есть своя квартира в городе. Ты не против поехать сразу туда, или сначала поужинаем и выпьем в ресторане?

– Я не голодна.

Какое-то время они ехали время молча.

– Ты окончила колледж? – спросил Майкл.

– Да. Преподаю в начальной школе у себя в городе. Они нашли того, кто убил полицейского? Ты ведь поэтому смог вернуться?

Майкл ответил не сразу.

– Да, нашли. Об этом писали во всех нью-йоркских газетах, ты разве не читала?

Кей облегченно рассмеялась, убедившись, что он не убийца.

– У нас в городе бывает только «Нью-Йорк таймс». Думаю, это было где-то на восемьдесят девятой странице. Если б я прочитала, то позвонила бы твоей матери раньше. – Помолчав, она добавила: – Поначалу из ее слов я почти поверила, что ты убийца. А прямо перед твоим приходом, за кофе, она рассказала о том психе, который сознался.

– Возможно, мама и сама верила, что это я.

– Твоя родная мама?

Майкл усмехнулся.

– Мамы – они как полицейские. Всегда верят в худшее.

Он поставил машину на Малберри-стрит, в автомастерской, хозяин которой, видимо, его знал, затем провел Кей вокруг неказистого кирпичного дома, вполне вписывавшегося в общую захолустность. У Майкла был ключ от входной двери. Оказавшись внутри, Кей словно попала в гости к миллионеру: так дорого и со вкусом все было обставлено. Они поднялись в квартиру наверху, состоящую из необъятной гостиной, просторной кухни и спальни. В углу гостиной стоял бар, и Майкл смешал обоим по коктейлю. С бокалами в руках молодые люди расположились на диване.

– Можем сразу пойти в кровать, – предложил хозяин.

Кей сделала длинный глоток и улыбнулась.

– Пошли.

Близость принесла Кей те же ощущения, что и раньше, только Майкл стал менее нежным, в нем прибавилось грубости и напористости. Он как будто чего-то боялся. Но жаловаться не хотелось, это пройдет. Забавно… Видимо, мужчины такие долгие перерывы переносят тяжелее. Ей казалось, что нет ничего естественнее, чем снова слиться в экстазе после двухлетней разлуки, словно Майкл никуда и не пропадал.

– Мог бы написать мне, я не проболталась бы, – проговорила Кей, прижимаясь к любимому. – Показала бы тебе новоанглийскую омерту. Мы, янки, знаешь ли, тоже неразговорчивы.

Майкл тихо засмеялся.

– Я ведь даже не думал, что ты будешь ждать. Особенно после случившегося.

– Ни на минуту не верила, что ты убил тех двоих! – горячо произнесла Кей. – Может, только когда твоя мать пыталась меня в этом убедить. Но сердце говорило «нет». Я слишком хорошо тебя знаю.

Майкл вздохнул.

– Пойми вот что: совершенно не важно, я это сделал или нет.

Кей поразила холодность его голоса.

– Хорошо, тогда просто скажи, да или нет?

Майкл приподнялся на подушке, и в темноте вспыхнул огонек его сигареты.

– Если я попрошу тебя выйти за меня, ты не согласишься, пока не узнаешь ответа?

– Нет, мне все равно. Я люблю тебя. И если б ты любил меня, то не боялся бы признаться. И не боялся бы, что я расскажу полиции. Ведь в этом дело, да? Ты гангстер? Мне и правда все равно. А вот то, что ты меня не любишь, не все равно. Даже не позвонил, когда вернулся!

Майкл сделал долгую затяжку, и горячий пепел упал на спину Кей. Она дернулась и шутливо сказала:

– Хватит меня пытать, я не заговорю.

Однако Майкл не засмеялся.

– Знаешь, когда я приехал домой и увидел родных – отца, мать, Конни, Тома, – произнес он как-то отстраненно, – то не очень-то обрадовался. Да, было приятно, но отчего-то не тронуло. А сегодня я прихожу и вижу на кухне тебя – и я рад. Что это, по-твоему, любовь или нет?

– Не совсем, но близко. Мне хватит.

И они снова занялись друг другом. На этот раз Майкл вел себя нежнее. Когда они выдохлись, он вышел за напитками и, вернувшись, сел в кресло напротив кровати.

– Давай поговорим серьезно. Ты хотела бы выйти за меня?

Кей улыбнулась и поманила его в постель. Майкл улыбнулся в ответ, но не двинулся с места и продолжил:

– Серьезно, ладно? Я не могу тебе ничего рассказать о том, что случилось. Сейчас я работаю у отца, он готовит меня на свое место во главе «Дженко Пура». Ты знаешь, что у моей семьи и моего отца есть враги. Ты можешь очень рано овдоветь. Это маловероятно, конечно, но тем не менее возможно. И я никогда не буду делиться тем, что происходит у меня в офисе. Ничего не расскажу о своем бизнесе. Ты станешь моей женой, но не партнером по жизни – так, по-моему, говорят. Ты никогда не узнаешь всего.

Кей села, включила большую лампу на прикроватном столике и зажгла сигарету. Откинувшись на подушки, она тихо произнесла:

– В общем, ты хочешь сказать, что ты гангстер? Связан с убийствами и прочими преступлениями, а мне нельзя ни о чем спрашивать, нельзя даже задумываться? Это как в фильмах ужасов, когда чудовище предлагает красавице выйти за него замуж…

Майкл с усмешкой повернул к ней изуродованную часть лица.

– Ой, Майки, глупость сморозила… Я совсем не замечаю этого, честно.

– Верю, – он засмеялся. – Мне так даже нравится, только сопли одолевают.

– Хочешь серьезно? Давай, – вернулась к теме Кей. – Если мы поженимся, какой будет моя жизнь? Меня ждет участь итальянской домохозяйки, которая возится с детьми и следит за хозяйством, как твоя мать? А если что-то произойдет? Вдруг ты сядешь в тюрьму?

– Нет, такого точно не будет. Убить меня могут. Посадить – нет.

Он произнес это так убежденно, что Кей невольно засмеялась, в том числе от странной гордости.

– С чего такая уверенность? Нет, правда?

Майкл вздохнул.

– Это как раз то, о чем я не могу с тобой говорить. И не хочу.

Кей надолго замолчала.

– Почему ты вот так сразу зовешь меня замуж, хотя за столько времени даже не позвонил? Я что, настолько хороша в постели?

Майкл серьезно кивнул.

– И это тоже. Однако зачем жениться, если я могу спать с тобой просто так?.. Я не жду ответа сейчас. Мы можем продолжать встречаться, а ты пока обсуди все с родителями. Я слышал, твой отец по-своему очень серьезный человек. Спроси его совета.

– Ты так и не ответил, зачем я тебе.

Майкл достал из тумбочки белый платок, прижал к носу, громко высморкался и утерся.

– Если нужен повод не выходить за меня, то лучше не придумать. Ну как можно терпеть рядом с собой парня, который постоянно сморкается?

– Не уходи от темы! – нетерпеливо потребовала Кей. – Отвечай.

Майкл скомкал платок в кулаке.

– Ладно, первый и последний раз. Ты единственный человек, к которому я когда-либо испытывал симпатию и испытываю до сих пор. Я не звонил, потому что даже не думал, что после всего ты по-прежнему захочешь меня видеть. Конечно, я мог бы найти тебя, обмануть… но не хотел. Я доверю тебе одну тайну, и ты не должна говорить об этом никому, даже своему отцу. Если все пойдет по плану, то примерно через пять лет семья Корлеоне полностью легализуется. Для этого придется провернуть немало хитрых махинаций, зато потом ты сможешь быть очень богатой вдовой. Зачем мне ты? Затем, что я хочу тебя и хочу семью. Хочу детей, уже пора. И я не желаю, чтобы они брали пример с меня, как я брал пример со своего отца. Не в смысле, что он сознательно влиял на меня, нет. Он всегда был против того, чтобы я занимался семейным бизнесом. Хотел, чтобы я стал преподавателем, врачом или кем-то в таком роде. Однако все пошло наперекосяк, и мне пришлось сражаться, защищать семью. Пришлось, потому что я люблю своего отца и восхищаюсь им. Он – хороший муж и родитель, а также друг для тех людей, которым не так повезло в жизни. Хотя эта его черта меня как сына не касается. В общем, я не хочу, чтобы то же случилось с нашими детьми. Они должны вырасти полноценными американцами, американцами до мозга костей. Может, они сами или их внуки пойдут в политику. – Майкл усмехнулся. – Может, кто-то из них даже станет президентом Соединенных Штатов, чем черт не шутит? На лекциях по истории в Дартмуте мы разбирали биографии президентов. Так вот, у многих отцы и деды были теми еще висельниками. Однако я не буду против, если наши дети станут врачами, учителями, музыкантами… Главное, чтобы они никогда не занимались семейным делом. К тому моменту, как они достаточно подрастут, все уже закончится. И мы с тобой будем членами какого-нибудь загородного клуба, как любой уважающий себя зажиточный пенсионер в этой стране. Как тебе такое предложение?

– Сказочное, – Кей кивнула. – Только про вдову хотелось бы поподробнее.

– Повторюсь, это маловероятно. Просто следовало упомянуть, для полноты картины.

Майкл снова промокнул нос платком.

– И все равно не верю. Не верю, что ты такой. Это невозможно, – в полном замешательстве пробормотала Кей. – Что произошло? Не понимаю…

– Извини, больше я ничего объяснять не стану, – мягко произнес Майкл. – Выбрось все это из головы. Ни тебя, ни нашей совместной жизни это касаться не будет.

Кей опустила глаза.

– Как ты можешь звать меня замуж, намекать на любовь, когда даже это слово не в состоянии произнести? Вот ты сказал, что любишь отца, но не сказал, что любишь меня. Неужели ты не доверяешь мне настолько, что не смеешь рассказать о самом важном в твоей жизни? Зачем тогда тебе жена? Вот твой отец доверяет твоей матери. Я это точно знаю.

– Конечно, доверяет. Тем не менее рассказывает ей не все. И вообще, она его доверие заслужила. Не просто потому, что они женаты. Нет, она родила ему четверых детей, когда рожать детей было небезопасно. Она ухаживала за ним и стерегла, когда его ранили. Она верила в него. Сорок лет она во всем ставила мужа на первое место. Если мы проживем столько же, возможно, я кое о чем тебе расскажу. Но, повторюсь, лучше тебе этого не знать.

– Нам придется жить на Лонг-Бич?

– Да. Не переживай, у нас будет отдельный дом. Мои родители не лезут в чужую жизнь, мы сможем делать то, что захотим. Поживем там, пока все не устаканится.

– Потому что в другом месте тебе жить опасно, – заключила Кей.

Впервые за все время их близкого знакомства Кей увидела Майкла в гневе. Этот гнев никак не проявлялся ни в движениях, ни в голосе, а скорее напоминал смертельный холод, исходящий от всего его естества. Кей поняла, что если все-таки решит не выходить за Майкла, то главная причина – вот она.

– Это всё гадости из кино и газет, – с отвращением произнес он. – Ты неверно представляешь себе моего отца и всю семью Корлеоне. Объясню в последний раз, и теперь уж точно в последний. Мой отец – бизнесмен. Он должен содержать жену, детей и друзей, к которым мог бы обратиться за помощью в трудное время. Он не принимает правила общества, потому что эти правила обрекают его жить так, как не должен жить человек с выдающейся силой воли и характера. Пойми, он считает себя ровней сильных мира сего – президентов, премьер-министров, верховных судей и губернаторов. Он отказывается жить в навязанных ему рамках, однако его конечная цель – стать частью общества, но обладать в нем властью, поскольку общество не защищает никого, кроме тех, у кого есть личная власть. А пока он следует собственному моральному кодексу, который считает гораздо более совершенным, чем всякие законы.

Кей слушала и не верила своим ушам.

– Это же бред! Что, если бы все так себя вели? Как бы мы существовали? Мы вернулись бы во времена пещерных людей. Майки, неужели и ты во все это веришь?

Он усмехнулся.

– Я лишь озвучиваю тебе отцовские убеждения. Хочу показать, что он может быть каким угодно, только не безответственным – во всяком случае, не в построенном им мире. Он не психопат-гангстер, убивающий всех налево и направо, как тебе наверняка кажется. Он очень заботливый и по-своему честный человек.

– А во что веришь ты? – тихо спросила Кей.

Майкл пожал плечами.

– Я верю в свою Семью. Верю в тебя и наших будущих детей. Я не желаю полагаться на защиту общества и вверять свою судьбу тем, чье единственное умение – хитростью заставить кучку других людей голосовать за себя. Но это пока. Время моего отца прошло. То, что он делал прежде, сейчас делать очень опасно. Хотим мы того или нет, семья Корлеоне должна стать частью общества. А для этого у нас должна была власть – деньги и прочие активы. Прежде чем выйти из тени, я хочу, чтобы наши дети были полностью обеспечены.

– Ты добровольцем пошел воевать за эту страну, ты герой, – сказала Кей. – Что заставило тебя передумать?

– Это бессмысленный разговор. Может, я просто один из тех закоренелых консерваторов, которых выращивают у тебя в городке. Я забочусь о себе как об индивидууме. Правительство мало что делает на благо народа – вот мой аргумент, хотя и не главный. В общем, я должен помогать отцу, должен быть на его стороне. И тебе нужно решить, будешь ли ты на моей. – Он улыбнулся. – Полагаю, жениться и правда плохая мысль.

Кей похлопала по постели рядом с собой.

– Не знаю пока насчет свадьбы, подумаю; но я два года провела без мужчины и так просто с тебя не слезу. Иди сюда.

Майкл выключил лампу и забрался к ней под одеяло.

– Ты веришь, что после тебя у меня никого не было? – шепотом спросила Кей.

– Верю.

– А у тебя? – спросила она еще тише.

– Была. – Он немного напрягся. – Но последние полгода нет.

Майкл не соврал. После смерти Аполлонии Кей стала первой женщиной, к которой он прикоснулся.

Глава 26

Окна кричаще обставленной гостиной номера люкс выходили на рукотворный сказочный сад позади отеля: пальмы в горшках, обвешанные оранжевыми гирляндами, и два огромных темно-синих бассейна, отражающие звездное небо пустыни. На горизонте виднелись песчано-каменные горы, окружавшие неоновую долину Лас-Вегаса. Джонни Фонтейн опустил тяжелую, богато расшитую серую портьеру и отошел.

Небольшая команда из четырех человек – распорядитель казино, дилер, его сменщик и полуголая официантка – готовилась к частной игре. Нино Валенти лежал на диване со стаканом виски в руке. Он смотрел, как раскладывают стол для блэкджека и ставят шесть мягких кресел, как положено, с полукруглого края, за которым располагаются игроки.

– Супер, супер. – Нино говорил невнятно, хотя голос у него был не очень пьяный. – Давай, Джонни, присоединяйся, сыграем. Разнесем этих обалдуев в пух и прах. Мне везет.

Фонтейн присел на пуфик напротив дивана.

– Я не играю, ты же знаешь. Как ты себя чувствуешь?

Приятель расплылся в улыбке.

– Супер. В полночь придут девчонки, потом ужин, потом снова блэкджек. Слыхал, что я обыграл казино почти на пятьдесят тысяч и они уже неделю на меня наседают?

– Ну да, слыхал. И кому ты оставишь все это, когда гикнешься?

Нино осушил стакан.

– Джонни, кто вообще тебе сказал, что ты душа компании? Ты скучнила. Господи, да здесь туристы веселее!

– Угу. Тебя дотащить до стола?

Нино принял вертикальное положение и твердо уперся ступнями в ковер.

– Сам дойду.

Уронив стакан на пол, он поднялся и довольно уверенным шагом пошел к разложенному игровому столу. Дилер занял свое место, распорядитель встал у него за его спиной. Сменный дилер сидел в кресле, отвернувшись от стола. Официантка выбрала место так, чтобы видеть жесты клиента.

Нино постучал пальцами по зеленому сукну.

– Фишки мне.

Распорядитель достал блокнотик и, заполнив корешок, протянул Нино вместе с перьевой ручкой.

– Прошу, мистер Валенти. Стартовый заход, как обычно, пять тысяч.

Нино накарябал свою подпись, распорядитель сунул блокнотик в карман и кивнул дилеру. Тот с невероятной ловкостью отсчитал из специального ящичка черно-золотые стодолларовые фишки. Буквально через пять секунд перед Нино стояли пять стопок по десять фишек в каждой.

На сукне были начерчены шесть белых прямоугольников чуть крупнее игральных карт, по одному на игрока. Нино кинул по фишке на три из этих прямоугольников, тем самым сделав ставки на три набора карт – по сто долларов на каждый. От добора он во всех случаях отказался, потому что дилеру в открытую пришла шестерка. Эта карта гарантировала перебор, и дилер перебрал. Нино сгреб выигрыш и повернулся к Джонни Фонтейну.

– Отличное начало ночки, а?

Джонни улыбнулся. Странно: для игроков вроде Нино подписывать расписку за столом было делом необычным. Крупным игрокам верили на слово. Может, распорядитель переживал, что Нино слишком пьян и забудет, сколько взял? Похоже, парень не в курсе, что Нино все помнит.

Валенти продолжал выигрывать и после третьего кона поманил пальцем официантку. Она дошла до бара в углу номера и поднесла клиенту стакан бурбона, как обычно. Нино взял стакан, переложил его в другую руку, а свободной обнял официантку.

– Присядь со мной, красотка, сделай ставку, принеси мне удачу.

Девушка и правда была очень красивая, но ее повадки было повадками профессионалки – никакой естественности, как она ни старалась. Широко улыбаясь Нино, официантка жадно стреляла глазами в сторону черно-золотых фишек. «Черт побери, – подумал Джонни, – дай уже ей парочку, и пусть отвяжется». Как жаль, что приятель за свои деньги не мог получить ничего лучше…

Нино разрешил официантке сыграть за него несколько конов, а потом подарил одну фишку и шлепком пониже спины отправил прочь от стола. Джонни подозвал девушку, чтобы та принесла ему напиток. Она исполнила просьбу, но так, словно играла в самой драматичной сцене самого драматичного фильма, обрушив на Джонни Фонтейна все свое очарование: глаза призывно блестят, походка сексуальнее некуда, рот слегка приоткрыт, намекая, что она уже готова впиться губами в объект своей нескрываемой страсти. Она напоминала самку дикого зверя в разгар течки, причем вполне намеренно. «Господи, и эта туда же…» – обреченно подумал Джонни. Так вели себя почти поголовно все женщины, мечтавшие затащить его в кровать. Этот подход срабатывал только когда он бывал в стельку пьян, а сейчас он трезв как стеклышко. Джонни сказал: «Спасибо, дорогуша», – и одарил девушку фирменной улыбкой. Девушка одними губами прошептала: «Пожалуйста», ее глаза заволокло пеленой, плечи расправились, поясница слега прогнулась, ноги в колготках сеточкой словно бы вытянулись. Внутри нее зарождалось огромное напряжение, груди как будто стали больше и грозили выскочить из глубокого выреза короткой блузочки. Потом по девушке прошла дрожь, закончившаяся почти сексуальным вздохом. Такое ощущение, будто она испытала оргазм только от того, что Джонни Фонтейн улыбнулся ей и сказал «спасибо». Очень эффектно. Подобного мастерства он прежде не видел, но все равно знал, что это показуха. К тому же в постели такие девки почти наверняка никудышны.

Официантка вернулась в свое кресло. Джонни проводил ее взглядом и неспешно отпил из бокала. Он хотел растянуть напиток, чтобы не пришлось вновь смотреть этот спектакль – сегодня не было настроения.

Где-то через час Нино Валенти начал сдавать. Он качнулся вперед, потом отшатнулся и упал с кресла на пол. Распорядитель и сменный дилер почуяли неладное уже при первом пошатывании и успели подхватить Валенти прямо над полом. Затем они перетащили его в скрытую за шторкой спальню люкса.

Джонни смотрел, как дилер на пару с официанткой раздевают Нино и укладывают под одеяло. Распорядитель тем временем пересчитал фишки и сделал пометку у себя в блокноте, потом принялся собирать игровой стол.

– И как давно с ним такое? – спросил Джонни.

– Сегодня рановато, – распорядитель пожал плечами. – В первый раз мы вызвали штатного врача. Тот привел мистера Валенти в чувство и что-то потом ему втолковывал. Нино сказал, чтобы в следующий раз мы просто положили его в кровать, а к утру он проспится, и никаких докторишек. Так мы и делаем. Ему везет – сегодня снова выиграл почти три тысячи.

– Нет, врача мы все-таки позовем, лады? Дайте объявление по казино, если нужно.

Через четверть часа в люкс пришел Джулз Сигал. В который раз Джонни отметил, что этот парень ну совершенно не тянет на специалиста. Сегодня он был в синей рубашке поло с белой оторочкой и белых замшевых туфлях на босу ногу, что в сочетании с традиционным черным докторским саквояжем выглядело чертовски несуразно.

– Тебе нужно придумать, как носить свое барахло в сумке для гольфа, – заметил Джонни.

– Да, – Джулз согласно усмехнулся, – баул из медучилища пугает людей до чертиков. Хоть бы цвет поменяли, что ли… – Он подошел к постели Нино, открыл сумку и продолжил: – Спасибо за тот чек, что ты выписал мне после консультации. Лишнее, конечно, я не так много сделал.

– Ага, рассказывай, – отмахнулся Джонни. – Впрочем, забудь, давно это было. Что с Нино?

Джулз быстро прослушал сердце, измерил пульс и давление. Затем достал шприц, не целясь воткнул в руку Нино и нажал на поршень. Спящее лицо потеряло восковую бледность, к щекам подступила краска.

– Диагноз элементарный, – деловито сообщил Джулз. – После первого обморока я приказал перевезти его в больницу, пока он не очнулся и у меня появилась возможность для осмотра и кое-каких анализов. У него инсулиннезависимый диабет взрослых[44]. Это не смертельно, если принимать лекарства, следить за питанием и так далее. Однако Нино упорно игнорирует мои рекомендации и твердо намерен упиться до смерти. Сначала откажет печень, а потом и мозг. Прямо сейчас он в легкой диабетической коме. Я рекомендую поместить его в лечебницу.

Джонни почувствовал облегчение. Ничего серьезного, Нино нужно просто следить за собой.

– Имеешь в виду ту, где тебе не дают пить, пока не протрезвеешь?

Задернув штору, они вернулись в гостиную. Джулз подошел к бару и налил себе бокал.

– Нет, я имею в виду психиатрическую лечебницу. Сумасшедший дом.

– Не шути так.

– А я и не шучу. Я не силен в душевных расстройствах, но профессия обязывает разбираться. Твоего дружка Нино еще можно вернуть в форму, если только печень не слишком сдала. Правда, узнаем мы это лишь при вскрытии. Но главная болезнь у него в голове. Говоря просто, ему все равно, жить или умирать. Может, он даже хочет себя убить. Если это не исправить, он безнадежен. Именно поэтому я советую поместить его в лечебницу под присмотр психиатра.

В дверь постучали, и Джонни пошел открывать. На пороге стояла Люси Манчини. Она обняла старого приятеля и поцеловала.

– Джонни, сколько лет, сколько зим!

– Да, давненько не виделись.

Он отметил перемены в ее внешности. Люси стала гораздо стройнее, отменно одевалась и вообще смотрелась стильно. Стрижка под мальчика выгодно подчеркивала овал лица. Девушка выглядела моложе и лучше, чем когда-либо, и на мгновение мелькнула мысль: вот бы с кем провести время в Вегасе. Побыть с такой девушкой наверняка большое удовольствие. Однако, прежде чем включить обаяние, Джонни вспомнил, что перед ним подружка дока, так что вариант отпадает.

– А чего это ты делаешь у Нино ночью? – спросил он с приятельской ухмылкой.

Она шутливо толкнула его в плечо:

– Услышала, что ему плохо и зовут Джулза. Хотела узнать, могу ли я чем-то помочь. С ним ведь всё в порядке?

– Конечно. Оклемается.

– Черта с два, – отозвался с дивана Джулз. – Предлагаю дождаться, когда он придет в себя, а потом дружно начать уговаривать его отправиться в лечебницу. Люси, ты ему нравишься, попробуй этим воспользоваться. Джонни, если ты и правда ему друг, то поддержи. Иначе очень скоро печень старины Нино станет учебным пособием на каком-нибудь медфаке.

Дерзость доктора покоробила Джонни. Да кем этот прощелыга себя возомнил? Фонтейн уже собрался прочесть Джулзу отповедь, когда из спальни донесся голос Нино:

– Эй, старик, не подашь выпить?

Он сел в кровати, увидел Люси и улыбнулся.

– Привет, крошка, а ну обними старину Нино!

Широко распахнул руки. Люси присела на краешек кровати, и они обнялись. Как ни странно, теперь Нино выглядел вполне нормально, почти здоровым.

– Ну же, Джонни, наливай. – Нино прищелкнул пальцами. – Ночь только начинается. Куда подевался мой стол для блэкджека?

Джулз сделал длинный глоток из своего стакана.

– Не будет тебе никакой выпивки. Доктор запрещает.

– Ну и пошел на хрен этот доктор, – проворчал Нино, но тут же нацепил игривую маску раскаяния. – Ой, Джулзи, это ведь ты мой доктор, верно? Тогда прости, старик, я не про тебя. Джонни, налей мне, или я сам встану с кровати и налью.

Джонни пожал плечами и пошел к бару.

– А я говорю, не надо, – безучастно произнес Джулз.

Вот чем он так бесит, понял наконец Фонтейн. Своим всегда спокойным, сдержанным тоном и тем, что никогда не выделяет слова, даже самые серьезные. Предупреждение заключалось в самой реплике, тогда как голос врача оставался будничным, почти безразличным. Джонни настолько рассердился, что налил стакан виски просто назло, однако перед тем как вручить напиток Нино, уточнил:

– Это ведь его не убьет?

– Нет, не убьет, – спокойно ответил Джулз.

Люси тревожно взглянула в его сторону и хотела было что-то сказать, но передумала. Нино взял стакан и опрокинул в себя.

Джонни улыбнулся приятелю – мол, здорово мы уели этого шарлатана!.. Вдруг Нино поперхнулся, стал жадно хватать ртом воздух и весь посинел. Затем дернулся, как рыба, вытащенная из воды; к его лицу прилила кровь, а глаза полезли из орбит. В этот момент Джулз подскочил к кровати с другой стороны, крепко схватил Нино за загривок и всадил шприц между шеей и плечом. Валенти обмяк, конвульсии прекратились, и вскоре он рухнул на подушку. Глаза закрылись, послышалось ровное сопение.

Джонни, Люси и Джулз вернулись в гостиную и уселись вокруг журнального столика. Люси сняла трубку с аквамаринового телефона и заказала в номер кофе и еды на всех. Джонни встал, подошел к бару и смешал себе коктейль.

– Ты знал, что на виски будет такая реакция? – спросил он.

– Почти не сомневался.

– Тогда почему не предупредил?

– Я предупреждал.

– Плохо предупреждал, – Джонни снова начал заводиться. – Тоже мне, врач… Тебе начхать на всех. Сказал бы: «Нино нужно поправить голову», – так ведь нет, сразу про психушку… Тебе что, нравится бесить людей?

Люси отвернулась. Джулз с улыбкой смотрел на Джонни.

– Ты бы так и так предложил Нино выпить. Хотел показать, что плевал ты на мои предупреждения. Помнишь, как после операции на горле ты предложил мне стать твоим личным врачом? Я отказался, потому что знал: мы не сойдемся. Врач должен считать себя Богом; он верховный жрец в современном обществе и заслужил этот статус. Ты бы никогда так ко мне не относился. Я был бы для тебя кивающим божком, как те врачи, которых вы держите в Голливуде. Откуда вы вообще их берете? Господи, они правда ничего не смыслят или им совершенно все равно? Знают, что с Нино, но не лечат, а дают препараты, поддерживающие активность. Ваши врачи носят шелковые костюмы и целуют тебе зад, потому что ты крутой кинодел, а ты считаешь их первоклассными спецами. Ведь они все такие сострадательные, да? Но им глубоко начхать, жив ты или нет. А у меня есть хобби – неблагодарное, конечно, – спасать людям жизнь. Я не помешал тебе дать Нино стакан, чтобы ты увидел, что может произойти. – Джулз подался вперед, однако говорил по-прежнему ровно и спокойно. – У твоего друга почти терминальный случай, ты понимаешь? Без лечения и строгого медицинского ухода ему конец. При его давлении, диабете и вредных привычках не сегодня завтра может случиться кровоизлияние в мозг. Он буквально взорвется. Представил?.. Я именно для этого сказал про психушку, иначе ты и пальцем не пошевелишь. Скажу еще проще: поместишь друга в лечебницу – спасешь ему жизнь. В противном случае можешь прямо сейчас с ним попрощаться.

– Джулз, милый, не надо так, – прошептала Люси.

Врач поднялся. Джонни Фонтейн удовлетворенно заметил, что тот перестал быть отстраненным, да и голос утратил монотонность.

– Думаешь, я впервые в подобной ситуации? Нет, я каждый день общался с людьми вроде тебя. Люси говорит «не надо так», но она не понимает, о чем речь. Знаешь, я когда-то увещевал пациентов: «Не ешьте так много, или умрете. Не курите, или умрете. Отдохните, или умрете от переработки. Не налегайте на алкоголь – умрете». И никто не слушал. Почему? Потому что я не говорю «вы умрете завтра». Что ж, а тебе скажу: Нино вполне может умереть уже завтра. – Джулз подошел к бару и смешал себе коктейль. – Ну, Джонни, теперь поместишь Нино в лечебницу?

– Надо подумать…

Джулз залпом выпил и налил еще.

– Знаешь, что самое забавное? Можно докуриться до смерти, допиться до смерти, заработаться, даже объесться. Все это нормально. Единственное, чего нельзя сделать по медицинским показаниям, так это дотрахаться до смерти. – Он помолчал, допивая коктейль. – Хотя даже тут проблемы – по крайней мере, для женщин. У меня были пациентки, которым категорически противопоказано рожать. «Это опасно, вы можете умереть», – говорил я им. А через месяц они являются, все такие цветущие, и с порога: «Доктор, по-моему, я беременна». Тест, конечно же, положительный. «Это опасно!» – кричал я; тогда мой голос был эмоциональнее. А они только улыбались и говорили: «Мой муж и я – верующие католики».

В дверь постучали, и двое официантов вкатили тележку с едой, кофейниками и серебряным сервизом. Джонни позволил им поставить раскладной столик, а потом отпустил.

Троица принялась есть заказанные Люси горячие бутерброды и пить кофе. Джонни откинулся на спинку кресла и закурил сигарету.

– Значит, ты у нас спаситель. Почему тогда стал аборционистом?

Люси впервые вмешалась в их разговор:

– Он хотел помогать несчастным девушкам, которые могли бы совершить самоубийство из-за нежелательной беременности или прервать ее каким-нибудь опасным для жизни способом.

Джулз с печальной улыбкой посмотрел на невесту и вздохнул.

– Если бы все было так просто!.. У меня, как сказали бы в бейсболе, надежная рука, и поэтому я стал хирургом. Причем я был настолько хорош, что сам себя запугал до чертиков. Я разрезаю какому-нибудь бедняге живот и вижу, что он умрет. Я делаю операцию, но знаю, что рак или опухоль вернутся, однако отправляю пациента домой с улыбкой и кучей пустых обещаний. Или приходит несчастная девица, и я отрезаю ей одну грудь. Через год она возвращается, и я отрезаю вторую. А еще через год выскабливаю ей внутренности, как выскабливают семена из канталупы. И после этого она все равно умирает. А мужья продолжают звонить и спрашивать: «Как там анализы? Как там анализы?»

Поэтому я нанял секретаршу принимать звонки. Я встречался с пациентами только для осмотра, анализов или операций. С жертвой я проводил минимум времени, потому что, конечно же, был очень занят. Иногда уделял пару минут мужьям. «Случай терминальный», – сообщал я. Последнее слово никто не слышал. Все понимали, что оно означает, а слышать отказывались. Поначалу мне казалось, будто я неосознанно опускаю голос, поэтому стал произносить это слово громче. И все равно никто его не слышал. Порой даже переспрашивали: «Что за фигня? При чем тут премиальный случай?» – Джулз невесело рассмеялся. – Терминальный, премиальный, какая к черту разница? И я начал делать аборты. Легко, просто, все счастливы. Словно моешь посуду и оставляешь чистую раковину. Я был классным спецом. Я любил эту работу. Я не верю, будто двухмесячный зародыш имеет свойства человеческого существа, так что никаких моральных терзаний. Я выручал девушек и замужних женщин из трудных ситуаций. Я хорошо зарабатывал, если можно так выразиться, вдали от передовой, в тылу. Когда меня уличили, я показался себе пойманным дезертиром. Мне повезло – знакомые задействовали кое-какие связи, обвинения сняли; но оперировать в серьезных больницах меня не пускают. Так что теперь я здесь. Даю полезные советы, а их, как всегда, игнорируют.

– Я не игнорирую, а обдумываю, – возразил Фонтейн.

Люси наконец решилась сменить тему.

– Джонни, а почему ты в Вегасе? По работе или отдыхаешь от своих важных голливудских дел?

– Ни то, ни другое. Майк Корлеоне хочет со мной поговорить. Прилетает сегодня с Хейгеном. Том, кстати, упомянул, что они и тебя хотят повидать. Знаешь зачем?

– Не-а, – Люси мотнула головой. – Знаю только, что нас всех пригласили завтра вечером на ужин. Фредди тоже. Думаю, это как-то связано с отелем. Казино в последнее время теряет деньги, чего быть не должно. Дон, похоже, послал Майки проверить.

– Слышал, Майк наконец сделал себе лицо.

Люси засмеялась.

– Наверняка Кей подговорила. Когда они только поженились, он все отнекивался. Интересно почему? Смотрелось ужасно, да еще из носа текло… Давно пора было поправить. – Она помолчала немного. – Джулза позвали на операцию как консультанта и наблюдателя.

– Да, знаю. – Кивнув, Джонни сухо добавил: – Это я им посоветовал.

– Вот как… В общем, Майки сказал, что хочет что-то предложить Джулзу. Поэтому пригласил нас обоих.

– Он никому не доверял, предупредил, чтобы я за всеми следил, – задумчиво произнес врач. – А что такого, обычная операция… Любой знающий специалист в состоянии ее проделать.

Со стороны спальни донесся шорох, и все посмотрели на шторы. Нино снова очнулся. Джонни подошел к нему и присел на кровать. Джулз с Люси встали в ногах.

Нино вяло улыбнулся.

– Ладно, перестану умничать. Мне и правда хреново. Джонни, помнишь, что случилось примерно год назад, когда мы были с теми двумя девахами в Палм-Спрингс? Клянусь, я не обиделся. Я был рад. Ты мне веришь, Джонни?

– Конечно, Нино, конечно верю.

Люси с Джулзом переглянулись. Насколько им было известно, Джонни Фонтейн не мог увести девушку у лучшего друга. Тогда почему Нино спустя год говорит, что не обижается? Обоих посетила одна и та же мысль: Нино решил умереть от разбитого сердца, потому что девушка предпочла его друга.

Джулз еще раз бегло осмотрел Валенти.

– Я пришлю медсестру. Тебе и в самом деле придется побыть в постели пару дней. Без шуток.

– Хорошо, док. – Нино улыбнулся. – Главное, чтобы сестричка была не слишком привлекательной.

Он снова провалился в беспамятство, лицо у него было изможденным. Джулз вызвал медсестру. Они с Люси ушли, а Джонни сел в кресло рядом с постелью, думая о словах друга: он, мол, не обиделся из-за того случая в Палм-Спрингс. Джонни даже в голову не приходило, что Нино мог тогда обидеться.

* * *

Год назад Джонни Фонтейн сидел в роскошном офисе своей кинокомпании и чувствовал себя как никогда плохо. И вроде бы даже причин не было: первый же фильм, который он спродюсировал – с собой в главной роли и Нино в начальных титрах, – принес уйму денег. Все получилось как надо, команда сработала отлично. Съемки уложились в бюджет. Все участники здорово обогатились, а Джек Вольц постарел лет на десять. Сейчас у Джонни было в производстве две картины: в одной главную роль играл он, в другой – Нино. Приятелю сказочно шел образ милого влюбленного мальчишки, эдакого потерявшегося котенка, которого женщины обожали тискать между титек. Все, к чему он ни прикасался, приносило деньги, как по мановению волшебной палочки. Банк выплачивал Крестному отцу долю в виде процентов, что очень радовало. Крестник оправдал доверие дона. И все же ничто почему-то не приносило удовольствия.

Сегодня Джонни, став успешным кинопродюсером, имел такое же влияние, как в годы своей певческой карьеры, а то и большее. На него снова табунами вешались красотки, хотя теперь уже скорее из меркантильных соображений. У него был свой самолет; он даже жил на более широкую ногу, поскольку получал налоговые льготы для предпринимателей, недоступные артистам. Так какого черта он не рад?

Джонни понимал, в чем дело. Болел лоб, болели носовые пазухи, горло драло. И единственный способ справиться с этим – петь, а он боялся даже пробовать. Фонтейн позвонил Джулзу Сигалу с вопросом, когда будет безопасно петь, и тот ответил: когда захочется. Джонни попробовал, однако голос звучал так хрипло и мерзко, что он сдался. А на следующий день горло ужасно саднило – не так, как до удаления «бородавок», а даже хуже и неприятнее. И он боялся петь снова, боялся либо вообще лишиться голоса, либо безвозвратно его испортить.

А если он не может петь, на кой черт ему все остальное? Все остальное – требуха. Петь – единственное, что он умеет по-настоящему. Возможно, в пении и в «своей» музыке он разбирается лучше всех на свете. Теперь-то Джонни понимал, что был великолепен. Годы практики сделали из него настоящего профессионала. Даже не нужно было спрашивать у остальных, что хорошо, а что плохо, – он все знал и так. Как жаль, как ужасно жаль…

Была пятница, и Джонни решил провести выходные с Вирджинией и детьми. Как всегда, позвонил, чтобы предупредить, хотя на самом деле, чтобы дать ей шанс отказать. Однако за все годы раздельной жизни она ни разу не отказала, потому что не могла запретить дочерям видеться с отцом. Какая женщина, думал Джонни. А ведь ему с ней невероятно повезло. Увы, как бы он ни любил Вирджинию, жить вместе, как прежде, они просто не могли. Может, когда им обоим исполнится по шестьдесят пять, возраст выхода на пенсию, они вдвоем отрешатся от всего и будут жить в свое удовольствие…

Все эти мечты разбились о реальность, когда Фонтейн приехал в дом бывшей и обнаружил, что Вирджиния сама не в духе, да и девочки не то чтобы рады его видеть: их обещали на выходные отвезти с подружками на ранчо кататься на лошадях.

Он велел Вирджинии отправлять дочек на ранчо и с нежной улыбкой поцеловал их на прощание. Ну конечно, какой ребенок предпочтет катанию на лошадях сидеть с ворчливым отцом, который вспоминал о своих обязанностях лишь от случая к случаю?

– Я немного выпью, а потом тоже отчалю, – сказал Джонни.

– Ну и ладно.

Ясно, и у нее выдался паршивый денек. Бывает. Ее жизнь тоже не сахар.

Вирджиния обратила внимание, что он налил себе больше обычного.

– Какую тревогу запиваешь? Все ведь идет прекрасно. Я и не предполагала, что у тебя такие задатки к предпринимательству.

– Да там ничего уметь и не нужно.

Джонни улыбнулся и в то же время подумал: вот что не так. Он стал лучше понимать женщин и догадался, чем расстроена Вирджиния. Ей казалось, что у него все складывается, а женщины ведь терпеть не могут, когда мужчины преуспевают. Это их бесит. Заставляет бояться, что хватка, которую они имеют благодаря любви, сексу и брачным связям, слабеет.

– Какая к черту разница, если я не могу петь? – сказал он, скорее чтобы подбодрить бывшую, чем чтобы пожаловаться.

– Ну Джонни, опять ты за свое ребячество! – раздраженно бросила Вирджиния. – Тебе уже больше тридцати пяти, что ты переживаешь о своих глупых песенках? Ты и зарабатываешь больше как продюсер.

Джонни удивленно покосился на нее.

– Я певец. Я люблю петь. При чем здесь возраст?

– Мне твое пение никогда не нравилось, – не выдержала Вирджиния. – Теперь, когда ты продемонстрировал умение делать кино, я даже рада, что у тебя пропал голос.

– Что за хрень ты несешь?! – вспылил Джонни, удивив и себя, и ее.

Он был потрясен. Зачем Вирджиния так его унижает? Что он ей сделал?

Джинни злорадно усмехнулась. У этого подлеца еще хватает наглости на нее обижаться!

– А как, по-твоему, я себя чувствовала, когда девицы штабелями укладывались перед тобой, лишь заслышав твое пение? Каково было бы тебе, если б я нагишом бегала по улице и цепляла мужиков? Ты не представляешь, как я мечтала, чтобы у тебя пропал голос!.. Но это было до развода.

Джонни допил коктейль.

– Ни черта ты не понимаешь.

Он пошел на кухню и позвонил Нино. Они быстро договорились, что на выходные поедут в Палм-Спрингс. Джонни дал Нино номер юной красотки, на которую тот давно положил глаз.

– Она наверняка возьмет с собой подружку, – сказал он. – Собирайся, через час заеду.

Вирджиния попрощалась с ним холодно, но он даже не обратил на это внимание. Давно он так на нее не злился. Черт бы с ней, он просто оторвется на выходных и выведет яд из организма…

Конечно же, в Палм-Спрингс все прошло отлично. У Джонни там имелся собственный дом, который в это время года был открыт и укомплектован прислугой. Девушки оказались достаточно молодыми, чтобы хорошо с ними порезвиться, и притом не настолько хваткими, чтобы требовать чего-то взамен. Перед ужином несколько друзей составили отдыхающим компанию у бассейна. Потом Нино повел свою девушку в комнату, чтобы переодеться к ужину и по-быстрому перепихнуться, пока оба разогретые с солнца. Сам Джонни был не в настроении, поэтому свою спутницу, стройненькую блондиночку по имени Тина, отправил в душ одну. После ссор с Вирджинией у него долго не получалось заняться любовью с другой.

Он вошел в застекленную патио-гостиную, где стоял рояль. Когда Джонни пел с ансамблем, он любил для смеха баловаться с клавишами, поэтому умел на слух играть песни в псевдобалладном стиле. Фонтейн присел и, аккомпанируя себе, промычал несколько нот, очень тихо бормоча слова. Спустилась Тина и, смешав себе коктейль, пристроилась рядом. Джонни сыграл несколько мелодий, и они помычали вместе. Оставив девушку у рояля, Фонтейн поднялся принять душ сам. Стоя под струей, он пропел пару коротких фраз на манер речитатива, потом оделся и прошел в гостиную. Тина по-прежнему была одна. Нино вовсю развлекался со своей девушкой – или опять пил.

Тина вышла на улицу прогуляться вокруг бассейна, а Джонни вновь сел за рояль и запел одну из своих старых песен. В горле не першило. Ноты выходили глухими, но полнотелыми. Он оглянулся на стеклянную стену. Тина все еще была там, за закрытой дверью, и ничего не слышала. Отчего-то Джонни не хотел, чтобы его кто-то слушал. Он начал сызнова со своей любимой старой баллады. Теперь он пел в полный голос, как будто на публике, и все ждал обжигающей хрипоты в горле, но та не появлялась. Он прислушался. Голос немного изменился, однако по-прежнему был приятным, стал гуще и глубже. Теперь это был мужской голос, а не детский. Фонтейн допел песню и задумчиво сидел у рояля.

– Недурно, старина, очень недурно, – произнес у него за спиной Нино.

Джонни резко повернулся. Приятель стоял в дверях один, без подружки. Джонни облегченно выдохнул: против Нино он ничего не имел.

– Так, давай избавимся от девиц, – сказал Джонни. – Отправь их домой.

– Сам отправляй, – ответил Нино. – Хорошие девочки, я не хочу их обижать. К тому же я только что поимел свою дважды. Нельзя же теперь оставить ее без ужина!

«Была не была!» – подумал Джонни. Пусть и девочки слушают, даже если получится ужасно. Он позвонил знакомому директору оркестра в Палм-Спрингс и попросил привезти мандолину для Нино.

– Додумался, тоже мне! Где я тебе достану мандолину в Калифорнии?! – заартачился директор.

– Где хочешь! – крикнул Джонни в трубку.

После ужина взялись за работу. В доме стояла тонна студийной аппаратуры, и девушек усадили следить за громкостью и записью. Нино аккомпанировал на мандолине, а Джонни исполнял свой старый репертуар. Пел в полную силу, совершенно не жалея голос. Связки не подводили; казалось, он может петь вечно. В месяцы, проведенные без голоса, Джонни часто думал о музыке, думал, как по-иному станет интонировать старые тексты. Он пропевал песни в голове, придумывая более интересные и сложные вариации. Теперь он исполнял их вживую. Иногда задуманное не получалось: то, что выигрышно звучало в голове, на деле звучало так себе. Но, черт побери, ОН. ПЕЛ. ВСЛУХ! Джонни не слушал себя, а сосредоточился на исполнении. Немного не попадает в ритм? Не беда, наживное! Внутренний метроном никогда не подводит. Просто нужно попрактиковаться.

Когда он закончил, подошла Тина и с сияющими глазами запечатлела на его губах долгий поцелуй.

– Теперь понятно, почему мама ходила на все твои фильмы…

В любой другой момент эти слова вызвали бы обиду. Сейчас Джонни с Нино засмеялись.

Затем на записи он прослушал себя по-настоящему. Да, голос изменился, притом сильно, но это был его голос, никаких сомнений. Он стал глубже, гуще, как Джонни уже заметил, более мужественным, нежели мальчишечьим. В нем звучало больше подлинных эмоций и характера. А техника исполнения и вовсе была выше всяческих похвал. Виртуозно и мастерски. И если он выдал такой материал без подготовки, то как же будет звучать, когда придет в форму?

– Это правда хорошо, или мне кажется? – Он подмигнул приятелю.

Нино задумчиво смотрел в его счастливое лицо.

– Чертовски хорошо. И все же давай поглядим, что будет завтра.

Пессимизм приятеля задел Джонни.

– Ах ты сукин сын! Тебе просто завидно. Забудь про завтра. Я отлично себя чувствую.

Однако больше он не пел. Они с Нино сводили девушек на вечеринку, и Тина провела ночь в постели с Джонни, однако он не сумел оправдать ее ожиданий. Ну и черт с ней, нельзя же получить все в один день.

Наутро Фонтейн проснулся со смутно-тревожным чувством, будто возвращение голоса ему привиделось. Когда пришло понимание, что это был не сон, возник другой страх: а если голос снова пропадет? Джонни немного помычал у окна, потом прямо в пижаме спустился в гостиную. Подобрав мелодию на рояле, он попробовал тихо ее пропеть. Ни боли, ни хрипоты не было, поэтому он добавил громкости. Связки работали прекрасно, совершенно без напряжения. Звук просто лился. Джонни понял, что черная полоса прошла. Теперь он вернет все. Плевать, если его фильмы провалятся в прокате. Плевать, что накануне у него не встал. Плевать даже на Вирджинию, которая очень расстроится, узнав, что он снова поет. У Джонни осталась только одна печаль: как жаль, что голос не вернулся к нему, когда он попробовал спеть дочерям… Было бы очень мило. Очень.

* * *

Гостиничная медсестра вкатила в люкс полную тележку лекарств. Джонни встал и посмотрел на то ли спящего, то ли умирающего Нино. Он понял, что приятель не обиделся на то, что Джонни вновь обрел голос, а если и обиделся, то лишь на то, насколько Джонни этому обрадовался. И на то, что пение для него важнее всего остального. Ведь теперь было очевидно, что Нино Валенти больше никак не мог помочь другу, а значит, и жить ему незачем.

Глава 27

Майкл Корлеоне прилетал поздно вечером, но встречать себя в аэропорту запретил. Его сопровождали только двое: Том Хейген и новый телохранитель по имени Альберто Нери.

Гостям отвели самые роскошные апартаменты в отеле. Там уже сидели люди, с которыми Майкл должен был встретиться.

Фредди приветствовал брата с распростертыми объятиями. Он стал крупнее, добродушнее – веселее даже – и гораздо более щеголеватым. На нем был изысканно скроенный шелковый костюм и серые в тон аксессуары. Волосы подстрижены под машинку и уложены, как на кинозвезде, лицо гладко выбрито, а руки ухожены. Это был совсем не тот человек, которого вывезли из Нью-Йорка четыре года назад.

Старший брат отстранился и с удовлетворением оглядел Майкла.

– Вот с таким лицом тебе гораздо лучше. Жена все-таки уговорила?.. Как там она, кстати? Когда выберется к нам сюда?

– Ты тоже неплохо выглядишь, – Майкл улыбнулся. – Кей беременна, а еще нужно ухаживать за первенцем. К тому же, Фредди, я здесь по делам. Возвращаюсь уже завтра вечером или через день.

– Главное, сначала поешь! У нас в отеле великолепный шеф-повар, ты такой еды никогда не пробовал. Прими душ, переоденься, приди в себя, а я тут все организую. Всех, кого ты хочешь увидеть, я предупредил – достаточно позвонить, и они придут.

– Только давай оставим Мо Грина напоследок, ладно? – вежливо попросил Майкл. – Пригласи к ужину Джонни Фонтейна с Нино, а еще Люси и ее приятеля-врача. Побеседуем за едой. – Он повернулся к Хейгену. – Том, я никого не забыл?

Хейген отрицательно мотнул головой. Его Фредди приветствовал не так тепло, как Майкла, но это и понятно. Он был у отца в черном списке и, естественно, винил консильери, что тот не уладил конфликт. На самом деле Том с радостью помог бы, однако не знал, чем вызвана немилость дона. Тот никогда не называл вслух конкретные обиды; недовольство было понятно по его поведению.

Уже после полуночи все собрались за столом, который специально накрыли в апартаментах. Люси поцеловала Майкла, но ничего не сказала о том, насколько лучше он выглядит после операции. Джулз Сигал, не таясь, изучил восстановленную скулу и отметил:

– Хорошая работа. Все срослось удачно. Пазухи больше не беспокоят?

– Нет. Спасибо за помощь.

За ужином все внимательно наблюдали за младшим Корлеоне. Каждый отметил его сходство с доном в манере говорить и держаться. Он внушал те же уважение и трепет, хотя при этом вел себя совершенно естественно и старался, чтобы все чувствовали себя комфортно. Хейген, как обычно, держался в тени. Альберто Нери, которого никто прежде не видел, тоже был тих и в разговор не вмешивался. Он сказал, что не голоден, и устроился с местной газетой в кресле у двери.

Когда все немного выпили и закусили, официантов отпустили, и Майкл обратился к Джонни Фонтейну:

– Слышал, у тебя восстановился голос и все поклонники вернулись. Поздравляю.

– Спасибо.

Интересно, зачем Майкл все-таки хотел его видеть? О какой услуге попросит?

– В планах семьи Корлеоне, – обратился Майкл ко всем сразу, – продать оливковый бизнес и обосноваться в Вегасе. Дон, Том и я долго совещались и пришли к выводу, что будущее Семьи здесь. Речь не про завтра и даже не про следующий год. Дело может занять два, три, а то и четыре года. У нас есть друзья, которым принадлежит крупная доля этого казино и отеля, так что он станет нашей базой. Мо Грин продаст свою часть, и тогда все заведение будет принадлежать друзьям Семьи.

На широком лице Фредди возникла тревога.

– Майки, ты уверен? Мо Грин ничего не говорил о продаже, и ему здесь нравится. Едва ли он согласится.

– Я сделаю предложение, от которого он не сможет отказаться.

Майкл произнес эти слова совершенно буднично, но всех пробрало до дрожи. Возможно, потому, что это была излюбленная фраза дона.

– Джонни, – обратился он к Фонтейну. – Дон рассчитывает, что ты поможешь в раскрутке. Лучше всего, как нам объяснили, игроков притягивают шоу-программы. Мы надеемся, что ты подпишешь контракт на пять концертов в год – скажем, по неделе за раз, – и рассчитываем, что присоединятся твои друзья по кино. Ты много им помогал, время просить об ответной услуге.

– Безусловно. Ты же знаешь, Майки, я сделаю ради крестного отца все, что угодно, – заверил певец. Тем не менее в его голосе сквозила тень сомнения.

– Никто в убытке не останется, – Майкл улыбнулся. – Ты будешь получать доходы с игорных точек в отеле, и если кто-то из твоих друзей покажется тебе достаточно важным, то и для него мы организуем то же самое. Если не веришь мне, то учти: я передаю слова дона.

– Нет-нет, Майки, верю, – поспешно произнес Джонни. – Просто прямо сейчас здесь строятся еще с десяток отелей и казино. Когда вы переберетесь сюда, может быть поздно – конкуренция будет такой, что не продохнуть.

– У семьи Корлеоне есть друзья, инвестирующие в три из этих отелей, – вставил Том Хейген, и Джонни сразу же понял, что отели и казино, по сути, принадлежат Корлеоне и что точек хватит на всех.

– Я все организую, – Джонни кивнул.

Майкл повернулся к Люси и Джулзу Сигалу.

– Я ваш должник, – сказал он врачу. – Слышал, в больницы вас не берут из-за той истории с абортами, а вы снова хотите практиковать. Это действительно то, что вам нужно?

– Ну да, – Джулз улыбнулся. – К сожалению, вы не знаете медицинскую изнанку. Ваша власть для них – пустой звук, так что, боюсь, тут вы ничем не поможете.

– Да-да, конечно, – Майкл рассеянно покивал. – Тем не менее у меня есть друзья, довольно влиятельные люди, и они хотят построить здесь большую больницу. Город будет расти и шириться, так что без больницы никуда. Если все правильно обставить, вам дадут свою операционную. Черт, неужели в эту пустыню удастся переманить много таких хороших хирургов? Или даже вполовину таких же хороших? Вы окажете больнице честь, так что не тушуйтесь. Вы ведь с Люси собираетесь пожениться?

Джулз пожал плечами.

– Сначала нужно понять, есть ли у меня будущее.

– Майки, – печально произнесла Люси, – если ты не построишь больницу, я так и умру старой девой.

Все, кроме Джулза, засмеялись.

– Я готов согласиться на эту работу, только без каких-либо условий, – произнес он.

– Никаких условий. Я ваш должник и хочу отдать долг, – холодно отозвался Майкл.

– Майки, не обижайся, – мягко сказала Люси.

– Я не обижаюсь, просто услышал глупость, – улыбнулся Майкл и обратился к Джулзу. – Ради вас семья Корлеоне уже пользовалась своими связями. Неужели я, по-вашему, настолько туп, что попрошу о вещах, которые вы не захотите делать? И даже если так, что с того? Кто еще хоть пальцем шевельнул, когда вы были в беде? Узнав, что вы хотите снова практиковать по-настоящему, я долго искал способы помочь. И нашел. Я ничего не прошу взамен, но хотелось бы, чтобы вы считали меня другом и когда-нибудь сделали бы для меня то же, что и для всякого хорошего друга. Вот это мое единственное условие. Впрочем, вы всегда можете отказаться.

Том Хейген отвернулся, пряча улыбку. Сам дон не вышел бы из этой ситуации лучше.

Джулз покраснел.

– Майкл, я совсем не то имел в виду. Я очень благодарен вам и вашему отцу. Забудьте, что я говорил.

– Хорошо, – Майкл кивнул. – А пока больницу строят и открывают, вы возглавите медицинскую службу четырех отелей. Наберите себе сотрудников и заместителей. Ваше жалованье возрастет, потом с Томом обсудите. А тебе, Люси, я предлагаю нечто более важное. Например, руководить финансовой стороной всех магазинов, которые будут открываться в отелях. Или нанимать девушек для казино – в этом духе. Тогда, если Джулз передумает жениться, ты будешь хотя бы богатой старой девой.

Старший брат все это время раздраженно пыхтел сигарой.

– Фредди, – мягко обратился к нему Майкл, – я всего лишь выполняю поручения дона. Он сам скажет, чем тебе заняться, и не сомневаюсь, что тебе понравится. Мы только и слышим, как ты тут хорошо устроился.

– Тогда почему он так меня невзлюбил? – жалобно промямлил Фредди. – Из-за того, что казино убыточно? Так это не моя забота, а Мо Грина. Чего старику еще от меня нужно?

– Скоро узнаешь. – Майкл повернулся к Джонни Фонтейну. – А где Нино? Я так хотел снова с ним повидаться…

– Нино очень болен, – Джонни развел руками. – Он у себя в номере, с ним медсестра. Док говорит, что его нужно поместить в лечебницу, иначе он себя убьет. Бедняга Нино!

– Нино всегда был славным парнем, – с искренним удивлением проговорил Майкл. – Ни разу не слышал, чтобы он кого-то подставил или унизил. Всегда ему все было безразлично. Кроме выпивки.

– Вот, точно, – Джонни кивнул. – Деньги рекой, работы завались, хочешь – пой, хочешь – снимайся. Ему предлагают полста тысяч за картину, а он отказывается. Слава ему, понимаете ли, не нужна… Сколько я его знаю, он всегда был раздолбаем, но теперь сукин сын решил допиться до смерти!

Джулз хотел вставить свою ремарку, когда в дверь апартаментов постучали. К его удивлению, человек в кресле, сидевший ближе всех, открывать не пошел, а продолжил читать газету. Открыл Хейген – и его буквально смел Мо Грин, ворвавшийся в номер с двумя телохранителями.

Мо Грин был привлекательным головорезом, который еще в Бруклине заслужил себе репутацию профессионального киллера. Потом он заинтересовался азартными играми и отправился искать заработка на западе. Он раньше всех увидел потенциал Лас-Вегаса и открыл там один из первых отелей-казино. У него по-прежнему случались припадки гнева, и подчиненные, включая Фредди, Люси и Джулза Сигала, старались держаться от него подальше.

– Я все ждал возможности встретиться, Майк! – сказал Мо, проходя в номер; его красивое лицо было мрачным. – Завтра у меня много дел, поэтому решил поймать тебя сегодня. Удобно?

Майкл Корлеоне смотрел на него с приветливым изумлением.

– Да, конечно. Том, – он махнул Хейгену, – налей мистеру Грину выпить.

Джулз заметил, что Альберто Нери пристально изучает Мо Грина, совершенно не обращая внимания на оставшихся у дверей телохранителей. Врач знал, что драки не будет – только не посреди Вегаса. Этот город считался безопасным прибежищем американских игроков, а потому насилие здесь было строго-настрого запрещено.

– Выдайте этим господам и дамам фишек, пусть сыграют за счет заведения, – велел Мо Грин телохранителям, явно имея в виду Джулза, Люси, Джонни Фонтейна и телохранителя Майкла.

– Отличная мысль. – Майкл дружелюбно кивнул, и лишь тогда Нери встал с кресла и вместе со всеми направился к выходу.

После прощаний в апартаментах остались Фредди, Том Хейген, Мо Грин и Майкл Корлеоне.

Грин поставил стакан на стол и заговорил, едва сдерживая ярость:

– Что это за слухи, будто семья Корлеоне хочет меня выкупить? Это я вас всех могу купить с потрохами, а не вы меня.

– Казино работает в убыток, – миролюбиво объяснил Майкл. – Что-то не так с твоим руководством. Возможно, у нас получится лучше.

– Чертовы макаронники! – Грин грубо рассмеялся. – Я делаю вам доброе дело, беру Фредди к себе, когда у вас трудности, а теперь вы решили меня турнуть? Так вот, запомните: никто не смеет на меня давить, за мной стоят серьезные люди.

– Ты взял Фредди, потому что семья Корлеоне выделила большую сумму на отделку отеля и предоставила капитал для казино. – Майкл оставался совершенно спокоен. – Кроме того, семья Молинари гарантировала его безопасность и оказала тебе какую-то услугу. Ты и Корлеоне квиты, так что не понимаю обиды. Мы просто покупаем твою долю за любую цену, которую ты назовешь, – в разумных пределах. Что не так? Кто кого обманывает? При подобных убытках мы, можно сказать, тебя спасаем.

– Нет, – Грин покачал головой, – у семьи Корлеоне больше нет такой власти. Крестный отец болен, вас выдавливают из Нью-Йорка другие Семьи. Думаешь, здесь одни слабаки? Вот тебе мой совет, Майки: забудь.

– Именно поэтому ты решил, что можешь безнаказанно отвесить моему брату на людях? – спокойно спросил Майкл.

Том Хейген удивленно посмотрел на Фредди.

– Да ладно, Майки, это все ерунда, – отмахнулся, заливаясь краской, старший брат. – Мо не специально. Бывает, он выходит из себя, но в остальном мы отлично ладим. Ведь так, Мо?

– Да, конечно, – осторожно согласился Грин. – Иногда мне приходится гонять народ, чтобы все работало. Я разозлился на Фредди, потому что он трахал официанток и разрешал им филонить. Мы немного поссорились, и я поставил его на место.

– Фредди, тебя поставили на место? – Лицо Майкла оставалось непроницаемым.

Фредди мрачно посмотрел на младшего брата, но промолчал.

– Сукин сын тащил их в постель по паре за раз, чтоб с обеих сторон, – гыкнул Грин. – Должен признать, Фредди, тех девиц ты оприходовал знатно. Больше никто не смог их так ублажить, как ты.

Хейген с Майклом удивленно переглянулись. Видимо, вот в чем реальная причина недовольства дона… В вопросах секса он был крайне консервативен, и такой разврат со стороны его сына – две за раз! – наверняка казался ему варварством, дикостью. К тому же то, что Фредди позволил какому-то Мо Грину прилюдно себя унизить, подрывало авторитет семьи Корлеоне. И это еще более усугубляло проступки сына в глазах отца.

Майкл поднялся с кресла.

– Завтра я лечу в Нью-Йорк. Подумай о цене.

– Ах ты сукин сын, – прошипел Грин. – Думаешь так легко меня отшить? Я убил больше человек, чем ты, еще до того, как у меня в первый раз встал. Я лично полечу в Нью-Йорк к дону. Пусть выслушает мое предложение.

– Том, ты же консильери, – испуганно забормотал Фредди, обращаясь к Хейгену. – Поговори с доном, объясни ситуацию…

И тогда Майкл Корлеоне обратил всю силу своей ледяной натуры на двух людей из Вегаса.

– Дон понемногу отходит от дел, и теперь бизнес Семьи веду я. Том больше не консильери. Здесь, в Вегасе, он выполняет функции моего юриста. Через пару месяцев перевезет сюда свою семью и будет заниматься исключительно документами. Если хотите что-то сказать, говорите мне.

Все промолчали.

– Фредди, ты мой старший брат, и я тебя уважаю, – сухо произнес Майкл. – Я не стану рассказывать отцу о твоей выходке, но больше никогда не смей выступать против Семьи. – Он обратился к Мо Грину: – Не нужно оскорблять людей, которые хотят помочь. Лучше направить эту энергию на поиски причин, почему казино убыточно. Семья Корлеоне вложила сюда большую сумму, а отдачи от инвестиций пока не видит. И тем не менее я прилетел не давить, а протянуть руку помощи. Если тебе приятнее плюнуть на нее, что ж, дело твое. Я все сказал.

Майкл посмотрел на обоих, а затем отошел от стола, как бы давая знак, что аудиенция окончена. Он ни разу не повысил голос, но эти слова прочистили Грину и Фредди мозги. Они вышли не попрощавшись. Хейген закрыл за ними дверь.

* * *

На следующее утро Фредди доставил Майклу Корлеоне сообщение от Мо Грина: долю в отеле тот не продаст ни за какие деньги.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк, – сказал Майкл, пожав плечами. – Напоследок хочу повидать Нино.

В апартаментах Нино они встретили завтракающего на диване Джонни Фонтейна. В спальне Джулз осматривал больного. Наконец он отдернул штору, приглашая посетителей.

Нино буквально увядал: стеклянные глаза, приоткрытый рот, безвольное лицо. Майкл потрясенно опустился на кровать рядом с ним.

– Нино, рад повидаться. Дон постоянно спрашивает о тебе.

На лице Валенти появилась знакомая усмешка.

– Передай ему, что я умираю. Скажи, что заниматься шоу-бизнесом гораздо опаснее, чем оливковым маслом.

– Ты поправишься. Если тебя что-то беспокоит и Семья в состоянии помочь, только скажи.

Нино мотнул головой.

– Мне ничего не нужно. Ничего.

Майкл еще немного поболтал с ним, а затем уехал. Фредди довез гостей до аэропорта, но провожать ему запретили. Садясь в самолет с Хейгеном и Нери, Майкл повернулся к телохранителю и спросил:

– Аль, хорошо его запомнил?

Тот постучал пальцем себе по лбу.

– Фото Мо Грина занесено в картотеку.

Глава 28

Во время обратного перелета Майкл Корлеоне попытался расслабиться и поспать. Бесполезно. Приближался самый страшный, возможно, даже смертельно опасный период его жизни. Дальше откладывать нельзя. К исполнению плана готовились, предпринимая все предосторожности, целых два года. Тянуть еще – только вредить. Неделю назад дон официально объявил капореджиме и другим высокопоставленным членам Семьи о своем уходе, и для Майкла это послужило отмашкой.

Прошло больше двух лет с женитьбы на Кей и почти три года с его возвращения домой. Все это время он изучал семейный бизнес, проводя много времени с Томом Хейгеном и доном. Истинные масштабы богатства Корлеоне поразили его. Семье принадлежала чрезвычайно ценная недвижимость в центре Нью-Йорка – целые офисные здания. Через подставных лиц они были партнерами в двух маклерских конторах на Уолл-стрит и фирмах Швейного квартала, имели доли в банках на Лонг-Айленде, и все это в придачу к незаконным доходам от игорного бизнеса.

Изучая прошлые дела Семьи, Майкл обнаружил нечто весьма примечательное: плату за «крышу» со стороны изготовителей контрафактных пластинок после войны. Эти «пираты» делали копии записей популярных исполнителей и продавали их. Упаковка была настолько качественной, что никто их ни разу не поймал. Естественно, ни исполнитель, ни звукозаписывающая компания за эти пластинки не получали ни цента. Майкл Корлеоне заметил, что из-за деятельности «пиратов» Джонни Фонтейн потерпел немалые убытки – ведь тогда, незадолго до того, как он перестал петь, его песни были самыми популярными в стране.

Майкл спросил у Тома Хейгена: как же так? Почему дон позволил «пиратам» обкрадывать его крестника? Хейген пожал плечами: бизнес есть бизнес. К тому же Джонни тогда впал в сильную немилость у дона – оттого, что развелся со своей подругой детства ради Марго Эштон. Крестного отца это очень расстроило.

– А почему та фирма прекратила работу? – спросил Майкл. – Полиция нагрянула?

– Нет, просто дон перестал их покрывать. Сразу после свадьбы Конни.

И подобное наблюдалось повсеместно: дон много кого выручал в несчастьях, но при этом сам отчасти был их причиной. Дело не в хитром планировании, а в чрезвычайной широте интересов. А может, в устройстве мироздания, где добро и зло неразрывно связаны.

Свадьбу Майкла и Кей сыграли в Нью-Гемпшире: без размаха, только ее родные и кое-кто из друзей. Потом молодые переехали в один из домов на Лонг-Бич. Майкла поразило, насколько легко Кей сошлась с его родителями и другими обитателями тупика. Не последнюю роль сыграло то, что она, как и положено добропорядочной итальянской жене, конечно же, сразу забеременела. А вишенкой на торте стало то, что на следующий год она уже ждала второго ребенка.

Кей встретит его в аэропорту – она всегда встречала его, всегда была рада его возвращению. И Майкл тоже был ей рад. Но не сегодня. Конец этой поездки означал, что пора предпринимать действия, к которым он готовился последние три с лишним года. Дон будет ждать его; капореджиме будут ждать его. И ему, Майклу Корлеоне, придется отдавать приказы и принимать решения, которые определят его судьбу и судьбу Семьи.

* * *

Каждое утро, просыпаясь кормить малыша, Кей Адамс Корлеоне видела, как мама Корлеоне, жена дона, с одним из телохранителей покидает тупик и через час приезжает обратно. Вскоре Кей выяснила, что свекровь ездит в церковь. Часто по возвращении старушка заходила в гости выпить чашечку утреннего кофе, повидать младшего внука и поболтать.

Разговор всегда начинался с вопроса, почему невестка не переходит в католическую веру (несмотря на то, что ребенка уже крестили в протестантской церкви). В какой-то момент Кей решила вежливо поинтересоваться, почему мама Корлеоне ездит в церковь каждое утро. Католикам обязательно быть такими набожными?

Как будто думая, что это единственная причина, мешающая обращению, мама Корлеоне сказала:

– Что ты, нет-нет, многие католики ходят только на Пасху и Рождество. Можно ходить, когда хочешь.

– Тогда зачем вы ходите каждое утро? – засмеялась Кей.

– Ради мужа, – совершенно естественно ответила мама Корлеоне. – Чтобы он не попал туда. – Она указала вниз. – Я каждый день молюсь о его душе, чтобы он попал туда. – И подняла палец вверх.

Все это мама Корлеоне говорила с озорной улыбкой, словно исподтишка перечила мужу или делала безнадежное дело. В голосе ее звучала шутливая сварливость пожилой итальянки. В отсутствие дона супруга всегда вела себя по отношению к нему немного неуважительно.

– Как поживает ваш муж? – учтиво осведомилась Кей.

Мама Корлеоне пожала плечами.

– После того как в него стреляли, он уже не тот. Все дела переложил на Майкла, а сам возится в огороде с перцами и помидорами, будто крестьянское детство вспомнил… Мужчины все такие.

Чуть позже из соседнего дома заглядывала в гости Конни Корлеоне со своими двумя детьми. Кей любила золовку за живость характера и явное восхищение братом. Конни научила невестку готовить кое-какие итальянские блюда, хотя порой приносила Майклу на пробу свою собственную, более профессиональную стряпню.

Этим утром она традиционно спросила у Кей, как Майкл относится к ее мужу Карло. Правда ли ему нравится Карло или так только кажется? Между ним и семьей всегда царило некоторое недопонимание, но за последние годы Карло остепенился и преуспел в профсоюзе; правда, работать ему приходилось много и подолгу. «Карло очень любит Майкла», – всегда добавляла Конни. Впрочем, Майкла любили все, точно так же, как все любили его отца. Сын очень напоминал дона в молодости. Правильно, что бизнес по импорту оливкового масла достался именно ему.

Кей уже обратила внимание, что, упоминая о муже, Конни всегда с трепетом ожидала какие-то слова одобрения. Кей была бы глупа, если б не заметила, насколько Конни боялась, что Майкл не любит Карло. Однажды в разговоре с мужем она обратила внимание, что никто никогда не вспоминает о Санни Корлеоне – по крайней мере, в ее присутствии. Кей как-то попробовала выразить соболезнования дону и его жене, а те грубо ее проигнорировали. Она пыталась разговорить Конни – тоже безрезультатно.

Сандра, вдова Санни, забрала детей и переехала к родителям во Флориду. Семья, конечно, устроила так, чтобы ни она, ни дети ни в чем не нуждались, однако сам Санни никакого наследства не оставил.

Майкл нехотя рассказал, как погиб его старший брат. В тот вечер Карло избил Конни, та позвонила домой, Санни ответил и в слепом гневе поехал разбираться. Естественно, с тех пор Конни и Карло внутренне переживали, что родственники вольно или невольно винят их в том несчастье. Это, конечно, не так. Взять хотя бы то, что супругов Рицци поселили в доме рядом с особняком дона, а Карло повысили и назначили на важную должность в руководстве профсоюза; он остепенился, перестал пить и шляться. Последние два года Семья была довольна его службой и поведением. В случившемся его никто не винил.

– Тогда почему ты не пригласишь их как-нибудь вечером к нам? – спросила Кей. – Бедняжка Конни очень переживает, волнуется, что ты плохо относишься к ее мужу. Успокой ее, пусть выбросит эти глупые тревоги из головы.

– Не могу, – сказал Майкл. – О таких вещах у нас в семье говорить не принято.

– Хочешь, чтобы я передала ей твои слова?

Как ни странно, это вполне логичное предложение заставило его надолго задуматься.

– Не стоит, Кей, – произнес он наконец. – Навряд ли от этого будет польза. Конни все равно продолжит переживать. И никто с этим ничего не сделает.

Кей была поражена. Она подметила, что Майкл держится с сестрой чуть холоднее, чем с остальными, несмотря на ее любовь к нему.

– Ты ведь не винишь ее в смерти брата?

Майкл вздохнул.

– Ну конечно, нет. Она моя сестренка, и я ее очень люблю. Просто мне ее жаль. Да, Карло остепенился, но он ей не подходит. Наверное, дело в этом. В общем, давай забудем про этот разговор.

У Кей не было привычки навязываться, и эту тему она больше не поднимала. А еще она усвоила: давить на Майкла бессмысленно, он только отстранится. Кей знала, что во всем мире лишь ей под силу заставить его сделать что-то против воли; тем не менее, если она станет пользоваться этой привилегией слишком часто, то быстро ее лишится. А за два года совместной жизни любовь Кей к мужу только укрепилась.

Она любила его за справедливость. Майкл был справедлив ко всем вокруг, не допускал произвола даже в мелочах. Кей заметила, что он стал очень могущественным человеком. К нему приходили советоваться, просить об услугах, оказывали всяческое уважение. Но больше всего чувства подогревало нечто другое.

Увидев, с каким лицом Майкл вернулся с Сицилии, вся Семья принялась убеждать его обратиться к хирургу и все исправить. Особенно наседала мать. Как-то за воскресным ужином, когда Корлеоне в полном составе сидели за столом, она даже прикрикнула:

– Ты похож на киношного гангстера! Ради Христа и своей несчастной жены, поправь себе лицо. Заодно в носу перестанет хлюпать, как у ирландца в бутылке.

Сидевший во главе стола дон спросил у Кей:

– Тебя это беспокоит?

Она мотнула головой.

– Он уже самостоятельный, – сказал Вито жене, – и тебя его дела не касаются.

Та немедленно успокоилась. Не то чтобы она боялась мужа, просто затевать с ним спор на глазах у остальных было бы неуважительно.

Из кухни выглянула Конни, любимица дона. Она готовила угощения, и ее лицо раскраснелось от жара.

– Я думаю, операция нужна. До травмы он был самым красивым в семье. Майки, ну же, пообещай, что пойдешь к врачу.

Майкл рассеянно взглянул на сестру и не ответил. Такое ощущение, будто он и правда не слышал ни единого ее слова.

– Заставь его, – сказала Конни, подходя к отцу.

Она нежно положила ладони ему на плечи и стала массировать. Подобная фамильярность дозволялась только ей. Конни заглядывала дону в рот, как маленькая девочка, и со стороны их отношения были очень трогательными.

Дон похлопал ее по руке.

– Мы тут умираем с голоду. Поставь спагетти на стол, а потом болтай.

– Карло, ну хоть ты убеди Майки поправить лицо. Может, тебя он послушает? – обратилась Конни к мужу, как бы намекая, что они с Майклом – самые близкие друзья.

Карло Рицци, чье лицо покрывал приятный, ровный загар, а светлые волосы были аккуратно подстрижены, глотнул домашнего вина.

– Майки никто не указ.

С момента переезда на Лонг-Бич он твердо знал свое место в Семье и держался его.

Что-то во всем этом было не так, и Кей никак не могла понять что. Женским взглядом она видела, что Конни специально пляшет вокруг отца: мило, очень даже искренне, но не от души. Да и ответ Карло был чем-то вроде заверения в верности. Майкл не обращал на это все никакого внимания.

Кей уродство мужа нисколько не смущало, а вот проблемы с носом беспокоили. Если хирурги поправят лицо, то и насморк уйдет. Именно по этой причине она тоже уговаривала Майкла лечь в больницу. И вместе с тем – странное дело! – ей не хотелось, чтобы он менялся. И она была уверена, что дон тоже так думает.

А после рождения первого ребенка Майкл удивил жену вопросом:

– Ты хочешь, чтобы я исправил лицо?

Кей кивнула.

– Ты знаешь, как бывает у детей. Когда сын достаточно подрастет, чтобы понять, что вообще-то лица должны выглядеть по-другому, он начнет дичиться. Честно, меня ничего не смущает, но не хотелось бы, чтобы ребенок это видел.

– Хорошо, – улыбнулся муж. – Тогда пойду и сделаю.

Он дождался, когда ее выпишут из родильного дома, а потом сам лег в больницу. Операция прошла успешно. Искривление скулы стало практически незаметно.

Все родные обрадовались, однако больше всех – Конни. Она каждый день навещала Майкла в палате и всегда приводила с собой Карло. Когда брат вернулся домой, она крепко обняла его, поцеловала и с восхищением произнесла:

– Вот теперь мой братишка снова красавец!

Только дон флегматично пожал плечами и спросил:

– А что изменилось-то?

Кей же испытывала благодарность. Она знала, что Майкл согласился на операцию лишь потому, что она попросила. Во всем мире только Кей могла заставить его пойти наперекор собственной природе.

* * *

В день возвращения Майкла из Вегаса из тупика на Лонг-Бич выехал лимузин. За рулем сидел Рокко Лампоне. Кей всегда ездила в аэропорт встречать мужа после прилета – в основном потому, что без него ей за крепостной стеной было тоскливо и одиноко.

Она увидела, как он сходит с трапа самолета в сопровождении Тома Хейгена и нового подчиненного, Альберто Нери. Последнего Кей недолюбливала: очень уж он своей тихой свирепостью напоминал Луку Брази. Она увидела, как Нери подотстал от Майкла, шагнул в сторону, быстро и проницательно окинул взглядом окружающих. Именно он первым заметил Кей и тронул Майкла за плечо, заставляя его посмотреть в нужном направлении.

Кей подбежала к мужу и обняла его. Он коротко поцеловал ее и отпустил. Втроем с Томом Хейгеном они сели в лимузин, а Альберто Нери исчез. Кей и не заметила, что тот сел в другой автомобиль, где были еще двое, и что они ехали следом за лимузином до самого Лонг-Бич.

Кей никогда не спрашивала у Майкла, как прошла поездка, – ведь даже невинные вопросы приводили к неловкости. Конечно, он всегда отвечал что-то вежливое и ни к чему не обязывающее, однако оба понимали, что это запретная тема, которая к их браку не относится. Обижаться Кей уже перестала. Но когда Майкл сказал, что весь вечер ему придется провести с отцом, обсуждая поездку в Вегас, она все-таки не смогла скрыть свое расстройство.

– Прости, – сказал Майкл. – Завтра вечером обязательно поедем в Нью-Йорк на спектакль и в ресторан, хорошо? – Он погладил жену по животу; она уже была на седьмом месяце. – После рождения ребенка ты опять никуда не сможешь выйти… Кошмар, в тебе больше от итальянки, чем от американки. Двое детей за два года!

– А в тебе больше от янки, чем от итальянца, – съязвила Кей с улыбкой. – Только прилетел домой, и сразу за дела… Освободишься совсем поздно?

– До полуночи управлюсь. Но если устала, ложись спать.

– Я дождусь.

* * *

Этим вечером на встрече в угловом кабинете присутствовали сам дон Корлеоне, Майкл, Том Хейген, Карло Рицци и оба капореджиме, Клеменца и Тессио.

Атмосфера встречи была не такой добродушной, как прежде. С того самого момента, как дон Корлеоне объявил о своем постепенном уходе от дел и передаче бизнеса Майклу, между главными представителями Семьи воцарилось какое-то напряжение. Власть в мафиозных кланах ни в коем случае не была наследственной. На место дона вполне могли претендовать влиятельные капореджиме вроде Клеменцы и Тессио. По крайней мере, им должны были разрешить отделиться и создать собственные Семьи.

К тому же, после того как дон заключил мир с Пятью Семьями, сила Корлеоне пошла на спад. Самыми могущественными в Нью-Йорке теперь, бесспорно, были Барзини. Со своими союзниками Татталья они заняли место, которое раньше принадлежало их противникам, а затем хитростью и коварством продолжили дожимать Корлеоне: вторгались на их территорию и, не встречая отпора, запускали туда своих букмекеров.

Вести об отставке дона очень обрадовали Барзини и Татталья. Майкл, конечно, серьезная фигура, но, чтобы дорасти до дона в знаниях и влиянии, ему нужен еще десяток лет, не меньше. Семья Корлеоне определенно переживала упадок.

Серьезные промахи были налицо. Фредди оказался заурядным трактирщиком и «дамским угодником» – примерно так можно было перевести итальянское выражение, означающее жадного сосунка, не отрывающегося от мамкиной титьки. Короче говоря, это не мужчина. Гибель Санни стала катастрофой. Вот кого боялись, кому не хотели перечить. Конечно, зря он послал на убийство Турка и Маккласки своего младшего брата. Хоть это и было оправдано тактически, в долгосрочной перспективе решение обернулось серьезными проблемами. Из-за этого дону в итоге пришлось встать с больничной койки, а Майкл лишился двух лет ценного опыта и обучения под началом отца. Ну и, конечно, единственной, но самой главной глупостью дона было взять в консильери ирландца. Никакой чужак не сравнится с сицилийцем по части хитрости. Так считали все Семьи, а потому признавали куда больший авторитет за союзом Барзини и Татталья, чем за Корлеоне. По их мнению, Майкл уступал Санни в силе, зато в целом был разумнее, хотя до отца недотягивал. В общем, наследник ни рыба ни мясо, и опасаться его не стоит.

Кроме того, хотя все восхищались политическим умом и смекалкой дона, когда тот заключил мир, его нежелание мстить за убийство Санни стоило Семье большой доли авторитета. Все посчитали, что дипломатичность вызвана слабостью.

Возможно, кто-то из присутствующих тоже так считал. Карло Рицци симпатизировал Майклу, но не боялся его так, как Санни. Клеменца, хоть и признавал за Майклом смелое убийство Турка и капитана полиции, все же считал наследника слишком мягкотелым для роли дона. Толстяк надеялся, что ему позволят создать собственную Семью и собственную империю отдельно от Корлеоне. Однако дон неоднократно подчеркивал, что такого не будет, а Клеменца слишком его уважал, чтобы ослушаться. Если, конечно, положение не станет совсем аховым.

Мнение Тессио о Майкле было получше. Второй капореджиме чувствовал в юноше нечто особенное – внутреннюю мощь, которую тот очень хитро прятал и ревностно оберегал от посторонних взглядов, следуя отцовскому кредо, что друг должен недооценивать твои достоинства, а враг должен переоценивать твои слабости.

Самому дону и Тому Хейгену, конечно же, домыслов по поводу Майкла строить не приходилось. Дон никогда не сложил бы полномочий, не будучи абсолютно убежденным, что сын сумеет вернуть Семье утраченное положение. Хейген последние два года натаскивал Майкла и был поражен, насколько быстро тот схватывает тонкости семейного бизнеса. Воистину сын своего отца.

Клеменцу и Тессио, помимо прочего, раздражало, что Майкл ослабил их реджиме и не стал восстанавливать отряд Санни. По сути, у семьи Корлеоне осталось всего два боевых крыла, численностью сильно уступавших прежним. С точки зрения капореджиме, это было самоубийством, особенно учитывая посягательства Барзини и Татталья на их вотчины. Они надеялись, что дон объявил совещание в том числе и затем, чтобы исправить эти ошибки.

Первым делом Майкл рассказал о своей поездке в Вегас и решении Мо Грина не продавать долю.

– Ничего, мы сделаем ему предложение, от которого он не сможет отказаться, – подытожил он. – Как вы уже знаете, семья Корлеоне планирует переместиться на Запад. В Лас-Вегасе у нас будет четыре отеля с казино. Но не сразу – нам нужно время, чтобы все здесь уладить. – Он обратился к Клеменце: – Пит, я очень прошу тебя и Тессио этот год просто делать, что я говорю, не переча и не задавая вопросов. Потом вы оба сможете отделиться от Корлеоне и возглавить собственные Семьи. Безусловно, мы останемся друзьями – предположить иное хотя бы на минуту было бы оскорблением вас и вашего уважения к моему отцу. Но до тех пор, прошу, просто делайте, что я велю, и ни о чем не переживайте. Сейчас ведутся переговоры по решению проблем, которые наверняка кажутся вам нерешаемыми. Наберитесь терпения.

– Если Мо Грин хотел поговорить с твоим отцом, – подал голос Тессио, – почему бы так и не сделать? Дон может убедить кого угодно. Не было еще человека, который устоял бы перед его рассудительностью.

Ответил ему лично дон Корлеоне:

– Я отошел от дел. Если я вмешаюсь, Майкл утратит авторитет. Да и не хочу я общаться с этим человеком.

Тессио вспомнил рассказы о том, что Мо Грин на людях поколотил Фредди. Поняв, к чему все идет, капореджиме откинулся на спинку кресла. Мо Грин – труп. Корлеоне могли бы с ним договориться, но просто-напросто не станут.

– Выходит, семья Корлеоне полностью прекращает деятельность в Нью-Йорке? – уточнил Карло Рицци.

– Да, – Майкл кивнул. – Фирму «Дженко Пура» мы продадим, остальное перейдет к Тессио и Клеменце. Однако ты, Карло, о себе не беспокойся. Ты вырос в Неваде, знаешь места, знаешь людей. Когда мы туда переедем, я рассчитываю сделать тебя своей правой рукой.

Карло приосанился, от благодарности его даже бросило в жар. Вот тот звездный час, когда он попадет в высшие сферы!

– Том Хейген больше не консильери, – продолжал Майкл. – Он станет нашим юристом в Вегасе. Примерно через два месяца переедет туда насовсем вместе с семьей. И начиная с этой минуты ни за какие вопросы он больше не отвечает. Точка. Можете к нему не обращаться. Я так решил. А если мне понадобится совет, где найти советчика лучше, чем отец?

Все засмеялись шутке, но смысл уловили. Том Хейген вышел из игры. Никакой власти у него больше нет. Каждый из присутствующих краем глаза посмотрел на бывшего консильери, сидевшего с каменным лицом.

– Выходит, через год мы сами по себе? – пыхтя, спросил толстяк Клеменца.

– Может, раньше, – обтекаемо ответил Майкл. – Конечно, вас никто не неволит, вы не обязаны расставаться с Семьей. Но поскольку почти все наши силы будут на Западе, вам, возможно, лучше остаться в свободном плавании.

– В таком случае разреши набрать новых людей в наши реджиме, – спокойно произнес Тессио. – Скоты Барзини понемногу отжимают мою территорию. Думаю, было бы мудро преподать им урок вежливости.

– Нет. Нельзя, – отрезал Майкл. – Сидите смирно, ничего не предпринимайте. Все обсудим. До переезда все будет улажено.

Однако утихомирить Тессио было не так-то просто. Рискуя навлечь на себя недовольство Майкла, он обратился напрямую к дону:

– Прошу прощения, крестный отец. Пусть годы нашей дружбы извинят мою дерзость, но я считаю, что к вопросу Невады вы и ваш сын подходите неправильно. Как надеяться на успех, если за нами нет никакой силы? Одно без другого невозможно. И когда вас не будет, мы ничего не сможем противопоставить Барзини и Татталья. Нам с Питом не выстоять, рано или поздно кто-то из них нас прижмет. И Барзини, скажу честно, мне не нравится. Я считаю, что семья Корлеоне должна уходить на волне силы, а не слабости. Нам нужно увеличить свои реджиме и отбить утраченные территории, хотя бы Статен-Айленд.

– Я заключил мир, не забывай, – дон покачал головой. – Я не могу нарушить слово.

– Всем известно, что с тех пор Барзини неоднократно нас провоцировали, – не унимался Тессио. – И к тому же глава семьи Корлеоне теперь Майкл. Что мешает ему поступать так, как он считает нужным? Ваше слово для него не то чтобы закон.

– Вопросы решаются, и все ваши сомнения скоро будут развеяны, – резко перебил его Майкл, включая начальственный тон. – Если моего слова недостаточно, дон подтвердит.

Но Тессио уже и так понял, что зарвался. Посмей он поставить под сомнение решения дона, Майкл стал бы его врагом. Поэтому он просто развел руками.

– Я говорил не за себя – ради блага Семьи. О себе я сам позабочусь.

– Тессио, – Майкл миролюбиво улыбнулся, – я в ваших талантах никогда не сомневался. Просто доверьтесь мне. Конечно, в этих делах до вас с Питом мне далеко, но меня наставляет отец. Все сложится хорошо, я не оплошаю.

Совещание закончилось. Самым главным итогом было то, что Клеменца и Тессио уже сейчас могут создать собственные Семьи на основе своих реджиме. Тессио достанутся притоны и портовая часть Бруклина, Клеменце – игорные заведения на Манхэттене и связи Семьи на ипподромах Лонг-Айленда.

Капореджиме встреча удовлетворила не вполне, и они пребывали в легком замешательстве. Карло Рицци задержался в надежде, что именно сейчас его окончательно примут в Семью, однако быстро понял, что у Майкла другие планы, и оставил его с доном и Томом Хейгеном одних. Альберто Нери проводил Рицци до крыльца и задержался в дверях. Идя через освещенный двор, Карло чувствовал на себе его пристальный взгляд.

Трое мужчин, оставшихся в кабинете, расслабились, как могут только люди, много лет прожившие единой семьей под одной крышей. Майкл налил дону ликера, Тому Хейгену – скотча и сам тоже выпил, хотя делал это редко.

– Майки, почему ты выводишь меня из игры? – первым спросил Том.

Майкл сделал удивленное лицо.

– Ты будешь моим главным представителем в Вегасе. Семья целиком выходит в рамки закона, а ты – человек от закона. Что может быть важнее?

Хейген печально улыбнулся.

– Я не об этом. Я о Рокко Лампоне, который собирает тайную бригаду у меня за спиной. О том, что с Нери ты договариваешься лично, а не через меня или капореджиме. Впрочем, допускаю, Лампоне работает по твоему приказу.

– Как ты узнал о бригаде Лампоне? – тихо спросил Майкл.

– Не бойся, никакой утечки, – Хейген махнул рукой. – Никто больше не знает. Но я со своего места вижу, что происходит. Ты дал Лампоне самостоятельный заработок и свободу действий. Тем не менее все, кого он берет на баланс, должны проходить через меня. И я заметил, что его люди слишком хороши для заявленных должностей и получают немного больше положенного. Кстати, ты правильно сделал, что выбрал Лампоне. Он работает безупречно.

– Значит, не настолько безупречно, раз ты заметил, – поморщился Майкл. – И вообще, выбирал не я, а дон.

– Допустим. И все же почему я вне игры?

Майкл посмотрел ему прямо в глаза и сказал без обиняков:

– Том, ты не военный консильери. Переезд будет жестким, и нас, возможно, ждет драка. На всякий случай я хочу вывести тебя из-под обстрела.

К лицу Хейгена прилила кровь. Скажи ему то же самое дон, он принял бы это смиренно. Но откуда у малыша Майки столько наглости для таких скоропалительных решений?

– Понятно. Однако я согласен с Тессио: вы поступаете неправильно. Нельзя уходить с позиции слабости. Барзини как волк; если он начнет драть нас на части, никакая Семья на помощь не придет.

– Том, – произнес наконец дон, – это не прихоть Майкла, такова была моя рекомендация. Потребуется делать такое, к чему я не хочу быть причастным. Я никогда не считал тебя плохим консильери. Вот Санни был плохим доном, царствие ему небесное. Хотя он был очень правильным и благородным, для того чтобы возглавить Семью, когда со мной произошло то недоразумение, не подходил. И кто бы подумал, что Фредо станет таким юбочником… Так что не держи зла. Тебе и Майклу я полностью доверяю, но по причинам, которых я раскрывать не буду, ты не должен участвовать в том, что произойдет. Кстати, я предупреждал Майкла, что тайное реджиме Лампоне мимо тебя не проскользнет. Видишь, я не ошибся.

– Правда, я искренне полагал, что ты не заметишь, – засмеялся сын.

Хейген понял, что его просто стараются умаслить.

– Может, я все же на что-то сгожусь?

– Нет, Том, – Майкл решительно мотнул головой. – Иди, ты свободен.

Том допил скотч и напоследок сказал Майклу с легким укором:

– Ты почти так же хорош, как отец, но тебе нужно еще кое-чему научиться.

– Чему? – вежливо спросил Майкл.

– Как говорить «нет».

– Ты прав, – младший Корлеоне серьезно кивнул. – Я это запомню.

Хейген вышел, а сын шутливо сказал отцу:

– Итак, всему ты меня научил. Расскажи теперь, как говорить людям «нет» так, чтобы они не обижались.

Дон переместился за свой большой стол.

– Нельзя говорить «нет» тем, кого любишь. Разве что очень редко. Вот и весь секрет. И в любом случае твое «нет» должно звучать как «да». Или нужно сделать так, чтобы сказали «нет» они, а не ты. Овладение этим искусством требует много времени и усилий. Впрочем, я старик, а вы молодые и современные. Не слушай меня.

– Ну да, ну да… – Майкл засмеялся. – Ты ведь согласен, что Тома нужно было вывести из игры?

– Да, нельзя его впутывать.

– Думаю, сейчас я должен сказать тебе, что не просто мщу за Аполлонию и Санни. Я делаю то, что нужно сделать. Тессио и Том правы насчет Барзини.

Дон Корлеоне кивнул.

– Месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным. Я бы не заключил мир, если б не знал, что иначе ты никогда не вернешься домой. И все же я удивлен, что Барзини устроил-таки последнее покушение. Возможно, приказ отдали еще до переговоров и отменить его было нельзя… Ты точно уверен, что они не хотели убрать дона Томмазино?

– Так должно было выглядеть. Придумано безупречно, даже ты ничего не заподозрил бы. Вот только я уцелел. Я видел, как Фабриццио выходит за ворота и убегает. И, конечно, вернувшись, я все выяснил.

– Так этого пастуха нашли?

– Я нашел, год назад. У него пиццерия в Баффало. Новое имя, поддельный паспорт и документы. Пастух Фабриццио хорошо устроился.

– Значит, дальше выжидать нет смысла, – дон кивнул. – Когда планируешь приступить?

– Сначала пускай Кей родит. Мало ли, что-то пойдет не так… И Тому нужно время обустроиться в Вегасе, чтобы он точно не был ни в чем замешан… Думаю, где-то через год.

– Ты готов ко всему? – спросил дон, не глядя в сторону Майкла.

– Да. Ты здесь ни при чем. Вся ответственность на мне. Я отказываю тебе даже в праве вето. Попробуешь мне что-то запретить – я покину Семью и сделаю все сам. Ты ни за что не отвечаешь.

Дон очень долго молчал, потом наконец вздохнул.

– Что ж, решено. Может, поэтому я отошел от дел и передал бразды тебе… Я свой долг выполнил, на большее меня не хватит. Есть вещи, которые не под силу даже лучшим из нас. Да будет так.

* * *

Кей Адамс Корлеоне вскоре разрешилась вторым ребенком – тоже мальчиком. Роды прошли хорошо, без каких-либо осложнений. На Лонг-Бич ее встречали как наследную принцессу. Конни Корлеоне преподнесла ребенку шелковый конверт ручной работы из Италии, жутко изысканный и дорогой.

– Карло раздобыл, – похвасталась она Кей. – Он объездил все магазины Нью-Йорка в поисках чего-то особенного, а я так ничего и не нашла.

Молодая мать благодарно улыбнулась, сразу поняв, что эта сказочка предназначалась для Майкла. Кей уже почти превратилась в сицилийку.

Спустя какое-то время от кровоизлияния в мозг умер Нино Валенти. Сообщение о его смерти попало на передовицы всех бульварных газет, потому что за несколько недель до этого на экраны вышел фильм Джонни Фонтейна с участием Нино и собрал большую кассу, сделав Валенти суперзвездой. Газетчики сообщали, что организацией похорон занимается лично Фонтейн, что церемония пройдет в закрытом кругу, только для родных и близких друзей. В одной сенсационной статье даже было написано, что Джонни винит себя в смерти друга и в том, что не настоял на его госпитализации, однако журналист обставил все так, словно это обычные терзания чувствительного, но в целом не причастного к трагедии человека. В конце концов, Джонни Фонтейн сделал из своего друга детства звезду, чего еще можно от него ждать?

Из всей семьи Корлеоне на похоронах в Калифорнии присутствовал только Фредди. Его сопровождали Люси и Джулз Сигал. Дон хотел полететь, но сердечный приступ приковал его к постели на целый месяц. Пришлось ограничиться большим венком. Также в качестве официального представителя Семьи на запад отправили Альберто Нери.

Через два дня после похорон произошло убийство: Мо Грина застрелили в доме его голливудской любовницы-актрисы. Аль объявился в Нью-Йорке лишь месяц спустя. Все это время он отдыхал на Карибах и вернулся к исполнению своих обязанностей загорелым до черноты. Майкл Корлеоне приветствовал его улыбкой и краткими поздравлениями, а также сообщил, что отныне Нери будет получать дополнительное «жалованье» из доходов ист-сайдских букмекерских контор, считавшихся особенно прибыльными. Нери был доволен и убежден, что попал в мир, где человек, достойно исполняющий свой долг, получает достойное вознаграждение.

Книга восьмая

Глава 29

План был безупречен, его надежность – гарантирована. Майкл Корлеоне исключил все возможные случайности. Он был терпелив и рассчитывал посвятить подготовке целый год. Увы, судьба-злодейка лишила его этого года, причем самым неожиданным образом. И подвел Майкла Корлеоне не кто иной, как сам крестный отец, великий дон Вито.

Одним солнечным воскресным утром, пока женщины были в церкви, Вито Корлеоне в мешковатых серых штанах, линялой голубой рубашке и потрепанной грязно-коричневой шляпе с выгоревшей на солнце шелковой лентой возился в огороде. За последние несколько лет дон значительно прибавил в весе, а потому взялся ухаживать за томатами, чтобы устроить себе моцион. Все, впрочем, знали, что это не так. На самом деле дон просто любил возиться в огороде, любил смотреть на него рано поутру. Он словно вновь перенесся в свое сицилийское детство шестидесятилетней давности, только без ужасных воспоминаний и горестной утраты отца.

На фасоли распускались белые цветочки, по краям участка росли крепкие стебли зеленого лука. В нижней части огорода стояла наготове бочка с краниками, наполненная жидким коровьим навозом – лучшим видом удобрения. Также там располагались деревянные шпалеры, которые дон сколотил собственноручно и перевязал толстыми белыми нитками. По шпалерам ползли стебли томатов.

Дон спешил полить огород. Нужно успеть, пока солнце не поднялось высоко и не начало палить, преломляясь через струю воды из лейки и прожигая листья салата, как бумагу. Солнце важнее воды, хотя и вода важна, и неразборчиво смешивать их опасно.

Дон шел по огороду, высматривая муравьев. Если есть муравьи, значит, есть и тля, на которую муравьи охотятся, а стало быть, растения нужно обрабатывать.

Он успел полить как раз вовремя. Солнце начинало припекать, и дон подумал: «Осторожность и благоразумие». Но все равно оставалось еще несколько растений, которые нужно было подоткнуть палочками, и он вернулся к работе. Вот закончит последнюю грядку, и можно домой…

Вдруг дон почувствовал, будто солнце опустилось ему прямо на темечко. В воздухе заплясали золотые пылинки. Старший сын Майкла, весь в слепящем ореоле, побежал через сад к осевшему на колени деду. Дон – стреляный воробей, его не обманешь: за светом скрывается готовая к нападению смерть. Он взмахом руки отогнал внука, и как раз вовремя. В грудь будто с размаху ударили кувалдой, и дон, задыхаясь, повалился на землю.

Мальчик побежал прочь звать папу. Майкл Корлеоне с несколькими охранниками, дежурившими у ворот, помчался в сад. Вито лежал ничком, сжимая в кулаках горсти земли. Его подняли и перенесли в тень каменной веранды. Майкл присел рядом, держа отца за руку, а остальные вызывали «скорую» и личного врача.

С превеликим усилием дон открыл глаза, чтобы в последний раз увидеть сына. От обширного инфаркта его обычно румяное лицо почти посинело. Он чувствовал запах сада, золотое свечение слепило глаза.

– Жизнь так прекрасна… – прошептал Вито Корлеоне.

Ему повезло: он не видел слез женщин, так как умер еще до их возвращения из церкви, приезда «скорой» и даже прихода врача. Умер в окружении мужчин, держа за руку своего самого любимого сына.

Похороны прошли с королевским размахом. Присутствовали доны и капореджиме Пяти Семей, а также семей Тессио и Клеменцы. Джонни Фонтейн, несмотря на попытки Майкла его отговорить, тоже явился – и сразу же попал в заголовки желтой прессы. В одном интервью он назвал Вито Корлеоне своим крестным отцом и лучшим человеком на свете, которого он когда-либо встречал; для него честь отдать ему последние почести, и плевать, кто что об этом подумает.

Прощание состоялось в особняке на Лонг-Бич по старинным традициям. Америго Бонасера отдал все долги Семье, проделав свою лучшую работу и подготовив друга и крестного отца к прощанию с той же любовью, как мать готовит дочь на выданье. Все отмечали, что даже смерть не смогла стереть с лица великого дона благородство и достоинство. Подобные слова наполняли Америго Бонасеру гордостью и необычным ощущением власти. Ему одному было ведомо, насколько жестоко смерть обошлась с внешностью дона.

Пришли все старые друзья и вассалы. Были Нацорине с женой, его дочь с мужем и детьми. Люси Манчини и Фредди, прилетевшие из Лас-Вегаса. Том Хейген с семьей. Доны Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, Бостона и Кливленда. Гроб несли Рокко Лампоне, Альберто Нери, Клеменца, Тессио и, конечно же, сыновья дона. Все дома в тупике на Лонг-Бич были заставлены венками.

За воротами собралась толпа газетчиков и фотографов, а также грузовичок без опознавательных знаков – в нем сидели фэбээровцы и записывали эпохальное событие на кинокамеру. Некоторые репортеры, попытавшиеся проникнуть на сами похороны, обнаружили, что по периметру стоят вооруженные охранники, проверяют документы и требуют приглашения. Так что никого из папарацци внутрь не пропустили, хотя обращались с ними очень вежливо и даже вынесли им закуски. Репортеры пробовали заговаривать с выходящими, но получали в ответ лишь молчаливые каменные взгляды.

Майкл Корлеоне почти весь день провел в угловой библиотеке с Кей, Томом Хейгеном и Фредди. К нему по очереди приводили людей, выражавших соболезнования. Майкл принимал их с почетом и уважением, и некоторые обращались к нему «крестный отец» или «дон Майкл». Только Кей замечала, как муж кривит губы.

Потом к семейному кругу присоединились Клеменца с Тессио, и Майкл лично разлил им напитки. Немного поболтали о делах. Майкл сообщил, что вся недвижимость, принадлежащая Корлеоне, и все дома будут проданы строительной фирме, причем с баснословной прибылью, что еще раз доказывало дальновидность великого дона.

Империя окончательно перемещалась на Запад. Семья Корлеоне полностью прекратит свою деятельность в Нью-Йорке. Все знали, что это давно решено; оставалось лишь дождаться ухода дона на покой или его смерти.

Кто-то отметил, что в последний раз столько народу в этом доме видели почти десять лет назад, в день свадьбы Констанции Корлеоне и Карло Рицци. Майкл подошел к окну, выходящему в сад. В тот день он сидел там с Кей и даже не думал, что его судьба повернется столь непостижимым образом. Последними словами дона были «Жизнь так прекрасна». Майкл не мог припомнить, чтобы отец хоть раз говорил о смерти. Он как будто слишком уважал ее и не смел произносить это слово всуе.

Осталось поехать на кладбище и похоронить великого дона. Майкл взял Кей под руку и вышел в сад, чтобы присоединиться к траурной процессии. За ним шли капореджиме со своими бойцами, потом обычные люди, к которым крестный отец успел проявить участие: пекарь Нацорине, вдова Коломбо с сыновьями и бессчетное множество других жителей его мира, которым он правил твердо и справедливо. Даже кое-кто из бывших врагов пришел оказать последние почести.

Майкл смотрел на всех с натянуто-вежливой улыбкой. Это его не впечатляло. «Впрочем, – подумал он, – если при смерти я смогу сказать “жизнь так прекрасна”, то все остальное не важно. Если я настолько верю в себя, то ничто больше не имеет значения». Он пойдет по стопам отца, будет заботиться о своих детях, родных, окружающих. Но его дети вырастут в другом мире. Они станут врачами, артистами, учеными. Губернаторами. Президентами. Кем захотят. Он сделает все, чтобы они влились в общечеловеческую семью, однако, как суровый и мудрый отец, будет очень пристально за ней следить.

* * *

На следующее после похорон утро все высокопоставленные лица семьи Корлеоне собрались на Лонг-Бич. Незадолго до полудня их пригласили в опустевший особняк дона, где ждал Майкл.

Собравшиеся не без труда разместились в угловом кабинете. Среди них были оба капореджиме, Клеменца с Тессио; рассудительно-профессиональный Рокко Лампоне; очень тихий и знающий свое место Карло Рицци; Том Хейген, ввиду кризиса забывший, что исполняет исключительно юридические функции; и Альберто Нери, который старался держаться вплотную к Майклу, прикуривая новому дону сигареты, смешивая ему напитки и демонстрируя непоколебимую верность, невзирая на постигшую Семью катастрофу.

Смерть дона стала сокрушительным ударом. Без него они лишались половины влияния и почти всех рычагов давления, чтобы противостоять союзу Барзини и Татталья. Все в кабинете это знали, а потому ждали, что скажет Майкл. В их глазах он еще не заслужил права называться новым доном. Будь крестный отец жив, сын мог бы получить бразды правления официально. Теперь его роль наследника была уже не столь очевидной.

Майкл подождал, пока Нери разнесет напитки.

– Я просто хочу сказать всем, что понимаю ваши чувства, – веско произнес он. – Я знаю, вы уважали моего отца, но теперь возникает вопрос, как быть с вами и вашими семьями. Кто-то наверняка задумался, не повлияет ли произошедшее на наши планы и на мои обещания. Скажу сразу: не повлияет. Все будет идти как оговаривалось.

Клеменца вздохнул и опустил свою патлатую бычью голову. Когда-то черные волосы серебрила седина, а черты лица, скрытые под складками жира, казались неприятными.

– Теперь Барзини и Татталья возьмутся за нас всерьез. Майки, тебе придется отбиваться – или договариваться с ними.

Все заметили, что Клеменца обращается к Майклу на «ты», и уж тем более не зовет его «доном».

– Посмотрим, что будет. Пусть сначала в открытую нарушат мир.

– Уже, Майк, – тихо произнес Тессио. – Сегодня утром в Бруклине начали работу две их букмекерские конторы. Мне сообщил капитан полиции, который отвечает за прикрытие подпольного бизнеса на этом участке. Через месяц мне негде будет повесить шляпу.

Майкл задумчиво посмотрел на капореджиме.

– Вы что-нибудь с этим сделали?

Тессио мотнул узкой головой.

– Нет, не хотел создавать лишних неприятностей.

– И правильно. Примерно то же хочу сказать всем: наберитесь терпения, не реагируйте на провокации. Дайте мне несколько недель, чтобы привести дела в порядок, посмотреть, куда дует ветер. А потом я устрою так, что все останутся в выигрыше. Мы еще проведем совещание, где примем окончательные решения.

Альберто Нери начал выпроваживать посетителей. Все удивились, что аудиенция прошла так быстро.

– Том, – резко окликнул Майкл, – задержись на пару минут.

Хейген подошел к окну, выходившему во двор. Он подождал, пока капореджиме, Карло Рицци и Рокко Лампоне в сопровождении Нери не выйдут за ворота, а потом, обернувшись к Майклу, спросил:

– Все политические связи переведены на тебя?

Майкл расстроенно покачал головой:

– Не все. Не хватило четырех месяцев. Мы с доном как раз работали над этим. Но судьи у меня – мы с них начали, – а также самые важные люди в Конгрессе. Нью-йоркские представители крупных партий трудностей, конечно же, не вызвали. Семья Корлеоне гораздо могущественнее, чем все думают, хотя я надеялся сделать ее непобедимой. – Он улыбнулся Хейгену. – Впрочем, ты уже наверняка сам обо всем догадался.

Том кивнул.

– Да. Только одного не пойму – почему ты меня отстранил. Но я вообразил себя сицилийцем – и в итоге понял и это.

Майкл засмеялся.

– Старик так и думал. Однако такой роскоши я себе больше позволить не могу. Ты нужен мне здесь, хотя бы на ближайшие несколько недель. Позвони в Вегас, объясни все жене. Скажи, что задержишься.

– С какой стороны они к тебе подойдут? – задумчиво спросил Хейген.

Майкл вздохнул.

– Дон мне все объяснил. Барзини выберет кого-то из моего близкого окружения, на кого, по его мнению, я не подумаю.

– Вроде меня, например? – Хейген улыбнулся.

– Ты ирландец, – Майкл улыбнулся в ответ. – На тебя они полагаться на станут.

– Я наполовину немец, наполовину американец.

– Для них все одно – ирландец. Нери тоже им не подходит – он бывший коп. К тому же вы оба очень близки ко мне, а это большой риск. Рокко Лампоне, наоборот, далек. Нет, выбор у них между Клеменцей, Тессио и Карло Рицци.

– Ставлю на Карло, – тихо сказал Хейген.

– Посмотрим. Долго они выжидать не будут.

И правда, уже на следующее утро, во время завтрака, раздался звонок. Майкл пошел ответить в библиотеку.

– Всё, встреча с Барзини назначена через неделю, – сказал он Тому, вернувшись на кухню, и засмеялся. – Будем договариваться о «новом мире» после смерти дона.

– И кто тебе позвонил? – спросил Хейген.

Оба знали, что тот, кто будет договариваться о встрече, – предатель.

– Тессио, – Майкл разочарованно усмехнулся.

Заканчивали завтрак в молчании.

– Я готов был биться об заклад, что это Карло или Клеменца, – произнес наконец Хейген за кофе. – На Тессио ни за что не подумал бы. Он ведь лучше всех.

– Скорее, расчетливее. Просто этот ход показался ему самым умным. Он либо выдает меня Барзини и получает все, что принадлежало семье Корлеоне, либо остается со мной, и его уничтожают. Он считает, что я не смогу победить.

Хейген помолчал, а потом нехотя спросил:

– А ты сможешь?

Майкл пожал плечами.

– Шансы так себе, но политический вес и власть стоят десяти боевых бригад. Мой отец единственный это понимал. Почти все его связи у меня в руках, и никто об этом еще не знает. – Он ободряюще улыбнулся. – Они назовут меня доном… Но черт, как же обидно за Тессио!

– Ты согласился на встречу?

– Да, через неделю. В Бруклине, на территории Тессио, где я буду «в безопасности». – Майкл снова засмеялся.

– До тех пор будь осторожен.

Впервые в жизни Майкл смерил Хейгена холодным взглядом.

– Это я и без консильери знаю.

* * *

В течение недели, предшествовавшей переговорам между Корлеоне и Барзини, Майкл продемонстрировал Хейгену всю свою осторожность. Он не покидал пределов Лонг-Бич и принимал посетителей только в присутствии Нери. Случилось лишь одно неприятное осложнение: старший сын Конни и Карло должен был пройти конфирмацию в церкви, и Кей попросила Майкла быть крестным. Майкл отказался.

– Я редко тебя о чем-то прошу, но, пожалуйста, ради меня… Конни так этого хочет… И Карло тоже. Для них это очень важно. Пожалуйста.

Она видела, что ее настойчивость злит мужа, и уже готовилась услышать отказ, однако Майкл, к ее удивлению, кивнул.

– Хорошо. Но я не могу выезжать за пределы нашего двора. Пусть организуют приезд священника и обряд здесь. Я заплачу, сколько потребуется. Если церковь встанет в позу, скажите Хейгену, он разберется.

И вот накануне встречи с Барзини Майкл Корлеоне стал крестным отцом сыну Карло и Конни Рицци. Он подарил мальчику очень дорогие часы и золотое кольцо. В доме Карло устроили небольшой праздник, куда пригласили обоих капореджиме, Хейгена, Лампоне и всех, кто жил по соседству, включая, конечно же, вдову дона. Конни так переполняли эмоции, что она весь вечер обнимала брата и его жену. Даже Карло Рицци расчувствовался, постоянно тряс руку Майкла, по поводу и без называя его крестным отцом – в духе старой родины. Да и сам Майкл никогда не был таким веселым и открытым.

– Думаю, теперь Карло с Майки подружатся по-настоящему, – шепнула Конни на ухо Кей. – Подобные события очень сближают.

Кей сжала золовке локоть.

– Я очень этому рада.

Глава 30

У себя в квартире в Бронксе Альберто Нери тщательно чистил свою старую форму из шерстяного гаруса. Значок он отстегнул и положил на стол, чтобы потом отполировать. Табельная кобура с пистолетом висела на стуле. Как ни странно, полузабытое занятие приносило удовольствие. Чуть ли не впервые с того момента, как почти два года назад от Альберто ушла жена, он чувствовал себя счастливым.

Он женился на Рите, когда она оканчивала школу, а он только-только поступил на службу в полицию. Невеста была скромная, темноволосая, а строгие итальянские родители заставляли ее приходить домой не позднее десяти вечера. Нери был влюблен по уши; он обожал ее за невинность, воспитание и смуглую красоту.

Поначалу Рита Нери восхищалась мужем – его невероятной силой, которая наводила ужас на окружающих, а также твердым пониманием, что правильно, а что нет. Альберто редко бывал тактичен. Не согласный с настроем собеседников или чьим-то мнением, он либо молчал, либо резко возражал. Вежливые споры – это не про него. Характер у него был подлинно сицилийский, и в гневе Аль бывал страшен, однако на жену никогда не срывался.

Всего за пять лет Нери стал одним из самых грозных полицейских во всем Нью-Йорке. Причем одним из самых честных. Правда, к исполнению обязанностей подходил по-своему. Он терпеть не мог отморозков, и если видел кучку малолетних хулиганов, пристающих по вечерам к прохожим, то разбирался с ними быстро и радикально. Он всегда решал проблемы силой, истинную величину которой не вполне осознавал.

Как-то вечером на Сентрал-Парк-Уэст Аль выскочил из патрульной машины и сгреб в охапку сразу шестерых отморозков в черных шелковых пиджаках. Напарник остался на водительском кресле, чтобы не мешать Нери. Эта шестерка, всем лет по семнадцать, тормозила прохожих и молодецки-угрожающим тоном спрашивала «Закурить не найдется?» – но дальше слов не заходила. Еще они свистели девушкам и делали в их сторону похабные жесты более французского, нежели американского толка.

Нери выстроил всех шестерых у каменной стены, отделявшей Центральный парк от Восьмой авеню. Смеркалось, но у Нери было при себе излюбленное орудие: большой и тяжелый фонарь. Револьвер он никогда не доставал – незачем. Хватало гневного выражения лица, которое в сочетании с формой и значком вызывало такой ужас, что обычные отморозки даже пикнуть не смели. Действовало на всех без исключения.

– Как звать? – спросил Нери у первого парня и услышал в ответ какое-то ирландское имя. – Вали отсюда. Еще раз сегодня увижу – распну.

Он дернул фонариком, и юноша поспешно удалился. Со следующими двумя история повторилась; Нери отпустил и их. А вот у четвертого имя оказалось итальянское. Он даже повернулся к Альберто – мол, земляк земляка не обидит (а внешность у полицейского была типичная).

– Итальянец? – ровным голосом спросил Нери, взглянув на парня.

Тот самоуверенно ухмыльнулся, и Нери с размаху ударил его по лбу фонариком. Парень рухнул на колени; лицо заливала кровь из рассеченной раны, но кость осталась цела.

– Ты засранец, позор рода итальянского! – рявкнул полицейский. – Ты своим поведением порочишь всех нас! Поднимайся. – Он пнул парня в бок, не сильно, но ощутимо. – Еще раз увижу в этом пиджаке, врачи по частям тебя собирать будут. Ступай домой и не высовывайся. Будь я твоим отцом, тебе бы несдобровать.

С остальными двумя Нери даже возиться не стал – просто пинками отправил их прочь, велев больше не попадаться ему на глаза.

Обычно все проходило быстро, и зеваки, которые могли бы возмутиться поведением Нери, просто не успевали собраться. Альберто прыгал в патрульную машину, и напарник давал ходу. Конечно, порой попадались совсем отбитые, которые сопротивлялись и даже хватались за нож. Участь их была незавидной. Нери стремительно и жестоко избивал недоумков до полусмерти, а потом запихивал в машину. Тех затем обвиняли в нападении на полицейского; впрочем, с арестами приходилось повременить, пока нападавших не выпишут из больницы.

Видимо, чересчур прямолинейный молодой человек чем-то не угодил участковому сержанту, и спустя какое-то время Нери перевели в окрестности штаб-квартиры Организации Объединенных Наций. Дипломаты вовсю пользовались своей неприкосновенностью и парковали лимузины где попало, не обращая внимания на знаки. Нери пожаловался начальству, но ему велели не мутить воду. Однако как-то ночью неправильно припаркованные автомобили перекрыли собой целую улицу. Было за полночь, и Нери, достав свой огромный фонарь, принялся крушить лобовые стекла представительских авто. Даже самым высокопоставленным дипломатам пришлось бы ждать замены несколько дней. На полицейский участок обрушился шквал негодующих требований пресечь подобный вандализм. Через неделю до кого-то дошло, что произошло на самом деле, и Альберто Нери сослали в Гарлем.

Одним воскресным днем вскоре после перевода Нери взял Риту и поехал в Бруклин навестить свою вдовую сестру. Как и положено сицилийцу, Альберто ревностно оберегал родственницу и минимум раз в несколько месяцев приезжал к ней проверить, всё ли в порядке. Сестра была намного старше его, а ее сыну Томми уже исполнилось двадцать. Без мужского влияния он совсем отбился от рук, стал водиться с дурными компаниями, влезал в драки. Нери как-то пришлось воспользоваться знакомствами в полиции, чтобы отмазать племянника от обвинений в краже. Он даже не стал ругаться, а просто предупредил: «Томми, еще раз доведешь мою сестру до слез, и я лично вправлю тебе мозги» – не угроза, а так, дружеское напоминание. И пускай Томми был самым лихим парнем в лихом районе, дяди Аля он боялся до чертиков.

Накануне Томми вернулся домой поздно и все еще спал. Мать пошла разбудить его – мол, оденься и спускайся обедать, дядя с тетей зашли в гости.

– Да ну вас всех на хрен, я спать хочу, – грубо буркнул парень из-за двери.

Мать прошла на кухню и виновато улыбнулась.

Сели обедать. Нери спросил у сестры, не доставляет ли Томми ей хлопот. Та мотнула головой.

Нери с женой уже собрались уходить, когда племянник наконец поднялся. Пробубнив что-то нечленораздельное вместо приветствия, он прошел на кухню и оттуда заорал:

– Эй, мам, приготовишь мне чего-нибудь?

По тону это явно была не просьба, а требование избалованного ребенка.

– Вот встал бы к обеду и поел! – крикнула в ответ сестра. – Я не собираюсь готовить снова!

Подобные неприятные сцены были обычным делом, но Томми спросонья был не в меру раздражителен.

– Ну и хер с тобой! Пойду поем на улице.

Зря он это сказал. Дядя Аль набросился на племянника, будто кот на мышь. Его завели не конкретные слова Томми, а то, что он, очевидно, говорил с матерью в таком тоне каждый день. При Альберто он старался сдерживаться, а в это воскресенье отчего-то забыл про осторожность. Что ж, сам виноват.

На глазах у двух перепуганных женщин Аль безжалостно и методично избил племянника. Поначалу парень пытался защищаться, потом сдался и стал молить о пощаде. Нери расквасил ему лицо в кровь, затем схватил за волосы и ударил головой о стену. После врезал в живот, уложил на пол и пару раз ткнул носом в ковер. Наконец, велев женщинам подождать дома, выволок Томми на улицу к своей машине. Там он прочитал племяннику душеспасительную лекцию:

– Если еще раз услышу от сестры, что ты говоришь с ней в таком тоне, эта порка покажется тебе воздушным поцелуем красотки. Чтоб взялся за ум, а то я за себя не отвечаю! Теперь иди и скажи моей жене, что я жду ее в машине.

А два месяца спустя, вернувшись с позднего патруля, Альберто Нери обнаружил, что жена от него ушла: собрала вещи и уехала к родителям. Тесть сказал, что Рита боится мужа и не может больше жить с ним под одной крышей из-за его взрывного характера. Аль был поражен до глубины души. Он ни разу не ударил жену, ни разу не пригрозил и обращался с ней исключительно нежно. Поступок Риты настолько сбил его с толку, что он решил выждать несколько дней, а потом поехать к ней и поговорить.

К несчастью, в следующий вечер Аль нарвался на неприятности. Поступил вызов: в Гарлеме покушение на убийство. Как обычно, Нери выскочил из патрульного автомобиля, когда напарник еще не затормозил. Было за полночь, и в руках полицейский держал свой массивный фонарь. Найти место преступления труда не составило. У входа в один из многоквартирных домов уже собралась толпа.

– Там мужчина режет девочку, – сообщила Нери какая-то негритянка.

Аль вошел в подъезд. В дальнем конце коридора из-за распахнутой двери бил свет и доносились стоны. Перехватив фонарь поудобнее, Нери двинулся туда.

Войдя, он чуть не споткнулся о два распростертых на полу тела: чернокожей девушки лет двадцати пяти и девочки лет двенадцати. Обе были исполосованы кровавыми росчерками порезов. В гостиной Нери увидел самого́ садиста – старого знакомого.

Звали его Уэкс Бейнз – известный сутенер, барыга и рэкетир. Глаза у него были стеклянные от наркотиков, рука с окровавленным ножом ходила из стороны в сторону. Две недели назад Нери уже задерживал его за жестокое избиение одной уличной девки. «Эй, приятель, не суйся не в свое дело», – сказал тогда Бейнз, да и напарник намекнул, мол, пускай ниггеры убивают друг друга сколько хотят. И все-таки Аль доставил подонка в участок. Уже на следующее утро его выпустили под залог.

Нери никогда не жаловал негров, а после перевода в Гарлем совсем невзлюбил. Они все либо пили, либо употребляли наркотики, пока их женщины надрывались на работе или на панели. Никакого толку от этого быдла не было. Поэтому зверства Бейнза привели Нери в исступление. При виде исполосованной девочки ему стало тошно. Про себя он хладнокровно решил, что живым Бейнза брать не будет.

Однако в квартиру уже набились свидетели – кто-то из жильцов и напарник.

– Бросай нож, ты арестован! – приказал Нери.

Бейнз рассмеялся и выставил оружие перед собой.

– Без пушки ты меня не возьмешь. Или на перо захотел?

Нери отреагировал молниеносно, пока напарник не успел достать пистолет. Негр сделал выпад, но Аль с нечеловеческой ловкостью увернулся и левой рукой перехватил запястье противника. Правой в это время он коротко замахнулся и врезал Бейнзу фонарем в висок. Ноги у чернокожего подонка комично подкосились, нож выпал из руки. Он напоминал в стельку пьяного. Поэтому второй удар, как подтвердило дисциплинарное слушание и последующий суд на основании показаний свидетелей и напарника, был превышением допустимой самообороны. Нери с огромной силой обрушил фонарь Бейнзу на макушку, аж стекло разбилось, а эмалевый отражатель и лампочка отлетели в дальний угол комнаты. Алюминиевый корпус погнулся. Не будь внутри батареек, он смялся бы в гармошку. Один из жильцов, пораженный увиденным, позднее сообщил в своих показаниях против Нери: «Голова у того ниггера ну прямо чугунная».

Увы, на самом деле голова оказалась не такой уж твердой. Удар проломил череп. Через два часа Бейнз умер в гарлемской больнице.

Уголовное обвинение в полицейском произволе удивило только самого Альберто Нери. Его отстранили от службы и отдали под суд, где признали виновным в непреднамеренном убийстве, что каралось сроком до десяти лет тюремного заключения. К зачитыванию приговора Аль был настолько полон гнева и ненависти к обществу, что даже не слушал. Его назвали преступником и отправляют в тюрьму за убийство ниггера-сутенера! Им плевать на женщину и девочку, которые до сих пор в больнице и на всю жизнь останутся изуродованы.

Тюрьмы Нери не боялся хотя бы потому, что был полицейским. Он знал: с ним обойдутся хорошо, особенно учитывая природу его нарушения. Кое-кто из сослуживцев уже пообещал замолвить за него словечко перед знакомыми надзирателями. Только тесть, проницательный итальянец старой закалки, владевший рыбной лавкой в Бронксе, понял, что такой человек, как Альберто Нери, не протянет за решеткой и года: либо его убьет кто-то из заключенных, либо, что вероятнее, он сам кого-нибудь там прикончит. Чувствуя вину, что его дочь по женской дурости бросила хорошего мужа, старик воспользовался связями с семьей Корлеоне (он платил им за «крышу» и в знак уважения поставлял дону и его родным лучшую рыбу) и попросил вмешаться.

В семье Корлеоне знали об Альберто Нери. О нем ходили легенды как о заслуженно крутом легавом. Он производил впечатление человека, с которым шутки плохи и который внушает ужас не формой и оружием, а самой своей натурой. Семья Корлеоне всегда искала таких. То, что Аль работал в полиции, не было препятствием. Многие молодые люди, прежде чем найти свою судьбу, поначалу сворачивали не туда. Время и жизнь обычно наталкивали их на истинный путь.

Именно Пит Клеменца, обладавший особым чутьем на ценных сотрудников, сообщил о деле Нери Тому Хейгену. Консильери изучил копию официального полицейского досье и согласился с капореджиме:

– Похоже, мы нашли нового Луку Брази.

Клеменца отчаянно закивал. На его обрюзглом лице не было и следа свойственного толстякам добродушия.

– И я так подумал. Майку стоит им заняться.

И перед тем, как Альберто Нери перевели из изолятора в постоянную тюрьму на севере штата, ему сообщили, что судья пересмотрел дело. Появились новые данные и рапорты высших полицейских чинов. Приговор признали условным, и Нери выпустили.

Альберто был не дурак, да и тесть его скромностью не отличался. Нери узнал, что произошло, и отплатил долг, согласившись на развод с Ритой. Потом он отправился на Лонг-Бич сказать спасибо благодетелю, естественно, предварительно договорившись. Майкл принял его у себя в библиотеке.

Нери церемонно принес благодарности и был приятно удивлен, с какой теплотой их выслушали.

– Я бы ни за что не позволил так поступить с земляком, – сказал Майкл. – Тебе должны были вручить медаль, но чертовы политики не чешутся ни о чем, кроме своих долбаных лобби. Слушай, я ни за что не вмешался бы, если б не проверил все и не узнал бы, какая несправедливость творится. Мой человек поговорил с твоей сестрой, и она рассказала, что ты всегда заботился о ней и ее сыне, а еще вправил ему мозги и помог избежать дурной дорожки. Твой тесть утверждает, что ты самый честный парень в мире. Это большая редкость. – Упоминание о том, что от Нери ушла жена, он весьма тактично опустил.

Они побеседовали еще немного. Нери всегда был неразговорчив, однако перед Майклом Корлеоне вдруг раскрылся. Майкл был всего на пять лет старше, но Нери обращался к нему как к человеку, годившемуся ему в отцы.

– Однако вызволить тебя из тюрьмы, а затем бросить на произвол судьбы было бы верхом расточительства, – наконец произнес Майкл. – Я хочу предложить тебе работу. У меня есть отель в Лас-Вегасе, и ты с твоим опытом вполне мог бы возглавить службу безопасности. Ну, или если хочешь открыть свое дело, я могу связаться с банками, и тебе одобрят заем.

Нери был благодарен, но слишком горд, чтобы принимать подарки.

– Пока я на поруках, мне все равно нельзя покидать штат, – добавил он.

– Ерунда, – раздраженно отмахнулся Майкл. – Забудь про надзор, а чтобы в банках косо не смотрели, я сделаю так, что твое досье подчистят.

В досье заносились все приводы в полицию и обвинения, выдвигавшиеся против человека. Обычно судья знакомился с ним, прежде чем решить, насколько суровое наказание назначить. Нери достаточно долго прослужил в полиции и знал, что многим бандитам удавалось скостить срок из-за того, что купленные сотрудники отдела документации предоставляли судье чистое досье. Он не сильно удивился, узнав, что Майкл Корлеоне способен на такое. Правда, не ожидал, что это могут сделать ради него.

– Если понадобится помощь, я с вами свяжусь.

– Хорошо, хорошо, – Майкл кивнул и посмотрел на часы.

Нери понял это как знак того, что разговор окончен, и собрался уйти, но Майкл снова его поразил.

– Время обеда, – сказал он. – Оставайся, поешь с нами. Мой отец хотел бы с тобой познакомиться. Мы пойдем к нему. Мать наверняка приготовила жареные перцы и яйца с сосисками. Прямо как на родной Сицилии.

В последний раз Альберто Нери так приятно проводил вечер совсем ребенком, еще до того, как в пятнадцать лет остался сиротой. Дон Корлеоне был весьма приветлив и пришел в восторг, узнав, что родители Нери родом из деревеньки всего лишь в нескольких минутах ходьбы от его малой родины. Приятные разговоры, отменная еда, густое красное вино… Нери вдруг с удивлением понял, что вот она, его настоящая семья. Пока он был только случайным гостем, но знал, что может обрести в этом мире постоянное место и счастье.

Майкл с отцом проводили его до машины.

– Вы приятный молодой человек, – произнес дон, пожимая Нери руку. – Я стар и хочу на покой, поэтому учу своего сына Майкла, как вести бизнес с оливковым маслом. И тут он просит, чтобы я помог решить вашу проблему. Я говорю, не отвлекайся, твое дело – масло. А он не отстает, мол, хороший парень, сицилиец, страдает ни за что… Наконец я уступил и решил взглянуть на ваше дело. И скажу совершенно точно: мой сын был прав. Познакомившись с вами лично, я понял, что мы не прогадали. Если мы еще что-то можем для вас сделать, только попросите. Ясно? Мы к вашим услугам.

Вспоминая сейчас эти добрые слова, Нери очень сожалел, что великий дон не увидит, как он исполнит сегодня свой долг.

…Не прошло и трех дней, как Аль принял решение. Конечно, его искусно заманивали, однако дело не в этом. Семья Корлеоне поощряла поступки, за которые общество его отторгло и осудило. Общество его не ценило, а Корлеоне – наоборот. Нери понял, что будет счастливее в мире, созданном Корлеоне, а не вне его. И пускай этот мирок меньше, Корлеоне в нем почти всемогущи.

Нери снова посетил Майкла и выложил карты на стол. Он не хотел работать в Вегасе, но трудился бы на благо Семьи в Нью-Йорке. Он четко обозначил, что готов на все. Майкл был явно тронут. Когда обсудили условия, он настоял, чтобы Нери сперва съездил в отпуск, в отель Семьи в Майами. Все расходы оплатят, а еще выдадут авансом месячный оклад, чтобы он мог ни в чем в себе не отказывать.

Этот отпуск стал для Нери первым глотком роскоши. Служащие отеля оказали ему особый прием. Слух о том, что прибыл «друг самого Майкла Корлеоне», разнесся быстро. Нери поселили не в тесной комнатушке для бедных родственников, а в одном из самых шикарных люксов. Администратор ночного клуба подогнал ему отборных красоток. Когда Аль вернулся в Нью-Йорк, то смотрел на жизнь несколько иначе.

Его определили в реджиме Клеменцы, где всячески испытали под бдительным и профессиональным наблюдением. Конечно, учитывая его предыдущую службу в полиции, были предприняты необходимые предосторожности, однако природная свирепость Нери перевешивала всякие предрассудки о том, что он когда-то был по другую сторону баррикад. Меньше чем за год Аль прошел «боевое крещение». Отныне путь назад ему был заказан.

Клеменца пел дифирамбы: Нери – истинный самородок, прямо как Лука Брази, только лучше! Капореджиме имел право хвастаться, ведь именно он нашел Аля. Физически бывший полицейский оказался безупречен: с такими рефлексами и координацией он мог бы стать вторым Джо Ди Маджо[45]. Клеменца также понимал, что не ему управлять этим человеком. Нери передали в прямое подчинение Майклу Корлеоне – как положено, через посредство Тома Хейгена. Он был «на особом счету», а потому получал большие деньги, но сам при этом не зарабатывал ни рэкетом, ни букмекерством. Уважение Нери к Майклу Корлеоне было столь явным, что Хейген как-то в шутку бросил: «Ну вот тебе и твой собственный Лука».

Майкл кивнул. Он своего добился: Альберто Нери с потрохами его до самого конца. И, конечно же, этому он научился у дона. Еще овладевая профессией и выслушивая долгими днями отцовские поучения, Майкл спросил:

– Что ты сделал, чтобы обуздать такого зверя, как Лука Брази?

Дон охотно поделился опытом:

– Есть люди, которые буквально просят, чтобы их убили. Ты наверняка таких видел. Они буянят за игровым столом, в гневе выпрыгивают из автомобиля, если им слегка царапнули крыло, унижают и запугивают случайных встречных. Я видел одного кретина, который нарочно задирал целую группу суровых ребят, при этом сам не был вооружен. Такие люди словно кричат миру: «Убейте меня! Убейте меня!» И, конечно же, кто-то эту просьбу исполняет, хотя перед гибелью они успевают нанести много вреда всем подряд. В газетах ежедневно пишут о подобных случаях. К такому сорту относился и Лука Брази, но он был настолько выдающимся, что никто не мог с ним совладать. С большинством этих людей дела лучше не иметь, однако в умелых руках кто-то вроде Брази может стать смертоносным орудием. Хитрость в том, что раз он не боится погибнуть, смертью его не запугаешь. Нужно сделать так, чтобы ты стал единственным человеком, от которого он не хотел бы получить пулю. Чтобы он боялся не смерти, а того, что его убьешь именно ты. Тогда он твой.

Это был один из наиболее ценных уроков, что дон успел преподать Майклу перед кончиной. Именно благодаря этому знанию сын сумел сделать из Нери своего Луку Брази.

* * *

И вот наконец Аль был готов вновь облачиться в полицейскую форму. Он тщательно прошелся по ней щеткой и взялся за кобуру. Оставалось отполировать козырек фуражки и начистить черные ботинки. Нери работал с огоньком. Он нашел свое место в мире. Майкл Корлеоне полностью доверился ему, и сегодня он, Альберто Нери, это доверие оправдает.

Глава 31

В тот же день у въезда в тупик на Лонг-Бич остановились два лимузина. Один должен был отвезти Конни Корлеоне, ее мать, мужа и двоих детей в аэропорт. Семья Карло Рицци отправлялась отдохнуть в Лас-Вегасе перед окончательным переездом туда. Майкл отдал Карло приказ лететь, несмотря на протесты Конни. Он не потрудился объяснить, почему отправлял всех прочь в преддверии переговоров с Барзини. Вообще, сама встреча держалась в строжайшем секрете; даже в Семье о ней знали только капореджиме.

Второй лимузин предназначался для Кей с детьми, которые ехали в Нью-Гемпшир навестить ее родителей. Сам Майкл был вынужден остаться, так как у него много важных и срочных дел.

Накануне вечером Майкл передал Карло Рицци, чтобы тот задержался на несколько дней и присоединился к жене и детям чуть позже. Конни пришла в бешенство. Она пыталась дозвониться Майклу, но тот уехал по делам в город. Теперь, перед отъездом, она всюду выглядывала брата, однако тот заперся в кабинете с Томом Хейгеном и велел не беспокоить. Конни поцеловала Карло на прощание, и он усадил ее в лимузин.

– Если через два дня ты не прилетишь, я заберу тебя отсюда сама, – пригрозила она.

Муж вежливо и заговорщицки улыбнулся ей:

– Не волнуйся, прилечу.

Конни высунулась из окна:

– Как думаешь, зачем Майкл тебя задержал? – Морщины беспокойства делали ее старой и непривлекательной.

– Он обещал мне крупную должность, – Карло пожал плечами. – Наверное, хочет об этом поговорить. По крайней мере, он так намекнул.

Он тоже не знал, что встреча с Барзини назначена на вечер.

– Неужели? – воодушевилась Конни.

Карло уверенно кивнул. Лимузин выехал за ворота.

Только после этого Майкл вышел из дома попрощаться с Кей и двумя детьми. Карло тоже подошел и пожелал Кей приятной поездки и хорошего отдыха. Наконец второй лимузин тронулся и покинул территорию Корлеоне.

– Прости, Карло, что заставил тебя задержаться, – сказал Майкл. – На пару дней, не больше.

– Нет-нет, что ты, все в порядке, – поспешно ответил Карло.

– Отлично. Сиди рядом с телефоном; я позвоню, когда буду готов с тобой побеседовать. Сначала нужно получить кое-какую информацию. Договорились?

– Конечно, Майк, конечно, – Карло кивнул.

Он вернулся к себе в дом, позвонил любовнице, с которой тайно встречался в Уэстбери на Лонг-Айленде, и пообещал, что позже вечером будет у нее. Затем взял из бара бутылку ржаного виски и стал ждать. Ждал он долго. После полудня к особняку с небольшой разницей во времени подъехала пара автомобилей. Из первого вылез Клеменца, из второго – Тессио. Телохранитель, стоявший у входа в дом Майкла, пропустил обоих внутрь. Клеменца через несколько часов вышел, а Тессио так и не появлялся.

Карло решил пройтись и подышать воздухом. Недолго, минут десять. Он знал всех охранников на территории, а с некоторыми даже приятельствовал. Можно немного потрепаться, чтобы скоротать время. К его удивлению, среди охраны не оказалось ни одного знакомого лица, только чужие. А что еще удивительнее, обязанности привратника вообще исполнял Рокко Лампоне. Карло знал, что ему столь рутинная работа не по чину. Если, конечно, не затевалось нечто грандиозное.

Рокко приветливо усмехнулся и поздоровался. Карло насторожился.

– Эй, – начал Рокко, – я думал, ты улетел отдыхать с Конни.

– Майк попросил меня задержаться на пару дней. Говорит, есть какая-то работа.

– Ага, и мне сказал то же самое. А потом поставил следить за воротами… Ну, что поделаешь, он босс.

Тон Рокко был слегка пренебрежительным – мол, до отца Майклу далеко.

– Майк знает, что делает, – не стал подыгрывать Рицци.

Рокко принял упрек молча. Карло сказал «до скорого» и вернулся домой. Что-то определенно затевалось. Рокко, видимо, был не в курсе.

* * *

Майкл стоял у окна гостиной и смотрел, как Карло гуляет по территории. Хейген принес бокал крепкого бренди. Корлеоне благодарно кивнул и сделал глоток.

– Уже пора приступать, – мягко произнес Хейген.

Майкл вздохнул.

– Зачем все так скоро?.. Почему старик не протянул еще чуть-чуть?

– Не бойся, все пройдет гладко, – успокоил его Хейген. – Если я нигде не споткнулся, никто не споткнется. Ты все организовал безупречно.

Майкл отвернулся от окна.

– В основном все придумал отец. Я даже не подозревал, насколько он умен. Впрочем, кому я рассказываю…

– Да уж, он был такой один… Но план великолепен. Лучше и быть не может. Так что ты тоже чего-то стоишь.

– Поживем – увидим… Тессио с Клеменцей приехали?

Хейген кивнул. Майкл допил бренди.

– Позови Клеменцу ко мне, я проинструктирую его лично. А Тессио я даже видеть не хочу. Просто скажи, что я буду готов отправиться на встречу с Барзини где-то через полчаса. Дальше с ним разберутся люди Клеменцы.

– Насчет Тессио решение окончательное? – аккуратно поинтересовался Хейген.

– Окончательное.

* * *

В городке Баффало, что на севере штата Нью-Йорк, небольшая пиццерия в переулке работала без продыху. Наконец время обеда прошло, поток клиентов иссяк, и человек за прилавком перенес жестяной поднос с оставшимися кусочками на полку над огромной кирпичной печью. Потом заглянул внутрь на готовящийся пирог. Сыр еще не начал пузыриться. Когда продавец вернулся к уличному окошку, снаружи стоял молодой плечистый парень.

– Кусочек пиццы, – произнес он.

Продавец деревянной лопаткой подхватил холодный кусочек и сунул в печку разогреваться. Клиент, вместо того чтобы ждать снаружи, решил войти внутрь. В заведении никого не было. Продавец переложил разогретую пиццу на картонную тарелку. Однако клиент, вместо того чтобы достать кошелек, пристально смотрел на продавца.

– Слышал, у тебя на груди классная татуировка, – произнес он. – Вижу, выглядывает из-за рубашки… Покажешь целиком?

Продавец застыл и как будто даже перестал дышать.

– Расстегни рубашку, – потребовал клиент.

– Нет у меня татуировки, – произнес продавец по-английски с сильным акцентом. – Это у моего вечернего сменщика.

Клиент засмеялся. Смех был неприятный – грубый и наигранный.

– Ну же, не стесняйся, расстегивай.

Продавец попятился от прилавка, стараясь спрятаться за огромной печью. Клиент поднял руку, в ней был пистолет. Раздался выстрел. Пуля попала продавцу в грудь, ударом его откинуло на печь. Клиент выстрелил снова, и продавец сполз на пол. Клиент зашел за прилавок, присел и разорвал рубашку. Грудь продавца заливала кровь, но татуировку можно было разобрать: сплетенные тела любовников и мужчина, пронзающий их ножом. Продавец вяло поднял руку, как бы защищаясь.

– Майкл Корлеоне передает привет, – произнес убийца. – Фабриццио.

Он поднес пистолет ко лбу продавца и спустил курок, после чего вышел из пиццерии. У обочины ждал автомобиль с открытой дверцей. Убийца прыгнул внутрь, и машина сорвалась с места.

* * *

Рокко Лампоне подошел к телефону, установленному на железных воротах. Чей-то голос сказал: «Для вас готов пакет», затем раздался щелчок. Рокко сел в машину и выехал за пределы тупика. Он пересек насыпь Джонс-Бич – ту самую, где застрелили Санни Корлеоне – и доехал до железнодорожной станции Уонто. Там оставил машину. Его ждала другая, в которой сидели двое. Они направились в мотель, расположенный в десяти минутах езды по шоссе Санрайз, и заехали во двор. Рокко Лампоне в одиночестве вышел из машины и направился к отдельно стоящему домику. Одним ударом ноги он сорвал дверь с петель и ворвался внутрь.

Семидесятилетний Филипп Татталья, голый, как младенец, стоял над кроватью, на которой лежала юная девушка. Густые волосы на голове Таттальи были чернее воронова крыла, но куст на паху был серо-стальным. Мягко-обрюзгшее тело напоминало птичью тушку. Рокко всадил четыре пули прямо ему в брюхо и побежал назад к машине. Его отвезли на станцию Уонто, там он пересел к себе и вернулся на Лонг-Бич. А потом, на минуту заглянув к Майклу Корлеоне, снова занял место у ворот.

* * *

Альберто Нери закончил приготовления, затем медленно облачился в брюки и рубашку, надел галстук и китель, застегнул ремень с кобурой. После отстранения от службы ему приказали сдать оружие, однако по какому-то бюрократическому недосмотру оставили жетон. Клеменца снабдил Альберто новеньким полицейским револьвером калибра.38, который нельзя было отследить. Нери разобрал его, смазал, проверил боек, снова собрал, взвел и спустил курок. Потом зарядил барабан. Готово, можно выдвигаться.

Альберто положил полицейскую фуражку в плотный бумажный мешок и накинул обычное пальто, чтобы скрыть форму. Проверил часы. Через пятнадцать минут внизу его будет ждать машина. Все это время он рассматривал себя в зеркале. Никаких сомнений, вылитый коп!

Машина была на месте; впереди сидели двое людей Рокко Лампоне. Нери сел на заднее сиденье, и машина поехала в центр. Когда они покинули Бронкс, Нери снял пальто и бросил его на полу салона, затем разорвал пакет и надел на голову фуражку.

На перекрестке 55‑й улицы и Пятой авеню машина подъехала к тротуару, и Нери вышел в толпу. Было непривычно снова идти по улице в форме, как раньше, в бытность патрульным. Наконец Нери дошел до Рокфеллеровского центра, что напротив собора Святого Патрика. На своей стороне Пятой авеню он заметил искомый лимузин. Тот стоял в полном одиночестве прямо под целой вереницей знаков «Парковка и остановка запрещена». Нери замедлил шаг – слишком рано. Он остановился, записал что-то в служебном блокноте, потом двинулся дальше. Поравнявшись с лимузином, постучал по крылу дубинкой. Водитель удивленно вскинул голову. Нери указал на знак и жестом велел водителю отогнать машину. Тот отвернулся.

Нери вышел на проезжую часть и оказался у опущенного окна. Водитель был матерым бандитом, как раз таким, каких Нери любил ломать на службе.

– Ну что, умник, мне тебе квитанцию в задницу запихнуть или так отъедешь? – произнес он с намерением оскорбить.

– Сначала спроси в участке, с кем имеешь дело, – бросил водитель. – Или отдай мне квитанцию, если лень возиться.

– А ну убирайся отсюда, или я выволоку тебя из машины и надеру зад.

В руке водителя волшебным образом возникла десятидолларовая купюра. Он пальцами сложил ее в квадратик и попытался сунуть Нери в карман. Аль вернулся на тротуар и поманил водителя к себе. Тот вышел из машины.

– Права и документы, – велел Нери.

Он рассчитывал увести водителя подальше за угол, но было уже поздно. Краем глаза Нери заметил, как по ступеням офисного здания спускаются трое невысоких, крепко сложенных мужчины: сам Барзини и его двое телохранителей. Они направлялись на встречу с Майклом Корлеоне. Один из телохранителей ускорил шаг, чтобы разобраться, какого черта полицейский прицепился к автомобилю Барзини.

– В чем дело? – спросил он у водителя.

– Штраф мне выписывают, не беспокойся, – коротко бросил тот. – Видимо, новенький на районе.

В этот момент подошел Барзини со вторым телохранителем.

– Что тут творится? – пророкотал он.

Нери закончил оформлять протокол и вернул водителю права и документы. Затем убрал книжку в карман на бедре и резким движением выхватил револьвер.

Он успел всадить три пули в широкую грудь Барзини, прежде чем телохранители сообразили, что к чему, и нырнули в укрытие. К этому моменту Нери скрылся в толпе и забежал за угол, где его ждали. Машина понеслась к Девятой авеню и свернула в сторону парка Челси. Там Нери сбросил фуражку, переоделся, накинул на себя пальто и пересел в другой автомобиль. Оружие и форму Аль оставил – от них избавятся. Час спустя он без приключений вернулся на Лонг-Бич к Майклу Корлеоне.

* * *

Тессио попивал кофе на кухне в особняке старого дона, когда за ним пришел Том Хейген.

– Майк готов. Позвони Барзини и скажи, что можно выдвигаться.

Тессио подошел к телефону на стене и набрал офис Барзини в Нью-Йорке.

– Выезжаем в Бруклин, – коротко отрапортовал он и, повесив трубку, улыбнулся Хейгену. – Надеюсь, Майк сегодня удачно договорится.

– Не сомневаюсь, – серьезно сказал Том.

Он проводил Тессио из кухни во двор, и они направились к дому Майкла. У двери их остановил телохранитель.

– Босс решил поехать в своей машине. Вы вдвоем едете вперед.

Тессио нахмурился.

– Погоди, так нельзя, – сказал он, поворачиваясь к Хейгену. – Это идет вразрез с моими договоренностями.

В то же мгновение вокруг них выросли еще трое телохранителей.

– Прости, Тессио, я тоже не могу с тобой поехать, – мягко сказал Хейген.

Узколицый капореджиме все понял мгновенно. И принял. На какой-то момент он утратил самообладание, но быстро пришел в себя.

– Передай Майку, что это просто бизнес. Я всегда его любил.

– Он знает, – Хейген кивнул.

Тессио помолчал, потом тихо попросил:

– Том, можешь меня выручить? В знак старой дружбы?

Хейген покачал головой.

– Не могу.

Телохранители окружили Тессио и отвели в припаркованный рядом автомобиль. Хейген смотрел им вслед; его подташнивало. Тессио был лучшим бойцом в семье Корлеоне. Старый дон доверял ему больше, чем кому-либо еще, не считая Луки Брази. Ужасно, что на склоне лет такой умный человек совершил столь непростительную ошибку.

* * *

Карло Рицци, все еще ожидавший беседы с Майклом, занервничал от этих постоянных приездов и отъездов. Явно намечалось что-то крупное, а его опять оставляют за бортом. В нетерпении Карло позвонил Майклу. Трубку взял охранник. Он пообещал позвать босса, но, вернувшись, сказал, что Карло нужно потерпеть, очень скоро с ним свяжутся.

Рицци снова позвонил любовнице и уверенно пообещал, что свозит ее на поздний ужин и проведет с ней ночь. Майкл просил подождать еще немного, а сам разговор займет от силы пару часов. До Уэстбери ехать сорок минут; он успеет. Карло пообещал, что все получится, и умолял не обижаться. Повесив трубку, он решил сразу одеться соответствующим образом, чтобы потом не тратить время. Едва успел натянуть свежую рубашку, как в дверь постучали. Рицци сообразил, что это Майк послал за ним одного из своих людей, так как телефон был занят. Он открыл дверь – и похолодел от ужаса. На пороге стоял Майкл Корлеоне с таким выражением лица, какое часто являлось Карло Рицци в кошмарах.

За спиной у Майкла были Том Хейген и Рокко Лампоне. Они выглядели серьезными, как люди, которые с большой неохотой собираются сообщить другу плохие новости. Все трое вошли в дом, и хозяин пригласил их в гостиную. Оправившись от первого шока, он подумал, что просто нервы разыгрались, однако от следующих слов Майкла у него свело желудок:

– Ты должен ответить за Сантино.

Карло сделал вид, будто не понимает, о чем речь. Хейген и Лампоне разошлись по разным сторонам комнаты, оставив его и Майкла друг напротив друга.

– Ты выдал Санни людям Барзини, – сухо продолжил Майкл. – Тот спектакль, что ты устроил с моей сестрой… тебе Барзини подсказал? Решили, что сможете одурачить Корлеоне?

– Клянусь, я ни при чем! – залепетал в ужасе Карло Рицци, позабыв о гордости и достоинстве. – Клянусь детьми, я ни при чем! Майки, не надо, прошу, Майки…

– Барзини мертв. Филипп Татталья тоже, – спокойно произнес Майкл. – Сегодня я хочу свести все счеты. И не говори, что ты не виноват. Лучше признайся.

Хейген и Лампоне смотрели на Майкла в недоумении. Они думали, что тот еще не стал таким как отец. Зачем выбивать признание у предателя? Его вина доказана настолько, насколько возможно. Но ответ был очевиден: Майкл еще не вполне верил в свое право карать. Он боялся быть несправедливым; его мучила та доля неопределенности, устранить которую могло только признание Карло Рицци.

Тот по-прежнему молчал.

– Ну, не бойся ты так, – почти миролюбиво сказал Майкл. – Ты правда думаешь, что я оставлю сестру вдовой? Лишу племянников отца? Я все-таки крестный одного из них. Нет, тебя ждет другое наказание. Тебя не допустят ни к какой работе в Семье. Я посажу тебя на самолет до Вегаса, ты присоединишься к жене и детям – и там останешься. Я буду высылать Конни содержание. На этом всё. Только не тверди, что невиновен. Не оскорбляй мой ум и не зли меня… Кто на тебя вышел, Татталья или Барзини?

Карло Рицци, отчаянно желая жить и обливаясь потом от облегчения, что его не убьют, прошептал:

– Барзини.

– Хорошо, хорошо, – тихо произнес Майкл и взмахнул правой рукой. – Уезжай немедленно. Снаружи ждет машина; тебя отвезут в аэропорт.

Карло вышел первым, остальные трое сразу за ним. Хотя уже стемнело, двор был залит светом прожекторов. Подъехала машина. Это была машина Карло, но водителя он не узнал. На заднем сиденье в углу расположился еще кто-то. Лампоне открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил Карло садиться.

– Я позвоню твоей жене и скажу, что ты едешь, – пообещал Майкл.

Карло сел. Его шелковая рубашка промокла от пота.

Машина тронулась, быстро двигаясь в направлении ворот. Карло повернул голову, чтобы получше рассмотреть человека сзади – может, кто-то знакомый… В этот момент Клеменца легко и ловко, как девочка, надевающая ленточку на голову котенка, накинул на его шею гарроту. Гладкая струна врезалась в кожу, и Клеменца рывком дернул. Карло Рицци забился, будто рыба на леске, но Клеменца держал крепко, затягивая удавку все туже, пока жертва не обмякла. Салон машины заполнило зловоние: тело Карло, чувствуя приближающуюся смерть, опорожнилось. Клеменца еще несколько минут на всякий случай подержал гарроту, потом отпустил и убрал в карман. Труп Карло завалился на дверь. Чуть погодя Клеменца открыл окно, чтобы немного проветрить салон.

* * *

Победа Корлеоне была абсолютной. В тот же день Клеменца с Лампоне дали волю своим боевым бригадам и наказали тех, кто покушался на территорию Семьи. Нери поставили во главе реджиме Тессио. Букмекеров Барзини вывели из дела, а двоих главных киллеров застрелили, пока те мирно доедали обед в итальянском ресторане на Малберри-стрит. Нечистого на руку устроителя рысистых бегов тоже убили, когда он возвращался домой после прибыльной ночи. Двое крупнейших ростовщиков из портового района пропали; несколько месяцев спустя их нашли в болотах Нью-Джерси.

Одним свирепым ударом Майкл Корлеоне вернул Семью на главенствующие позиции в Нью-Йорке и заслужил себе имя. Его уважали не только за тактическую гениальность, но и за то, что самые влиятельные капореджиме из семей Барзини и Татталья немедленно перешли на его сторону.

Триумф немного подпортила сцена, которую Майклу устроила сестра.

Конни вернулась домой с матерью, оставив детей в Вегасе. По дороге на Лонг-Бич она изо всех сил сдерживала вдовье горе. Когда же лимузин остановился, Конни, прежде чем мать успела ее остановить, бросилась по мощеной дорожке к дому Майкла и влетела в гостиную, где сидел он с женой. Кей поднялась навстречу, чтобы утешить и по-сестрински обнять Конни, но не успела сделать и шага.

– Вшивая скотина! – исступленно завопила сестра. – Ты убил моего мужа! Дождался, пока папа умрет, чтобы никто тебе не помешал, и убил его. Убил! Ты винил его за Санни, вы все винили. А обо мне ты подумал? Нет, конечно, тебе на меня плевать. Как мне теперь быть? Как мне быть?!

Она выла и рыдала. Двое телохранителей Майкла подошли сзади и замерли в ожидании приказов от босса. Тот спокойно ждал, когда иссякнет поток проклятий и обвинений.

– Конни, – ошарашенно пробормотала Кей, – что ты такое говоришь? Ты просто расстроена.

Конни взяла себя в руки.

– А почему он всегда был со мной так холоден? – Ее голос сочился ядом. – Почему, по-твоему, он держал Карло здесь? Все это время он знал, что убьет моего мужа, но не смел, пока был жив отец. Отец его остановил бы. Он знал об этом и ждал. И для отвода глаз согласился быть крестным нашего ребенка… Бессовестный ублюдок! Ты думаешь, что знаешь своего мужа? Знаешь, скольких он убил вместе с моим Карло? Открой газету. Там Барзини, Татталья и другие. Мой брат всех их убил!

У нее снова начиналась истерика. Конни попыталась плюнуть брату в лицо, но во рту у нее пересохло.

– Отведите ее в дом и вызовите врача, – велел Майкл.

Двое охранников немедленно схватили Конни за руки и поволокли прочь.

Кей все еще не могла прийти в себя.

– Майкл, почему она это говорит? Откуда у нее такие мысли?

– Просто истерика, – Майкл пожал плечами.

Кей заглянула ему в глаза:

– Милый, это ведь неправда? Скажи, что это неправда.

Майкл устало вздохнул.

– Ну конечно. Поверь. Единственный раз я разрешаю тебе спросить про мои дела. И отвечаю: это неправда.

Он никогда не был более убедительным. Кей смотрела мужу прямо в глаза и видела в них все взаимное доверие, накопленное за годы брака. Никаких сомнений быть не могло: он не лгал. Кей грустно улыбнулась, Майкл обнял ее и поцеловал.

– Нам обоим нужно выпить, – сказала она.

Кей пошла на кухню за льдом и услышала, как открылась входная дверь. Выйдя в прихожую, она увидела Клеменцу, Нери и Рокко Лампоне в сопровождении телохранителей. Майкл стоял к ней спиной; тогда она сдвинулась так, чтобы видеть его профиль. В этот момент Клеменца торжественно обратился к ее мужу:

– Дон Майкл.

На глазах у Кей все почтительно склонились. Майкл напоминал статую римского императора, который властью, данной свыше, распоряжается жизнью и смертью своих подданных. Одна рука на бедре, в профиле читается холодная гордость. Тело надменно расслабленно, вес перенесен на ногу, чуть отставленную назад. Он смотрит на своих генералов – своих капореджиме. В этот момент Кей поняла, что все обвинения Конни – правда. Она убежала на кухню и заплакала.

Книга девятая

Глава 32

Но окончательной победы семья Корлеоне добилась не после кровавой расправы над врагами, а спустя год тонких политических маневров, доказавших, что Майкл Корлеоне – самый могущественный главарь мафии в США. Двенадцать месяцев Майкл поровну делил время между штаб-квартирой на Лонг-Бич и новым домом в Лас-Вегасе, а к концу года принял решение прикрыть весь нью-йоркский бизнес и продать дома и недвижимость за городом. С этой целью он в последний раз прилетел с семьей на Восточное побережье. За месяц планировалось свернуть дела, пока Кей будет заниматься упаковкой и переправкой домашней утвари, а также другими хозяйственными мелочами.

Корлеоне больше никто не угрожал, и Клеменце разрешили основать собственную Семью. Место капореджиме занял Рокко Лампоне, а Альберто Нери возглавил службу безопасности всех подконтрольных Семье отелей в Неваде. Хейген тоже работал на Майкла на Западе.

Время вылечило некоторые старые раны. Конни Корлеоне помирилась с братом. На самом деле уже через неделю после своего срыва она извинилась перед Майклом за обвинения и заверила Кей, что все это была истерика молодой вдовы. Не надо ее слушать и тем более верить.

Нового мужа Конни нашла без труда. Не прошло и положенного на траур года, а ее постель уже согревал приятный молодой человек, нанятый Корлеоне на должность секретаря. Он был из приличной итальянской семьи и окончил лучший бизнес-колледж в Америке. Естественно, брак с сестрой дона гарантировал ему безбедное существование.

Кей Адамс Корлеоне обрадовала свою родню по мужу, пройдя посвящение в католическую веру. Ее сыновья, естественно, тоже принадлежали к этой церкви. Того требовал обычай, хотя Майкл не особенно это приветствовал. Он предпочел бы воспитывать детей в американском духе и протестантизме.

К немалому ее удивлению, Кей понравилось жить в Неваде. Она полюбила местные пейзажи: горы и каньоны из вызывающе красного камня, выжженные пустыни, неожиданные и сладко освежающие озера, даже жару. У ее сыновей были собственные пони, а у нее – настоящая прислуга, не телохранители. Да и Майкл зажил почти нормальной жизнью. Он владел строительной фирмой, вступал в предпринимательские клубы и общественные комитеты, проявлял здоровый интерес к местной политике, хотя излишней публичности избегал. Жизнь налаживалась. Кей радовалась, что нью-йоркский особняк будет продан и Лас-Вегас станет для них постоянным домом. Ей не хотелось возвращаться в Нью-Йорк, и поэтому она невероятно оперативно организовала упаковку и перевозку скарба, а к последнему дню чувствовала нестерпимое желание уехать поскорее. Так пациентам, долгое время пролежавшим в больнице, не терпится выписаться.

В этот последний день Кей Адамс Корлеоне проснулась на рассвете. Снаружи гудели грузовики, готовые вывозить мебель из домов. Уже после обеда вся семья Корлеоне, включая вдову старого дона, отправится назад в Лас-Вегас.

Когда Кей вышла из ванной, Майкл сидел в кровати, подложив под спину подушку, и курил сигарету.

– На кой черт тебе ходить в церковь каждое утро? Ладно по воскресеньям, но не в будние же дни? Ты прямо как моя мать. – Он потянулся и включил настольную лампу на тумбочке.

Кей присела на край кровати надеть чулки.

– Просто новообращенные католики относятся ко всему более серьезно.

Майкл коснулся пальцами ее теплого бедра чуть повыше чулка.

– Не надо, – остановила его Кей. – Сегодня у меня причастие[46].

Майкл оставил попытки задержать ее и сказал с улыбкой:

– Если ты такая верующая, то почему позволяешь детям филонить?

Кей увидела направленный на нее «взгляд дона», как она про себя называла это выражение лица мужа. Ей стало неуютно и тревожно.

– Еще успеют находиться. Когда вернемся домой, буду заставлять их чаще.

Поцеловав мужа на прощание, Кей вышла. Воздух на улице уже прогревался. Восходящее на востоке солнце было красным. Кей подошла к воротам, где стояла ее машина. Мама Корлеоне во вдовьем трауре уже ждала на пассажирском сиденье. Поездки на утреннюю мессу стали их каждодневным ритуалом.

Кей поцеловала старушку в морщинистую щеку и села за руль.

– Ты завтракала? – подозрительно спросила мама Корлеоне.

– Нет, – ответила Кей.

Вдова дона одобрительно кивнула. Кей как-то раз забыла, что накануне святого причастия запрещено с полуночи принимать пищу. С тех пор прошло много времени, но после того случая мама Корлеоне постоянно проверяла невестку.

– Чувствуешь себя хорошо?

– Да.

Маленькая церковь в раннем утреннем свете казалась полузаброшенной. Витражи не пропускали жару, и внутри было прохладно. Кей помогла свекрови подняться по белым каменным ступеням, а потом пропустила вперед. Старушка предпочитала садиться в первые ряды, поближе к алтарю. Кей еще минуту простояла на пороге. В последний миг на нее всегда накатывал некий страх и нежелание входить.

Наконец она шагнула в прохладную тень. Обмакнула пальцы в чашу со святой водой и перекрестилась, легко коснувшись пересохших губ. Перед ликами святых и распятием в красных стаканчиках подрагивали огоньки свечей. Кей опустилась на колени в проходе, затем прошла на один из рядов и там встала на деревянную перекладину скамьи в ожидании призыва к причащению. Она склонила голову словно в молитве, хотя пока не была вполне к ней готова.

* * *

Только под этими сумрачными сводами Кей позволяла себе думать о тайной жизни мужа и о том ужасном вечере год назад, когда он, воспользовавшись их взаимным доверием и любовью, убедил ее, будто не убивал мужа своей сестры.

Именно из-за этой лжи Кей ушла от Майкла, а не из-за самого убийства. На следующее же утро она забрала детей и уехала к родителям в Нью-Гемпшир. Никому не сказала ни слова, даже не осознавала, что делает. Майкл все понял сразу. В тот же день он позвонил ей, а потом оставил в покое. Лишь спустя неделю к ее дому подъехал лимузин с нью-йоркскими номерами. За рулем сидел Том Хейген.

Вместе они провели ужасные полдня – самые ужасные в ее жизни. Они пошли прогуляться по лесу за ее городком, и Хейген держал себя с ней отнюдь не галантно.

Кей в ответ попыталась вести себя жестоко и дерзко, но такой образ ей совсем не шел.

– Что, Майкл послал тебя угрожать мне? Я ожидала, что за тобой вылезут «парни» с автоматами и заставят меня вернуться.

Впервые за все время знакомства она увидела на лице Хейгена злость.

– Подобной бабьей глупости я в жизни не слышал, – грубо бросил он. – Уж от кого, от кого, а от тебя не ожидал, Кей. Приди в себя.

– Ладно.

Они шли по проселочной дороге среди деревьев.

– Почему ты сбежала? – спросил Хейген.

– Потому что Майкл мне солгал. Он обманул меня, когда стал крестным отцом мальчика Конни. Я не могу любить человека, который меня предал. Не могу с этим жить. Не могу позволить ему воспитывать моих детей.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я говорю, что он убил мужа своей сестры! Что тут непонятного?! – обрушила она на Тома весь свой праведный гнев. – И он мне солгал.

Долгое время они шли в тишине.

– Ты никогда не узнаешь, правда это или нет, – произнес наконец Хейген. – Объективности ради, допустим, что так и есть. Заметь, я не ничего не утверждаю. Но что, если б я дал тебе обоснование его поступка, а то и несколько?

Кей угрюмо посмотрел на него.

– Впервые наблюдаю тебя в роли адвоката. Это не лучшая твоя роль, Том.

Хейген усмехнулся.

– Хорошо. Просто выслушай. Что, если Карло подставил Санни под удар намеренно? Что, если в тот день он специально избил Конни, чтобы выманить Санни из-под защиты? Что, если он подсказал врагам устроить засаду у въезда на Джонс-Бич? Что, если ему заплатили за помощь в убийстве Санни? Что тогда?

Кей не отвечала.

– И что, если дон, великий человек, – продолжал Хейген, – не смог заставить себя должным образом отомстить за сына, потому что у него не поднялась рука лишить любимую дочь мужа? Что, если это было для него чересчур, и он в итоге сделал Майкла своим наследником, зная, что тот возьмет грех на себя и снимет груз с его плеч?

– Но все это в прошлом! – Из глаз Кей хлынули слезы. – Все были счастливы. Почему нельзя было простить Карла? Почему нельзя было обо всем забыть?

Она свернула на лужайку к ручью. Хейген последовал за ней, присел на траву и вздохнул. Оглядевшись, он вздохнул снова.

– В твоем мире это было бы возможно.

– Я выходила замуж за другого человека.

Хейген натужно усмехнулся.

– Если б он остался прежним, то был бы уже мертв, а ты сделалась бы вдовой.

– Хватит говорить загадками, Том! – вспылила Кей. – Можешь хоть раз в жизни сказать напрямую? Я понимаю, Майклу это тяжело, но ты ведь не сицилиец; ты можешь отнестись к женщине как к равной – как к человеку! – и сказать ей правду.

Снова повисло долгое молчание. Хейген опустил голову.

– Ты плохо понимаешь Майка. Ты злишься, потому что он тебе солгал. А он ведь предупреждал тебя не соваться в его дела. Ты злишься, потому что он стал крестным сына Карло, однако ты сама его уговорила. Впрочем, это и правда был удачный ход. Классическая тактика: сблизиться с жертвой, прежде чем ее убить. – Хейген мрачно усмехнулся. – Достаточно прямо?

Кей не ответила и отвернулась.

– Хорошо, вот тебе еще, – продолжил Хейген. – Майка после смерти дона собирались убить. Знаешь, кто его подставил? Тессио. Поэтому его нужно было устранить. И Карло нужно было устранить, потому что прощать предательство нельзя. Майкл, может, и простил бы, но предатель не простит себя никогда, что и делает его опасным. Твой муж очень ценил и уважал Тессио. И свою сестру он любит. Но он пренебрег бы своим долгом перед тобой, своими детьми и семьей, передо мной и моей семьей, если б оставил Тессио и Карло в живых. Они были угрозой всем нам.

Кей слушала, а по ее лицу текли слезы. Наконец она спросила:

– Майкл специально послал тебя, чтобы ты мне все это рассказал?

Хейген в искреннем изумлении вскинул брови.

– Боже упаси! Он велел передать, что ты можешь получить все, что захочешь, и делать все, что захочешь; главное, хорошо заботься о детях. – Он улыбнулся. – И еще сказал, что ты – его дон. Шутка такая.

Кей положила ладонь на руку Хейгену.

– Он не приказывал тебе рассказать мне остальное?

Том поколебался, как бы не решаясь раскрыть последнюю тайну.

– Ты так и не поняла… Если Майкл узнает, что я тебе все рассказал, я труп. – Он снова замолчал. – Ты и дети – единственные в этом мире, кому он не навредит никогда.

Спустя пять минут, показавшихся вечностью, Кей встала с травы, и они направились к дому. Уже на подходе Кей сказала:

– Поужинаешь у нас, а потом отвезешь меня с детьми в Нью-Йорк?

– За этим я и приехал.

Через неделю после возвращения к мужу Кей начала подготовку к своему крещению в лоне католической церкви.

* * *

Из глубин церкви донесся колокольный звон, призывающий к покаянию. Кей легонько ударила себя кулаком по груди, как учили. Колокол зазвонил вновь, и со всех сторон послышалось шуршание: это причастники поднялись со своих мест и выстроились у ограды алтаря. Присоединившись к ним, Кей опустилась на колени. Опять зазвонил колокол, и она снова ударила кулаком по сердцу. Перед ней встал священник. Кей слегка запрокинула голову и открыла рот, принимая из его рук безвкусный опреснок. Этот миг был самым страшным. А потом тонкий хлебец растаял во рту, и она наконец была готова сделать то, зачем пришла.

Очищенная от грехов и благословленная, Кей склонила голову и сложила руки на алтарной ограде. Слегка сдвинулась, чтобы меньше давить на колени.

Она выбросила из головы все мысли о себе и детях, весь гнев, все несогласие и все вопросы. А затем, с искренним и глубоким желанием верить и быть услышанной, как и каждый день после убийства Карло Рицци, стала молиться о душе Майкла Корлеоне.

Примечания

1

В качестве эпиграфа использована искаженная цитата из романа «Отец Горио» (1835), с подачи Марио Пьюзо получившая широкое распространение. Полный вариант звучит так: «Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано» (пер. Е. Корша). – Здесь и далее прим. пер.

2

Адская Кухня – район Манхэттена, также известный как Клинтон, где в основном проживали иммигранты ирландского и итальянского происхождения; свое название получил из-за высокого уровня преступности.

3

Мастер (ит.).

4

Таралли – итальянское хлебобулочное изделие, напоминающее сушки; бывает сладким или со специями. Распространенное угощение на Сицилии, где его употребляют, макая в вино.

5

Проститутки (ит.).

6

Парень, пацан (сленг. Ит.).

7

Педик (сленг. Ит.).

8

Шишка, большой человек (сленг. Ит.).

9

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) – один из влиятельнейших государственных деятелей США. На протяжении почти полувека, с 1924 по 1972 г., занимал пост директора Федерального бюро расследований (это название структура получила в 1935 г. Именно при Гувере).

10

Бесчестье (сленг. Ит.).

11

«Кэпитол» – кинотеатр и концертный зал, расположенный на Бродвее.

12

Бочче – итальянская народная игра с мячом, родственница французского петанка. Игроки по отдельности или командами метают шары на земляном или асфальтированном корте, стараясь сделать так, чтобы их шар оказался как можно ближе к целевому шару.

13

Так молодые мафиози презрительно называют донов старой закалки, отказывающихся идти в ногу со временем и придерживающихся сицилийской морали и традиций.

14

Так называют крупнейшие кланы итало-американской мафии в Соединенных Штатах. Этим Семьям «подчинен» Нью-Йорк, и они решают вопросы, касающиеся всего преступного мира. Корлеоне – одна из Пяти Семей, причем самая могущественная, наряду с Татталья, Барзини, Кунео и Страччи (реальными прототипами выступили до сих пор существующие, но сменившие названия Семьи: Маранцано – ныне Бонанно, Профачи – Коломбо, Мангани – Гамбино, Лучано – Дженовезе, Гальяно – Луккезе).

15

Вест-Пойнт – военная академия США, старейшее из пяти высших учебных заведений армии США. Выпускник академии получает степень бакалавра и звание младшего лейтенанта.

16

Бауэри – район Манхэттена; в период «сухого закона» и Великой депрессии превратился в трущобы и стал прибежищем бездомных, попрошаек и пьяниц, каким оставался вплоть до 1970‑х гг.

17

Частный иезуитский университет в Нью-Йорке, третье старейшее учебное заведение штата.

18

Джек Демпси (1895–1983) – американский профессиональный боксер, многократный чемпион мира в супертяжелом весе (с 1919 по 1926). Один из самых культовых боксеров в истории. После окончания спортивной карьеры открыл фешенебельный ресторан в Нью-Йорке.

19

Деньги (итал. Soldi).

20

Пинокль – карточная игра с набором очков, производная от безика.

21

Искаженная цитата из Мф. 10:29: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».

22

Хьюмидор – специальная шкатулка для хранения сигар, где поддерживается стабильно высокая влажность, чтобы сигары не портились.

23

Известная сеть ресторанов в Лос-Анджелесе. Первый и самый известный ресторан, открывшийся в 1926 г., был построен в форме шляпы-котелка – символа «золотого века» Голливуда и фильмов с Ч. Чаплином.

24

Лесси – вымышленная собака породы колли, героиня одноименного романа Э. Найта, сюжет которого был положен в основу сверхпопулярного цветного фильма 1943 г. «Лесси возвращается домой».

25

Кларк Гейбл (1901–1960) – американский киноактер, которого часто называют «королем Голливуда», один из самых кассовых актеров своего времени. Наиболее известен по роли мерзавца Ретта Батлера в «Унесенных ветром».

26

Спенсер Трейси (1900–1967) – американский киноактер, одна из ведущих звезд «золотого века» Голливуда. До Тома Хэнкса – единственный актер, получавший «Оскар» за лучшую мужскую роль два года подряд. Неоднократно работал на одной площадке с Кларком Гейблом.

27

Популярная практика в США в середине XX в., когда для расторжения брака ездили в соседнюю Мексику. Там эта процедура могла быть осуществлена в присутствии только одного из супругов, а также проходила быстрее и дешевле, отчего пользовалась особенной популярностью у звезд шоу-бизнеса.

28

Золотая монета США номиналом 20 долларов, которая чеканилась с 1849-го по 1933 г. Двойной орел 1933 года является самой дорогой монетой в мире.

29

Эйре (ирл. Éire – государство) – самоназвание Ирландии.

30

Из-за нехватки бензина и шин в годы Второй мировой в США был введен режим жесткой экономии, в соответствии с которым частные поездки, не связанные с выполнением военного или служебного долга, были запрещены и разрешались лишь отдельным лицам. Тогда же действовала одна из первых программ, поощрявших групповые поездки на одном автомобиле (популярный слоган: «Тот, кто ездит один, возит с собой Гитлера!»).

31

Позорище (ит.).

32

Питчер (подающий) – в бейсболе ключевой игрок обороны, который бросает мяч (совершает подачу) с питчерской горки к домашней базе, где эту подачу принимает кетчер и пытается отбить бьющий из команды нападения противника.

33

Речь идет о бейсбольных клубах МЛБ «Нью-Йорк Джайентс» (ныне базируется в Сан-Франциско) и «Питтсбург Пайретс».

34

Распространенная в католическом мире практика запрета на любую коммерческую деятельность в воскресные дни – дни религиозного богослужения христиан. Также включает в себя ограничение продажи алкоголя и проведения массовых – например, спортивных – мероприятий.

35

В бейсболе достаточно часто две команды играют два матча в один и тот же день, причем на одной и той же площадке; такие матчи называются «двухголовыми» – даблхэдерами.

36

Стикбол – уличная игра, похожая на бейсбол, в которую играют с метлой и резиновым мячом.

37

Некогда тальк использовали в качестве сухого шампуня; он освежает грязные волосы, убирает сальность и создает матовый эффект.

38

Александр Гамильтон Стивенс (1912–1993) – один из отцов‑основателей Соединенных Штатов Америки, крупный политик, экономист и банкир. На посту казначея создал финансовую систему США, создал два первых центральных банка и решил проблему госдолга.

39

Рубен Фульхенсио Батиста-и‑Сальдивар (1901–1973) – кубинский диктатор, лидер хунты (1933–1959), организатор двух военных переворотов. Был свергнут в ходе Кубинской революции во главе с Ф. Кастро.

40

Пасхальное украшение из ивовых ветвей и других растений, которое традиционно изготавливается в честь въезда Иисуса Христа в Иерусалим и освящается в Вербное воскресенье.

41

5 марта 1946 г. У. Черчилль выступил с речью в Вестминстерском колледже г. Фултона, шт. Миссури. Именно в ней он описал экспансионистскую политику Советского Союза: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через весь континент был опущен железный занавес». В СССР это выступление традиционно считается точкой начала холодной войны.

42

Боулдер-дэм (Дамба Гувера) – уникальное гидротехническое сооружение в нижнем течении р. Колорадо, одна из известнейших достопримечательностей США. Была построена в годы Великой депрессии и получила название в честь 31‑го президента США Г. Гувера, но при Рузвельте была переименована. Исходное название было возвращено в 1947 г.

43

Кармен Ломбардо (1903–1971) – итало-американский саксофонист и певец, главный солист в оркестре своего старшего брата Гая Ломбардо.

44

Хроническое заболевание, сегодня известное как сахарный диабет 2‑го типа.

45

Джо Ди Маджо (1914–1999) – выдающийся американский бейсболист итальянского происхождения, один из лучших игроков за всю историю.

46

По католической традиции перед причастием нельзя есть и вступать в половую близость.

Content

Марио Пьюзо
Крестный отец

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Книга вторая

Глава 12

Глава 13

Книга третья

Глава 14

Книга четвертая

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Книга пятая

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Книга шестая

Глава 23

Глава 24

Книга седьмая

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Книга восьмая

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Книга девятая

Глава 32

Примечания