Мобилизованное Средневековье. Том II. Средневековая история на службе национальной и государственной идеологии в России

Коллектив авторов:

Д. Е. Алимов, Е. С. Дилигул, Е. А. Колосков, Д. Д. Копанева, Н. Г. Минченкова, Н. Н. Мутья, Е. А. Ростовцев, А. В. Сиренов, Д. А. Сосницкий, А. И. Филюшкин

Рецензенты:

д-р ист. наук П. В. Седов (С.-Петерб. ин-т истории РАН);

канд. ист. наук, доц. Т. В. Буркова (С.-Петерб. гос. ун-т)

Рекомендовано к печати Научной комиссией в области истории и археологии Санкт-Петербургского государственного университета

Введение. Российский вариант мобилизации средневековья

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью.

И. С. Никитин

Я убежал в Древнюю Русь и нашел там прекрасную страну

А. М. Панченко

В 2016–2018 гг. коллектив ученых Санкт-Петербургского государственного университета работал по гранту Российского научного фонда № 16-18-10080: «“Мобилизованное Средневековье”: обращение к средневековым образам в дискурсах национального и государственного строительства в России и странах Центрально-Восточной Европы и Балкан в Новое и Новейшее время». Итогом стала двухтомная коллективная монография. Первый том увидел свет в 2021 г. и был посвящен медиевализму у зарубежных славян и их соседей по Центрально-Восточной Европе, Балканам и Прибалтике[1]. Второй том, посвященный русскому медиевализму и аналогичным процессам у славянских соседей по постсоветскому пространству, украинцев и белорусов, предлагается вашему вниманию.

У российского медиевализма было несколько особенностей, которые существенно отличают его от сходных феноменов в других странах Восточной Европы. Первая особенность – довольно сложное представление о том, что такое Средневековье. Причем сложность здесь присутствует как в плане выбора объекта, так и в хронологии.

В культуре одновременно реализуется несколько медиевальных сценариев: в качестве востребованных средневековых образов выступают Древняя Русь (для русских, белорусов, украинцев), Золотая Орда (для тюркских народов Российской Федерации), Великое княжество Литовское (для белорусов). Свои медиевальные сценарии есть у северокавказских народов[2]. Причем эти сценарии часто не просто не пересекаются, а радикально противопоставляются друг другу. Эта полифония делает медиевализм на пространстве Восточной Европы и Евразии довольно неотчетливым.

Немногим лучше обстоит дело с тем, что, собственно, считать Средними веками. Начиная с эпохи Петра и вплоть до первых десятилетий XIX в. идет формирование понятий «древней» и «новой» России. И хотя в официальном дискурсе эпоха допетровской Руси (в особенности домонгольский период) на протяжении всего XVIII столетия идеализироваласьза исключением последнего десятилетия перед приходом к власти Петра I, постепенно она стала восприниматься как период, аналогичный европейскому Средневековью[3]. В этом контексте в российском обществе XIX–XX вв. появляется точка зрения, созвучная европейскому взгляду на Средние века как на «дикое», «дремучее» время, предшествующее последующим европеизации и «цивилизации».

Проблема в том, что для России не работают те маркеры, которые в Европе отделяют Средневековье от раннего Нового времени – в ней не было ни Ренессанса, ни Реформации, и эпоха Великих географических открытий сюда тоже приходит поздно – только в конце XVI в. Россия начинает свое продвижение в Сибирь; поэтому рубеж Средневековья и раннего Нового времени здесь устанавливается не без затруднений. А. А. Зимин очень осторожно писал о России первой трети XVI в. как о стоящей на пороге этого времени[4]. Но когда она порог перешагнула? Сегодня в историографии нет четкого конвенционального ответа на этот вопрос. По аналогии с Европой XVI и особенно XVII в. преимущественно относят к раннему Новому времени[5]. Хотя по ряду параметров в культурном плане Россия XVI–XVII вв. ближе к Руси XIV–XV вв., чем к петровской России. Смута, воспринимавшаяся обществом как божественное наказание за отступничество от традиций, сама по себе способствовала коренной перестройке исторического сознания российского общества[6]. Характерно, что «рубежность» Смутного времени как начала «новой эпохи» очень хорошо понималась ведущими российскими историками XVIII – начала XIX в. (В. Н. Татищевым, М. М. Щербатовым, Н. М. Карамзиным), которые заканчивали ею свои грандиозные исторические нарративы, а сама Смута уже в XVII в. становится фундаментальным мифом российской национальной памяти[7]. Только в XIX столетии с выработкой концепта новой России и формированием нового пространства памяти возникают новые схемы периодизации российской истории, в котором Смутное время как рубеж уступает Петровским реформам.

Для нашей книги вопрос о Смуте как историческом рубеже актуален, поскольку он определяет хронологические рамки того, что понимать под русским медиевализмом. Не углубляясь в дискуссию о периодизации отечественной истории (поскольку это отдельная тема), мы решили границу, разделяющую эпохи, обозначить концом XVI – началом XVII в., когда пресеклась династия Рюриковичей, правившая русскими землями все Средневековье, и наступила Смута – социально-политический конфликт нового типа, принципиально отличающийся от княжеских междоусобиц и борьбы с удельной системой предыдущих периодов. В XVII столетии мы видим слишком много нового; кроме того, в это время возникает отношение к предшествующим столетиям как к далекой, иной древности («медиевализм до медиевализма»), в то время как эпоха Ивана Грозного еще ощущает себя неразрывным продолжением средневековой Руси московских Калитичей и Ивана III. Под русским медиевализмом мы будем понимать обращение к истории IX–XVI вв. в последующие эпохи для использования исторических образов в современной культурной, политической деятельности и нациестроительстве. Тем самым хронологические рамки нашего второго тома несколько шире, чем первого, где мы в соответствии с европейской традицией в трактовке рамок Средневековья не поднимали их выше XV в.

Следующая особенность в том, что Россия – единственная славянская держава, которая с XV в. ни разу не теряла своего суверенитета. Следовательно, период Средневековья не мог, как у зарубежных славянских и балканских народов, выступать для нее в качестве утраченного идеала национальной независимости, поскольку с XV в. она ее не лишалась. Наоборот, 250 лет русского Средневековья в национальной культурной памяти прочно были связаны с мрачным периодом «монгольского ига» и отражением шведской, тевтонской и прочей агрессии.

Вот почему русский медиевализм был меньше связан с национализмом, чем у южных и западных славян. В России не было национальных «будителей», призывавших нацию воспрять ото сна и вернуться к идеалам средневековых королевств. Русский национализм возник и рос в ином контексте – внутри суверенной державы, прочно стоявшей на ногах Российской империи XIX в., причем многонациональной империи. Для него медиевальная тематика оказывалась в тени актуальных событий современности или ближайшей истории (100–200 лет, до петровского времени включительно). Суворовская легендарная фраза при взятии Измаила: «Мы русские! Ура! Какой восторг!», память об Отечественной войне 1812 г., чувство гордости за русское оружие при освобождении Балкан в 1877 г. были гораздо важнее для русского национализма и патриотизма, чем воспоминание о древнерусских князьях. Русский медиевализм не мог дать национализму тех уникальных образов, какие несла воображенная история свободных средневековых королевств для входящих в чужие империи славянских народов. Русский медиевализм, бесспорно, поставлял образы славных предков, бившихся на Куликовом поле или на льду Чудского озера, но хватало более актуальных и животрепещущих примеров доблести и подвигов. Имперская политика памяти, впервые сформулированная в Петровскую эпоху[8] и существенно модернизированная во времена правления Екатерины II[9], исправно формировала пантеон выдающихся россиян – государственных деятелей, полководцев, деятелей искусства. Герои были рядом, не было необходимости искать их в Средневековье.

Отсюда вытекала третья особенность – у русских медиевализм сразу выступал составной частью официальной государственной идеологии (в контексте всей национальной истории). Он оказывался востребован в традиционных государственных схемах: легендах об «origo gentis», патриотическом воспитании, апеллировавшем к памяти о подвигах предков, локальном патриотизме и т. д. Интересы нации и государства здесь не противопоставлялись, а были едины. Между тем у поляков, чехов, сербов, хорватов, словенцев, словаков и других славянских народов до обретения ими своего суверенитета медиевализм часто противопоставлялся государственной идеологии, поскольку государство было представлено «иными» и олицетворяло чужую империю. Только после создания своих национальных государств медиевализм как инструмент национализма становится для этих народов частью официальной исторической политики. В Российской империи и особенно в СССР медиевализм на поздних этапах мог выступать частью оппозиционной идеологии (либеральные воззрения декабристов, апеллировавших к вечевым идеалам древнерусской демократии, лозунг «Я эмигрировал в Древнюю Русь» в советскую эпоху и т. д.). Его использовали националисты окраин империи, сепаратисты, борющиеся за свой суверенитет, за эмансипацию от империи или СССР. Но эти идеи всегда были маргинальными и обрели некоторую силу только в последние десятилетия как составная часть национализмов на постсоветском пространстве. До XXI в. медиевализм в Российской империи / СССР всегда был в большей степени связан с государственной, а не оппозиционной идеологией.

Таким образом, можно говорить о четвертой особенности русского медиевализма. Раз он был частью государственной идеологии и исторической политики, то он оказался вовлечен в споры о русском государстве и путях его развития. Здесь он оказался не просто востребован, но стал принципиально важным идеологическим инструментом. Петр европеизировал Россию, и спустя несколько десятилетий после его правления Екатерина II произносила фразу «Россия есть европейская держава» уже как аксиому. Р. Уортман справедливо заметил, что идеология русской монархии была дуалистична: она одновременно ориентировалась на иностранные образцы и опиралась на традицию, но интерес к Западу при этом превалировал[10]. Кстати, с этой европеизацией в Россию пришел и западноевропейский медиевализм, русские дворяне стали изображать себя на картинах в доспехах европейских рыцарей, дамы зачитываться рыцарскими романами и т. д. Возникает романтический образ Европы с ее великой культурой, которым так восторгались отечественные западники. В рамках комплекса мемориальных практик происходит процесс присвоения европейской истории российским обществом.

Однако часть российского общества, прежде всего в лице дворянской элиты и отдельных интеллектуалов, видела в Петровских реформах опасность утраты национальной идентичности. Конечно, они формулировали это в других терминах и смутно понимали, что имеется в виду, но важно, что они интуитивно чувствовали некую угрозу «самости», исходящую от европеизации. Эти настроения проявлялись в рассуждениях об упадке нравов, забвении традиций, неуважении к предкам, неприятии Петровских реформ и т. д. (ср. сочинение М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России», записку Н. М. Карамзина «О древней и новой России» и др.). Постепенно, по мере культурного и интеллектуального развития общества, эти неясные чувства стали формулироваться четче и вылились в постановку проблемы «Россия и Запад», в споры о том, что же такое «подлинная Россия», «русская духовность», в спор западников и славянофилов, консерваторов и либералов и т. п.

Вот тут-то и оказался востребован русский медиевализм. Образы Средневековья стали все активнее привлекаться для противопоставления «настоящей», древней России, носительницы истинного русского духа и правильных традиций, и новой России, которая впала в «европейский соблазн». Медиевализм в России возник не только в качестве культурного феномена (по аналогии с Европой), не как часть национальной памяти об утраченных свободе и величии (как на Балканах и в Центрально-Восточной Европе), но как часть романтического национализма (в сплаве с государственной идеологией) и как набор аргументов в споре о путях развития страны. Причем к нему апеллировали с диаметрально противоположных позиций – монархисты подчеркивали исконную тягу русского народа к самодержавию, а демократы вспоминали вечевой строй древнерусских городов. Аргументов в русской истории хватало для любых политических взглядов и идеологий.

Этот спор в разные годы шел вокруг многих идей, в нем участвовали Ломоносов и Байер, Болтин и Леклерк, Екатерина II и Новиков, либеральное окружение Александра II и Карамзин, западники и славянофилы и др. Именно апелляцией к средневековым страницам истории России Екатерина II обосновывала сходство России и Европы[11]. К медиевальным дискурсам обращались для обоснования своего исторического пути, воспевания роли традиций и «старины», в которых видели нравственное спасение от негативного влияния современности. К средневековой тематике прибегали сторонники традиционализма, политического консерватизма, славянофильства и почвенничества, защитники России от «иноземной клеветы». В то же время к идеалам соборности, вечевого строя обращались сторонники либеральных взглядов[12].

В этом оказалась особая роль русского медиевализма. Западный медиевализм развивал культуру и искусство, так как расширял область востребованных художественных образов и смыслов. Медиевализм славянских стран звал к светлому будущему, освобождению от гнета империй и созданию своих национальных государств. Русский медиевализм внес свой вклад в культуру (знаменитый «русский стиль» в архитектуре), отдал дань традициям романтического национализма, когда в далеком «золотом веке» разные национальные движения черпали образы для своих идеалов, но он оказался востребован прежде всего в идеологии. Консерваторы считали: чтобы спасти страну, уберечь ее от вызовов современности, надо опрокинуть ее в прошлое, ориентироваться не на модернизацию и прогресс по европейскому образцу, а на традицию и старину. Либералы же клеймили современный деспотизм как архаизм, пережиток древнего, отжившего прошлого и добрым словом поминали средневековый Новгород как символ республиканского строя. Русский медиевализм стал инструментом высвечивания преимуществ, достоинств старины, для каждой политической группировки – «своей», воображенной старины. На практике это была не реконструкция подлинной средневековой истории, а презентизм, приписывание прошлому консервативных или либеральных идеалов XIX – начала XX в.

В этом была опасность, потому что исторически всегда побеждают общественные силы, нацеленные на будущее, а не на прошлое. Конечно, в революции, поражении русских правых и гибели монархии в начале XX столетия, а также в крахе либерального движения, оказавшегося неспособным в 1917 г. возглавить процесс перемен, виноват не медиевализм. Но увлечение им явилось одним из характерных симптомов погружения российского общества в кризис, закончившийся 1917 г. Страна пошла не за сторонниками национальных традиций, а за теми, кто обещал будущее в виде коммунистической утопии (у большевиков на медиевализм нет и намека). Всеми идеалами прошлого носители «нового мира» легко пренебрегли, а защитники «старого мира» неожиданно для всех оказались неспособными его отстоять, защитить.

Как писал мыслитель В. В. Розанов, «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже “Новое время”[13] нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей»[14]. Показательно, что философ говорит не «Россия», а «Русь», отсылая тем самым к исконным, древним началам. Н. А. Бердяев расставил акценты иначе. Он утверждал, что революция была победой «нового Средневековья», торжеством «народной»/московской культуры и стихии над «западной»/европейской/петербургской[15], или, как писал Г. П. Федотов, победой «варварской»/ азиатской/татарской Руси[16]. Ее жертвы пытались осмыслить причины революции, обращаясь за ответом к русскому Средневековью.

СССР, основанный на идеях пролетарского интернационализма, не нуждался в медиевализме, что и проявилось в его быстром и полном забвении после 1917 г. В рамках новой коммунистической версии исторической памяти сама история Российского государства становится периферийным объектом, а ее «предисловие», каким воспринималась допетровская Русь, кажется вдвойне второстепенным. Впрочем, нельзя сказать, что и в этот период сюжеты, связанные со средневековой историей, полностью игнорировались в официальном дискурсе. Например, в условиях агрессивной атеистической пропаганды первых лет советской власти в текстах, ориентированных на массового читателя, древность изображалась в негативном контексте, связанном не только с угнетением масс, но и с церковным лицемерием и невежеством[17]. Однако широкое обращение к средневековым сюжетам происходит лишь с началом поворота к национальным идеалам в 1930-х гг. и в особенности в годы Великой Отечественной войны, когда о необходимости обращения к национальной культуре и истории вспомнили в связи с востребованностью патриотизма. Тогда-то и оказались нужными князья-полководцы, Александр Невский с Дмитрием Донским, память о Ледовом побоище и Куликовской битве[18]. В гимне СССР в 1943 г. появляется апелляция к прошлому как исторической скрепе: «Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки великая Русь».

Некоторая инерция этой установки сохранялась в послевоенные десятилетия, когда медиевализм занял свое законное, пусть и скромное, место в советской культурной сфере. После Великой Отечественной войны импульс медиевализму был задан общим настроем на восстановление утраченного, реабилитацию после понесенных потерь. Реставрация памятников старины, разрушенных фашистскими оккупантами, психологически вписывалась в эту тенденцию и со временем расширяла сферу своего культурного влияния. Реанимация памяти о прошлом становилась патриотической идеей, далеко не всегда совпадающей с официальным трендом, зато популярной в обществе. Рост общественного интереса к культуре Древней Руси (туристический маршрут «Золотое кольцо» и т. п.) способствовал даже своеобразному духовному диссидентству («Я эмигрировал в Древнюю Русь…»). Не случайно, с либерализацией режима, на исходе советского периода появляются ориентированные на медиевализм русские национальные движения (в качестве одного из них можно назвать общество «Память», чье название перекликалось с романом В. Чивилихина, посвященным в том числе древнерусской истории).

Медиевализм всегда тесно связан с национальной компонентой, а в СССР она была специфическая и медиевализм проявлялся слабо. Развитие национальных культур в республиках (например, политика украинизации в УССР) оперировало образами и категориями современности или недавнего прошлого, Средневековье там было задействовано минимально.

Необходимо упомянуть еще одну особенность русского медиевализма, которая проявлялась как в дореволюционную, так и в советскую эпоху. Это роль церкви. Она была весьма многогранной. С одной стороны, церковь изначально выступала хранителем священных преданий, памяти о святых, несла эту память, воплощенную в чудотворных иконах, мощах святых, древних храмах и т. д. С другой стороны, после никоновских реформ второй половины XVII столетия в сознании части русского населения, симпатизирующей старообрядчеству, церковь перестала быть носителем «правильных» старинных обычаев. Официальные церковные структуры эту репутацию всячески оправдывали, в том числе и в образно-визуальной сфере (запрет Никона на строительство шатровых колоколен в древнерусском стиле). Многочисленные перестройки храмов в XVIII–XIX вв., закрашивание древних фресок и т. д. привели к утрате многих памятников древнерусского наследия. Изменения коснулись и церковного пения: на смену многовекового господства знаменной монодии пришел юго-западный партесный многоголосный стиль.

Кроме того, после синодальной реформы Петра I и секуляризации Екатерины II церковь приобрела характеристику неправедно гонимой властями. В общественной мысли возник образ воскрешения той церкви, какой она была «до гонений», как носителя праведности и старины. Разумеется, еще бóльшие основания этот образ приобрел в советскую эпоху репрессий против церкви и разрушения храмов. С историей церкви, охраной и восстановлением древнерусских святынь стало связываться возрождение русской духовности, а этот процесс носил во многом медиевальный характер. Медиевализм оказался неотделим от духовно-культурных тенденций, связанных с ролью церкви в обществе.

Постсоветский период принес новые тенденции. Возникновение на обломках СССР новых национальных государств, в том числе рост национализма в республиках и автономных образованиях Российской Федерации, сопровождались ростом медиевализма. Работало уже неоднократно фигурировавшее в первом томе нашего исследования правило: там, где развивается национализм, всегда в той или иной форме обращаются к медиевализму. Особенно это видно на примерах республик, развивающих в качестве основы своей идентичности культ Золотой Орды, на попытках Украины объявить себя единственной подлинной наследницей Древней Руси, на культе Великого княжества Литовского в Белоруссии и т. д.

В России интерес к Средневековью также нарастает, правда, он связан не столько с повышением роли национальных идей и движений, сколько с государственной политикой. Медиевализм развивается в тех республиках Российской Федерации, где образы прошлого активно востребованы для легитимизации политических задач настоящего (в Татарстане, Калмыкии, Бурятии, северокавказских республиках). Парадоксально, но в наименьшей степени это происходит в регионах с преимущественно русским населением, где национальные движения слабы, не имеют представительства в органах власти и занимают весьма ограниченный сегмент в информационном пространстве. К тому же в своей идеологии они больше апеллируют не к медиевализму, а к эпохе Российской империи, преимущественно рубежа XIX и XX вв. Носителем медиевальных идей и посылок в области культуры, национального развития, исторической политики в современной России, как и в XIX столетии, выступает преимущественно государство. Также проводником этих идей выступает Русская православная церковь, но ее культурная политика в отношении медиевализма совпадает с государственной[19]. В обществе эти идеи получают самостоятельное, независимое от государства развитие в основном на уровне локального патриотизма, местных идентичностей (гордость за местных героев и знаменитостей, за местные достопримечательности), движения исторических реконструкторов, некоторых культурных тенденций (например, феномена «славянского фэнтези») или в маргинальных течениях вроде неоязычества.

Доминирование государственного над национальным проявляется в монументальной политике, в использовании медиевальных идей в межгосударственных «войнах памяти», в коммеморациях, в коммерческо-туристической деятельности. Апелляция к Средневековью здесь понятна: в отношении истории СССР и России последних Романовых (связанной с революцией 1917 г.) общество идеологически расколото, причем весьма болезненно и бескомпромиссно. А Древняя и Московская Русь выступают своеобразным «полем консенсуса», относительно их высокой роли все более-менее согласны. Хотя и здесь находятся символические фигуры, вызывающие ожесточенные споры (например, Иван Грозный). Причем, безусловно, это не только споры о реальной роли этих лиц, но прежде всего о воплощении в их образах политических идеалов и антиидеалов современности. Перед нами – классический медиевалистский феномен.

Стоит также подчеркнуть, что в связи с глобализацией, прежде всего в области культуры, в России также проявляются все те глобалистские факторы, которые влияют на развитие медиевализма в мире (дигитализация, геймеризация, коммерциализация истории как индустрии развлечений, рост ретротопии и ностальгии как формы психологического сопротивления настоящему и т. д.).

На актуализацию образов Средневековья влияет и изменение в человеческой культуре восприятия времени, связанное с кризисом темпорального режима модерна[20]. Граница между прошлым и настоящим становится все более размытой, возникает концепция «сплошного настоящего». Прошлое оказывается необычайно востребованным современностью. Недаром говорят, что в России сегодня больше спорят о прошлом, нежели обсуждают будущее. Отсюда рост презентизма в современной исторической политике и восприятии истории. Если раньше влияние современных взглядов на историю расценивалось негативно, считалось признаком конъюнктуры, то сейчас все больше побеждает точка зрения, согласно которой история представляет ценность только тогда, когда имеет значение для современности, и прошлое должно оцениваться с позиций настоящего[21]. Но это же чистая медиевалистская ситуация: использование актуализированных средневековых образов (вернее, образов, сконструированных под Средневековые) для осмысления современных исторических процессов, поэтому споры об Александре Невском и Иване Грозном звучат столь же злободневно, как обсуждение последних политических новостей. В контексте споров о государственной политике памяти широко обсуждается феномен неомедиевализма, связанный с эксплуатацией Средневековья как ресурса национальной политической культуры, в которой одни представляют «средневековые методы» организации социальной жизни, в частности опричнину / защиту государства как «исконную» и позитивную черту российского общества, а их оппоненты в этом контексте прямо связывают процессы усиления неомедиевализма с процессами ресталинизации в российском обществе[22].

По сравнению с советской эпохой сейчас происходит настоящий медиевальный бум, в городах ставят сотни памятников средневековым персонажам, снимают фильмы, устраивают бугурты реконструкторов, создают компьютерные игры и т. д. Но этот процесс выглядит интенсивным только по сравнению с предыдущими эпохами. Например, за XIX и XX столетия в Российской империи и СССР было поставлено около 20 памятников средневековым персонажам, а за последние 20 лет – более 400. В фантастической литературе романы о так называемых «попаданцах» (персонажах, попадающих в другие временны́е пласты), построенные на конструировании альтернативной истории России, сюжеты, связанные с «переписыванием» истории, начиная с Древней Руси и в особенности с периода Ивана IV и Смутного времени, являются одними из наиболее востребованных. В большей части таких произведений будущее перестраивается таким образом, чтобы избежать ошибок и исторических травм Нового времени, «исправить» историю России в соответствии с современными запросами[23].

Правда, если брать все поле исторической памяти, то медиевальные сюжеты намного уступают по востребованности сюжетам об истории XX в., в частности об эпохе последнего российского императора Николая II, о Первой мировой войне, Гражданской войне и еще больше – о Великой Отечественной войне и советском времени. Актуальное поле исторической политики в современной России – это история последних десятилетий Российской империи, СССР и 1990-х гг.[24] По сравнению с ними русский медиевализм отходит на второй план.

Все вышеназванные сюжеты и тенденции мы постараемся осветить и проанализировать на страницах второго тома нашей книги об исследовании медиевализма в Центрально-Восточной Европе и на Балканах. Он целиком посвящен России в географических рамках Российской империи, СССР и постсоветского пространства (в исследование мы не включили Кавказ, Сибирь и Среднюю Азию как регионы со своей спецификой, которую невозможно изучать вне азиатского контекста, а это тема отдельной самостоятельной работы). Понятно, что охватить абсолютно все сферы и примеры проявления медиевализма в рамках одной книги невозможно, поэтому мы попытались выявить наиболее важные тенденции и в рамках case studies рассмотреть их проявления.

Тема является практически неизученной – русский медиевализм почти не был предметом научного рассмотрения. Его историография насчитывает сравнительно немного работ[25], хотя литература, посвященная формированию мифов о тех или иных персонажах и событиях русских Средних веков, достаточно обширна[26]. Действительно, в основном к интересующей нас историографической традиции можно отнести труды, которые посвящены освещению тех или иных средневековых сюжетов глазами современников и потомков, хотя авторы при этом не обращаются к методологии медиевализма. Издавались документы[27], в частности, существовавшего в начале XX в. Общества возрождения художественной Руси[28]. Изучалась семантика культурных символов, идущих из Средневековья и получивших применение в культурных контекстах Нового времени[29]. Разумеется, помимо литературных текстов, в сферу внимания историографии попадает широкий круг иных источников формирования памяти (и аспектов политики памяти) о Средневековье в Новое и Новейшее время – церковные практики и атрибуты (церковные месяцесловы[30], иконы[31], церковное пение[32], практики канонизации[33]), историческая живопись[34], гравюры[35], памятники народного искусства[36], памятники историописания[37], монументальная скульптура[38], практики реконструкторского движения[39], коммеморации[40], телевизионная продукция[41], русский стиль в архитектуре[42] и др. Некоторые исследования относятся скорее к культуральной истории и связаны с конкретными объектами исторической памяти. Проблемы русского медиевализма затрагивались в рамках изучения политики памяти, исторической политики, но редко были объектами специального и тем более монографического изучения.

Среди монографий можно выделить изучение истории трансформации на протяжении нескольких эпох образа Валаамского монастыря в книге финского историка К. Парппей[43] и ее же исследование образа Куликовской битвы[44]. Следует упомянуть монографию А. С. Ищенко, в центре внимания которой – фигура Владимира Мономаха[45]. Феномен славянского фэнтези и использование славянского метасюжета в современной культуре проанализированы в книге К. М. Королева[46]. Многочисленные тексты посвящены практикам мобилизации памяти о других героях русского Средневековья – Владимире Святом[47], Александре Невском[48], Сергии Радонежском[49], Иване Грозном[50] и др. Однако такого рода работы можно отнести к историографии, которая получила образное определение «раскрошенной», с ее локальными мало сопоставимыми задачами, методами и исследовательскими горизонтами[51].

Авторы еще раз, как и в первом томе, выражают благодарность прежде всего Российскому научному фонду, благодаря поддержке которого это исследование стало возможным. Кроме того, необходимо еще раз выразить признательность Санкт-Петербургскому государственному университету, в котором выполнялись научные работы, а также коллегам, своими советами и добрыми замечаниями, уберегшими нас от ряда ошибок и сомнительных высказываний. Неоценимую помощь оказали Т. В. Буркова, А. Ю. Прокопьев (СПбГУ), П. В. Седов (Санкт-Петербургский институт истории РАН), Г. Ф. Матвеев (МГУ), И. М. Кудрявина (Издательство СПбГУ). Хочется также поблагодарить коллег, которые оказали большую техническую поддержку проекту в процессе его реализации: Д. Ю. Хваткову, В. А. Чикину, А. С. Шишкову, И. Г. Андрееву, Е. И. Зубкова, Е. Ю. Клецкову, Н. А. Ефимову, О. А. Абеленцеву. Особые слова благодарности адресованы С. С. Смирновой. Книга была закончена только благодаря ее терпению и помощи.

Настоящая монография является коллективным трудом. Общее научное редактирование осуществлялось А. И. Филюшкиным. Авторы разделов и параграфов указаны в оглавлении.

Согласно издательской практике, которой придерживается Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, в именной указатель не внесены фамилии авторов, упоминаемые исключительно как часть библиографических описаний, размещенных в сносках.

Глава I

Медиевализм до медиевализма: этногенетическое послание средневековой Руси

Еще не зная употребления букв, народы уже любят Историю: старец указывает юноше на высокую могилу и повествует о делах лежащего в ней Героя… И вымыслы нравятся; но для полного удовольствия должно обманывать себя и думать, что они истина. История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста, из тления вновь созидая Царства и представляя воображению ряд веков с их отличными страстями, нравами, деяниями, расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен, видим и слышим их, любим и ненавидим; еще не думая о пользе, уже наслаждаемся созерцанием многообразных случаев и характеров, которые занимают ум или питают чувствительность.

Н. М. Карамзин

Историческое воображение древнерусского летописца и «origo gentis». Между «Византийским содружеством» и «младшей Европой»

Изучение становления древнерусского историописания в сравнительно-исторической перспективе позволяет выявить в древнейшем памятнике русской исторической мысли «Повести временных лет» (ПВЛ)[52], помимо элементов книжного знания, пришедшего из Византии, те формы исторического воображения, которые находят показательные аналогии в трудах чешских, польских, скандинавских и англо-саксонских хронистов[53]. Помимо универсальности стиля воображения социальной реальности в широких рамках средневекового христианского мира (pax Christiana)[54], нельзя не отметить и важный факт цивилизационной открытости ранней Руси, ее восприимчивости к культурным влияниям. Они приходили не только из Византии, откуда было воспринято христианство, но и – в не меньшей, а то и в большей степени – из стран Северной и Центральной Европы[55]. Они принадлежали, подобно Руси, к той части христианской ойкумены, которая, не испытав прямого влияния античных традиций, сохраняла в своем социокультурном ландшафте архаичные черты «варварской Европы»[56]. Этот общий социокультурный фундамент Центральной, Восточной и Северной Европы, восходящий ко временам варварской архаики, не только существенно облегчал культурные контакты между странами, но и заметно сглаживал на этом пространстве постепенно формировавшиеся цивилизационные различия между pax Orthodoxa и pax Romana[57].

Давно замечено, что раннесредневековые Чехию, Венгрию, Польшу, как и скандинавские страны, сближала между собой принадлежность ко второму эшелону европеизации, то есть почти одновременное приобщение этих стран к христианской вере и сформировавшимся к тому времени на западе Европы социально-политическим институтам. В отличие от «варварских королевств» готов, франков, лангобардов и т. п., начавших складываться во фронтирной зоне Римской империи еще в V–VI вв., новые христианские государства Центральной и Северной Европы формировались несколькими веками позже на границах христианских держав, объявивших себя преемниками Рима – «Римских империй» Каролингов и Людольфингов, хотя сами механизмы взаимодействия варваров с имперскими структурами при этом являлись весьма схожими[58]. Для обозначения соответствующей группы молодых христианских государств некоторыми историками стал использоваться термин «младшая Европа»[59], где под Европой понимается именно западная цивилизация – pax Romana. Связям Руси со странами «младшей Европы» в период христианизации должна была немало способствовать и относительная синхронность протекавших в этих странах процессов политогенеза, в ходе которых нельзя исключать и прямого трансфера технологий политического строительства: так, в современной историографии отмечается, что сформировавшаяся в 980–990-х гг. «держава Владимира»[60] имела организационную структуру, весьма сходную с устройством ранних государств Центральной Европы, в первую очередь Чехии, где подобная структура появилась несколькими десятилетиями ранее[61].

Русь, связанная со странами «младшей Европы» общим социокультурным фундаментом, отличалась от них тем, что христианство было воспринято ею не с Запада, а из Византии, из Византии же пришел и сопровождавший христианизацию «культурный пакет». Это обстоятельство традиционно представляется многим историкам достаточным для включения Руси в другую культурно-цивилизационную общность, получившую в историографии название «Византийское содружество», введенное Д. Оболенским[62]. Между тем степень культурной византинизации была на Руси несоизмеримо меньшей, нежели в классической стране «Византийского содружества» – Болгарии[63], а интенсивность контактов с латинской Европой, особенно с ее обозначенной выше «младшей» частью, напротив, весьма высока[64]. Памятуя об условности обоих понятий – «Византийского содружества» и «младшей Европы», – необходимо, однако же, принимать во внимание те соображения, которые позволяли серьезным исследователям ими оперировать. В этом смысле нахождение Руси на своего рода перекрестке «Византийского содружества» и «младшей Европы» способно многое объяснить в специфике древнерусской культуры домонгольской эпохи.

Все сказанное сохраняет свою актуальность и при обращении к такой сфере культуры, как историописание, которое, как специально отмечается в современной историографии, формируется на Руси и в славянских странах латинской Европы не только синхронно[65], но и в схожих – нарративной и анналистической – формах. Отмечая это последнее обстоятельство, исследователь древнерусского летописания А. А. Гиппиус подчеркивает, что «раннее киевское летописание, в обоих образующих его началах, не вписывается в византийскую культурную парадигму; при этом оно обнаруживает принципиальное сходство с западно– и центральноевропейской историографией. Ничего удивительного в этом нет. В целом ряде других социокультурных параметров Киевская Русь конца X–XI вв. точно так же сближается не с Византией, а с молодыми христианскими государствами средней Европы – Чехией, Венгрией, Польшей, скандинавскими странами»[66].

Древнейшим этапом формирования русской исторической традиции, как считают многие исследователи, было создание текста, в котором описывались деяния первых русских князей до Владимира (980–1015) включительно. В историографии этот текст принято именовать «Древнейшим сказанием» или «Сказанием о первых князьях». Впоследствии, согласно авторитетной схеме развития летописания, восходящей к исследованиям А. А. Шахматова, древнейшее русское историческое сочинение времен Владимира и/или Ярослава Мудрого вошло в состав летописного свода, созданного в 1070-х гг. в Киево-Печерском монастыре (так называемый «Никоновский свод»), и – в составе последнего – в так называемый Начальный свод 1093 г., текст которого, согласно А. А. Шахматову, отразился в Новгородской первой летописи младшего извода (НПЛмл). Именно Начальный свод, в соответствии с данной схемой развития русского летописания, стал основным источником сведений о русской истории для автора ПВЛ – произведения, созданного в 1110-х гг.[67]

Облик и содержание «Древнейшего сказания», которое по некоторым прикидкам могло быть создано еще на исходе правления Владимира, реконструируется, по понятным причинам, сугубо гипотетически. Исследователи согласны в том, что погодная датировка событий здесь еще отсутствовала. Вместе с тем, вопреки распространенному мнению, что повествование, организованное в погодную сетку, появилось лишь на исходе XI в., на этапе составления Никоновского или Начального свода, в последнее время были выдвинуты весомые аргументы, что оно появилось уже в правление Ярослава Мудрого, то есть более или менее синхронно с возникновением анналистической традиции в Чехии и Польше[68].

Продолжающаяся в современной историографии дискуссия об этапах историописания, предшествовавших составлению ПВЛ, ничуть не меняет того обстоятельства, что сама по себе ПВЛ является целостным произведением, связанным единым замыслом[69]. Каково бы ни было происхождение отдельных пластов информации, задействованных в ПВЛ для объяснения происхождения русского народа и русского государства, ее автор предстает перед нами не бездумным компилятором, а глубокомысленным историком, сумевшим, используя разнородные данные, дать свой, ставший убедительным для многих поколений русских людей ответ на вопрос, откуда есть пошла Русская земля. Несомненно, что именно искусность и профессионализм, при помощи которых летописец справился с этой задачей, предопределили доверие к летописной версии начала Руси со стороны историков даже в период формирования критической историографии, хотя, казалось бы, сам факт временной дистанции между текстом начала XII в. и описываемыми в нем событиями IX–X вв. должен был серьезно насторожить позднейших историков, пытавшихся разобраться в началах русского народа и государства. Как заметил по этому поводу А. П. Толочко, предпринявший попытку реконструировать раннюю историю Руси, максимально дистанцировавшись при этом от летописного повествования, «ни в какой другой области наука не оказалась так зависима от летописной повести, как в суждениях о возникновении Киевского государства»[70].

Попытки проникнуть в творческую лабораторию древнерусского историка, создавшего столь убедительную картину «начала Руси», предпринимались в науке неоднократно. Оставляя в стороне сугубо текстологические изыскания, обратим внимание на те исследовательские результаты, которые напрямую относятся к проблематике исторического воображения и его взаимосвязи с этническим дискурсом. Начать здесь следует с самого общего наблюдения, что ПВЛ демонстрирует принципиальное сходство с памятниками раннесредневековой западноевропейской (в широком смысле) историографии, повествующими об истории варварских народов из локальной («национальной») перспективы. Произведения такого жанра, являвшие собой или включавшие в себя в качестве ключевого элемента «рассказ о происхождении народа» («origo gentis»), появлялись на протяжении Средневековья в разных странах «старшей» и «младшей» Европы от Остготского королевства VI в. (Кассиодор Сенатор) до Дании XIII в. (Саксон Грамматик). На этом фоне своеобразие начального русского летописания, по удачному определению А. А. Гиппиуса, состоит «в том, что на Руси эти общие “невизантийские” принципы реализовались в литературной среде, в целом ориентированной на византийские образцы и модели»[71]. Замечая, что на раннем этапе формирования исторической традиции главным, если не единственным, таким образцом были кирилло-мефодиевские переводы библейских текстов, исследователь констатирует дальнейшее обращение русских летописцев к специфическим византийским моделям, называя этот процесс византинизацией первоначальной основы русского летописания[72].

Совершенно очевидно при этом, что византинизация не сводилась к одним лишь заимствованиям тех или иных элементов книжного знания. Одним из главных следствий этого процесса явилось представление истории Русской земли в характерной для византийской хронографии и апокалиптики «имперско-эсхатологической»[73] перспективе. Наиболее ярко следование этой перспективе выразилось в привязке «начала Русской земли» к началу правления византийского императора Михаила III (842–867 гг.), ошибочно отнесенному в НПЛмл к 854 г., а в ПВЛ – к 852 г. Основывавшаяся на заимствованном из византийского хронографа известии о походе народа русь на Константинополь (случившемся, как известно, в 860 г. и закончившемся крещением новоявленных варваров патриархом Фотием) эта хронологическая привязка была нужна летописцу не просто для определения исходной точки русской истории – прежде всего она позволяла вписать новый варварский народ в историю универсальной христианской империи.

Этому имперско-эсхатологическому видению истории народа русь, которого, по мнению Гиппиуса, придерживался прежде всего автор отразившегося в НПЛмл Начального свода, исследователь справедливо противопоставляет так называемое «космографическое введение» ПВЛ, в котором дана широкая панорама этнической истории Восточной Европы, говорится о расселении разных славянских групп, включая киевских полян, а корни единого славянского народа прослеживаются до времен сыновей Ноя[74]. Отразившаяся в этой части ПВЛ артикуляция славянской этногенетической традиции действительно контрастирует с описанной выше империоцентричной оптикой, максимально сближая в этом плане русскую летопись с классическими европейскими произведениями жанра «origo gentis». Вместе с тем не стоит забывать, что мотивы, весьма характерные для европейских «origo gentis» и «origo regni», обнаруживаются не только в летописном рассказе о происхождении славян, но и в таких общих для НПЛмл и ПВЛ сюжетах, как история об основании Киева тремя братьями Кием, Щеком и Хоривом, служившая в том числе целям исторической репрезентации полянской общности, и, конечно, рассказ о призвании трех варяжских князей – событии, положившем, согласно летописцу, начало образованию Русской земли.

Присутствие элементов двух вышеобозначенных подходов в одном и том же источнике, будь то реконструируемый на основе НПЛмл Начальный свод или ПВЛ, разумеется, не является чем-то странным, но, напротив, естественным образом отражает генезис русского исторического сознания на пересечении двух существовавших практик структурирования прошлого, которые условно могут быть определены как имперская универсалистская и этноцентрическая практики. В то время как первая практика была целиком и полностью заимствована из Византии, генезис второй более сложен и до конца не ясен. Здесь могли сказаться и влияние византийских источников, нередко в тех или иных целях проявлявших внимание к варварам и описывавших их историю на манер античной этнографии, и культурные импульсы из стран латинской (особенно «младшей») Европы, и, наконец, общие социокультурные корни раннесредневекового кельтско-германско-славянского варварского мира, способствовавшие продуцированию в разных его частях схожих форм социального знания[75]. Осознавая всю сложность и гетерогенность этноисторических воззрений русского летописца, сфокусируемся лишь на тех сюжетах ПВЛ, которые обнаруживают наибольшее сходство с теми матрицами исторического воображения, которые реализовывались в средневековых текстах жанра «origo gentis».

«Origo gentis Sclavorum»

Одной из наиболее важных черт картины мира автора ПВЛ, справедливо отмечаемой многими исследователями, является его ярко выраженное славянское самосознание, сопряженное с представлением о славянах как о едином народе, имеющем общее происхождение и общую историческую судьбу[76]. На страницах ПВЛ это представление летописца отразилось прежде всего в так называемом космографическом введении, содержащем подробный и красочный рассказ о происхождении и древнейшей истории славян, а также в тематически связанной с ним летописной статье 898 г., где повествуется о создании Кириллом и Мефодием славянской письменности[77].

При этом необходимо сразу отметить, что славянское самосознание, столь ярко проявившееся на страницах ПВЛ, никоим образом не являлось случайным эпизодом, порожденным западничеством или, напротив, греческой ученостью летописца, а было вполне естественным порождением его социального знания, сформировавшегося в условиях реально существовавшего на момент создания летописи культурного единства христианского славянского мира. Говоря о культурных связях Руси со славянскими землями, следует особо выделить интегрирующую роль кирилло-мефодиевского наследия, в первую очередь старославянского языка, способствовавшего формированию общего культурного пространства[78]. Неслучайно облик христианской цивилизации ранней Руси демонстрирует значительное сходство с тем, что в X–XI вв. наблюдалось именно в тех странах, которые унаследовали культурную традицию Великой Моравии, то есть в первую очередь в Чехии и Болгарии. Так, на Руси получила широкое распространение славянская письменность (не только кириллица, но и глаголица[79]), пользовался особым почитанием св. Климент Римский[80], культ которого был характерен, в частности, для Чехии (где он утвердился вследствие кирилло-мефодиевской миссии), сложился культ святых князей-страстотерпцев Бориса и Глеба, находящий ближайшую аналогию в чешском культе св. Вацлава[81], почитавшегося также и на Руси[82]. В 996 г. князем Владимиром[83] для воздвигнутой им в Киеве церкви Успения Богородицы была введена характерная для Чехии и Польши форма материального обеспечения церкви – десятина от княжеских доходов[84]. Все перечисленное позволяет говорить о существовании в X–XI столетиях единого культурного пространства христианского славянского мира (Slavia Christiana)[85], еще не распавшегося на западный (римско-славянский) и восточный (греко-славянский) сегменты.

Вместе с тем, согласно преобладающему в историографии мнению, во фрагментах летописного текста, посвященных происхождению славян и славянской письменности, отразился более ранний источник, включенный в летописный свод на этапе создания ПВЛ. А. А. Шахматов, впервые выдвинувший данную гипотезу на основании осуществленного им текстологического изучения ПВЛ, предложил именовать этот гипотетический славянский источник «Сказанием о преложении книг на славянский язык». На основании содержащихся в нем сведений исследователь приписывал «Сказанию» западнославянское (моравское или чешское) происхождение и был склонен датировать его создание эпохой, когда в славянских землях, находившихся в юрисдикции Римской церкви, стала создаваться угроза для использования в богослужении славянского языка[86]. Хотя идея Шахматова об использовании древнерусским летописцем «Сказания о преложении книг на славянский язык» в своем общем виде была поддержана многими исследователями, происхождение, состав и датировка этого гипотетического источника (в широких хронологических пределах X – конца XI в.) стали предметом непрекращающейся дискуссии[87], в ходе которой, наряду с развитием многообещающей гипотезы о создании первоначального текста «Сказания» в важном очаге кирилло-мефодиевской традиции – бенедиктинском Сазавском монастыре в Чехии[88], имевшем с Русью довольно тесные связи, – высказывались и вполне резонные скептические замечания в адрес правомерности отнесения к «Сказанию» сведений о расселении славян из космографического введения ПВЛ[89].

При всей перспективности текстологических поисков, несомненно, способных приоткрыть завесу над тайной появления тех или иных элементов летописного рассказа о происхождении славян, не стоит забывать, что в целом этот рассказ является отражением того самого социального знания, которое являлось отражением вышеупомянутого культурного единства Slavia Christiana. Поэтому трудно не согласиться с Б. А. Рыбаковым, резонно предостерегавшим историков от того, чтобы возводить к некоему письменному источнику любое упоминание о западных и южных славянах в древнерусской летописи[90]. Здесь, наверное, нелишне напомнить, что постулируемое летописцем единство славянского мира не было лишь изобретением кирилло-мефодиевских книжников. Торговые контакты между Киевом, Краковом и Прагой, осуществлявшиеся по «пути из немец в хазары»[91] и способствовавшие приобретению славофонными сообществами знаний друг о друге, существовали задолго до Крещения Руси[92], не говоря уж о том, что этнографическая граница между западными и восточными славянами в верховьях Сана и Буга была не столько наследием племенного периода, сколько результатом формирования и экспансии политических структур Рюриковичей и Пястов, поделивших между собой некогда единые или близкие друг другу племена[93].

Поэтому, несколько абстрагируясь от современных текстологических изысканий, попробуем прежде всего распознать в летописном рассказе о происхождении и расселении славян логику, определявшуюся этим социальным знанием. В первую очередь необходимо подчеркнуть, что сами по себе мотивы прародины народа и его миграции на новое место жительства, как показывает сравнительное изучение этногенетических мифов, являлись ключевыми элементами структурно организованной репрезентации прошлого под углом зрения этнического дискурса. Следовательно, весь летописный рассказ о древнейшей истории славян может быть осмыслен как характерная для средневекового историописания этногенетическая легенда, что вполне оправдывает условное определение «Origo gentis Sclavorum», которое счел возможным дать этому рассказу словацкий медиевист М. Хомза[94].

Сюжет о миграции славян со своей прародины, которую летописец локализует на Среднем Дунае (о чем будет сказано ниже), оказывается встроенным в летописи в более широкую историческую перспективу, начинающуюся с традиционного для средневековой историографии сообщения об уделах (жребиях) трех сыновей Ноя – Сима, Хама и Иафета (Афета). Описание каждого из уделов содержит подробные перечни народов, в которых отразилось использование летописцем византийских хронографических источников[95], в первую очередь славянских переводов Хроники Георгия Амартола и Хроники Иоанна Малалы[96]. Задача летописца при обращении к византийскому историописанию состояла, однако, не просто в обеспечении общей исторической канвы своего рассказа, но и в определении конкретного исторического места славян среди других древних и современных ему народов. Так, уже при перечислении земель, составивших жребий Иафета, летописец – впервые в тексте космографического введения – упоминает словен: в перечне они помещены между Иллириком и Лухитией, то есть областью древнего македонского Лихнида – средневекового Охрида. Подобная локализация словен соответствует информации, восходящей, как считается, к «Сказанию о преложении книг» летописной статьи 898 г., где в сообщении о миссии апостола Павла в Иллирике говорится, что именно там первоначально жили словене. Таким образом, использовав некую древнюю традицию о проживании словен в Иллирике, летописец включил словен в перечень народов, восходящий в данном случае к хронике Георгия Амартола.

Следующее упоминание о словенах, в полном соответствии с общепринятой последовательностью презентации истории народов, основанной на Библии, содержится в рассказе о разделении языков, последовавшем после строительства Вавилонской башни. Летописец снова упоминает уделы трех сыновей Ноя, на сей раз определяя их по сторонам света, после чего сообщает: «От сихъ же 70 и 2 языку бысть языкъ словѣнескъ, от племени Афетова, нарци, еже суть словѣне»[97]. Хотя в историографии давно установлено, что нарцами здесь именуются норики, то есть жители римской провинции Норик (что, очевидно, отражает знакомство летописца или его источника с памятником, подобным хронике Ипполита Римского или Пасхальной хронике, где также фигурирует этот народ, упоминаемый в перечне 72 народов вслед за паннонцами[98]), источник отождествления нориков со словенами остается неясным[99]. Остается только констатировать, что такое уподобление в целом хорошо вписывается в локализацию летописцем славянской прародины послебиблейского периода, к описанию местоположения которой автор переходит сразу после упоминания о нарцах.

Переходя к следующему, послебиблейскому, периоду своего исторического повествования о славянах, летописец сообщает: «По мнозѣхъ же времянѣх сѣли суть словѣни по Дунаеви, гдѣ есть ныне Угорьска земля и Болгарьска»[100]. Если местоположение «Угорской земли», под которой, несомненно, подразумевалось современное автору Венгерское государство, охватывавшее в то время почти всю территорию Карпатской котловины, не вызывает вопросов, то значение термина «Болгарская земля» нуждается в уточнении, так как ко времени составления ПВЛ прошло уже почти 100 лет с момента исчезновения Болгарского государства с политической карты Европы.

Как недавно показал сербский исследователь П. Коматина, проанализировав обширный массив свидетельств о Болгарии греческих, латинских и славянских источников XI–XII вв., в эту эпоху Болгарией именовалась исключительно территория Охридской архиепископии. Причем представление о границах Болгарии, обусловленных длительным вхождением тех или иных епархий в церковную юрисдикцию Охрида, обладало относительной устойчивостью[101]. Исходя из этого, можно сделать вывод, что вопреки традиционным для историографии представлениям в пределы той части славянской прародины, которая в период составления ПВЛ находилась в составе «Болгарской земли», едва ли могли включаться области Нижнего Подунавья, входившие в раннее Средневековье в состав Первого Болгарского царства: византийские источники XI–XII столетий эти территории обозначали понятием «Мизия», а не «Болгария»[102]. Следовательно, в регионе Подунавья летописная Болгарская земля могла охватывать лишь области находившихся здесь четырех епархий Охридской архиепископии – Сремской, Белградской, Браничевской и Видинской.

Весьма важным в связи с этим представляется и то, что, если не считать составляющего совершенно особый эпизод в этногеографическом введении ПВЛ рассказа о путешествии апостола Андрея Первозванного (в котором район Новгорода, в соответствии с летописным известием о поселении на озере Ильмень сохранивших свое древнее название словен с Дуная, именуется «Словенской землей»)[103], понятие Словенской земли, то есть страны славян, летописец использует именно к очерченной выше территории Среднего Подунавья[104]. Впервые это этногеографическое обозначение среднедунайского региона используется летописцем в историческом экскурсе, следующем уже после рассказов о расселении славян, путешествии Андрея Первозванного, основании Киева и описания расселения современных летописцу славянских и неславянских народов Восточной Европы. Возвращаясь, таким образом, спустя много времени к дунайским славянам, летописец сообщает о приходе на Дунай болгар, затем белых угров: «Словѣньску же языку, яко же рекохомъ, живущю на Дунаи, придоша от скуфъ, рекше от козаръ, рекомии болгаре и сѣдоша по Дунаеви, и насѣлници словѣном быша. Посемъ придоша угри бѣлии, и наслѣдиша землю словѣньску. Си бо угри почаша быти при Ираклии цари, иже находиша на Хоздроя, царя перьскаго. Въ си же времяна быша и обри, иже ходиша на Ираклия царя и мало его не яша»[105].

Исследования процитированного фрагмента давно показали, что комплекс включенных в него исторических сведений (об обрах, уграх, Хосрове и Ираклии) был почерпнут летописцем из славянского перевода хроники Георгия Амартола. К этому же источнику восходит и использованное летописцем при описании происхождения болгар выражение «рекше от козаръ»[106]. Не менее важным является то обстоятельство, что сходное описание водворения болгар на Дунае содержится в другом письменном памятнике – «Повести полезной о латинах», написанной предположительно в XII столетии. В свое время А. А. Шахматов выдвинул гипотезу, согласно которой «Повесть полезная о латинах», так же как и ПВЛ, при описании древнейшей истории славян опиралась на «Сказание о преложении книг на славянский язык». Однако в последнее время болгарским исследователем А. Николовым было высказано убедительное мнение, согласно которому ПВЛ заимствовала информацию о болгарах напрямую из «Повести полезной о латинах», правда, существенно модифицировав при этом ее содержание[107]. Дело в том, что в этом памятнике, в отличие от ПВЛ, сообщается об овладении болгарами Мизией и расселении их родов к западу до Иллирика. Как видно, географическая номенклатура «Повести полезной о латинах» находится в полном соответствии с византийскими географическими представлениями, что совсем неудивительно: по мнению А. Николова, она была переводом с греческого, созданным на Балканах в конце XI или самом начале XII в.[108] Как считает болгарский исследователь, превратить болгар в «насельников» в славянской земле побудило древнерусского летописца упоминание в тексте Иллирика, который в летописной статье 898 г. локализуется в Словенской земле[109].

Собственно статья 898 г., основное содержание которой посвящено изобретению славянской письменности Кириллом и Мефодием, продолжает рассказ об исторических судьбах дунайских славян, начатый в космографическом введении. При этом история Словенской земли на Среднем Дунае снова тесно связывается летописцем с событиями в Восточной Европе, что хорошо видно уже в начальном пассаже статьи: «Идоша угре мимо Киевъ горою, еже ся зоветь нынѣ Угорьское, и пришедше къ Днѣпру, сташа вежами; бѣша бо ходяще, яко и половци. И пришедше от въстока и устремишася чересъ горы великыя, иже прозвашася горы Угорьскыя, и почаша воевати на живущая ту. Сѣдяху бо ту преже словене и волохове, переяша землю словеньску. Посемъ же угре прогнаша волохы, и наслѣдиша землю ту, и сѣдоша съ словеньми, покоривше я подъ ся. И оттолѣ прозвася земля Угорьска. И начаша воевати угре на Грѣкы, и пополниша землю Фрачьскую и Македоньску доже и до Селуня. И начаша воевати на Мораву и на Чехы. Бѣ бо единъ языкъ словѣнѣскъ: словѣнѣ, иже сѣдяху по Дунаю, ихъже прияша угре, и морава, и чеси, и ляховѣ, и поляне, яже нынѣ зовемая русь. Симъ бо пѣрвѣе положены книгы моравѣ, яже и прозвася грамота словеньская, яже грамота е в Руси и в болгарехъ дунайскых»[110].

Содержащиеся в приведенном пассаже известия о волохах, которые «прияша землю словеньску», и уграх, которые изгнали волохов и «наследиша землю ту», многократно и тщательно анализировались в историографии. При сохраняющейся дискуссионности вопроса об источнике этих сведений практически всеми исследователями признается, что они хорошо отражают этнополитическую историю Карпатской котловины в конце VIII–IX в. – сначала господство франков (волохов) в Паннонии, а затем занятие ее территории венграми. Таким образом, географическая привязка фигурирующей здесь Словенской земли (Карпатская котловина или по крайней мере ее западная часть – Паннония) не вызывает сомнений. Данный вывод необходимо сопоставить с дальнейшим рассказом этой же летописной статьи о кирилло-мефодиевской миссии в Моравии и Паннонии, в котором славянские правители Ростислав, Святополк и Коцел совокупно именуются князьями Словенской земли. Следовательно, под Словенской землею здесь подразумевается пространство трех славянских княжеств, расположенных в Среднем Подунавье, – Моравского (Ростислав), Нитранского (Святополк) и Паннонского (Коцел).

Казалось бы, то обстоятельство, что Словенская земля в летописной статье 898 г. включает в себя те политические образования, на территории которых разворачивалась деятельность Кирилла, Мефодия и их учеников, может быть расценено как свидетельство сугубо книжного характера понятия «Словенская земля», а именно его возникновения под воздействием кирилло-мефодиевской агиографии. В свою очередь предполагаемое совпадение территории Словенской земли из летописной статьи 898 г. с областью первичного обитания словен на Дунае, обрисованной в космографическом введении, может даже навести на мысль, что и сама этногенетическая концепция летописца возникла под впечатлением от знакомства с паннонскими житиями свв. Кирилла и Мефодия. Похожую идею недавно высказал А. П. Толочко: ввиду того, что в ПВЛ представление о существовании единого славянского народа неразрывно связано с обладанием этим народом особой письменностью, источником представлений летописца о Словенской земле в Подунавье исследователь счел письменные памятники кирилло-мефодиевского круга[111].

Между тем еще Н. К. Никольским было справедливо замечено, что содержащийся в ПВЛ рассказ о расселении славян с Дуная обнаруживает сходство с картинами ранней славянской истории, изображенными в памятниках средневекового историописания Центральной Европы[112]. Так, в «Баварской хронике императоров и пап», написанной в конце XIII в. и характеризующейся повышенным вниманием к истории славянских народов, сообщается о том, что предки чехов и поляков обрели новые земли для поселения, выйдя с территории Венгрии, откуда они якобы были изгнаны византийским императором Юстинианом II[113]. В качестве прародины славян Паннония эксплицитно фигурирует в Великопольской хронике[114], вводная часть которой («Пролог»), содержащая подробный и насыщенный деталями рассказ о происхождении и расселении славян, была создана во второй половине XIV в. К сожалению, в современной историографии так и не удалось выяснить корни этногенетических представлений упомянутых баварского и польского авторов, а в одной из последних работ, посвященных «Прологу» Великопольской хроники, даже высказывается мнение, что в качестве прародины славян Паннония в этом памятнике появилась под влиянием ПВЛ[115], что маловероятно. Для нас, однако, важно подчеркнуть, что о каком-либо влиянии на эти памятники кирилло-мефодиевской агиографии говорить явно не приходится, что свидетельствует об отражении в них независимой традиции, происхождение которой остается неизвестным.

Не менее важным является присутствие в письменных памятниках Центральной Европы представления о Карпатской котловине как о стране славян, совершенно сходного с тем, что наблюдается в ПВЛ. Наиболее ранним среди памятников, содержащих такое представление, является «Венгерско-польская хроника», созданная в 1220–1230-х гг. при дворе герцога Хорватии Коломана, брата венгерского короля Белы IV[116]. Наблюдаемое в «Венгерско-польской хронике» использование понятия «Склавония» для обозначения всей территории Карпатской котловины находит прямое соответствие в использовании в ПВЛ для обозначения этой же территории термина «Словенская земля». На это обстоятельство обратил внимание М. Хомза, справедливо заметив, что само известие «Венгерско-польской хроники» о том, как первый король венгров Аквила переименовал Склавонию в Венгрию[117], побуждает вспомнить сообщение летописной статьи 898 г., где говорится, что после того как венгры изгнали «волохов» и унаследовали Словенскую землю, последняя стала именоваться Венгрией[118]. В условиях отсутствия более ранней письменной традиции, которая бы могла повлиять на присутствие практически одинаковых этногеографических представлений в двух никак не связанных друг с другом письменных памятниках, остается считать, что эти представления были отражением этноисторических реалий раннего Средневековья, а именно зоны первичного распространения славянской идентичности в Среднем Подунавье, за пределами которой обозначение «словене» как элемент обиходной этносоциальной категоризации славофонного населения первоначально не использовалось[119].

Очертив в этногеографическом введении пространство славянской прародины, совпадавшей, как мы могли убедиться, с пространством раннесредневековой «Словенской земли» в Среднем Подунавье, летописец переходит к сюжету о миграции (расселении) славян из «Словенской земли» на другие территории Центральной Европы (в земли будущих Чехии и Польши), а также в Восточную Европу. Этот сюжет, как уже отмечалось выше, необходимо рассматривать в качестве необходимого структурного элемента повествования о начале народа, то есть «origo gentis». Славофонные народы, населявшие на момент составления ПВЛ различные области Европы, неизменно рассматриваются летописцем как произошедшие из одного корня, то есть составляющие, по сути, один народ. То, что при этом эти народы имели разные названия, летописец объяснил тем, что, прибывая на новые места поселения, разные группы единого словенского народа принимали названия, образованные от названий рек и прочих географических обозначений: «И от тѣх словѣнъ разидошася по зѣмле и прозвашася имены своими, гдѣ сѣдше на которомъ мѣстѣ»[120].

Вместе с тем расселение славян в представлении летописца было поэтапным. Первыми от древа единого словенского народа «отпочковались» мораване, чехи и ляхи, поселившиеся в областях, наиболее географически близких к Словенской земле, то есть к территории Карпатской котловины. В свою очередь от ляхов, чьи предки покинули пределы Словенской земли под давлением «волохов» (франков), произошли современные летописцу «лехитские» общности – поляне (поляки), мазовшане, поморяне и лютичи. Южнославянские народы (сербы, «белые» (по всей видимости, далматинские) хорваты, хорутане (карантанцы)) упомянуты летописцем отдельно, а наиболее подробно, что вполне ожидаемо, описано расселение славян на пространстве будущей Русской земли, приведшее к появлению таких общностей, как поляне, древляне, полочане, северяне и словене-новгородцы.

Картина расселения словен из этногеографического введения хорошо коррелирует и с процитированным выше фрагментом из летописной статьи 898 г., где, говоря о единстве славянского народа, летописец непосредственно перед киевскими полянами снова упоминает мораван, чехов и ляхов. Как справедливо заметил по этому поводу Н. К. Никольский, эти три славянских народа играют в летописном повествовании особую роль словенского ядра[121]. Объяснение этой особенности летописного «origo gentis Sclavorum», на наш взгляд, так же, как и в случае со Словенской землей в Среднем Подунавье, следует искать в социальном знании, обусловленном историей реальных контактов между славофонными народами. В первую очередь здесь следует вспомнить, что мораване, чехи и лендзяне (к последнему названию восходит древнерусский этноним «ляхи»), были народами, входившими в IX столетии в состав Великой Моравии, а позднее, в середине X столетия, в состав унаследовавшей кирилло-мефодиевские традиции державы Пржемысловичей, которую с Киевом связывали интенсивные торговые контакты по упоминавшемуся выше пути «из немец в хазары». В связи с этим можно предположить, что само выделение летописцем мораван, чехов и ляхов в качестве древнейших ответвлений единого словенского народа было связано с политическим единством этих народов в период существования если не Великой Моравии, то по крайней мере державы Пржемысловичей, лишь в конце X в. утратившей свой контроль над проживавшими на востоке лендзянами[122]. Такая трактовка кажется привлекательной и в свете свидетельств раннесредневекового еврейского источника – книги «Иосиппон» (Х в.), где в перечне общностей, именуемых «славянами» («Склави»), фигурирует народ «Ляхин»[123], который, как можно понять из перечня, был самым восточным славянским народом, известным еврейскому автору[124].

Важным в связи с этим является и упоминание в процитированной выше фразе из статьи 898 г. в ряду общностей единого словенского народа киевских полян сразу вслед за ляхами. Если, согласно этногеографическому введению, от ляхов «прозвались» польские поляне, то в статье 898 года сразу вслед за ляхами следуют поляне киевские, то есть «поляне, яже нынѣ зовемая русь». По мнению В. Я. Петрухина, летописец в данном случае отождествил польских полян, упоминавшихся в использовавшемся им «Сказании о преложении книг» вслед за ляхами в числе народов ляшского корня, с киевскими полянами, чтобы объяснить появление на Руси славянской грамоты[125]. Подобное объяснение выглядит логичным, но в свете допускаемых нами в летописном повествовании реминисценций эпохи существования многоплеменной державы Пржемысловичей можно, думается, допустить и другую интерпретацию соединения летописцем ляхов с киевскими полянами[126], усмотрев в ней рефлексию летописца на тему контактов Киева с ляхами (лендзянами) по пути «из немец в хазары»[127].

Этногенетическая концепция летописца, предполагавшая видеть в киевских полянах (руси) «днепровское ответвление» единого словенского народа, позволила летописцу сконструировать и свою оригинальную концепцию приобщения словен-руси к христианской вере. Так, завершая свой рассказ о деятельности Кирилла и Мефодия в Словенской земле, летописец отмечает: «Посем же Коцел князь постави Мефодья епископа въ Пании, на столе святого Онъдроника апостола, единого от 70, ученика святого апостола Павла. Мефодий же посади 2 попа скорописца зело, и преложи вся книги исполнь от гречьска языка в словенеск 6-ю месяць, начен от марта месяца до двудесяту и 6-ю день октября месяца. Оконьчав же, достойну хвалу и славу Богу въздасть, дающему таку благодать епископу Мефодью, настольнику Анъдроникову. Тем же словеньску языку учитель есть Анъдроник апостолъ. В Моравы бо ходил и апостол Павелъ учил ту; ту бо есть Илюрик, его же доходил апостол Павел; ту бо беша словене первое. Тем же и словеньску языку учитель есть Павел, от него же языка и мы есмо Русь, темъ же и нам Руси учитель есть Павел, понеже учил есть языкъ словенеск и поставил есть епископа и намесника по себе Андроника словеньску языку. А словеньскый язык и рускый одно есть, от варяг бо прозвашася Русью, а первое беша словене; аще и поляне звахуся, но словеньская речь бе. Полями же прозвани быши, зане в поли седяху, а язык словенски един»[128].

Информация о поставлении по инициативе паннонского князя Коцела Мефодия епископом «на стол Андроника апостола» была, естественно, почерпнута летописцем из Паннонского жития св. Мефодия[129]. Однако вся последующая конструкция, устанавливавшая связь между апостолом Павлом, Моравией, славянской прародиной в Иллирике и, наконец, полянами и русью, является оригинальной концепцией древнерусского историка. Первое, на что необходимо обратить внимание, – это то, что летописец установил связь между Мефодием и апостолом Павлом через фигуру преемника Павла апостола Андроника из числа 70 апостолов. О том, что апостол Павел, распространяя веру, «доходил до Иллирика», известно из Священного Писания (Рим. 15:19). Андроник же еще в раннесредневековой традиции фигурировал как епископ Паннонии[130]. Как мы видим, летописец дополнил эту информацию новыми элементами: во-первых, он локализовал Иллирик в пределах Словенской земли – поприща деятельности Кирилла и Мефодия; во-вторых, он сообщил, что именно в Ил-лирике первоначально, то есть, видимо, еще до образования среднедунайской Словенской земли, проживали славяне.

Как уже отмечалось выше, истоки традиции, связывавшие первоначальное место обитания славян с Иллириком, остаются не вполне ясными. Примечательно, однако, что представление о том, что славяне искони проживали на Балканах, являясь, таким образом, восприемниками апостольской проповеди, было свойственно в Средневековье отнюдь не только древнерусскому летописцу. Взгляда на историю христианизации славян, подобного тому, что отражен в ПВЛ, придерживались, к примеру, римские первосвященники. О том, что в папской курии славяне считались автохтонными жителями Балкан, воспринявшими христианство еще во времена Древнего Рима, позволяют судить письмо папы Иоанна VIII (872–882), адресованное «склавинскому» (видимо, сербскому) князю Мутимиру[131], и письмо папы Иоанна X (914–928), адресованное правителям Хорватского и Захумского княжеств Томиславу и Михаилу, а также «всему клиру, жупанам и народу» этих стран[132]. Судя по данным рескрипта папы Иннокентия IV, разрешившего в 1248 г. в ответ на запрос епископа хорватского города Сень Филиппа вести богослужение на славянском языке и использовать глаголические письмена в Сеньской епископии[133], к этому времени в Хорватии уже существовала некая традиция, согласно которой изобретателем славянской азбуки (глаголицы) был Иероним Блаженный. Так как Иероним был уроженцем города Стридон, располагавшегося, по данным античных источников, на границе Далмации и Паннонии, эта традиция естественным образом вытекала из представления о славянах как об автохтонных жителях Иллирика[134]. Наконец, можно вспомнить и известия чешского источника начала XIV в. «Так называемой хроники Далимила», согласно которой первоначальным местом проживания славян после Вавилонского столпотворения стали земли Иллирика, в том числе Хорватия, откуда в Богемию якобы и пришел праотец Чех[135].

По мнению словацкого слависта А. Авенариуса, именно существовавшая в древней Хорватии традиция об автохтонном происхождении южных славян обусловила появление в ПВЛ представления об Иллирике как области первоначального проживания славян[136]. Вместе с тем территория Хорватии, Захумского и Сербского княжеств, пусть и располагавшихся на землях, обычно именовавшихся и в поздней Античности, и в раннем Средневековье Иллириком, не были частью Словенской земли в том виде, в каком она очерчена на страницах ПВЛ. Размещая Иллирик на территории Моравии (и Паннонии), то есть Словенской земли, летописец мог, конечно, принимать во внимание границы позднеантичной префектуры Иллирик, включавшей в свой состав Паннонию[137]. В этом случае Словенская земля занимала бы часть исторического Иллирика.

Однако можно предложить и иное толкование, которое позволяет, напротив, считать Иллирик частью Словенской земли, заметно сузив, таким образом, территорию первоначального поселения славян в ее рамках. Такое толкование можно предложить, основываясь на упоминании Иллирика и Паннонии в трактате императора Константина VII Багрянородного «Об управлении империей» (середина X в.)[138]. Как показал недавно хорватский историк Х. Грачанин, Иллириком в трактате поименована территория Срема[139]. Если летописный Иллирик – это Срем, то летописец нисколько не ошибался, включив территорию Иллирика в состав Словенской земли, особенно если учесть, что в 860-х гг. Срем, вероятнее всего, входил в состав владений паннонского князя Коцела[140]. В таком случае именно факт церковной юрисдикции Охридской архиепископии над Сремом в XI–XII столетиях мог обусловить упоминание летописцем Болгарской земли в качестве страны, которая, наряду с Угорской землей, охватывала область первоначального проживания славян в Среднем Подунавье.

Как бы там ни было, но летописной апелляции к апостолу Павлу трудно отказать в логике. Коль скоро Иллирик полностью или частично находился в Словенской земле, то получалось, что славяне впервые были приобщены к христианству именно апостолом Павлом. При этом на апостольское наследие может с полным правом претендовать и русь, ведь поляне, получившие от варяг название «русь», в действительности являются словенами, а точнее, их восточным, днепровским ответвлением – выходцами из расположенной в Среднем Подунавье Словенской земли. Таким образом, этнически киевляне суть те же словене, и лишь новая среда обитания «в полях» привела к появлению у них нового названия. Что же касается новгородцев, то им даже не пришлось менять названия – они, будучи такой же частью единого народа словен, принесли его с собой на берега Волхова прямо с Дуная.

«Origo gentis Russorum»

Актуальная дискуссия об этапах формирования древнерусской исторической традиции, начатая сто лет назад трудами А. А. Шахматова и обогатившая за это время историческую науку многими интересными результатами, продолжается по сей день. Одна из ключевых проблем связана с реконструкцией текста Начального свода, отразившегося, по мнению Шахматова, в НПЛмл, и с его соотношением с текстом ПВЛ.

Для реконструкции формирования древнерусской исторической традиции этот спор имеет важное значение, так как в НПЛмл сюжеты происхождения русского народа и Русской земли изложены несколько иначе, нежели в ПВЛ. Древнейшая история Руси излагается здесь в летописной статье, помещенной под 6362 (854) г. и носящей показательное название «Начало Русской земли». В ней описывается история основания Киева братьями Кием, Щеком и Хоривом, после чего, вслед за заимствованным из византийских источников сообщением о походе руси на Царьград, следует сюжет о полянской дани хазарам и говорится о княжении Аскольда и Дира в Киеве. Затем следует подробный рассказ о призвании северными племенами на княжение трех братьев-варягов Рюрика, Синеуса и Трувора, после чего следует не менее обстоятельное повествование о том, как сын Рюрика Игорь и его воевода Олег овладели Киевом.

Все названные сюжеты с более или менее существенными расхождениями в отдельных деталях описываются и в ПВЛ, однако контекст их представления заметно отличается. В первую очередь бросается в глаза наличие в ПВЛ обширного космографического введения[141], в котором, помимо рассмотренного выше рассказа о происхождении и расселении славян, мы встречаем и рассказ об основании Киева тремя братьями-полянами. Таким образом, история Кия, Щека и Хорива воспроизводится в ПВЛ в ее недатированной, не содержащей хронологической сетки части, то есть отнесена к своего рода предыстории руси. Другие упомянутые выше сюжеты, напротив, оказываются разнесены по разным летописным статьям. Так, о призвании варягов ПВЛ сообщает в отдельной статье, помещенной под 862 г., в то время как о завоевании Киева Олегом, фигурирующем здесь не в качестве воеводы, а в качестве князя, правившего в малолетство Игоря, – под 882 г.

В одном из недавних исследований, посвященных проблеме соотношения НПЛмл и ПВЛ, П. С. Стефанович, развивая разделяемую многими исследователями гипотезу А. А. Шахматова об отражении в НПЛмл Начального свода, предложил трактовать всю летописную статью 854 г. как «Origo gentis Russorum» – единое и связное, выполненное по всем канонам жанра, повествование о начале русского народа и Русской земли. Помимо соображений текстологического характера, побудивших исследователя считать названную статью новгородской летописи целостным историческим произведением, восходящим к древнейшему этапу формирования русской исторической традиции, в обоснование интерпретации летописного рассказа именно как «origo gentis» Стефанович привел еще одно важное соображение. Исследователь счел возможным идентифицировать в летописном рассказе элемент, который в сравнительно-исторических исследованиях этногенетических традиций давно рассматривается как один из наиболее важных компонентов в структуре «origo gentis». Речь идет о так называемом «изначальном деянии» (нем. primordiale Tat) – некоем переломном или из ряда вон выходящем событии, знаменовавшем выход нового народа на историческую арену[142]. В этногенетических легендах таким событием могла быть победа над могущественным противником, переход через реку и т. п. Ссылаясь на примеры присутствия среди такого рода «изначальных деяний» судьбоносных побед, одержанных благодаря хитрости, Стефанович причисляет к ним и летописный сюжет о захвате Киева Олегом, обманувшим Аскольда и Дира, – событии, положившем начало образованию «Русской земли»[143].

Появление в современной историографии этой весьма привлекательной гипотезы знаменует собой, как нам представляется, очередной шаг в направлении интерпретации древнерусской исторической традиции как вполне обычного для раннесредневековой Европы комплекса исторических представлений, отражающего на уровне своей общей структуры закономерности конструирования прошлого под углом зрения этнического (этнополитического) дискурса. При этом в отношении отдельных сюжетов, составляющих этот комплекс, подобные выводы, основанные на анализе широкого круга европейских аналогий, в историографии уже неоднократно делались. Прочные и весьма показательные результаты были, в частности, получены при анализе таких центральных для русской исторической традиции сюжетов, как основание Киева и призвание варягов, что позволяет нам, не углубляясь в посвященную этим летописным сюжетам богатейшую историографию, сфокусировать внимание на наиболее важных для нашей темы выводах исследователей.

Автор ПВЛ помещает сюжет об основании Киева во вводную, недатированную, часть своего исторического сочинения, логично связав его с рассказом о расселении словен из Словенской земли и появлении их днепровского ответвления – полян. Летописный рассказ о Кие, Щеке и Хориве неоднократно становился предметом анализа в историографии как отдельно, так и в сопоставлении с аналогичным рассказом НПЛмл, отличающимся рядом существенных деталей[144]. В ходе исследований была выявлена сложность и многослойность летописного повествования о Кие. Нашли свое довольно убедительное, хотя и по понятным причинам гипотетическое, объяснение факультативные для центрального сюжета легенды известия о Кие-перевозчике и Кие-князе, якобы ходившем на Дунай и к византийскому цесарю.

Для нас в данном случае важно подчеркнуть, что в своем ядре предание об основании Киева может быть интерпретировано как отчасти этиологическая, отчасти этногенетическая легенда, повествующая о рождении «упорядоченной» социальной общности. Первенствующими в ней, несомненно, являются неотделимые друг от друга мотивы появления новой культурной общности и легитимной власти. В связи с этим, как показал польский историк Я. Банашкевич, предание о Кие может быть поставлено в один ряд с рассказом чешского хрониста Козьмы Пражского о начале Чехии, где роли, аналогичные роли Кия, играют Крок (судья-законотворец, устроитель социального порядка) и Пржемысл (первый князь и устроитель монархического порядка), а также с рассказом польского хрониста Винцентия Кадлубка о Краке – первом правителе и законотворце лехитов[145].

Правда, на фоне названных чешского и польского нарративов киевская легенда может показаться слишком лаконичной, а потому архаичной и сугубо локальной по своему происхождению, лишь искусственно встроенной в контекст летописного «Origo gentis Russorum». Неудивительно, что в историографии долгое время обсуждалась проблема фольклорных истоков легенды и ее локального, киевского, исторического контекста. Более того, на основании выявленного Н. Я. Марром[146] сходства мотивов и, как могло показаться, даже отдельных имен собственных из легенды о Кие и приводимого в армянской «Истории Тарона» (VIII в.) рассказа о происхождении рода Мамиконянов от трех братьев Куара, Мелтея и Хореана в историографии стала популярной идея о глубокой древности киевской легенды (не позднее VII–VIII вв.!), о ее непосредственной связи с этногенетическими мифами «яфетических» (в терминологии Н. Я. Марра)[147] или по крайней мере скифо-сарматских народов.

Даже если оставить за скобками параллели с армянской легендой, многие из которых признаются в современной историографии натянутыми или совершенно случайными[148], невозможно не задаться вопросом: не является ли легенда о Кие и его братьях, особенно если вынести за скобки сюжеты о Кие-перевозчике и Кие-князе, лишь локальным топонимическим мифом, который был зафиксирован летописцем, выступившем здесь в роли своего рода этнографа, изучающего племя полян, лишь вследствие своего киевского происхождения? К отрицательному ответу на этот вопрос склоняет прежде всего место, какое данная легенда занимает в повествовании о начале руси, а также сам характер общности, задачам легитимации которой эта легенда служила.

Долгое время в историографии считалось, что легенда о Кие является мифом полян – славянского племени, якобы проживавшего в районе Киева еще до того, как здесь вырос древнерусский город. Между тем племя с подобным названием не упоминается ни в одном из ранних источников, за исключением летописной традиции. Выявить ясные археологические маркеры полянской племенной территории, несмотря на все старания, предпринятые археологами, также не удалось. Наконец, и сам летописец в контексте рассказа о полянах упоминает лишь Киев, очевидно, отождествляя полян с жителями киевских гор. Есть поэтому веские основания считать, что племени полян никогда не существовало[149].

Население Киева, превратившегося в заметный поселенческий центр лишь на исходе IX в., уже в X в. было весьма гетерогенным, что совершенно естественно для поселения, возвысившегося благодаря появлению здесь центра власти и находившегося под его контролем торжища. Таким образом, киевских полян можно трактовать как новую гетерогенную квазиэтническую общность, возникшую не ранее IX–X вв.

Это наблюдение над характером реальной полянской общности хорошо соотносится и с тем, как полянскую общность воспринимал сам летописец. Из содержания летописной статьи 898 г. следует, что именно поляне, совершенно тождественные в данном случае киевлянам, превратились в русь после того, как в городе закрепились пришедшие с Олегом и Игорем варяги. Наблюдаемое в ПВЛ отождествление полян и руси (в ее новом «постпереселенческом» облике) позволяет рассматривать полянскую идентичность как одну из базовых для формирующейся в Среднем Поднепровье новой этносоциальной общности.

В этом этногенетическом контексте легенда о Кие и его братьях приобретает уже не локальное, а общегосударственное значение, являясь, таким образом, органической частью целостного «Origo gentis/regni Russorum». Сказанное, разумеется, не означает, что, будучи таким органическим элементом, легенда возникла сразу, в ее целостном виде. Проблема в данном случае заключается в ограниченности наших возможностей при попытке расслоить легенду, выявив те или иные элементы, которые бы можно было считать первичными.

Имена братьев Щека и Хорива, а также их сестры Лыбеди, очевидно, произведенные от локальных географических названий, если и несут в себе некую историческую информацию, то вряд ли связанную с самим сюжетом легенды. Неудивительно, что на этом фоне попытки историков выявить древнейшее ядро легенды разнятся между собой весьма существенно. В то время как, с одной точки зрения, троичная структура легенды принадлежит чуть ли не к основным ее характеристикам, с другой – первоначально действовал лишь один первопредок Кий, тогда как другие братья были добавлены уже на этапе литературной обработки предания.

В такой ситуации в гораздо более выгодном положении находится историк, фокусирующий внимание не на выявлении разновременных слоев, а, напротив, на вневременных (естественно в рамках Средневековья) структурах интерпретации социальной реальности, как это сделал в уже цитировавшемся исследовании Я. Банашкевич. Как заметил польский исследователь, продолжая свое сопоставление русского Кия с чешским Кроком и польским Краком, отсутствие в киевской легенде присущего чешской и польской легендам мотива принятия общего закона, на первый взгляд свидетельствующее против аналогии с летописным рассказом, в действительности более чем адекватно возмещается мотивом основания города, ведь именно город является символом единого иерархически выстроенного общества, своего рода антитезой конгломерату родов, живущих без закона и короля (sine lege et rege)[150].

В качестве одного из примеров тесной связи основания города и появления общего закона в средневековом сознании польский исследователь приводит, на наш взгляд, очень показательный пример из «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского – основание Новой Трои (Лондона) прибывшим из Трои легендарным первым королем британцев Брутом[151]. Описывая это событие, Гальфрид сообщает: «Покончив с разделом королевства, Брут загорелся неудержимым желанием выстроить город. Стремясь осуществить это намерение, он обошел вдоль и поперек всю страну, чтобы найти подходящее для этого города место. Подойдя к реке Темзе, он прошел вдоль ее берегов и обнаружил пригодное для воплощения своего замысла место. Итак, он основал город и тут же назвал его Новою Троей. <…> Итак, после того, как вышеназванный вождь основал вышеназванный город, он по праву победителя предоставил его своим людям для заселения и дал им законы, дабы между ними царили мир и согласие»[152].

Сопоставление предания о Кие с процитированным известием из «Истории бриттов», считающейся ярчайшим образцом исторического воображения эпохи западноевропейского ренессанса XII в., показательно прежде всего с точки зрения проблемы соотношения фольклора и исторических конструкций средневековых интеллектуалов, традиционно противопоставляемых друг другу в исследованиях повествований жанра «origo gentis» и «origo regni». Очевидно, что данное противопоставление, если и не является искусственным, то по крайней мере мало что дает для объяснения генезиса исторического воображения, отразившегося в средневековом историописании. Этих сложностей позволяет избежать концепция единого для (раннего) Средневековья социального знания, характеризующего авторов средневековых исторических сочинений в большей степени как людей своего времени, нежели как носителей некой эксклюзивной цивилизационной или элитарной культурной традиции.

Примечательно в связи с этим, что, согласно Банашкевичу, сознательно отказывающемуся от противопоставления племенных мифов и государственных легенд жанра «origo regni», на роль Кия как правителя-законотворца указывает и сама этимология его имени: согласно одной из наиболее убедительных версий, имя легендарного героя происходит от славянского слова «кий» (палка, жезл), что может хорошо коррелировать с именами чешского Крока и польского Крака, если принять их этимологию от славянского «кракула» (изогнутый посох). Имя Кия, подобно тому, как это обстояло с именами Крока и Крака, могло, таким образом, ассоциироваться с (изогнутым) посохом – древним общепризнанным символом верховной власти[153]. К этому можно добавить и то, что сама полянская идентичность, как недавно прекрасно показал П. Жмудский, очевидно апеллировала к универсальному символу поля как пространства цивилизованной, социально обустроенной жизни[154]. Если данные интерпретации верны, то получается, что мотив устроения власти был изначально присущ киевской легенде, какой бы облик она при этом ни имела.

К настоящему времени исследователями тщательнейшим образом изучено и «Сказание о призвании варягов», помещенное в ПВЛ под 862 г. В отличие от легенды о Кие, довольно редко становившейся источником для собственно исторических реконструкций, поиски исторического зерна в легенде о трех братьях-варягах не прекращаются даже в современной историографии. Между тем, если эти поиски хотя бы отчасти оправданы, то исключительно наличием в легенде трех аутентичных скандинавских антропонимов, которые, в отличие от киевской легенды, явно не произведены от локальной топонимики, но едва ли упоминанием в ней географических и этнографических реалий современной летописцу эпохи.

Если оставить в стороне основанные на этих реалиях рискованные построения исследователей вроде существования в середине IX в. на севере Восточной Европы некой племенной конфедерации и/или договора, якобы заключенного местными туземцами с прибывшими в Ладогу викингами, то как минимум заслуживает внимания тождество имени главного персонажа варяжской легенды и хорошо известного по западным источникам датского конунга Рорика, который, что особенно примечательно, действовал в ту же самую эпоху, в какую правление Рюрика поместил русский летописец. Рорик, принадлежавший к харизматическому датскому роду Скьёльдунгов, был весьма активным воином и политиком, одно время тесно связанным с империей Каролингов: став вассалом франкского короля Лотаря, он получил от него владения во Фрисландии, включая знаменитый эмпорий Дорестад[155].

Говорить на основании предполагаемого тождества Рюрика Ладожского и Рорика Фрисландского о формировании датчанами в 860-х гг. потестарной структуры в Поволховье с центрами в Алдейгьюборге (Ладога) и Хольмгарде (Рюриково городище), как это, похоже, готовы делать некоторые современные исследователи, едва ли правомерно: мы даже не знаем, бывал ли этот прославленный воитель там, куда помещает его (если это действительно он) «Сказание о призвании варягов». Однако сама по себе апелляция древнерусского политико-династического мифа к Рорику (если это действительно Рорик) может являться ценным для историка маркером, позволяющим конкретизировать культурный контекст формирования мифа.

Еще более ценными для воссоздания этого контекста являются структурные и нарративные параллели. В отличие от легенды о Кие, обнаруживающей яркие параллели на славянском материале, все сколько-нибудь значимые аналогии варяжской легенде обнаруживаются в культуре германских народов Северной Европы[156]. Наиболее близкой параллелью справедливо признается знаменитый рассказ из «Деяний саксов» Видукинда Корвейского (960–970-е гг.) о призвании бриттами саксов в Британию. Помимо самого по себе структурно близкого варяжской легенде сюжета о призвании бриттами воителей из-за моря, известного и предшественникам Видукинда – Гильдасу (VI в.) и Беде Достопочтенному (VIII в.), в рассказе Видукинда послы бриттов обращаются к саксам со словами, совершенно аналогичными тем, что русский летописец вложил в уста представителям северных племен: «обширную и бескрайнюю свою страну, изобилующую разными благами, готовы вручить вашей власти»[157].

Похожие по структуре сюжеты обнаруживаются и в других, напрямую не связанных друг с другом источниках. Таковым, например, является написанное в стихах в X–XI столетиях, а позднее дополненное прозаическим комментарием Предисловие к древнеирландскому «Поучению Морана», в котором рассказывается о призвании потомков благородных ирландских родов «из-за моря» – из Шотландии – ирландскими племенами, оставшимися без своих законных правителей. Причем подобно тому, как это описывается в «Сказании о призвании варягов», прибывшие в Ирландию из Шотландии трое принцев заключают договор с призвавшими их племенами, после чего делят между собой Ирландию на три части и становятся родоначальниками ирландских правящих домов[158]. Еще более близкую параллель к варяжской легенде обнаруживает рассказ о прибытии в Ирландию «остманов» (норманнов), помещенный в «Истории и топографии Ирландии» Гиральда Камбрийского (XII в.). Здесь, почти так же, как и в русской легенде, рассказывается о трех братьях-предводителях Олафе, Сигдриге и Иваре, прибывших в «прекрасную страну» Ирландию на кораблях из Норвегии и «северных островов» и с согласия ирландских правителей основавших в Ирландии три первых города – Дублин, Уотерфорд и Лимерик, после чего с течением времени города стали строиться по всей Ирландии[159].

Объяснить эти сходства какими бы то ни было культурными контактами или литературными заимствованиями, даже в наиболее поразительном случае текстуального совпадения между автором ПВЛ и Видукиндом Корвейским, за более чем сотню лет исследовательских поисков так и не удалось. Поэтому, как и в случае с рассмотренным выше преданием о Кие, современным исследователям для объяснения этих параллелей остается апеллировать к неким устойчивым схемам истолкования социальной реальности, то есть к тому, что обычно именуется социальным знанием. Так, по мнению В. Я. Петрухина, с которым, как нам представляется, есть все основания согласиться, «общие мотивы и формулы, характерные для варяжской и саксонской легенд, очевидно, восходят к тому общему эпическому фонду “переселенческих сказаний”, который и сформировался в эпоху Великого переселения народов и становления варварских государств на севере Европы, от Англии до Руси»[160].

Подобно тому как это произошло с легендой о Кие и его братьях, легенда о Рюрике и его братьях, каково бы ни было ее первоначальное содержание и значение, оказалась тесно интегрирована в единое повествование о началах руси – «Origo gentis Russorum», приобретя в нем дополнительные, ранее, возможно, ей не свойственные, этнополитические коннотации. Дело в том, что именно Рюрик в представлении древнерусского летописца привел с собой в Восточную Европу русь – тот самый народ, который затем, после прихода в Киев Олега и Игоря, передал свое имя летописным полянам – днепровскому ответвлению словен.

При этом породившие безбрежную научную литературу споры о том, что именно являла собой эта древнейшая русь на самом деле[161], едва ли релевантны для понимания летописного текста. Для автора ПВЛ первоначальная русь, безусловно, была одним из северных народов: в космографическом введении она упомянута в числе народов «Иафетова колена», проживающих на берегах Балтийского и Северного морей. Однако в представлении летописца эта русь отнюдь не была тождественна той руси, которая в его время проживала в Киеве. Этой «новой русью» были словенские поляне, получившие новое название благодаря появившимся в Киеве варяжским русским князьям[162].

Историческое воображение раннего русского Средневековья из перспективы позднего

При рассмотрении проблемы преемственности форм средневекового русского исторического воображения от домонгольской Русской земли к Московскому государству в центре внимания оказываются основополагающие принципы групповой самоидентификации, структурировавшие образ далекого прошлого, иерархия этих принципов и их соотношение друг с другом. Коль скоро в Московском государстве конфессиональный и государственный (династический) принципы формирования групповой идентичности и структурируемой ею исторической памяти фактически замещали собой европейскую традицию «origo gentis», в чем справедливо усматривается одно из ключевых отличий в историческом воображении России и стран латинской Европы[163], то неминуемо возникает вопрос: являлось ли это обстоятельство наследием византинизации восточнославянской культуры, происходившей еще в киевскую эпоху[164], или же маргинализация этногенетического дискурса произошла позднее, в период формирования Московского государства?

Приведенные выше наблюдения над историческим воображением русского летописца, основанные главным образом на имеющихся к настоящему времени прочных результатах сравнительных исследований русского, византийского и европейского историописания, свидетельствуют скорее в пользу принципиального сходства исторического воображения автора ПВЛ и его западных коллег из стран «младшей Европы», а также заметной роли этногенетического дискурса в структурировании описания далекого прошлого в начальном русском летописании, что сближает летописные рассказы о происхождении славян и руси с классическими европейскими образцами жанра «origo gentis».

Неэтнические параметры ранней русской идентичности, на которые обычно обращают внимание исследователи, склонные артикулировать религиозный и политический аспекты концепта «народ русь», на наш взгляд, не стоит абсолютизировать; ведь и в странах «младшей Европы» новые «государственные» идентичности христианской эпохи, приходившие на смену «догосударственным» гентильным идентичностям, корни которых лежали в языческом прошлом, по определению не могли изначально иметь этнического характера в собственном смысле слова. Интегративная функция этих новых идентичностей, их социальная престижность и перформативность обеспечивались на начальном этапе прежде всего присущими им религиозными и политическими коннотациями[165], в то время как полноформатная их «этнизация», выразившаяся, в частности, в появлении мифологических фигур этнических прародителей (Чех, Лех), была делом более или менее отдаленного будущего[166].

В связи с этим отсутствие на страницах ПВЛ фигуры условного «праотца Руса» едва ли должно нас удивлять. Внимания, однако, заслуживает вопрос, почему такой или подобный ему персонаж не появился в Северо-Восточной Руси и Московском государстве вплоть до возникновения в XVII в. знаменитого «Сказания о Словене и Русе»[167]. Сомневаясь в том, что специфические ментальные установки, определившие в исторической перспективе преобладание династических и конфессиональных дискурсов в историописании Московского государства, были раз и навсегда заданы изначальным характером русской идентичности, кирилло-мефодиевским и византийским наследием, позволим себе высказать догадку, что ключевые факторы, ответственные за появление этих установок, необходимо искать уже за пределами киевского периода.

Какую оптику взгляда на народ русь заложил летописец?

Перед летописцем стояла сложная задача – вписать в известные ему исторические схемы историю общности русь. Со схемами были проблемы: русь не упоминалась в Библии, то есть ей надо было придумать место среди библейских «языцей» (народов). Упоминание «князя Роша, Мешеха и Фувала» в эсхатологическом контексте (Иез. 38: 2–3, 18) не подходило. В византийских хрониках, которые выступали образцами жанра для летописца, были фрагментарные упоминания «народа рос», которые можно интерпретировать по-разному, и затруднительно сблизить с русью в контексте задач, которые стояли перед летописцем. Он должен был представить свой народ, свою страну на международной арене, найти ему место, ввести в мировую историю. Какие-то созвучные племена, мелькающие на страницах хроник, не могли служить для создания величественной картины новой истории новой страны.

За основу летописец взял идею Священного Писания: история народа есть история его пути к Богу. На этом пути «языци» проходят множество испытаний: нашествие иноземцев, плен, странствия в поисках земли обетованной, искушения в пути, гнев и кары от нечестивых правителей, но в итоге, если народ того заслуживает, то он обретает свой язык, которым умеет говорить с Богом, обретает свою землю и заключает с Богом Завет.

Повествование ПВЛ строится по этой схеме. Славянам найдено место в колене Иафета, потомка праотца Ноя. Они были язычниками и на своем пути многое претерпели: завоевание иноплеменными («легенда об обрах», «сказание о хазарской дани»), жизнь во грехе (описание нравов славянских племен), мятежи и смуты (рассказ о том, как «встал род на род» накануне призвания варягов) и т. д. Но они смогли благодаря апостолам Кириллу и Мефодию обрести язык, которым возможно говорить с Богом. Осталось обрести Русскую землю как Землю обетованную, завоевать ее и выполнить высшую миссию народов на земле – стать народом Бога. Собственно, этим сюжетам и посвящены дальнейшие страницы «Повести временных лет» – избавление от хазарской дани и приход Олега во главе руси в Киев, как отметил В. Я. Петрухин, сопоставимо с библейским Исходом[168]. И. Н. Данилевский аргументированно отождествил то, что названо «нашей страной» в Начальном своде, «Русской землей» в «Повести временных лет» и библейскую Землю обетованную[169]. Далее при Владимире последовало Крещение как Завет с Богом нового богоизбранного народа и торжество православия, просиявшего в Русской земле и ее князьях и святителях. Тем самым, основные компоненты библейской концепции были воплощены летописцем в истории Руси. Эта история была оформлена под понятные и, главное, в представлении автора летописи, единственно правильные исторические схемы.

Изначально этногенетические концепции, на основе которых создавалась история происхождения Руси, имели, кроме вышеотмеченного общего для эпохи социального знания, в значительной степени религиозную направленность. Мы до сих пор говорили об усвоении и творческом осмыслении русским летописцем ветхозаветной модели. Но над ней в православии довлела новозаветная модель, согласно которой народ, стремящийся стать «народом Божьим», лишается всех этнических черт, они совершенно не важны, потому что своей кровью Христос «искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени» (Откр. 5: 9). Во Вселенской церкви «…нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3: 11). Именно поэтому из летописи после Крещения (988 г.) стремительно исчезают все славянские племена – никого из персонажей летописец не называет полянином, древлянином или кривичем[170]. Возникает восточнославянское единство, единая Русская земля, населенная народом русь, как особое духовное пространство, богоизбранная земля с избранным народом, любимым Господом.

Большее развитие получил дискурс о сакральных «длящихся городах», центрах христианской веры – дискурс перехода к столицам, выполняющим символическую роль Иерусалима и Рима. Новым Иерусалимом в Средневековье стал византийский Константинополь. Однако при Крещении Руси символика нового Иерусалима, в том числе воплощенная в архитектурных и пространственных решениях, культивировалась на Руси применительно к Киеву[171]. В «Памяти и похвале» Иакова Мниха прямо сказано: «Оле чудо! Яко второй Иерусалим на земли явися Киев»[172]. О. Дзярнович связывает с этим дискурсом не просто сакральную идею о переносе религиозного, духовного центра, но первичную рецепцию концепции о византийском наследстве[173]. Большую роль в прославлении Киева играет Андреевская легенда – присутствующий еще в ПВЛ рассказ об апостоле Андрее Первозванном и посещении им днепровских гор, где в будущем будет воздвигнут Киев. В раннее Новое время легенда актуализируется, обрастает деталями и всячески способствует возвеличиванию города на Днепре.

Новоиерусалимская символика в дальнейшем проявлялась не только в Киеве, но и в других центрах Восточной Европы – во Владимире[174], Великом Новгороде[175] и т. д. Она получает мощный новый толчок в XVII в. В 1620 г. в связи с рукоположением киевского митрополита иерусалимским патриархом Феофаном в образованных кругах Киева опять начинает активно муссироваться идея о тесных связях Киева и Иерусалима[176]. В России в XVII в. происходит всплеск новоиерусалимской идеи[177], наиболее ярким воплощением которой считается Новоиерусалимский монастырь на р. Истре – резиденция патриарха Никона[178]. В то же время требовалось объяснить роль Киева в этой системе. Есть следы хождения идеи Москвы как «второго Киева»[179]. Как верно заметил Ч. Гальперин, она так и не была четко и однозначно сформулирована, хотя К. Ю. Ерусалимский указывает на примеры ее бытования в посольском дискурсе[180].

Ярким примером конструирования истории Руси как истории богоизбранной страны является известный рассказ ПВЛ о пребываниях на землях будущей Руси апостола Андрея Первозванного[181]. В представлении летописца, в апостольские времена славяне уже обитали в киевских и новгородских землях. Вместе с тем апостол Андрей Первозванный в летописном рассказе не выступает в роли крестителя – он лишь благословляет землю, которую спустя тысячу лет, в правление князя Владимира, осенит благодать крещения. Это обстоятельство, однако, не умаляет важности апостольской легитимации будущей русской христианизации: используя свойственную средневековому христианскому мировоззрению провиденциалистскую перспективу, летописец создает конструкцию, искусно увязывающую два события – апостольское благословение киевских гор на заре христианской истории и произошедшее через тысячу лет крещение киевлян.

Эта тесная связь со славянским миром, понимание единства с остальным славянством проявлялась и в типологии первых святых. Для Руси это св. мученики Борис и Глеб, канонизированные в 1072 г.[182] Их культ был близок к культу св. Вацлава в Чехии[183]. Князья-мученики, так же как и св. Вацлав для Чешского королевства, выступали покровителями Русской земли и «небесными помощниками» ее правителей. В «Сказании о Борисе и Глебе» говорится: «Поистине вы цесаря цесарем и князя кънязем… Вы бо тем и нам оружие, земля Русьскыя забрала и утвьржение и меча обоюдуостра, има же дьрзость поганьскую низълагаем и дияволя шатания в земли попираем… вы не о единомь бо граде, ни о дъву, ни о вьси попечение и молитву въздаета, нъ о всей земли Русьскей!»[184]

При этом нельзя сказать, чтобы летописец был совсем лишен представлений об этничности. Он четко различает народ русь и его соседей, но эти различия, как показал А. В. Лаушкин, основываются на этноконфессиональных критериях: «…исследуемые слова еще не имеют прямого этнонимического смысла. Связь между ними и часто встречающимся рядом понятием “Русская земля” носит скорее корреляционный характер. Однако… в текстах уже налицо совершенно определенное культурное “ощущение” – такое, из каких в конечном счете и вырастает этническое самосознание»[185]. Но при этом, несмотря на постулат о богоизбранности, эти зачатки этнического самосознания были, по выражению А. В. Лаушкина, «лишены априоризма этнического и культурного превосходства Руси» (то, что Г. П. Федотов несколько модернистски назвал отсутствием в Древней Руси «злобного национализма»)[186].

Обратим внимание, что летописец почти не знает легендарных этнических прародителей, дававших имена народам, то есть не следует классической схеме легенд «origo gentis». Русь у него – народ, пришедший с Рюриком «из-за моря», но не потомок праотца Руса. Единственная пара, которую можно рассмотреть в данном качестве, – некие мифические братья Радим и Вятко, от которых произошли соответственно радимичи и вятичи. Но никакого развития этот сюжет в этногенетической концепции летописца не получает, потому что и радимичи, и вятичи после Крещения вливаются в народ русь, и вятичи далее иногда фигурируют в летописи именно как недобитые язычники.

Приведенные нами примеры показывают, что этнокультурные воззрения летописца полностью вписывались в средневековую парадигму и с трудом могли быть адекватно прочитаны в Новое время. Национальные идеологи XVIII–XIX вв. обращались к летописным текстам с презентистских позиций и вычитывали там смысл, созвучный идеям романтического национализма или государственнической идеологии более поздней эпохи. В этом смысле русский медиевализм был в большей степени продуктом Нового времени и в меньшей степени опирался на средневековую традицию, чем в странах, где было большее влияние западноевропейской культуры. По всей видимости, это обусловлено тем культурным разрывом с традицией, который возникает в России в результате Петровских реформ.

Учеными неоднократно отмечалось происхождение термина «русь» как не этнонима, а политонима. Он выступал термином, объединяющим подвластное население под влиянием социальной страты, в которой большинство (на каком-то этапе) составляли представители варягов-руси (в вопрос об этнической принадлежности варягов не будем здесь углубляться ввиду безграничности научных споров на эту тему). Но это означало, что для элиты тема этнической принадлежности оказывалась второстепенной. Помимо конфессионального маркера, для правящей элиты важной оказывалась принадлежность к династии. Отсюда и особая роль династических легенд в становлении русского самосознания в средневековый период.

Формирование династического мифа и его развитие в XV–XVI веках

Формирование единого централизованного государства в конце X–XVI в. предполагало формулирование представлений о его происхождении и месте в мире. Арсенал отечественного исторического опыта сводился к генеалогическим сюжетам. Действительно, московский князь владел Московским княжеством по праву наследования. Российское государство образовывалось и расширялось в результате присоединения новых территорий и государственных образований к Московскому княжеству. Природа власти великого московского князя при этом не менялась. Окончательно усвоив в XV в. титул великих князей Владимирских, московские князья продолжали оставаться прежде всего князьями Московскими, поскольку и ранее, в XIV столетии, они имели право на великое княжение и периодически становились великими князьями Владимирскими. В любом случае право и на этот титул, впрочем, воспринимавшийся в XVI в. как анахронизм, подтверждалось генеалогическими аргументами. Московские князья имели право на титул великих князей Владимирских, поскольку принадлежали к династии Рюриковичей.

Проблема, которая стояла перед московскими князьями, заключалась в необходимости выделить из всего Дома Рюриковичей одну династическую линию, а именно – предков московских князей. В статье «А се князь русьстии», составление первоначального текста которой относится, вероятнее всего, ко второй четверти XIV в.[187], московские князья и их непосредственные предки фигурируют с прозвищами: Владимир Мономах, Юрий Долгорукий, Всеволод Великое Гнездо, Александр Невский или Великий, Даниил Московский, Иван Калита[188]. Почти все прозвища были изобретены книжником – возможно, составителем рассматриваемого текста. Впрочем, если прозвище уже существовало в письменной или устной традиции, то оно заимствовалось[189]. Но по большей части московские князья и их предки прижизненных прозвищ не имели, и их приходилось придумывать, чтобы выделить эту династическую линию из сонма многочисленных князей Рюриковичей. В XV или начале XVI в. своеобразный именослов московских князей пополнился еще одним прозвищем: московского князя Дмитрия Ивановича стали называть Дмитрием Донским, по-видимому, под влиянием «Сказания о Мамаевом побоище»[190]. В XVI в. Симеона Ивановича, сына Ивана Калиты, стали называть Гордым[191]. Что характерно, на этом именословное творчество московских книжников иссякло. Московские князья XV в. Василий Дмитриевич и Иван III остались без прозвищ, а Василия Васильевича стали называть Темным уже в XVIII в.[192]

Другая попытка маркировать предков царствующей династии заключалась в канонизационной политике. Среди непосредственных предков московских князей имелось только два святых князя: креститель Руси Владимир Святославович и Александр Невский. В середине XVI в. имела место попытка организовать церковное почитание Даниила Московского, но эта инициатива до конца доведена не была, и обретение его мощей произошло только в 1652 г., когда этот князь как династ рассматриваться не мог[193]. Фигура князя Владимира стала использоваться в идеологических целях еще в XV в., когда появилось летописное известие о крещении Владимиром Суздальской земли и основании города Владимира на Клязьме. Таким образом, князь Владимир воспринимался как креститель не только Киевской Руси, но и Северо-Восточной тоже[194].

Александра Невского московские самодержцы воспринимали как святого предка-воина. Отправляясь в Казанский поход 1550 г., Иван IV молился у гроба Александра Невского. В житии святого князя, который почитался как преподобный, были вставлены рассказы о том, как Александр Невский помог Дмитрию Донскому в Куликовской битве, а Ивану IV – в сражении при Молодех. В обоих случаях был использован сюжет из первоначальной редакции, восходящей к XIII в., – так называемое «Видение Пелгусия». Ижорский староста Пелгусий увидел в небе свв. Бориса и Глеба, спешивших помочь «своему сроднику» Александру в Невской битве. Соответственно, в редакциях XVI в. Александр Невский отправлялся помогать «своим сродникам» Дмитрию Донскому и Ивану IV[195].

В середине XVI в., когда перед правительством Ивана IV была поставлена задача добиться признания его царского титула со стороны иностранных держав, решили просить константинопольского патриарха и собор восточных иерархов выдать грамоту о признании титула. Эта кампания была предварена рассылкой по монастырям и кафедрам православного Востока так называемого Царского синодика, который содержал имена царских предков – для поминания, которое щедро оплачивалось из Москвы. Параллельно с этим практика поминания древнерусских князей – предков царствующего Дома – утвердилась и внутри государства. Наконец, в 1560-х гг. была составлена «Степенная книга» – сочинение о русской истории, в которой каждая эпоха в становлении Руси-России соотносилась с очередным поколением династии московских Рюриковичей.

Необходимо было повысить исторический статус династии Рюриковичей, вывести ее на уровень мировых династий, способных конкурировать с византийскими императорами и европейскими королями. В ПВЛ содержится легенда о происхождении правящего рода Рюриковичей. Согласно ей, в 859 г. варяги «из-за моря» взимали дань с чуди, мери, ильменских словен и кривичей. В 862 г. племена взбунтовались и изгнали пришельцев. Дань платить они отказались. Освобождение от варягов нарушило хрупкое единство. Для восстановления порядка был призван варяг Рюрик, который и дал начало княжеской династии[196]. Эта легенда в более поздние эпохи была переосмыслена и мифологизирована в соответствии с запросами времени. В научной литературе она известна под названием Августианской легенды.

Имя римского императора Октавиана Августа (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.) в качестве отправной точки генеалогии возникло неслучайно. Именно на правление Августа приходится рождение Иисуса Христа. В средневековой христологической литературе Август фигурирует как верховный правитель. Русская же Августианская легенда повествует о происхождении Рюрика, основателя династии древнерусских князей, от некоего Пруса, который назван родным братом Октавиана Августа.

Августианская легенда пользовалась широкой популярностью в XVI в. Она проникла в историописание (например, в «Воскресенскую летопись» и «Степенную книгу») и публицистику («Сказание о князьях Владимирских»), обсуждалась в дипломатической переписке (послание Ивана IV князю А. И. Полубинскому, письма Стефана Батория)[197].

Прежде всего, следует определить среду и время, в которое возникла Августианская легенда. Наиболее ранний ее вариант дошел в своеобразной трилогии, состоящей из трех разных текстов: собственно Августианской легенды, легенды о происхождении царских регалий («о дарах Мономаха») и родословия литовских князей. Один вариант этой трилогии носит название «Сказание о князьях Владимирских», а другой – «Послание Спиридона-Саввы».

Еще в литературе XIX в. был поставлен вопрос: какой из этих вариантов первичен? На него ответила Р. П. Дмитриева в своей кандидатской диссертации, изданной в 1955 г. в виде монографии. Р. П. Дмитриева текстологически доказала первичность текста, известного как «Послание Спиридона-Саввы», или «Послание о Мономаховом венце». Труднее оказалось датировать это произведение. Несомненной остается предложенная еще И. Н. Ждановым атрибуция автора как бывшего литовского митрополита Спиридона. Правда, против такого отождествления выступил В. И. Ульяновский, который отметил противоречия между фактами, изложенными в Послании, фактами в других произведениях митрополита Спиридона[198]. Однако предложенное В. И. Ульяновским объяснение этих противоречий едва ли можно признать приемлемым. Исследователь полагает, что Послание написано другим Спиридоном: не литовским митрополитом, а архимандритом Троице-Сергиева монастыря. Обратим внимание на первые слова Послания: «О Святем Дусе, Спиридон рекомый, Сава глаголемый, сынови смирениа нашего имярек радоватися, аще ти в потребу молитва смирения нашего с благословением»[199]. «Нашим смирением» называли себя в своих посланиях только церковные иерархи. Полагаем, что атрибуция данного текста архимандриту Спиридону несостоятельна[200].

Обратимся к тексту «Послания о Мономаховом венце». Как указано выше, в нем явственно различимы три сюжета: 1) происхождение Рюрика от брата императора Августа – Августианская легенда; 2) передача Владимиру Мономаху царских регалий из Византии – легенда о Мономаховых дарах; 3) родословие литовских князей. Первый сюжет рассказывает о восхождении родословной Рюриковичей к римским императорам. Этот сюжет встречается в средневековой культуре разных стран. А. Л. Гольдберг отмечал, что аналогичные легенды существовали в болгарской и сербской традициях[201]. Ближе других к Августианской легенде оказывается сербское предание, согласно которому сын родоначальника династии Неманичей Стефан Первовенчанный объявлен родственником Октавиана Августа, а относительно последнего сказано, что при нем родился Иисус Христос[202].

То же содержание, по существу, имеет и Августианская легенда. Она повествует о разделении «вселенной», т. е. тогдашнего цивилизованного мира, римским императором Августом после того, как он был увенчан регалиями древних царей: одеяниями первого египетского царя Сеостра, митрой индийского царя Пора и плащом («окровницей») царя Филикса. Август разделил «вселенную» между своими родственниками и приближенными. Среди них упоминается его брат Прус, который получил себе в удел берега реки Вислы с городами Марбороком, Торунью, Хвойницей и Гданьском, а также земли на восток до реки Неман. Призванный новгородцами Рюрик, согласно Августианской легенде, был потомком Пруса. А. Л. Гольдберг обратил внимание на прусскую тематику и попытался ее объяснить. Начиная с 1517 г. развивались дипломатические отношения России с Тевтонским орденом, который имел территориальные претензии к Польше. Правительство Василия III стремилось использовать слабый в военном отношении Тевтонский орден в предстоящей войне с Литвой и ее союзницей Польшей. Русско-ливонские договоры содержат перечисление польских городов, на которые претендовал Тевтонский орден. Важно, что только в договоре 1520 г. перечень этих городов точно совпадает с Августианской легендой: «магистру дело делати с тем нашым недругом с нами заодин и доставати ему тех своих городов, которые король держит за собою его городы прусские неправдою: Гданеск, Торунь, Марборок, Хвойницу»[203]. Таким образом, Августианская легенда в ее настоящем виде не могла появиться ранее 1520 г.

Другой важный вопрос, который следует из наблюдения А. Л. Гольдберга, касается авторства текста Августианской легенды. Исследователь резонно обратил внимание на знакомство автора с внешнеполитической конъюнктурой Русского государства начала 1520-х гг. Помещенный в текст Августианской легенды прусский сюжет имел политическое значение с 1517 по 1522 г., когда Россия и Тевтонский орден выступали союзниками против Польши. Разумеется, эта тенденция в политике не была у всех на слуху, и едва ли можно ожидать, что с нею был знаком девяностолетний митрополит Спиридон. Гольдберг предположил, что автором Августианской легенды был дипломат и переводчик Дмитрий Герасимов, живший в первой трети XVI в. Среди его дипломатических поручений была поездка в Кёнигсберг к гроссмейстеру Тевтонского ордена. В 1525 г. в разговоре с итальянским гуманистом Паоло Джовио Герасимов рассказал в числе прочего о том, где Пруссия и Ливония граничат с Россией, показал себя сведущим в вопросе о венчании на царство, а также перечислил те известные русским сюжеты античной истории, которые получили отражение в Августианской легенде: деяния Александра Македонского, римских императоров, Марка Антония и Клеопатры[204].

Второй сюжет Послания Спиридона-Саввы касается передачи царских регалий от византийского императора Константина Мономаха его внуку, киевскому князю Владимиру Мономаху. Этому дару предшествовал успешный завоевательный поход русских войск в византийскую провинцию Дакию. В ответ на грабительский поход русских войск Константин Мономах, согласно легенде, отправляет в Киев посольство во главе с эфесским митрополитом Неофитом, которое привезло киевскому князю Владимиру Мономаху богатые дары. Среди них выделяются царский венец (его снял со своей головы Константин Мономах), а также личные вещи кесаря Августа: ожерелье и коробочка (крабица) из сердолика. Относительно функционального предназначения коробочки сказано, что «из нея же Август, кесарь римскый, веселяшеся»[205].

Эта крабица, как и царский венец, впоследствии получивший название шапки Мономаха, были извлечены из великокняжеской казны непосредственно перед венчанием Дмитрия-внука. До этого обе драгоценные вещи хранились в казне московских князей. Они упоминаются еще в духовных грамотах Ивана Калиты как «золотая шапка» и «коропка сердоничная». По всей видимости, это были самые подходящие для венчания атрибуты. Шапкой Дмитрий был коронован, а коробочку ему торжественно подарил Иван III на пиру после венчания.

Позднее источники не упоминают коробочку. Вероятно, она пропала после ареста Дмитрия-внука в 1502 г.[206] Тем неожиданнее ее появление как «сердоликовой крабицы» в легенде о Мономаховых дарах. По всей видимости, о реальной коробочке уже успели забыть, но как царская регалия она должна была существовать. Так, в 1535 г. новгородский архиепископ Макарий в свой приезд в Москву поднес Ивану IV символические дары: наперстный крест и хрустальную крабицу, как полагаем, намекая на будущее венчание на царство. В позднейшее время за «сердоликовую крабицу» выдавали чашу из яшмы, которую при венчании на царство использовали как сосуд для мира[207]. Итак, упоминание в числе царских регалий сердоликовой коробочки указывает на конец XV в. как на время появления легенды о Мономаховых дарах.

Третья часть рассматриваемого комплекса содержит текст, называемый в научной литературе родословием литовских князей. В начале XVI в. представители литовской династии Гедиминовичей, выезжавшие из Литвы на службу московским князьям на протяжении XV – начала XVI в., при великокняжеском дворе соперничали с Рюриковичами и представителями старомосковских боярских родов, поэтому вопросы родословия разных групп придворной элиты были весьма актуальны. Так, родословие литовских князей, помещенное в официальный «Государев родословец» середины XVI в., выводит род Гедимина от полоцких князей. Родословие литовских князей, включенное в качестве третьей части в рассматриваемый комплекс текстов, рассказывает о родоначальнике литовских князей совсем иначе.

Гедимин, согласно этой родословной легенде, был рабом, конюхом некоего смоленского князя Витеня, сбежавшего из Руси после татаро-монгольского нашествия и поселившегося в семье литовского бортника, женившись на его дочери. Как отметила Р. П. Дмитриева, приведенная родословная легенда имеет источником тевтонскую хронику XV в.[208] Имеется в виду так называемый «Суммариум Ягайла и Витовта» – сочинение неизвестного рыцаря Тевтонского ордена, которое было написано после Грюнвальдской битвы. В этом сочинении Гедимин назван конюшим (pferdemarschalck) Витеня[209]. Р. П. Дмитриева считала, что заимствование из прусской хроники XV в. противоречит предположению А. Л. Гольдберга о причастности дипломатов 1520-х гг. к созданию этих текстов. На наш взгляд, напротив, это еще одно свидетельство знакомства автора с культурой Тевтонского ордена, а таковое могло быть именно у дипломатов и скорее всего в 1520-х гг.

Легенда, повествующая о происхождении Рюрика от Пруса, явилась важным конструктивным элементом формировавшейся в то время концепции династической монархии. Она была создана в парадигме западного подхода к истории, свойственного тому времени и утверждавшего происхождение современных государственных и политических институций от античности[210]. Спиридон-Савва как бывший литовский митрополит должен был хорошо знать придуманную в конце XV в. легенду о древнеримском полководце Палемоне и его дружине, которые якобы являлись предками литовской знати[211]. Августианская легенда принципиально не отличается от легенды о Палемоне и целого ряда ей подобных, над созданием которых в то время трудились интеллектуалы в разных странах Западной и Центральной Европы. Однако для российского читателя XVI в. родство русского царя с римским императором не являлось серьезным доводом в пользу легитимности монархии в России.

Причину этого следует усматривать в теократическом характере государственной идеологии России того времени. Император Август воспринимался прежде всего как язычник, хотя и современник Христа; язычником был и Рюрик. Важнее оказался факт Крещения Руси князем Владимиром Святославичем, ставший центральным сюжетом концепции династической монархии в России XVI в. Августианская легенда в общественной жизни того времени присутствует, но в весьма специфической сфере. Помимо нескольких списков «Послания о Мономаховом венце» и восходящих к нему произведений, что само по себе не свидетельствует об идеологической значимости Августианской легенды[212], она фигурирует в дипломатической сфере.

Во время Ливонской войны русские послы и сам Иван IV (в письме к вольмарскому старосте князю А. И. Полубинскому) подчеркивали знатное происхождение русского царя, ведущего свой род от римских императоров[213]. Западноевропейские путешественники, посещавшие Россию в XVI в., например имперские послы С. Герберштейн и Д. Принц, упоминают эту легенду[214], с которой их, вероятно, намеренно знакомили[215]. Полагаем, что Августианская легенда в России XVI в. была предназначена прежде всего для контактов с европейскими странами. Она утверждала высокий статус правящей династии, причем на языке образов и понятий, близких европейцам.

В XVI в. Августианская легенда отразилась в столичных памятниках историописания: Воскресенской летописи[216], «Степенной книге»[217]. На основе «Послания о Мономаховом венце» был создан комплекс родственных ему текстов – так называемые «Сказание о князьях Владимирских» и «Чудовская повесть», а также первая статья «Государева родословца»[218]. При включении в Воскресенскую летопись Августианская легенда претерпела небольшие изменения. Уже в первой редакции Воскресенской летописи, созданной на рубеже 1520-х и 1530-х гг., текст которой дошел до нас в небольших извлечениях в так называемом Медоварцевском летописце (ГИМ, Синод. 939), Прус назван братом императора Августа[219].

Отметим, что в «Сказании о князьях Владимирских», которое представляет собой незначительную переработку «Послания о Мономаховом венце», Прус именуется «сродником», то есть родственником Августа[220]. Так уже в первые годы бытования «Послания о Мономаховом венце» Прус из приближенного римского императора превратился в его брата. Кроме того, неопределенное указание на степень родства Пруса и Рюрика, которое читается в Послании: «И вселися ту Прус многими времены лет, пожит же до четвертаго рода по колену племена своего»[221], – в Воскресенской летописи существенно конкретизировалось. Рюрик сначала был объявлен потомком Пруса в четвертом колене, а затем это исправили для большей достоверности. В окончательном варианте Воскресенской летописи Рюрик назван потомком Пруса в четырнадцатом колене[222].

В XVII в. материал Августианской легенды включил в свое повествование автор «Сказания о Словене и Русе», которое, в свою очередь, оказалось включено в патриарший летописный свод 1652 г., а также распространялось в виде отдельных списков. В целом же в XVII в. интерес к Августианской легенде явно идет на спад.

Создание Святой Руси как истока Российского царства

Каждая церковь стремилась обрести своих святых, которые выполняли двойную функцию. С одной стороны, они представляли церковь среди других церквей, повышали ее престиж, придавали статус. С другой – святые выступали воплощением идеалов, христианской морали и в этой роли служили нравственными ориентирами, образцами для общества.

Первые русские святые были из княжеского дома Рюриковичей – Борис и Глеб (почитание возникает вскоре после их гибели, в XI в.), Ольга (почитание мощей с XI в., проложное житие со второй половины XII в.), св. Владимир (про-ложное житие со второй половины XII в., развитие почитания в XIII–XIV вв.)[223]. В этом смысле Русь следовала западноевропейской традиции аристократической святости, развития в первую очередь культов святых королей, в нашем случае – князей. Это указывает на роль власти в канонизационных процессах.

Второй линией была канонизация святителей, но она хронологически отставала. Первые святые были из церковных иерархов (региональные епископы), хотя их фигуры нередко легендарные. Например, легендарный первый русский митрополит Михаил, грек или «сириянин», был прославлен, когда его мощи перенесли в Киево-Печерскую лавру. Почитание первоначально носило местный характер. Дата его возникновения неизвестна, но точно фиксируется с XVII в. Предполагаемый первый епископ Новгорода, Иоким Корсунянин (ум. 1030 г.), стал местночтимым святым после 1439 г., когда архиепископ Евфимий учредил почитание нескольких средневековых новгородских иерарахов. Почитание киевского митрополита Илариона (ум. 1054/1055 г.) фиксируется не ранее XVII в. Число этих примеров можно расширить.

Момент возникновения культов фиксируется не без затруднений, потому что мы можем судить о нем только по дошедшим источникам (ранним спискам житий, упоминаниям о переносе мощей, посвящениях церквей и т. д.). Но не факт, что до нас дошли самые ранние, исходные свидетельства о возникновении почитаний. В то же время ранние и фрагментарные свидетельства не могут указывать на масштаб культа: местное почитание в рамках монастыря (характерно для захороненных в Киево-Печерской обители и других монастырях), почитание в рамках прихода, епархии, общерусское почитание и т. д. Поэтому о каком-то масштабном развитии культов русских святых мы можем уверенно говорить, когда эти свидетельства встречаются в более или менее репрезентативном масштабе, хотя бы в рамках города и земли (епархии). В большинстве случаев получается, что возникновение культа отделено от смерти святого интервалом в несколько десятилетий или даже столетий. Инициаторами почитания выступали местные церковные и светские власти, а также монастыри и крупные приходы, заинтересованные в появлении собственных святых.

Расширение круга русских святых через обращение к фигурам средневековых персонажей происходит в XIV–XV вв. Как пример можно привести реформу новгородского архиепископа Евфимия (1429–1458 гг.), который после 1439 г. учредил культы восьми новгородских епископов и архиепископов и трех князей XI–XIV вв.[224] История новгородского Средневековья после этого стала иной: она стала историей святых правителей и святителей, которые своими подвигами благословляли и хранили Великий Новгород. Это уже была не просто история земли, принявшей христианство, – она имела своих святых, просиявших в ней с древности до современного XV столетия.

Почему это произошло именно при Евфимии, во второй четверти XV в.? Нам представляется, что потребность к поиску своих святых в русском Средневековье была связана с расколом восточноевропейского православного мира. В 1416 г. Григорий Цамблак был поставлен митрополитом западнорусских епархий. Ферраро-Флорентийский собор и поставление митрополита-униата Исидора на Московскую митрополию ситуацию усугубило еще больше. Исидор бежал из Москвы. Результатом раскола стало утверждение автокефалии Русской православной церкви в 1448 г. В этом контексте резко повышался запрос на своих святых, которые подкрепляли бы авторитет Русской церкви в контексте раскола. Причем святых не недавних по времени жизни, а древних, авторитетных, маркирующих своими подвигами все ступени истории русского православия с XI в. Этот процесс «изобретения традиции» был продолжен в XVI–XVII вв., канонизация средневековых святых приобретала все большие масштабы (макарьевские канонизационные соборы 1547 и 1549 гг., «Великие Четьи Минеи» и т. д.). Данный процесс имеет сходство со стихийным медиевализмом раннего Нового времени, когда средневековые сюжеты привлекаются к решению актуальных для своего времени задач.

Особенности изображения в XVI веке древнерусской истории

В конце XV в. происходит объединение разрозненных земель и княжеств под властью Москвы. За время правления Ивана III (1462–1505 гг.) территория «государства всея Руси» растет взрывными темпами: она увеличивается с середины XV к началу XVI столетия в шесть раз. При Василии III (1505–1533 гг.) была окончательно уничтожена удельная система; редкие уделы, которые мелькают на страницах русской истории до 1580-х гг., носили уже символический характер (например, крошечный удел получил царевич Дмитрий Угличский, последний сын Ивана Грозного, погибший при таинственных обстоятельствах в 1591 г.). В 1547 г. Россия меняет форму правления, учреждается Московское царство. В 1589 г. русская митрополия преобразуется в Московскую патриархию. Эти и многие другие перемены означали все больший отход от средневековых традиций, постепенное превращение России в государство раннего Нового времени[225].

Насколько в России того времени осознавалось нарастание дистанции со средневековым периодом, насколько он воспринимался как другая эпоха? В XVI столетии в восприятии истории Российского государства одновременно развивались две тенденции. С одной стороны, никакого разрыва с прошлым нет. Московская Русь ощущает и декларирует свой континуитет с Русью XXIV вв. Довольно точно сформулировал А. В. Каравашкин: «Династия Калитичей воспринимается на Руси как уникальная и последняя в мировой истории. Именно потомкам Владимира Святославича, Крестителя Руси, великих князей Александра Невского, Даниила Московского и Дмитрия Донского было уготовано, как считали в то время, стать покровителями всероссийской христианской паствы накануне Страшного Суда»[226].

С другой стороны, перед нами уже не Московское княжество, а Российское царство, которое должно сочинить, вообразить свою историю как приготовление к настоящему, как путь от Крещения к Православному царству и далее к Небесному Иерусалиму. Это линеарная схема, но уже предполагающая некоторую иерархию событий, а также селекцию исторических сюжетов. Перестали представлять интерес, став незначимыми, истории уделов (вплоть до утраты региональных летописей и полного доминирования с конца XV в. московских летописных сводов)[227]. В «Степенной книге» (начало 1560-х гг.) возникает идея «степеней» русской истории, которая воображается, как лестница (по аналогии с «Лествицей» христианского мыслителя Иоанна Лествичника), ведущая на Небеса. Ее ступенями являются духовные подвиги русских православных правителей, святителей и святых. Всего выделялось 17 таких степеней (высшая, 17-я, – царствование Ивана IV). Эта идея предполагала, что были прошедшие эпохи, и использовала трактовку их истории в придании смыслу современным событиям. Собственно, данная мысленная схема уже несет в себе некоторые черты «медиевализма до медиевализма».

Ученые неоднократно отмечали новизну такой структуры «Степенной книги», не имеющей аналогов в предшествующих русских летописях. Интересно, что наиболее вероятный ее источник – средневековый памятник славянского происхождения, «Жития сербских королей и архиепископов», хотя дискуссионным остается вопрос о возможности знакомства автора «Степенной книги» с текстом «Житий…»[228]. Несомненна связь образа с христианской символикой, образом лестницы как пути постепенного восхождения к Богу, эволюции, необходимой для христианина, преодолевающего свою греховность и утверждающегося в своей вере, обретающего Господа в сердце своем; но такой же путь в Священном Писании совершают и народы, и государства – через преодоление своего греха, путь исправления и обретение Земли обетованной. В этом смысле символика Израиля и трактовка Руси как Нового Израиля, характерная для русской мысли XVI в.[229], безусловно, оказала влияние на концепцию «Степенной книги».

А. С. Усачев обратил внимание на новые мотивы в изображении в «Степенной книге» древнерусской истории. Средневековые летописцы и авторы хронографов стремились представить возникновение Руси как часть мировой истории, вписывая его в разные схемы – в деятельность апостола Андрея, византийскую историю, рассказ о славянской грамоте и Кирилле и Мефодии, приход варяга Рюрика, походы на Константинополь и т. д. Автор «Степенной книги» отстаивает идею, что истоки славной истории Руси не только в Крещении, но и в подвигах русов до Крещения. При этом происходит селекция сведений русских летописей, которые могут преуменьшить высокую роль русов. Например, как показал А. С. Усачев, в «Степенной книге» резко сокращена информация о хазарах, бравших дань со славянских племен, Киевская Русь сразу изображается как территориально обширная единая централизованная великокняжеской властью держава и т. д.[230] Князь Владимир назван основоположником и политического, и религиозного устройства Руси, основателем царского рода.

А. В. Сиреновым отмечена важная особенность «Степенной книги»: главным героем в каждой степени выступает князь – генеалогический предок Ивана Грозного. Деятельность всех остальных князей второстепенна или вообще затушевывается (в отличие от других летописей). Все это указывает на ростки «медиевализма до медиевализма»: автор «Степенной книги» одним из первых в отечественной исторической мысли осознавал важность изображения древней, исходной истории России для современности и начинал ее приукрашивать, редактировать, конструировать в соответствии с идейными запросами своего XVI в. Этот подход оказался очень удачным и востребованным: А. В. Сиренов обратил внимание, что перечень основных правителей – героев русской истории, равно как и главных ее событий, заложенный в «Степенной книге», в XVII–XVIII столетиях практически в том же виде повторяется в основных исторических сочинениях, вплоть до В. Н. Татищева и Н. М. Карамзина[231].

В «Степенной книге» был намечен пространственный вектор русской истории: Киев (1–5-е степени) – Владимир (6–8-е степени) – Москва (с 9-й степени). Тем самым, как показано А. С. Усачевым, впервые четко выделяется древний период, с которым хотя и существует континуитет, но который в историческом и пространственном отношении стоит особняком[232]. При этом, что показательно, древняя история подгоняется под запросы современности. Во всех средневековых летописях центром зарождения и русской государственности, и православной веры выступает Киев: там сидели Олег, Игорь, Ольга, Владимир и другие князья-основатели государства, и там произошло Крещение Руси. Но в XVI в. такое утверждение звучало неуместно, поскольку Киев находился в составе Великого княжества Литовского. Совсем умалить его роль было нельзя, поэтому в «Степенной книге» ему оставили Крещение Руси, но, как показал А. В. Сиренов, колыбелью верховной – в дальнейшем царской и самодержавной – власти изображен не Киев, а Великий Новгород[233]. Перед нами пример сознательного моделирования прошлого, который применительно к более поздним эпохам мы бы назвали медиевализмом.

Впрочем, приведенные нами примеры мозаичны, можно даже сказать, точечны и носят стихийный, интуитивный характер. Русская историческая мысль двигалась в том же направлении, что и европейская, но ей не хватало эпохи Ренессанса, благодаря которой были четко сформулированы и осознаны культурные грани между Античностью, «темными веками» (которые и были названы Средними) и Возрождением античных культурных идеалов. На Руси же такие четкие этапы эволюции культуры оказались не выражены, процесс шел в том же направлении, но был «смазан», а чувство континуитета было гораздо более ярко выраженным, причем не только между теми периодами, которые мы сегодня называем Московской и Древней Русью, но и между всей русской историей и библейской историей. Недаром в той же «Степенной книге» русские правители сравниваются с библейскими царями Давидом, Соломоном, византийским императором Константином и т. д. Сюда же можно отнести сформировавшуюся в конце XV–XVI в. концепцию Руси как Нового Израиля, а ее населения как нового богоизбранного народа (по аналогии со Священным Писанием).

Показательной иллюстрацией к такому «сплошному» восприятию исторического процесса является другой памятник исторической мысли XVI в. – Лицевой летописный свод (1570-е гг.). Он содержит иллюстрированную всемирную историю от Адама и Евы до событий на Руси в 1560-х гг. От библейских времен до XVI в., от Палестины и Древней Греции до Московской Руси на миниатюрах одинаковы доспехи воинов, одежда людей, облик построек, предметов быта и т. д. Приемы изображения, разные сцены (совет правителя с подданными, интронизация, свадьба, похороны, битва и т. д.) также неизменны в иллюстрировании разных эпох. Миниатюристы считали возможным изобразить историю как единую картину, как историю, «бывшую вчера». Разницу в хронологии возможно понять только по подписям под миниатюрами. В визуальном ряде она никак не проявляется.

До нас не дошли тома Лицевого свода, содержащие изображения первых страниц русской истории. Любопытно было бы посмотреть, как миниатюристы изобразили бы «Сказание о славянской грамоте», призвание Рюрика и т. д. Впрочем, почти наверняка мы бы не увидели там чего-то отличного от миниатюр, которые изображают святителей и князей применительно к более поздним эпохам. Стиль Лицевого свода не меняется, авторы не пытались отразить изменение времени в своих миниатюрах.

Первый русский правитель, который оказался отражен в миниатюрах дошедших до нас страниц Лицевого свода – князь Владимир Креститель. Вообще-то, первая дата, которая нам доступна, – 1122 г., рассказ о приходе Владимира Мономаха в Киев и вокняжении. Но в этом же томе содержится рассказ о происхождении полоцких князей, и там говорится о Рогволоде, сватовстве Владимира к Рогнеде и т. д. Есть миниатюра, изображающая поход Владимира на Полоцк в 978 г., ничем не отличающаяся от сотен других миниатюр, изображающих походы XII–XVI вв. Единственная любопытная деталь – и Рогволод, и Рогнеда изображены в пятилопастных коронах европейского типа. Изображение княгинь в таких коронах типично для Лицевого свода, но Рогволод, таким образом, приобретает статус иноземного короля. А покорение Владимиром Рогнеды, следовательно, приобретает новые масштабы – фактически была взята силой в жены иноземная принцесса, а не региональная княжна.

Другой сюжет, который мог бы стать медиевальным, поскольку стал востребованным в поздние эпохи, – получение Владимиром Мономахом из Византии короны, известной в дальнейшем как шапка Мономаха. Великий князь изображен на нескольких миниатюрах, но шапка изображена очень условно, как княжеская шапка вообще (неоднократно позже встречающаяся на многих миниатюрах).

В XVI в. получают распространение летописи, в которых сведения по русской истории встраивались в рассказ по истории всемирной – так называемые хронографы. Тем самым древнерусские книжники определяли место России в мировой системе, как они ее понимали. Здесь опять-таки сложно найти какое-то особое ви́дение средневековой эпохи как отличной от XVI в. Всемирная история изображалась как эволюция от библейской и церковной истории к истории христианского Рима, Византии и далее – к истории истинно верующих стран, то есть прежде всего России. История России в Хронографе редакции 1512 г. изначально перекликается с византийской историей (гл. 167 «О Словенском языце и о руском», содержащая краткий пересказ этногенетических легенд «Повести временных лет»)[234]. Обратим внимание, что для летописца славяне и русь – это изначально «языцы», языческие народы по библейской схеме. Они и ведут себя соответственно: нападают на православную Византию, дерутся друг с другом и т. д. Настоящая, самостоятельная история Руси начинается с Крещения Владимиром (гл. 178 «О руском великом князи Владимере и о Крещении его»)[235]. С этого момента русская история становится в центр повествования Русского хронографа.

На начальных страницах прошлого Русской земли в XVI в. видели важные для мировоззрения средневекового человека истоки, с их помощью объясняли происхождение современности. Именно в эту эпоху складывается, если можно так выразиться, своего рода пантеон исторических персонажей средневековой Руси, который будет востребован и в более поздние эпохи. Он отразился в исторических росписях в Грановитой палате Московского Кремля, сделанных в середине XVI в. Здесь представлены герои русской истории: Владимир Святославич, Борис, Глеб, Владимир Мономах, Андрей Боголюбский, Всеволод Ярославич, Федор Черный, Александр Невский, Даниил Московский, Михаил Тверской, Дмитрий Донской, Иван Красный, Василий II, Иван III, Василий III. Перечень этот, как справедливо отмечает А. В. Сиренов, довольно примечателен: в нем отсутствуют некоторые персоны, которые мы из XIX–XX вв. привыкли считать знаковыми для русской истории: например, Ярослав Мудрый, Юрий Долгорукий, Иван Калита[236].

Тогда же начинают формироваться представления о знаковых событиях русской истории, которые потом примут канонический вид. Например, самые ранние сведения в летописных сводах начала XV в. о Куликовской битве 1380 г. не несут в себе особо важной информации: было побоище с татарами на Дону, наши победили. Однако в конце XV в., а возможно, в начале XVI в., появляется «Сказание о Мамаевом побоище»[237], которое содержит все те символические подробности, которые мы до сих пор знаем о Куликовской битве (детали поединков, поведения князей, Мамая и т. д.)[238].

В «Сказании о Мамаевом побоище» фактическая сторона повествования полностью подчинена задачам обоснования идеологии богоизбранного Русского государства – Нового Израиля и особого статуса его правителя – христианского царя (царем называется князь Дмитрий Иванович). Основной мыслью памятника является противостояние «правды» и «отступников», царя – служителя истинного Бога и царя ложного. В ходе этого противостояния Бог «сотворил волю боящихся его», поскольку «Бог дает власть, ему же хощет»[239]. Куликовская битва изображена как своеобразное «Божье поле», поединок на Высшем Суде, где стороны проходят проверку на приверженность правде. Это литературное воплощение одной из центральных идей русской истории (поиск правды) оказалось столь успешным и мощным по эмоциональному воздействию на читателя, что образ Куликовской битвы вплоть до наших дней занимает важное место в русской национальной исторической и культурной памяти. Кроме церковных символов, наверное, нельзя привести других примеров такой долгоживучести раз и навсегда заданного образа. Перед нами пример стихийного медиевализма, когда древнерусское событие приобретает позднее символическое звучание и активно используется в политическом и национальном дискурсе последующих эпох.

В XVI в. происходит большое количество канонизаций древнерусских святых и составление агиографических памятников, новых редакций житий. Это объясняется особенностями истории Русской православной церкви. До середины XV в. она была частью константинопольского патриархата, где канонизация святых не имела строгой регламентации. Постепенное обретение самостоятельности московской митрополией было связано прежде всего с завоеванием Византии турками. Параллельно шел процесс формирования Русского централизованного государства. В результате в первой половине XVI в. Русская церковь была готова принимать самостоятельные решения, в том числе в отношении церковного прославления местночтимых святых.

Известны два церковных собора в Москве, 1547 и 1549 гг., на которых состоялась канонизация нескольких десятков русских святых. Среди них были и недавно умершие подвижники благочестия, и святые средневекового периода русской истории (такие как Варлаам Хутынский и Александр Невский). Какую-либо тенденцию здесь выделить едва ли возможно[240]. Произошла актуализация, обновление памяти о святых древнерусского периода, сопровождавшаяся конструированием новых агиографических образов. Вряд ли эту реформу можно расценить как осмысленную медиевалистскую программу, но какие-то стихийные медиевалистские элементы в ней присутствовали.

Отдельные медиевальные идеи можно проследить, обращаясь к практикам прославления местночтимых святых в XVI в. Официальная канонизация местночтимого святого поднимала общественный статус храма или монастыря, где почивали его мощи, поэтому неудивительно, что в XVI–XVII столетиях на местах готовили материалы для канонизации местночтимых святых. В отдельных случаях в этих попытках явно прослеживаются медиевальные идеи.

В середине XVI в. важнейшей задачей внешней политики правительства Ивана IV стала ликвидация Казанского ханства. Несколько военных кампаний, предпринятых в конце 1540-х – начале 1550-х гг., как известно, привели к тому, что в 1552 г. Казань была взята, и ханство удалось присоединить к Русскому государству. Ритуализация Казанского похода 1552 г. получила освещение в историческом сочинении, получившем название «Казанская история», однако составленном позднее описываемых событий, ближе к концу XVI в. Весьма вероятно, что в «Казанской истории» ритуальность самого похода 1552 г. преувеличена и даже сконструирована[241]. Однако предшествующий поход на Казань, который состоялся в 1550 г., явно был спланирован по специально разработанному сценарию, в котором медиевальные идеи играли далеко не последнюю роль.

Первым важным пунктом движения царского войска (прежде всего царя с окружением) стал Владимир, старая столица Северо-Восточной Руси. Для торжественного вступления царя в пределы этого древнего города был вызван из Москвы митрополит Макарий с несколькими церковными иерархами. Торжественный въезд Ивана IV в древнюю столицу, посещение белокаменных соборов, молитва у гроба Александра Невского – все это, несомненно, представляет собой реализацию некоего сценария, который должен был демонстрировать живую связь царской власти в России с историческими корнями[242].

Следующим пунктом шествия царя к Казани закономерно стал Муром, где воинские силы должны были соединиться для последующего похода на Казань. Именно с Муромом связана серия медиевальных текстов времени раннего царствования Ивана IV. По-видимому, их создание следует датировать временем до канонизационных соборов 1547–1549 гг.

Муром был древнерусским городом (даже более древним, чем Владимир), однако там почти не осталось следов древнерусской истории, что можно объяснить периферийным и даже захолустным статусом Мурома. Для Ивана IV это обстоятельство не стало препятствием. Последовали богатые царские вклады на строительство соборного храма, а на высоком берегу Оки возведена шатровая церковь Косьмы и Дамиана. Местные силы были мобилизованы для составления агиографических текстов. В результате появилось житие муромского князя Константина и его сыновей Михаила и Феодора, которое можно охарактеризовать как один из самых необычных агиографических памятников эпохи Ивана IV. Константин – первый муромский князь, креститель Мурома, упорный борец с язычеством. Бедное фактическими подробностями, житие Константина Муромского явно ориентировано на некую общехристианскую модель крещения языческого народа. Имя князя (муромский князь с таким именем не известен древнерусским источникам) отсылает к фигуре крестителя Византии императора Константина.

В житии муромского князя Константина описывается прибытие в Муром царя Ивана IV. Согласно тексту, царь спросил муромских церковнослужителей: «Где лежат отца моего сродники, Муромские чюдотворцы благоверный князь Констянтин с чады?»[243] Далее он дал обет выстроить заново соборный храм в Муроме в случае победы над Казанским ханством, заручившись символической поддержкой муромских князей – своих «сродников». Разумеется, после взятия Казани Благовещенский собор в Муроме был отстроен, а в процессе строительства обретены мощи муромских князей.

В нашем распоряжении имеются данные, позволяющие утверждать, что почитание муромских князей не было инициативой исключительно местных церковных кругов. Второй агиографический текст древнерусской тематики, посвященный муромским древностям, написал известный столичный агиограф, протопоп кремлевского собора Спаса на Бору Ермолай-Еразм. «Повесть о Петре и Февронии» также посвящена древнерусскому наследию Мурома. Здесь, как и в случае с житием князя Константина, мы сталкиваемся скорее с недостоверными легендами, чем с исторической памятью. Действующие в повести муромские князья Петр и Павел, как и князь Константин, неизвестны древнерусским источникам. Принцип их имянаречения прост: по аналогии с апостолами Петром и Павлом. Невеста, а потом жена князя Петра Феврония выступает в качестве ведуньи, наделенной почти языческой мудростью. Исключительной чертой повести является фантастичность повествования, например рассказ о сожительстве жены муромского князя Петра со змеем, прилетавшим к ней по ночам в образе мужа[244]. Очевидно, что муромские древности интересовали царя и митрополита, поэтому и было решено прославить муромских святых князей. Однако отсутствие исторической традиции, связи с древнерусской историей Мурома вылилось в обилие недостоверных легенд, благодаря которым жития муромских святых не выдерживали никакой критики.

В 1550-х гг. внимание царя было обращено к древностям другого русского города – Переславля-Залесского. Причины этого следует искать в почитании царем переславского архимандрита Даниила, основателя Троицкого монастыря. Даниил Переславский был восприемником Ивана IV, и царь чтил его память, посещал Переславль-Залесский, делал вклады в переславские монастыри. Протопоп переславского Спасо-Преображенского собора Андрей с конца 1540-х гг. был царским духовником. Переславль-Залесский занимал особое место в идеологии Московского княжества. Великие князья Московские не забывали, что присоединение Переславского княжества в 1304 г. положило начало возвышению Москвы. Для Ивана IV Переславль стал особым местом, поскольку именно туда они с женой ездили на богомолье после смерти старшего сына Димитрия. Рождение царевичей Ивана и Федора воспринималось как следствие молитв переславским чудотворцам. Характерно, что кроме почитания Даниила Переславского в середине XVI в. зафиксировано почитание Никиты и Андрея Переславских. Если Даниил для людей середины XVI столетия был почти современником, то столпник Никита и князь Андрей явно воспринимались как отсылки к древнерусскому прошлому. Созданное в середине XVI в. житие Никиты Переславского своим появлением, по всей видимости, обязано той роли, которую почитание этого святого играло в царской семье в период после кончины старшего сына Дмитрия, а также рождения Ивана и Федора. Рождение наследников престола во многом связывали с молитвами Никите Переславскому[245]. Само житие содержит смутные предания, почти не вписанные в исторический контекст. Так, в нем фигурирует исцеление князя Михаила Черниговского молитвами святого. О посещении Михаилом Черниговским Переславля-Залесского другие источники не сообщают. По всей видимости, в житии зафиксировано предание, бытовавшее в монастыре в XVI столетии.

Другое переславское житие середины XVI в., повествующее о древнерусском прошлом, посвящено биографии князя Андрея Смоленского[246]. Его почитанию и церковному прославлению всячески способствовал Даниил Переславский, который инициировал и обретение мощей этого угодника. Житие Андрея Смоленского было составлено, вероятно, в середине XVI в. Речь в нем идет о смоленском князе Андрее, который также неизвестен другим источникам. Андрей якобы тайно покинул Смоленск, некоторое время скитался и осел в Переславле-Залесском, где о его происхождении узнали только после смерти святого. Знаки княжеского достоинства, «златыя его чепь, гривну и перстень взял на благословение своего дому государь царь и великий князь Иоанн Васильевичь всея России самодержец»[247]. Прославление Андрея Смоленского произошло в 1540 г., еще при жизни Даниила Переславского. Спустя некоторое время было написано житие. Однако дальнейшего развития почитание Андрея Смоленского в XVI столетии не получило, что можно объяснить исторической недостоверностью самого факта существования святого.

Иная ситуация имела место в отношении древнерусских святых князей города Ярославля. В ярославском Спасо-Преображенском монастыре существовала традиция церковного почитания князя Федора Черного и его сыновей Давида и Константина, восходящая ко второй половине XV в. В начале XVI столетия в процессе строительства Успенского собора было проведено обретение мощей ярославских князей Василия и Константина. В продолжение XVI в. почитание Феодора Черного развивалось более интенсивно, чем Василия и Константина. Это может показаться странным, поскольку Феодор Черный являлся предком целого ряда боярских княжеских родов XVI в.: Хворостининых, Прозоровских, Курбских, Засекиных и др. Его церковное почитание косвенно укрепляло позиции боярско-княжеской аристократии. Однако прямой связи между политикой и исторической памятью в XVI в. не просматривается. Если мы обратимся к тексту жития князей Василия и Константина, написанному в 1520 г. ярославским монахом Пахомием, то обнаружим в нем обилие недостоверной исторической информации, грубых ошибок и хронологических нестыковок. Без сомнения, они были очевидны и для читателя XVI столетия. В житии Феодора Черного таких оплошностей нет. Оно воспроизводит то знание о прошлом, которое в целом не противоречит летописному изложению. В этом нам и видится одна из причин почитания Феодора Черного в XVI в.

Сходная ситуация имела место в отношении почитания тверского князя Михаила Ярославича. Заклятый враг Москвы и московских князей, как святой он почитался в Твери уже в XV в. Тогда же оформлялись культы и других тверских князей, например Михаила Александровича. В XVI в. почитание Михаила Ярославича приобрело официальный статус: князь был канонизирован на соборе 1549 г. и вошел в состав пантеона святых князей Российского государства. Почитание же Михаила Александровича развития не получило. Михаилу Ярославичу Тверскому было посвящено житие, обстоятельно и достоверно описывающее жизнь святого князя. Оно пользовалось популярностью, неоднократно редактировалось и разошлось в десятках списков[248].

Для XVI столетия в нашем распоряжении есть один случай почитания святого князя, династически не связанного с царским домом, а географически – с тогдашним Русским государством. Речь идет о князе Михаиле Черниговском, чьи мощи были перенесены из Чернигова в Москву в 1572 г. Характерно, что в Москве мощи Михаила Черниговского и боярина Феодора поместили не в кремлевском Архангельском соборе, куда переносили останки удельных князей (родственников царствующего дома по боковым линиям), а в церкви Иоанна Предтечи в Замоскворечье. Этим жестом была продемонстрирована дистанция между Михаилом Черниговским и представителями Московского княжеского дома.

В XVI в. актуализируется культ знаменитой древнерусской княгини Ольги. Нельзя сказать, что это было совершенно новым явлением – какой-то культ Ольги изначально существовал в древнем Пскове. В «Повести временных лет» (составлена около 1117 г.) сказано, что в 947 г. Ольга совершила поездку по рекам Мста и Луга, установив по всей земле погосты – пункты сбора дани. Летописец при этом пишет, что «сани ее стоят в Пскове и до сего дня»[249]. Значит, не позже начала XII в. произошла мемориализация деяний знаменитой княгини. В Пскове около 150 лет хранили связанную с ней реликвию как символ памяти. Затем сани были утрачены, возможно, в связи с разрушением Троицкого собора в 1363 г. Во всяком случае, в рассказе Псковской Первой летописи (начало XV в.) о поездке Ольги исчезает упоминание саней[250]. Значит, к этому времени их уже не стало.

На Псковской земле существует обширная «Ольгина» топонимика, большое количество исторических мест и урочищ, связанных с именем Ольги[251]. Это священные источники, камни, часовни, поселения и т. д. Вопрос о времени возникновении «Ольгиных» мест достаточно сложен. Они, несомненно, существуют в XIX в., когда массово фиксируются в разных источниках. Но вот когда они появились? Нет доказательств существования этих мест с X в., со времен Ольги. Самое раннее точное свидетельство существования «Ольгиной» топонимики относится именно к XVI в. В Псковской Третьей летописи (свод 1567 г.) под 1393 г. упоминается Ольгина гора[252]. Более ранних аутентичных фиксирований «Ольгиной» топонимики у нас нет. Нам не известны упоминания Ольгинских часовен или церквей в честь княгини в Пскове X–XV вв.[253]

Житие Ольги на Руси ходило в проложной редакции, которую О. В. Лосева датирует 1160-ми гг.[254] Когда общерусский культ приобретает псковскую специфику? По всей вероятности, его развитие в XVI в. связано с псковской редакцией жития Ольги, а также житием Ольги, написанным духовным отцом Ивана Грозного священником Сильвестром. Позже оно будет включено в состав «Степенной книги» (около 1563 г.). В этих житиях излагается легенда об основании Пскова. Согласно легенде, Ольга увидела с берега реки Великой лучи света, которые пробили тучи и осветили место на другом берегу. Она сочла это божественным знаком. В месте, где лучи сошлись, был основан Троицкий собор – будущий главный храм Пскова, а вокруг него возведен город. В месте, где Ольгу посетило видение, был поставлен дубовый крест, «стоящий и до сего дня», как сказано в «Степенной книге», то есть в XVI столетии[255]. В 1509 или 1609 г. крест сгорел в пожаре, но был восстановлен и как реликвия хранился в Троицком соборе[256].

Сложно сказать, что перед нами: запись фольклорной легенды об основании Пскова, сделанная в XVI в. книжниками, или чисто литературная, книжная легенда XVI столетия, которая потом из жития Ольги попадает в фольклор и в XVII–XIX вв. обретет свою самостоятельную жизнь уже в качестве народного сказания. Так или иначе, активная жизнь этой легенды начинается именно с XVI в.

Дальнейшее развитие культа Ольги происходит в XVII в., когда, по всей видимости, была построена первая Ольгинская часовня на берегу реки Великой, там, где Ольгу посетило видение о грядущем великом городе. В 1623 г. архиепископом Иоакимом в Троицкий собор был поднесен памятный крест в честь княгини Ольги. В надписи на кресте говорилось, что эта реликвия является реконструкцией подлинного Ольгиного креста, сгоревшего при пожаре Троицкого собора в 1509 г. На самом деле, как точно установлено, в 1509 г. Троицкий собор не горел[257], и здесь мы видим особый прием легитимации сочиненной реликвии: она объявлена восстановлением якобы утраченной вещи.

По всей видимости, к XVI в. в Пскове появляется еще одна реликвия, приписываемая Средневековью, – меч Довмонта (псковский князь литовского происхождения в 1266–1299 гг.). И. Ф. Игина справедливо указывает, что первое достоверное упоминание о мече Довмонта относится к концу XVI – началу XVII в., когда он упоминается в описи реликвий Троицкого собора. Во всяком случае, до конца XVI в. ни в одном источнике меч не фигурирует. В Псковской Третьей летописи (составлена около 1567 г.) под 1480 г. помещен рассказ об обороне Пскова от ливонских рыцарей. Священники брали «от гроба» одеяние Довмонта, ходили с ним вокруг Псковского кремля (Крома) крестным ходом, и враг отступил от города. Как мы видим, речь идет об одеждах святого князя. Но поскольку меч в 1480 г. на крестный ход не выносили, значит, он тогда не существовал.

И. Ф. Игина выдвинула интересную версию о позднем происхождении меча, который сегодня считается мечом Довмонта. Хранящийся сегодня в Псковском музее меч весит 2,5 кг. Для средневекового оружия это невозможно: оно не может быть боевым, вес боевого одноручного меча такого типа составлял 0,9–1,3 кг. Изучение особенностей экспоната показывает, что он был укорочен со стороны рукояти, то есть в музее хранится обрезанный клинок более крупного меча. По предположению И. Ф. Игиной, это говорит о том, что данный артефакт – специально сделанный и приписанный Довмонту церемониальный меч, который использовался в крестных ходах и других церковных церемониях. Наиболее вероятная дата его изготовления – 1581 г., год обороны Пскова от осады польского короля Стефана Батория. Известно, что оборона города сопровождалась крестными ходами, в которых впереди процессии несли меч Довмонта[258].

Подобные примеры подтверждают наш тезис, что именно в XVI в. получает развитие русское «изобретение традиции» (термин Э. Хобсбаума)[259] – конструирование древнего прошлого в соответствии с актуальным историческим воображением. Оформление целого ряда сюжетов русской истории складывается именно в это время и потом проходит через века, фиксируется в историографии Нового и Новейшего времен и приобретает характер исторического факта. В данном процессе, как уже говорилось, можно видеть ростки стихийного, интуитивного медиевализма, «медиевализма до медиевалима», которому пока еще недостает определения самого понятия Средневековья применительно к русской истории. Оно скрыто за довольно общим и широким понятием «старина».

Нельзя не упомянуть теорию «Москва – Третий Рим», которую лишь по недоразумению можно отнести к медиевализму. История ее возникновения и хождения хорошо изучена[260]. Впервые сформулированная в 1523–1524 гг., она попала в официальные документы – Уложенную грамоту Московского Освященного собора об учреждении патриаршества – довольно поздно: только в 1589 г. Данные идеи лежали в русле православной религиозной мысли, доктрины «длящегося Рима», нераздельности судеб «священства» и «царства». Рим здесь не античный, а символический город первых христиан. В XVII в. эти концепты обретают новое звучание. Они развивались в двух аспектах. Н. В. Синицына характеризует их следующим образом: «Во-первых, началось… активное освоение [легенды] и [ее] использование защитниками “старой веры”, притом по преимуществу в эсхатологическом контексте, в связи с центральной для них темой Антихриста, его приближения или воцарения в “Третьем Риме”. Во-вторых… появляется новый комплекс идей, внешне похожий на идею “Третьего Рима”, имеющий с ней точки соприкосновения, но отличающийся от нее по существу… Этот новый комплекс идей обосновывал возросшую роль России и ее столицы, русского православного царя в православном мире, утверждал значение не только “константинопольской вотчины” (в политическом аспекте), но и духовного наследия христианского Востока, значение христианских святынь, переносимых в Москву, сохранение чистоты греческого православия»[261].

Как мы видим, медиевального в этих идеях не много, речь идет о православной картине мироустройства. Доктрина «Москва – Третий Рим» обретет средневековую символику позже, в XIX столетии, когда среди интеллектуалов начнется «тоска по Византии», и средневековый «Третий Рим» станет образом былого величия. Медиевистическая составляющая в этой идее возникнет не в XVI, а в XIX столетии.

Трактовки древнерусской истории в русинских землях Великого княжества литовского и Речи Посполитой в XVI веке: появление стихийных медиевальных идей

Возникновение медиевализма обусловлено двумя факторами. Первое – это всеобщее ощущение разрыва с древностью, перехода на новый этап развития, для которого то время, которое мы сегодня называем Средневековьем, – прошлое, оторванное во времени, навсегда прошедшее. Пока есть чувство непрерывности истории, медиевализму негде возникнуть. Второе – это осознание важности далекого прошлого для актуального дискурса. При этом далекое прошлое может выступать как культурный идеал, рассматриваться в рамках концепции «origo gentis», или служить для легитимации тех или иных политических процессов, от войн. Сама по себе апелляция к предкам, в принципе характерная для традиционных культур, еще не является медиевализмом. Медиевализмом она становится тогда, когда в качестве инструмента задействовано историческое воображение, сочиняющее «свое Средневековье» под злободневные нужды.

Если мы посмотрим на историческое пространство Восточной Европы вплоть до XVI в., то не обнаружим здесь медиевализма как такового, кроме отдельных, эпизодических примеров его стихийных проявлений (вроде легенд о якобы древних реликвиях и т. д.). Однако в XVI в. здесь запускаются процессы, которые вскоре создадут условия для появления стихийного медиевализма. Эти процессы оказываются связаны прежде всего с началом формирования домодерных этнокультурных общностей в Восточной Европе: «народа руского (руси)» в славянских землях Великого княжества Литовского и затем Речи Посполитой и «народу россейского (русского)» в «государстве всея Руси» с центром в Москве. То есть здесь мы видим уже неоднократно отмеченную нами неизменную связь медиевализма с национальным (в данном случае – протонациональным) строительством[262].

На землях Великого княжества Литовского в XVI в. происходит ряд событий, которые заострили проблему идентичности населения, называвшего себя «русь», «русины», в латинизированном варианте – «рутены» и т. д. В конце XV – первой трети XVI в. между Россией и Великим княжеством Литовским и Русским прошла серия войн, получивших название порубежных (1487–1494, 1500–1503, 1507–1508, 1512–1522, 1535–1537 гг.). В их ходе значительная часть земель Великого княжества Литовского (Верховские, Северские, Смоленские) была присоединена к Российскому государству, и его рубежи вплотную приблизились к Киеву. В 1563–1579 гг. в ходе Ливонской войны к России на 14 лет отошла Полоцкая земля, возвращенная затем Речи Посполитой.

Эта перекройка границ поставила крайне неприятный вопрос: если по одну сторону границы живут православные русские Великого княжества Литовского, а по другую – такие же русские Российского государства, то почему представители этого народа стреляют друг в друга, жгут города, угоняют в рабство (на невольничьем рынке в Могилеве русины охотно торговали пленными «москаликами» и «девками москальскими»)?[263] Один ли это народ? А если не один, то в каком соотношении находятся народы? Какими путями они шли после выхода из колыбели – Киевской Руси? Считают ли они ее своей колыбелью? В каком они родстве?

Второй фактор, который актуализировал проблему этнокультурной идентичности, обусловили Люблинская уния 1569 г., образование Речи Посполитой и последующие события уже в рамках объединенного государства, в частности Брестская уния 1596 г. Взамен Великого княжества Литовского, которое было страной со смешанным балтско-русско-еврейско-татарским населением со времен Миндовга (XIII в.) и Гедимина (XIV в.), русь/русины теперь оказывались в новом государстве – Речи Посполитой «обоих народов», поляков и литовцев, с приоритетом католической и униатской веры. А каково было место в этой системе православных русинов? Они же не попали в число «обоих народов». Украинский историк Н. Н. Яковенко очень точно определила их статус как «третий лишний» в Речи Посполитой «двух народов»[264].

Здесь очень важен вывод Н. А. Синкевич, которая обратила внимание на уникальность ситуации, в которой со второй половины XVI в. происходило развитие этнокультурных идентичностей на будущих землях Украины и Белоруссии: «Пользуясь терминологией Б. Андерсона, украинское раннемодерное общество Нового времени более не нуждалось в династической легитимации как основе своей этнокультурной идентичности»[265]. Практиковалась лояльность монархии Речи Посполитой и христианской церкви, но не правящей династии (из-за ее нестабильности). Отсюда был уже шаг до формулирования современной идеи нации как основы государства. Этот шаг не был сделан ни в XVII, ни в XVIIIXIX вв., потому что сценарий создания суверенной русинской (в терминологии Нового времени – украинской) государственности из Гетманата (Гетманьщины) Богдана Хмельницкого не смог реализоваться вплоть до 1918 г. Здесь важно, что историческая ситуация в XVII в. на украинских землях Речи Посполитой располагала к культурному рывку именно в области нациестроительства (конечно, если этот термин применим к раннемодерной эпохе). В данном контексте мы видим появление и явный рост стихийного медиевализма.

Ситуация обостряла проблему идентичности, и ее решение проявилось в двух направлениях. Одно – интеллектуальное, книжное. Авторы исторических сочинений пытались реконструировать судьбы народов Восточной Европы. Здесь первую скрипку играла польская хронография, которая в XVI в. предложила несколько вариантов объяснения происхождения и соотношения народов, в том числе актуализировала вопрос о древнерусском наследии. А. Гейштор справедливо назвал эти концепции польской хронографии раннего Нового времени кульминацией историографической актуализации Руси[266].

Польских историков, равно как и интеллектуалов Великого княжества Литовского и Русского, очень интересовал вопрос о соотношении «руси», «русьских» и «московитов». Ответ они искали в древности. Как справедливо отметил Д. В. Карнаухов, первым польским автором, представившим развернутую концепцию о роли Древней Руси в истории взаимоотношений стран и народов Восточной Европы, был хронист XV в. Ян Длугош (1415–1480)[267]. Его сочинение имело сложную издательскую судьбу. Текст долгое время существовал только в списках, однако идеи Длугоша получили хождение в XVI в. благодаря их пересказу в трактате Матвея Меховского «О двух Сарматиях» (1517 г.), который в XVI–XVII вв. переиздавался несколько раз. Первые оригинальные разделы хроники Длугоша были опубликованы только в 1615 г., но вызвали такое возмущение польских читателей, что печать оказалась прервана и возобновилась только в 1711–1712 гг., причем не в Польше, а в немецких городах Лейпциге и Франкфурте-на-Майне.

Генеалогию славянских народов Длугош выводит, объединяя версию о библейских предках (Иафет – Алан – Негнон) с легендой о Чехе и Лехе. Лех захватил обширные территории Восточной Европы, вплоть до пределов Греции. Рус – потомок Леха. В древности и поляки, и русские назывались сарматами. Русским был покоритель Рима Одоакр. Русское княжение в Восточной Европе возникает, когда ослабевает власть Польши над окрестными землями (началась гражданская война, связанная с языческим бунтом)[268]. Соответственно, дальнейшая история Древней Руси – это история подчинения этих земель Польше (по сути – восстановление ее законной власти над регионом). Покорение было неизбежным, потому что деятельность русских князей была хаотичной. Они плохо защищали свою землю, погрязли в интригах и взаимном истреблении. Приход Польши (а окончательно ее власть утверждается над русскими землями в XIV в.) был благодетельным, потому что положил конец опасностям, которым подвергалось местное население.

Длугош разделяет историю Руси как преимущественно историю Галиции, Волыни, Киевщины и других земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского, а по результатам польско-литовского сближения – в сферу влияния польской Короны, и историю «Terra Mosquitarum» как отдельной, особой территории, не тождественной Руси Галиции и Киевщины. Московия у Длугоша фигурирует с 1406 г. Она изображается как чуждое Руси и Польше враждебное образование, которое позорно и униженно подчинено татарам. В отличие от Руси, она не имеет древней истории, равноценной Польше. Длугош видит опасность для Польши в начавшемся возвышении Московии после ее освобождения от татарского ига. Историк также высказывает опасения, что русские в составе унийного Королевства Польского и Великого княжества Литовского могут перейти на сторону Москвы из-за единства православной веры[269].

Б. Н. Флоря охарактеризовал эти взгляды Длугоша как «своеобразную имперскую идеологию»[270]. В нее было заложено несколько стереотипов, которые надолго определят представления о прошлом Восточной Европы. Первый: русские и московиты – это разные народы. Разные прежде всего из-за происхождения (настоящие русские восходят к Древней Руси, а московиты – к поздним и диким северным княжествам). Второй: история Древней Руси связана прежде всего с историей земель в составе Великого княжества Литовского и Польши, именно с ними есть историческая преемственность. А история Московского государства существует отдельно. Третий: Москва – это богатое, сильное и стремительно возвышающееся государство, прямой конкурент Польши в борьбе за господство в регионе.

В 1555 г. вышла книга Мартина Кромера «О происхождении и деяниях поляков» («De origine et rebus gestis Polonorum»). Первая часть, как заметил Д. В. Карнаухов, является образцом полемического трактата с чертами научной монографии[271]. Она посвящена проблеме происхождения славян. Кромер вслед за Длугошем и Меховским отделяет народ «Moschi» от «Руссов» («Russorum»), хотя они оба объявляются родственными и славянскими. Кромер повторяет тезис о появлении княжества Московии во времена Витовта, то есть в начале XV в. Сам народ (московиты) возник раньше. Кромер сближает его с мосхами, упоминаемыми в трудах античных географов. Получает развитие идея о тождестве сарматов и славян («славяне из сармат вышли»), среди первых особенно выделяются роксоланы. История средневековой Руси излагается в духе идей Длугоша, как история подчинения Польше и Литве[272]. При этом история Московии показывается как история экспансии, захвата княжеств и городов московскими князьями. Присоединение земель к Польше и Литве под пером Кромера благодетельно, присоединение к Москве является проявлением агрессии и тирании.

Во второй половине XVI столетия в Восточной Европе нарастают центростремительные тенденции. В 1569 г. Великое княжество Литовское и Королевство Польское объединились в единую Речь Посполитую обоих народов. Это предполагало интеграцию, а не размежевание народов. В этом контексте концепция противопоставления русинов и московитов могла мешать. Польские авторы начинают предлагать варианты «объединенного прошлого» и сочинять этногенетические легенды, предполагающие более тесную этническую связь. В «Хронике всего света» Мартина Бельского (первое издание – 1554 г.) и особенно в переработанной его сыном Иоахимом «Польской хронике» (издана в 1597 г.) были предложены новые идеи. Теперь «москва» и «русь» противопоставляются в меньшей степени, акцент делается на родстве этих народов. Мало того, Бельский говорит о существовании «Великой Руси», в которую входит «вся Москва», и «Малой Руси», к которой он относит земли Речи Посполитой, населенные православными русинами, потомками жителей Киевской Руси. Владельцем «Малой Руси» названо Королевство Польское «в Сарматии», в этом продолжилась восходящая к Длугошу тенденция обосновывать исторически легитимные права Польши на русские земли. При этом сильно ослабло противопоставление «Москвы» и «Руси», причем именно за Московским государством признается право именоваться «Великой Русью».

Смещение акцентов видно и в новой трактовке роли русских в мировой истории и истории славянства. Русские воюют в сарматской армии, сражающейся против царя античного Понта Митридата Евпатора. Именно русские являются прародителями других славянских народов (а прародителем русских-московитов выступает библейский сын Иафета Мезех/Мосох). Истоки русских/ руси, с точки зрения Мартина и Иоакима Бельских, – в Древнерусском государстве, в деяниях первых князей и Крещении русских князем Владимиром. В сочинении Бельских содержится новая идея – о преемственности Древней Руси и Московского государства. И там и там жил и живет один народ.

Почему концепция польских интеллектуалов поменялась к концу XVI в.? Ведь, казалось бы, во второй половине столетия отношения между Москвой и Речью Посполитой обострились до предела, шла кровопролитная Ливонская война (1558–1583 гг.). В этом контексте должны были бы возрастать ксенофобные, антагонистические концепции в восприятии идентичностей, а мы видим обратный процесс. Д. В. Карнаухов объясняет взгляды Бельского его протестантскими, антикатолическими симпатиями, которые и привели к неприятию католической концепции Длугоша – Меховского[273].

На наш взгляд, данную толерантность к московитам можно объяснить по-другому: Речь Посполитая выиграла Ливонскую войну, в стране наступила определенная эйфория от успехов, своего рода «комплекс полноценности». В перспективе было возможно объединение всей Восточной Европы под эгидой Польши. Конфронтационные концепции, разделяющие и противопоставляющие население региона, могли этому помешать; а вот объяснения, что здесь живет, несмотря на все разногласия, один народ, работали на легитимность будущих захватов и объединений.

Таким образом, именно польские интеллектуалы в конце XVI в. предложили историческую концепцию единого происхождения восточнославянских народов, которая опиралась на медиевальную трактовку роли средневекового государства – Киевской Руси как колыбели всех русских, проживающих и в Речи Посполитой, и в Российском государстве. Она предназначалась для легитимизации будущих польских завоеваний (которые почти что достигли своей цели в годы Смуты). Ирония истории в том, что Польша эту идею реализовать не сможет, но похожую концепцию позже возьмет на вооружение Российская империя (это воплотится во взглядах, что великорусы и малороссы произошли от единого корня – Древней Руси). И с ее помощью империя присоединит всю Восточную Европу, включая Польшу.

В остальном повествование Бельских придерживается схемы, заданной Длугошем и Меховским: история земель, населенных русскими, интересна с точки зрения того, как они присоединялись к польскому государству (в книге есть даже выносная глосса «Русские земли присоединены к Польше», где рассказывается о переходе Львова под власть Ягеллонов). Государство Москва (Московия), как и у предшественников Бельских, начинает фигурировать на страницах хроники с 1403 г.[274]

Новый этап в развитии темы связан с творчеством Мацея Стрыйковского[275], с двумя его произведениями: «Хроника Польская, Литовская, Жмудская и всей Руси» (1582 г.)[276] и «О началах, происхождении, доблестях рыцарских и гражданских деяниях славного народа литовского, жемоитского и русского» (1577 г.)[277]. Он выводил всех славян от Мосоха (Мешех, Mosoch albo Mesta): «Мосох или Мешех, что с еврейского на латинский переводится extendens, по-польски wyciagajcy i rosciagajcy (Вытягивающий и Растягивающий), названный, как излагает Тилеманн Стелла, либо от натягивания лука, либо от расширения и удлинения границ, был шестым сыном Иафета, внуком Ноя… Он и есть отец и патриарх всех народов Московских, Русских, Польских, Волынских, Чешских, Мазовецких, Болгарских, Сербских, Хорватских и всех, сколько их есть, народов славянского языка и происхождения». Вслед за предшественниками Стрыйковский отождествляет сарматов и славян: «От Рифата, второго сына Гомера, внука Иафета, происходят восточные Сарматы, Венеты и Славянские народы». При этом он переставляет приоритеты, «Руссаки, Москва и Булгары» у него выступают основоположниками славянства, а поляки оказываются производными от них. «Москву» XVI в. он называет «народом Белой Руси», а название столицы у него происходит от реки Москвы, но в нем «воскрешено» имя патриарха Мосоха. Стрыйковский пишет: «Так в потомстве Иафета и Мосоха исполнилось значение их собственных имен, ибо Иафет на халдейском и еврейском языках означает расширение или расширяющий, а Мосох означает растягивающий, вытягивающий и далекий; так же и их потомки по счастливому поздравлению и благословлению патриарха Ноя и предназначению имен своих предков далеко расширили и протянули свои поселения и наполнили народами славянского языка все северные страны и части света Среднего Востока»[278].

Новизна идей Стрыйковского, достаточно противоречивых и не всегда однозначных, – в том, что он обосновал историческую преемственность Древней Руси и Московского государства, указывал на династию Рюриковичей как на законных правителей от древнерусского прошлого до московского настоящего. Этим его концепция сближалась с видением средневекового прошлого в Российском государстве.

Особым явлением в нарративе были летописи Великого княжества Литовского, которые в историографии обозначаются как белорусско-литовские, а также местные летописи городов и местечек. В них также звучала древнерусская тематика, способствовавшая выработке локальной идентичности потомков жителей Древней Руси[279], но идеологическая схема была несколько иной – в XVI в. в литовских летописях развивается легенда о римлянине Палемоне, родственнике императора Нерона, который приехал в Восточную Европу и основал династию литовских князей (поскольку легенда была явно ориентирована на европейские античные модели, а не на Русь, мы ее рассмотрели в первом томе[280]).

Вторым направлением было интенсивное обращение православного духовенства, горожан и русинской православной шляхты к теме Древней Руси, которая рассматривалась как исторический предшественник. Земли будущей Украины входили в состав Королевства Польского (Галиция – с 1340 г., и после кратковременного вхождения в состав Венгрии в 1372–1387 гг. – с 1387 г. окончательно в составе Польши; Киевская, Подольская, Волынская земли – с 1569 г.), Великого княжества Литовского, а с 1569 г. – объединенной Речи Посполитой. Идеологией местной шляхты здесь точно так же выступал сарматизм, транслируемый из Польши. Свою специфику вносила разница религиозных воззрений (поляки – католики, на Украине – православные, а после 1596 г. – униаты) и нараставший после Брестской унии 1596 г. антагонизм с «ляхами», в результате приведший к освободительному восстанию и отделению Украины от Речи Посполитой.

С конца XVI в. мы все чаще встречаем свидетельства активного интереса к древнерусской истории, что выливается в создание легенд и фантастических интеллектуальных конструкций. Например, в 1574 г. оршанский староста Филон Кмита, сетуя на военное лихолетье, писал: «Бо прийдет час, коли будет надобно Илии Муравленина и Соловья Будимировича, прийдет час, коли будет служб наших потреба!»[281] Таким образом он призывал на помощь героев легенд древнерусского времени, причем в первом из них можно увидеть образ знаменитого киевского богатыря Ильи Муромца (в данном случае – Муравленина). В конце XVI в. католический епископ Киева Иосиф Верещинский записал легенду, будто бы в центре Киева до сих пор находятся в развалинах «…два стольных кремля… принадлежавших двум родным братьям, Кию и Щеку. Они и теперь стоят еще пустыми, окруженные огромными земляными валами. Один из этих двух пустых кремлей захватывает такое пространство, какое – краковские стены со своим замком»[282]. Причем «кремль Щека» оказывается базой и местом жительства для… киевских евреев. В 1594 г. посол императора Священной Римской империи Эрих Лассота был в Киеве, где иностранцу показывали местные достопримечательности: место в Софийском соборе, где в старину находилось зеркало, позволявшее видеть на несколько сот миль; комнату, где князь Владимир приказал заживо замуровать одну из своих жен; светлицу Владимира, где он заседал с боярами; могилу богатыря Eliae Morowlina, видимо, все того же Ильи Муромца и т. д.[283]

Причуды исторического воображения в этих примерах очевидны, но для нас важно, что в XVI в. начинают интересоваться древнерусским прошлым, пусть даже оно представлено в форме подобных легенд. Отсюда был шаг до его использования в медиевальном стиле, но сделан он будет в последующие столетия.

Глава II

Русский стихийный медиевализм XVII–XVIII веков

Каждому бо вем потребная есть речь о своей Отчизне знати и иншим пытаючим сказати. Бо своего рода незнаючих людей за глупых почитают.

Феодосий Сафонович

Замещение династического мифа этатистским в XVII веке

В 1598 г. династия Рюриковичей на российском престоле прервалась. После недолгого царствования Бориса Годунова и Василия Шуйского на престоле воцарился Михаил Романов, опиравшийся на авторитет своего отца Федора Никитича Романова, в монашестве Филарета, вскоре ставшего патриархом. В первое годы правления Михаила Федоровича, как ни странно, наблюдается развитие династической идеи. Отдаленное родство с последним представителем старой династии царем Федором Ивановичем, мать которого Анастасия Романовна была двоюродной бабкой Михаилу Федоровичу, дало царю Михаилу возможность заявить о себе как о законном наследнике московских Рюриковичей. В жалованной грамоте Спасо-Преображенской Иннокентиевой Комельской пустыни 1623 г. он называл Ивана IV дедом, а царя Федора Ивановича – дядей[284]. Так же Михаил Федорович называл царя Федора Ивановича и в жалованной обельно-несудимой грамоте властям тихвинского Успенского монастыря 1621 г.[285]

Однако со временем стало очевидно, что использовать модель династической монархии, как бы обстоятельно она ни была разработана, Романовым невыгодно. Слишком явным было несоответствие декларируемого единства династии тому, что происходило в реальности. Для всякого мало-мальски осведомленного человека было очевидно, что династии Рюриковичей и Романовых – это не одно и то же.

В 1640-х гг. российские власти, светские и церковные, вошли в сношения с православными иерархами украинских земель. За поддержкой к российскому царю и московскому патриарху обратился киевский митрополит Петр Могила, пытавшийся возродить в Киеве память о некогда сильном православном государстве – Киевской Руси. Соответственно, в обращении Петра Могилы к царю Алексею Михайловичу адресат фигурирует как потомок киевского князя Владимира, и это не было констатацией генеалогического факта[286]. И для Петра Могилы, и для читателей его послания в Москве само собой разумелось, что родство московского царя с киевским князем – не более чем символ преемственности государственных отношений.

Эту игру в условную генеалогию восприняли и другие украинские книжники, писавшие свои сочинения зачастую с расчетом на российскую аудиторию. Так, черниговский епископ Лазарь Баранович в своей книге «Меч духовный», напечатанной в 1666 г. на средства царя Алексея Михайловича и распространявшейся в основном на российских землях, в предисловии называет Алексея Михайловича потомком святого князя Владимира Киевского, а на фронтисписе помещает гравюру с изображением родословного древа, корень которого – князь Владимир, а ствол и ветви – Алексей Михайлович, его жена и сыновья[287]. Третье издание киевского «Синопсиса» предварено виршами, посвященными правившему тогда в Москве царю Федору Алексеевичу, в которых он назван потомком «в духе» (духовным) князя Владимира.

Совершенно очевидно, что представленная киевскими книжниками концепция российской государственности не может быть определена как династическая монархия. Здесь генеалогическая преемственность с родоначальником древнерусских князей является символом. Акцент же ставится на преемственности традиций православия и государственности, причем второе составляющее представляет ценность едва ли не бóльшую, чем первое.

В российской традиции идея символического родословия также получила некоторое распространение, но по большей части в памятниках изобразительного искусства. Этатистская концепция с акцентом на преемственность государственного начала в наиболее законченном виде получила выражение в так называемой Латухинской Степенной книге. Это сочинение принадлежит перу выдающегося церковного деятеля, музыкального теоретика, поэта и историка Тихона Макарьевского (ум. 1707 г.). Уроженец Нижнего Новгорода, он свою деятельность начал в Макарьевском Желтоводском монастыре, с которым были связаны и патриарх Никон, и протопоп Аввакум, и другие деятели церковного движения России середины – второй половины XVII в.[288] В царствование Федора Алексеевича Тихон выполнял ответственные поручения по составлению крупных сочинений. Так, его имя как составителя фигурирует в руководстве по переводу старинного знаменного пения в пятилинейную нотацию.

Так называемая Латухинская Степенная книга, принадлежащая перу Тихона Макарьевского, считается единственной переработкой Степенной книги, предпринятой в XVII в.[289] Помимо доведения повествования до конца 1670-х гг. и привлечения целого ряда источников для описания событий древнерусской истории, в Латухинской Степенной существенно изменена первоначальная композиция Степенной книги. Если изначально в ней счет исторического времени российской истории начинается с князя Владимира Киевского как крестителя Руси и завершается правлением его потомка в семнадцатом колене Ивана IV, то в Латухинской Степенной периодизация существенно усложнена.

Первый этап российской истории (языческий) включает правления трех князей-язычников: Рюрика, Игоря и Святослава. Следующий этап (христианский великокняжеский) начинается с княжения крестителя Руси князя Владимира и продолжается до Василия III. Третий, царский, начинается с Ивана IV. Если в первых двух этапах определяющим является наследование по династическому принципу, то для третьего династические связи уходят на второй план. Здесь наиболее важным является факт венчания на царство. Каждый из трех этапов имеет свою нумерацию правлений. Языческий период состоит из трех правлений, христианский великокняжеский – из 16 степеней, то есть поколений, а царский – из 7 царств (Иван IV, Федор Иванович, Борис Годунов, Василий Шуйский, Михаил Федорович, Алексей Михайлович и Федор Алексеевич). Царствование Лжедмитрия I не учитывается, связанные с ним события распределены по царствованиям Бориса Годунова и Василия Шуйского. В Краткой редакции Латухинской Степенной книги, составленной в 1720-х гг., этот ряд продолжен царствованиями Ивана и Петра Алексеевичей, затем отдельно Петра I, Екатерины I, Петра II.

Отметим, что генеалогическая составляющая в схеме Тихона Макарьевского все же присутствует: все три периода российской истории оказываются связанными генеалогически, поскольку первый христианский государь киевский князь Владимир Святославович является сыном последнего языческого государя киевского князя Святослава Игоревича, а первый царь Иван IV приходится сыном последнему великому князю Василию III. Таким образом, генеалогический принцип как будто остается тем цементирующим началом, которое скрепляет разные периоды российской истории. Однако для Тихона Макарьевского важнее доказать читателю, что на последнем, третьем, этапе истории принцип родства утрачивает свою силу. Легитимирующим началом становится факт венчания на царство. Таким образом, государственное, этатистское начало заменяет династическое.

К сожалению, нам неизвестна роль Латухинской Степенной книги в общественной жизни России последней четверти XVII в. Тихон Макарьевский стал патриаршим казначеем, и круг его интересов отстоял далеко от истории. Но после кончины патриарха Адриана, произошедшей в 1701 г., Тихон получил поручение, исходившее, полагаем, от Петра I, написать сочинение об истории России. Тихон взял за основу текст Латухинской Степенной, но предварил его хронографической частью, включающей обзор библейской и всеобщей истории, а также обильно уснастил свой текст виршами, причем не столько своими, сколько чужими. Здесь сказалось его увлечение поэзией. В результате новый исторический труд Тихона Макарьевского хотя и не утратил концептуальность предыдущего, но стал гораздо более компилятивным и вообще читается с трудом. Не приходится удивляться, что Петр I стараний Тихона не оценил и передал заказ на написание истории начальнику Московского печатного двора Федору Поликарпову[290].

Мало оцененный современниками как историк, Тихон Макарьевский, пожалуй, в наиболее полном и законченном виде выразил этатистскую концепцию истории российской государственности, которая сформировалась в XVII в. и хотя апеллировала к династической схеме предыдущего столетия, но уже коренным образом от нее отличалась. Главным принципом легитимации власти при этом являлось не родовое, а государственное начало.

«Повесть о Словене и Русе» – русский вариант легенды об «origo gentis»

Новый этап развития концепций российской истории начался в конце XVI в., и связывать его следует с переводами западно– и восточноевропейских исторических сочинений, предпринятыми во второй половине XVI в. (хроники Мартина Бельского, Конрада Ликостена и др.)[291]. Наиболее ярким примером в этом ряду следует считать «Повесть о Словене и Русе» – сочинение второй четверти XVII в., навеянное идеями и образами хроники Бельского. Здесь мы встречаем следование западнославянским энтогенетическим легендам, правда, в весьма переработанном виде. В «Повести…» действуют легендарные славянские князья Словен и Рус, Великосан, Асан и Авесхасан, Лах и Лахерн, приводится известная в чешской и польской историографии XVI в. грамота Александра Македонского, которую он якобы дал славянским народам[292]. Но все же главным в «Повести…» является изложение древнейшей истории Руси. Автор не задается вопросом, в какую эпоху действуют его герои. Это не Античность и не Средневековье, это древность, которая не может быть сопоставима с историческим временем. Древность легендарная, почти былинная. Эпические мотивы в «Повести о Словене и Русе» звучат довольно отчетливо, явно различима и фольклорная составляющая.

Начинается произведение с традиционной для нарратива Средневековья и раннего Нового времени истории о происхождении разных народов от сыновей Ноя. Далее, в соответствии с раннемодерной западноевропейской концепцией «origo nationis»[293], от сына Ноя Афета выводится генеалогия азиатских народов, которые якобы ведут свое происхождение от сыновей Афета Скифа и Зардана. Среди сыновей Скифа названы Словен и Рус, которые со своим родом отправились искать новые земли для обитания. Автор подводит читателя к выводу о происхождении русского народа, причем делает это по правилам, установленным в западно– и центральноевропейском историописании XVIXVII вв. Подчеркнем, что этот раздел «Повести о Словене и Русе» не заимствован из какого-либо исторического сочинения. Он, судя по всему, придуман автором, но сделано это со знанием западноевропейской историографической традиции.

Дальнейшее изложение отклоняется от лекал западной традиции и обращается к фольклорным сюжетам. В повествовании появляются новгородские местные предания, толкуется происхождение топонимов и гидронимов, причем делается это в весьма необычной и даже причудливой форме. Так, объясняется происхождение названий озера Ильмень (от имени сестры Словена и Руса Илмеры), реки Волхов (от имени старшего сына Словена), рукавов реки Волхов – Волховца и Жилотуга (от имени младшего сына Словена Волховца и внука Жилотуга), урочища Перынь (от имени языческого бога Перуна), города Старой Руссы (от имени князя Руса), рек Порусии и Полисты (от имен жены и дочери Руса).

Обращает на себя внимание хорошее знакомство автора с новгородскими реалиями и внимание к городу Старая Русса. А. В. Лаврентьев указал на обозначение восточной границы державы Словена и Руса в «Повести…»: там фигурирует река Обь и сибирский диалектный термин «дынка», обозначающий соболя. Сопоставление этих деталей с вниманием к новгородской топонимике и особенно к Старой Руссе, позволило выдвинуть предположение, что автором «Повести о Словене и Русе» был первый сибирский архиепископ Киприан Старорусенков[294]. В самом деле, уроженец Старой Руссы (о чем свидетельствует его фамильное прозвище), долгое время бывший архимандритом новгородского Хутынского монастыря, а в 1620–1624 гг. архиепископ Тобольский, Киприан к тому же на протяжении всех лет сохранял близость к патриарху Филарету, часто бывал в Москве, участвовал в церковных соборах[295].

Следующий сюжет «Повести о Словене и Русе» вновь возвращает читателя к традициям европейского историописания. Здесь рассказывается о трех русских князьях Асане, Великосане и Авесхасане и о грамоте Александра Македонского, которую он якобы послал русским князьям, не имея возможности пойти на них военным походом. Имена князей, судя по всему, придуманы автором, а грамота Александра Македонского славянам, известная в чешской и польской исторической традиции XV–XVI вв., передана весьма вольно, с украинизмами. Так, Александр Македонский назван «пресвитяжным рыцарем», а русский народ – «зацнейшим коленом русским».

Далее следует третий сюжет, не связанный с двумя предыдущими. Здесь повествуется еще о двух русских князьях по имени Лалох и Лахерн. Это заимствование из Хронографа редакции 1512 г., в тексте которого происхождение константинопольского топонима Влахерна объясняется от имени скифского князя по имени Влахерн[296]. На этом примере видно, каким образом в «Повести о Словене и Русе» происходило изменение фактов, извлеченных из письменных источников: скифский князь Влахерн превратился в двух русских князей Лалоха и Лахерна.

Переход от выдуманных персонажей к реальной истории осуществлен через описание запустения русских земель на долгое время и затем вторичного возобновления цивилизации. После этого оказалось возможно перейти к теме призвания варягов новгородским старейшиной Гостомыслом. Здесь источником служит Августианская легенда. Однако, что характерно, в «Повести…» и история Гостомысла украшается выдуманными подробностями. Там фигурируют его сын Словен и внук Избор, основатель Изборска. После кончины того и другого Гостомысл предлагает искать потомков Августа в Пруссии.

Традиционно «Повесть о Словене и Русе» считается памятником новгородской литературы, тем более что Киприан Старорусенков с 1626 г. до своей кончины в 1635 г. был новгородским митрополитом. Однако новгородский «след» этого сочинения весьма незначителен. Впервые «Повесть…» появилась в цитате В. Н. Татищева из новгородской рукописи, некоей «Киприановой Степенной», якобы полученной историком от П. Н. Крекшина. В действительности эта рукопись имеет московское происхождение[297].

Самый ранний список «Повести о Словене и Русе» читается в рукописи Андрон. 2[298], которая была написана в 1630–1640-е гг. и происходит из Соловецкого монастыря. Но по своему составу этот рукописный сборник отражает интересы книжников московского Печатного двора[299]. Учитывая обширные культурные связи братии Соловецкого монастыря во второй четверти XVII столетия, в частности работу в качестве справщиков Печатного двора (самый яркий пример – соловецкий старец Сергий Шелонин), наиболее вероятным представляется восхождение данного списка к более ранней московской рукописи.

А. С. Мыльников зафиксировал упоминание «Повести о Словене и Русе» в написанном в 1640 г. панегирике польского автора Конрада Тамнитиуса, посвященном матери короля Яна Казимира[300]. С этого времени рассматриваемое произведение входило в состав всех крупных исторических компиляций, которые имели церковное происхождение. Это и Хронограф астраханского архиепископа Пахомия 1650 г., и Патриарший летописный свод 1652 г., и Мазуринский летописец конца XVII в. «Повесть…» вошла и в состав некоторых списков Хронографа и Степенной книги. Достаточно многочисленны отдельные списки данного сочинения[301]. Все это, полагаем, позволяет рассматривать «Повесть о Словене и Русе» как литературно-исторический памятник общерусского значения. В нашем распоряжении не имеется свидетельств о новгородском происхождении сочинения, зато есть целый ряд известий о его бытовании в Москве.

Авторство Киприана Старорусенкова также не представляется нам несомненным. Следует согласиться с предположением об участии Киприана Старорусенкова в составлении «Повести…», но это не обязательно должно было происходить в Новгороде. Киприан был участником всех важнейших церковных соборов в Москве. Исследователи аргументированно предполагают его участие в составлении «Нового летописца» – памятника официального летописания, составленного в начале 1630-х гг. в окружении патриарха Филарета. При этом в настоящее время в исследовательской литературе не рассматривается возможность того, что Киприан мог быть единственным автором «Нового летописца»[302].

В тексте «Повести о Словене и Русе» встречаются черты, которые наверняка принадлежат не Киприану. Прежде всего, это хорошая осведомленность в европейской историографии. Концепция «origo nationis» автору произведения знакома. Он не заимствовует ее из какого-либо одного источника, а довольно уверенно выстраивает свое повествование в ключе этой концепции. Отдельные чтения «Повести…» позволяют очертить круг литературных интересов ее автора. Рассказывая о скитаниях племени Словена и Руса, автор пишет: «14 лет пустыя страны обхождаху, дондеже дошедше езера некоего велика, Моиска зовомаго, последи же от Словена Илмер проименовася…» Речь идет об озере Ильмень. Откуда же взялось его якобы прежнее именование «Мойско»? Еще в начале XIX в. митрополит Евгений Болховитинов обнаружил источник этого чтения: сочинение Иордана «О происхождении и деяниях гетов и готов», первое издание которого вышло в Базеле в 1531 г.: «Sclavini a civitate nova et Sclavino Rumunenense et lacu, qui appellatur Musianus, usque ad Danastrum et in Boream Vistula tenus commorantur. То есть: Славяне, начиная от города Нового и Славя-на Румунского и от озера, именуемого Мусийского, даже до Днестра и к северу от Вислы обитают (Jornandes Histor. Goth. Cap. V)»[303].

Рассказывая о сыне Словена Волхове, автор пишет, что тот превращался в крокодила и нападал на путников, выскакивая из реки Волхов. Подобное описание повадок крокодила содержится в хронике Бельского: «И в тое реки Нилюсе родятца змии ядоветыя из яйца. А яйцо выйдет как гусиное. И возростет та змия на 16 аршин в длину, а держит на себи кожу што ящовую, что ей не имет ни копье, ни всякое оружие железное, а языка у собя не держат. А кого увидят на берегу, человека или зверя или скотину, ина хватает»[304]. Наконец, обратившись к грамоте Александра Македонского русским князьям, отметим, что текст грамоты, согласно «Повести…», был написан золотыми буквами: «злато-пернатыми писмены». В настоящее время исследованы разные варианты грамоты Александра Македонского славянам, и только в одном присутствуют золотые буквы – в изложении грамоты в сочинении Александра Гваньини. Прибавим к этому, что текст грамоты в «Повести…» содержит украинизмы. Кроме того, представляет интерес содержание статей, следующих непосредственно за «Повестью…» в списке Андрон. 2. Здесь помещены выписки из различных исторических сочинений: из Хронографа, из Степенной книги, а также из «латинского летописца». Последний может быть определен как хроника Шеделя – опубликованный в 1593 г. в Нюрнберге на немецком и латинском языках обзор всемирной истории с большим количеством иллюстраций. Характерно, что из хроники Шеделя в Андрон. 2 выписана история о происхождении народов от потомков Ноя. Причем составитель подборки выписок не просто перевел соответствующий пассаж из хроники Шеделя, но пересказал его близко к тексту и, кроме того, сделал вставку о происхождении руси от Серуха. Не исключено, что выписку из хроники Шеделя сделал тот же автор, который принимал участие в создании «Повести о Словене и Русе».

Итак, кем же он был – один из авторов «Повести о Словене и Русе», бывавший в Константинополе, читавший по-латински и по-польски, по всей видимости, выходец из украинских земель? В 1632 г. в Москву из Киева прибыл иеромонах Иосиф. Ему было поручено организовать школу для обучения греческому языку, но в конце 1632 г. или начале 1633 г. Иосиф умер[305]. Иосиф перед приездом в Москву некоторое время жил в Константинополе, но гораздо дольше жил в Киеве, в Киево-Печерском монастыре, и принимал участие в издательской деятельности этой обители. Обратим внимание, что в ряде списков «Повести о Словене и Русе» в заглавии читаются слова «выписано из истории киевской печатной». А. Л. Гольдберг полагал, что это указание появилось в конце XVII в. и что имеется в виду изданный в 1674 г. киевский «Синопсис»[306]. Д. М. Буланин и А. А. Турилов допускают, что изначально вместо слова «печатной» было написано «печерской» в сокращении до первых трех букв, то есть имелся в виду какой-то летописный сборник наподобие рукописей, включающих текст Ипа-тьевской летописи и действительно имеющих хождение в Киево-Печерском монастыре[307]. Однако киевской рукописи, содержащей тексты, близкие к «Повести о Словене и Русе», не обнаружено. Предложим другое объяснение. Если в составлении «Повести о Словене и Русе» принимал участие иеромонах Иосиф, то, учитывая его многолетний опыт работы в подготовке изданий Киево-Печерского монастыря, такая ссылка с его стороны вполне объяснима. В типографии монастыря в то время готовилось довольно много изданий, но не все они были реализованы. Иосиф мог иметь отношение к какому-либо историческому сочинению, которое либо готовилось к изданию, либо только планировалось. Не исключено, что в окружении патриарха Филарета могли иметь место планы публикации «Повести о Словене и Русе». В целом же это сочинение представляет собой первую в российском историописании попытку изложить древнейшую русскую историю в духе западноевропейских историографических концепций.

В конце XVII в. «Повесть о Словене и Русе» стала источником историографического творчества самобытного русского книжника Тимофея Каменевича-Рвовского. Он называет себя еще Тимофеем Петровым или Тимофеем Кифичем[308]. То же значение имеет и фамилия Каменевич: арамейское «Кифа» и греческое «Петр» означают «камень». Вторая часть фамилии «Рвовский», по мнению исследователей, указывает на храм Покрова на Рву, то есть на собор Василия Блаженного в Москве на Красной площади, где, вероятно, какое-то время служил Каменевич. Однако свой статус он определяет по-другому: иеродьякон Холопьего монастыря на Мологе. Написание истории, а вернее, сочинение предыстории Моложского монастыря стало основной целью исторических трудов Каменевича-Рвовского, которого можно рассматривать как одного из первых историков-краеведов.

Надо сказать, что краеведение Каменевича-Рвовского было довольно своеобразным. Вдохновившись «Повестью о Словене и Русе» (в сборнике исторических сочинений Каменевича-Рвовского (ГИМ, Синодальное собр. 961) она переписана трижды), книжник попытался в таком же ключе изложить древнюю историю Моложского монастыря. В качестве источника Каменевич использовал «Хронографическую Александрию» (или, что вероятнее, выдержку из ее текста в «Сказании о князьях Владимирских»), где приведена средневековая легенда об основании Константинополя, имевшего изначально название Византий. Согласно тексту Александрии, царь Виз назвал основанный им город, соединив свое имя с именем дочери Антии[309]. Отсюда, полагаем, у Каменевича-Рвовского этимология названия реки Шексны, которое якобы образовано от имени некоего великана Щека и его жены Сны. По такому же принципу, как пишет Каменевич, образованы названия города Москвы (от библейского Мосоха и его жены Квы) и реки Яузы (от сына Мосоха по имени Я и дочери Вузы)[310].

Еще один источник Каменевича не столь очевиден. По нашему мнению, им были «Записки» Сигизмунда Герберштейна о России, к концу XVII в. выдержавшие несколько изданий на латинском и немецком языках. При описании различных местностей России Герберштейн упоминает и Моложский Холопий монастырь. Его заинтересовало, почему монастырь назван Холопьим. Для объяснения этого топонима он приводит известную еще Геродоту легенду о рабах, изгнанных их хозяевами из города после того, как они взбунтовались и силой овладели имуществом и женами своих господ. Холопий городок, по преданию, существовавший некогда поблизости от Моложского монастыря, как считает Герберштейн, был основан рабами (холопами), которых некогда прогнали из Новгорода их хозяева.

Здесь оказались соединены предания о новгородской колонизации местных земель с бродячим сюжетом, зафиксированным Геродотом[311]. Характерно, что Герберштейна в России XVII в. знали, на его сочинение имеется ссылка в одном из списков Хронографа. Каменевич-Рвовский, который, как показывают исследования последних лет, производил самостоятельные разыскания в области исторических источников для своих сочинений[312]. Он воспользовался легендой, приведенной Герберштейном, но, по своему обыкновению, развил ее и дополнил. В результате в сочинении Каменевича-Рвовского появилось описание чуть ли не гражданской войны знатных новгородцев и их холопов.

Историки XX в., некритически воспринимая историческое повествование Каменевича-Рвовского, доверяли его рассказу о «холопьей войне», видя в ней отражение реальных фактов древнейшей истории Руси[313]. Однако перед нами – характерный для периода «предмедиевализма» в России XVII в. опыт конструирования древнейшей истории по образцу европейских исторических сочинений раннего Нового времени.

Рост интереса к древнерусскому прошлому в русинских землях Речи Посполитой в XVII веке

В польский сарматский миф XVII в. русинские (украинские) шляхтичи внесли специфику, связанную прежде всего с этнокультурной идентичностью. Сарматские идеалы воспринимались скорее как идеалы этические, поведенческие, modus vivendi и т. д. Но при этом подчеркивалось, что народ русь крестил сам апостол Андрей, что князь Владимир создал «на землях Сарматии» первое православное государство[314] (Украиной оно в раннее Новое время еще не называлось, говорилось о «Руси»). Украинские шляхтичи не пытались выводить свою генеалогию из античных мифов или польских рыцарей эпохи Пястов, зато связывали себя с потомками либо древнерусских, либо литовских князей Свидригайловичей и Олельковичей[315]. При этом происходили любопытные домысливания: Г. Н. Саганович обратил внимание на синодик слуцкой Варваринской церкви 1684 г., в котором род слуцких князей выводится от литовского князя Ольгерда, но в интерпретации авторов синодика он является православным правителем (якобы принял крещение)[316].

Ключевыми фигурами здесь оказывались древнерусские князья-святые, связанные с распространением православия: Ольга, Владимир Креститель, Борис и Глеб, старцы-чудотворцы Киево-Печерского монастыря. Происходило и прямое «изобретение истории». А. П. Толочко показал, что именно в XVII в. монахами Никольского монастыря была сочинена легенда, что их монастырь основан на месте Никольской церкви – первого христианского храма в древнем Киеве, поставленного на могиле легендарного князя Аскольда[317]. Данный сюжет можно квалифицировать как один из примеров стихийного медиевализма: для возвышения монастыря в XVII столетии создается легенда, где ему приписывается могила одного из первых киевских князей, по некоторым свидетельствам – одного из первых князей-христиан, да еще и территория самого раннего христианского храма в городе.

Украинский историк приводит и другие примеры присвоения в XVII в. киевской исторической топографии смыслов, апеллирующих к средневековым сюжетам: местность Выдубичи стала ассоциироваться с рассказом о низвержении дубового идола Перуна, Хрещатицкий ручей стал считаться местом крещения Владимиром своих детей, урочище Чертово Беремище около Михайловского монастыря названо тем самым местом, где волокли идол Перуна, чтобы скинуть в Днепр[318].

В. И. Ульяновский приводит примеры формирования в XVII столетии «мест памяти» и из самого Днепра как места Крещения, и из Киева как центра Древней Руси[319]. Образ Киева в этом столетии совсем не соответствовал его статусу регионального центра, а опирался на историческую память о былом величии: «Знайте, что Киев у нас на Руси значит столько же, как древний Рим для первых христиан» (ренессансный поэт Себастиан Кленович)[320]. В 1638 г. вышла «Тератургима» Афанасия Кальнофойского, которая содержала подробную карту Киева и окрестностей с указанием памятных мест[321]. Это первый такой опыт на территории Восточной Европы.

Показательно, что тогда же, в XVII в., создаются подделки документов, выдающие фальсификаты за памятники древнерусского периода (например, в 1658–1674 гг. создается поддельная грамота Андрея Боголюбского Киево-Печерской лавре)[322]. Сочиняются биографии: например, в Слуцком синодике 1684 г. говорится о якобы имевшем место крещении великого князя литовского Ольгерда под именем Дмитрий[323]. Так языческих князей превращали в православных.

Используя термин Э. Хобсбаума[324], Н. А. Синкевич назвала происходивший процесс актуализации образов Древней Руси в культуре и мировоззрении восточнославянского общества Речи Посполитой «изобретением» традиции. Она считает, что этот процесс сосредоточился в церковной сфере: «…киевская церковная традиция ретранслировалась почти исключительно путем богослужебных практик в границах митрополии. Поэтому в течение всего XVII в. шел процесс “изобретения” новой историографической и агиографической традиции, который с помощью риторических приемов и новых нарративных конструкций активно маскировали под возврат к “старине” времен Киевской Руси»[325]. В. А. Ткачук обратил внимание, что «на протяжении XVII в. Киевская митрополия пребывала в активном поиске / конструировании своей истории. Восходившие ко времени Крещения Руси князем Владимиром храмы или их же руины стали важным “местом памяти” руси того времени»[326]. Это проявлялось как на микроуровне (церковное поминание в храмах древнерусских князей – основателей церквей и их донаторов, чтение синодиков, содержащих поминовение средневековых персонажей), так и на макроуровне (развитие служб святым, гимнографии, в том числе – святым древнерусским). Ученый также указал, что в XVII в. на иконах в качестве фона стали изображать «священный ландшафт» – древние церкви. Руины же вызывали «ностальгию по славному прошлому»[327].

Особое место в этих конструкциях занимала тема Крещения Древней Руси. Ее использовали двояко. Прежде всего Крещение выступало как свидетельство общих православных и славянских корней, из которого и вытекает необходимость единства «народа руси» (ср. речь киевского каштеляна Адама Киселя во время посольства в Москве в 1647 г.)[328]. В то же время униатская церковь трактовала историю Крещения, пытаясь доказать, что христианство распространилось на Руси еще до Владимира, причем пришло не из Константинополя, а из Рима[329]. Униат Лев Кревза в 1617 г. предложил схему трехэтапного принятия христианства на Руси: первый акт был при Аскольде и Дире, второй – при Ольге и лишь третий (завершающий) – при Владимире. Православные полемисты Захария Копыстенский и Лаврентий Зизаний эту схему дополнили еще одним, исходным элементом – Крещение Руси должно вести отсчет с миссии апостола Андрея. В Густынской летописи и «Патериконе» Сильвестра Косова добавлен пятый элемент – миссия Кирилла и Мефодия и принятие христианства в Первом Болгарском царстве. Данные схемы несли медиевальные идеи: в них Киев провозглашался, по словам Н. А. Синкевич, «альфой (проповедь апостола Андрея) и омегой (принятие христианства князем Владимиром) процесса христианизации Руси. Шире – центральным событием в истории всего славянского мира»[330]. Этот миф был востребован в XVII в. для желания возвысить столицу русинских (украинских) земель в противовес и Варшаве, и Москве.

В этом плане показательна деятельность киевского митрополита Петра Могилы (1633–1647 гг.). Он прилагал большие усилия к актуализации древнерусского наследия. В 1635 г. он провел первые раскопки в Десятинной церкви в Киеве и поставил на ее останках новую Десятинную церковь, тем самым демонстрируя приверженность древнерусским святыням. Ее не успели достроить при жизни митрополита, и он завещал на ее возведение 1000 золотых. Кроме того, Могила поддерживал восстановление церкви Спаса на Берестове и Трех-святительской церкви, основание которых ошибочно связывали в XVII столетии с именем Владимира[331]. В том же году под редакцией Сильвестра Косова на польском языке был издан печатный Киево-Печерский патерик – сборник житий святых старцев Печерского монастыря.

Петр Могила провел первые раскопки могил древнерусских князей и объявил о нахождении останков св. Владимира и его византийской жены, принцессы Анны[332]. Обретение мощей князя-Крестителя, основателя Православной Руси, имело огромное идеологическое значение для консолидации православной части народа Речи Посполитой, руси/русинов, переживавших интенсивный процесс становления украинской раннемодерной нации, для противостояния униатам[333]. В церкви Спаса на Берестове (возведение которой было в XVII в. приписано св. Владимиру) было помещено изображение Петра Могилы, молящегося вместе с Богородицей и Владимиром Крестителем. Как показала В. Ченцова, композиция фрески и вложенные в нее смыслы уподобляли восстановление церкви Спаса в Киеве и храма Соломона в Иерусалиме[334].

Конструирование пантеона святых оказалось весьма эффективным инструментом в данном процессе. В «Анфологионе» 1619 г., «Патериконе» 1635 г. и киевском «Синопсисе» 1674 г. была создана продуманная система культов святых, которая опиралась на древнерусские фигуры: апостол Андрей, Борис и Глеб, Владимир Креститель, киевские митрополиты Петр, Алексей, Макарий и т. д.[335] Примечательно, что образы средневековых святых получали новое символическое воплощение. Сильвестр Косов в своем «Патериконе» писал: «Киев есть наше небо». В его представлении Киев – центр Вселенной, вокруг которой вращаются планеты – святые Киево-Печерской лавры: Юпитер – Николай Святоша, Марс – Моисей Угрин, Солнце – Антоний, Луна – Феодосий и т. д.[336]

В 1643 г. произошло прославление древнерусских святых – монахов Киево-Печерского монастыря. К помощи небесной молитвы печерских старцев апеллировал Богдан Хмельницкий во время своего восстания. Монастырь оказался тесно связан с легендой о посещении апостолом Андреем Киевских гор. Правда, здесь была конкуренция: Братский Богоявленский монастырь в 1640 г. по грамоте короля Владислава IV обзавелся Крестовоздвиженской церковью, по преданию, поставленной на том самом месте, где апостол Андрей водрузил крест над Днепром. В 1699 г. ее переименовали в церковь апостола Андрея Первозванного.

Объединение Украины с Россией после Переяславской Рады 1654 г. воспринималось, по словам Б. Н. Флори, как воссоединение «яко ж во времена благоверного царя Владимира и прочих его наследников быти, тако и ныне… соединити». Киев в речи русского посла на Переяславской Раде В. В. Бутурлина объявлялся старым царским гнездом, куда ныне возвращается орел – царь Алексей Михайлович, чтобы прикрыть крыльями своих птенцов. Этот же образ был использован в грамотах Б. Хмельницким и И. Выговским, то есть украинская сторона в 1654 г. полностью разделяла эти дискурсы. Московские послы, прибывшие в Киев, выразили желание посетить «древних русских князей наследие… седалище первейшее благочестия рускаго», что было с пониманием и даже восторгом принято украинской стороной. Обращение к древнерусскому наследству, таким образом, выступало объединительной идеей, полем идеологического консенсуса[337].

Определенная актуализация культа Древней Руси как конструктивного элемента украинского самосознания и культуры происходит на рубеже XVII и XVIII столетий в гетманство Ивана Мазепы (1687–1709 гг.). Во многом это было связано с поддержкой им православной церкви, что выражалось в том числе во внимании к древним храмам и в культе древнерусской истории. По распоряжению Мазепы в киевском соборе Св. Софии был создан целый иконографический комплекс, который нес идею о преемственности власти гетмана с властью древнерусских князей[338]. По мнению В. А. Ткачука, в обращении к древнерусской истории и возвеличивании Владимира, Бориса и Глеба, «первого» киевского митрополита Михаила проявлялась антитеза Москве, подчеркивалось символическое возвращение к традициям Средневековья, когда в Киеве был стол митрополита. В. А. Ткачук обратил внимание на изображение на одной из гравюр Мазепы, воздвигающего крест над Днепром так же, как апостол Андрей. Вместе с ним находятся святые покровители: апостол Андрей, князь Владимир, свв. Борис и Глеб. Таким образом современники создали «панегирический образ Мазепы – правителя “Нового Израиля”, продолжающего дело ветхозаветных царей, а также дело святых князей Рюриковичей»[339].

Киевский «Синопсис» и его роль в презентации Средневековья

В 1674 г. в типографии Киево-Печерского монастыря увидела свет первая книга по древнерусской истории. Она получила название «Синопсис, или Краткое собрание от различных летописцев о начале славяно-росийскаго народа и первоначалных князех богоспасаемаго града Киева, о житии святаго благовернаго великаго князя Киевскаго и всея России первейшаго самодержца Владимира и о наследниках благочестивыя державы его Росийския, даже до пресветлаго и благочестиваго государя нашего царя и великаго князя Алексея Михайловича всея Великиа и Малыя и Белыя России самодержца». В Киеве обращение к древнерусской истории имело место на протяжение почти всего XVII в. Древнерусское прошлое Киева использовали в своей борьбе за существование православные церковные круги[340]. Особенно целенаправленной пропаганда древнерусского наследия Киева стала после утверждения на киевской митрополии Петра Могилы, который добился признания польским королем официального статуса православия в Речи Посполитой, наряду с католичеством и униатством.

В этой среде во второй половине XVII в., когда в Киеве существенно окрепли пророссийские политические настроения, были созданные исторические сочинения, посвященные древнерусской истории: Хроника Феодосия Сафоновича и так называемый «Синопсис». Сочинение по истории Древней Руси, написанное игуменом киевского Михайловского Златоверхого монастыря Феодосием Сафоновичем в начале 1670-х гг., представляет собой во многом летописное изложение событий, основанное на Ипатьевской летописи и польских хрониках[341]. Созданный на основе хроники Сафоновича «Синопсис» является уже более концептуальным сочинением, по своему жанру относящимся, скорее, к польским хроникам (например, к хронике Стрыйковского), чем к древнерусским летописям. Однако следует иметь в виду, что многими чертами «Синопсис» обязан именно сочинению Сафоновича.

«Синопсис» впервые был опубликован в типографии Киево-Печерского монастыря в 1674 г.[342] На титульном листе указано, что издание осуществляется по благословению архимандрита Киево-Печерского монастыря Иннокентия Гизеля, однако нет оснований считать, что Гизель имел отношение к составлению этого исторического труда. Автор «Синопсиса» до настоящего времени остается неустановленным[343]. Однако источники данного сочинения и позиция его автора определяются без труда, и в этом отношении исследователями сделано немало[344]. Следует отметить, что в «Синопсисе» большое внимание уделено предыстории Руси[345]. С привлечением польских хроник и других западно– и центральноевропейских источников подробно и обстоятельно изложена концепция «origo nationis», согласно которой русский народ происходит от Мосоха, одного из сыновей Ноя, ничем не уступая в своей генеалогии другим европейским народам[346]. Приводится в «Синопсисе» и концепция пятикратного Крещения Руси, заимствованная из Густынской летописи.

Следует отметить пророссийскую ориентацию автора «Синопсиса». Так, приводя известие об основании князем Владимиром Киевским города Владимира на Клязьме, он повторяет ошибочное умозаключение Стрыйковского, что князь перенес в Северо-Восточную Русь столицу своей державы[347]. Дальнейшее изложение «Синопсиса» касается преимущественно истории Киева и явно противоречит этому указанию. Следует иметь в виду, что данное сочинение создавалось в то время, когда обострились отношения России и Речи Посполитой, когда решалась судьба Киева, находившегося под временным российским протекторатом[348].

«Синопсис» в своем первоначальном виде охватывал исключительно домонгольскую историю, и в этом сказывается его преемственность с хроникой Сафоновича, изложение которой также не простирается далее XIII в. Однако в «Синопсисе» повествование оканчивается нашествием Батыя и разорением Киево-Печерского монастыря, а у Сафоновича в соответствии с традицией Ипатьевской летописи далее излагается история Галицко-Волынской земли. В таком хронологическом ограничении можно видеть стремление автора «Синопсиса» изложить древнерусскую историю для российского читателя, а древнюю историю киевских земель представить частью российской истории.

Особенно явственно последняя тенденция проявилась во втором (1678 г.) и в третьем (1680–1681 гг.) изданиях «Синопсиса». Во втором издании текст дополнен кратким изложением военных действий русско-турецкой войны на украинских землях в 1678 г. В третьем издании между древнерусской частью и рассказом о современных событиях вставлен текст «Сказания о Мамаевом побоище»[349]. Именно в таком виде «Синопсис» многократно переиздавался в течение XVIII и XIX вв. Отличия второго и третьего изданий от первого в части повествования о древнерусской истории незначительны. Основная концепция «Синопсиса» осталась без изменений.

«Синопсис» получил большую популярность, но в большей мере в России, чем на украинских землях[350]. Уже в 1678 г. повествование о начале русской истории из «Синопсиса» было заимствовано в Латухинской Степенной книге. В XVIII в. «Синопсис» оставался одним из основных источников для любого сочинения, посвященного древнерусской истории, что дало повод Шлецеру назвать его руководством для изучения русской истории[351].

Можно сказать, что при создании «Синопсиса» были подведены итоги той медиевальной программы, которую развивали киевские книжники на протяжении XVII в.[352] Декларация преемственности Киевской Руси и российской государственности XVII в., представление Киева как первой столицы Российского государства, а князя Владимира Киевского как символического предка московских царей – эти идеи, выработанные киевскими книжниками XVII в. и предназначенные для российской аудитории, обрели в «Синопсисе» свое окончательное оформление[353].

Рождение стихийного медиевализма русскими старообрядцами

В России вплоть до второй половины XVII в. русское Средневековье не осознавалось как особый период. Древнерусский период (времена Ольги, Владимира Крестителя, Владимира Мономаха) понимался как безусловная «старина», но «старина», имеющая прямую связь с современностью, лежащая в основе современности. Именно верность этой «старине», заветам предков, выбору святых Руси была критерием правильности исторического пути для XVI–XVII вв. Чтобы прошлое стало отдаленным, утраченным прошлым, к которому можно было бы апеллировать, заново изобретая его образ (а этот феномен и является медиевализмом), нужен был разрыв, нужно было остро ощутить утрату связи со «стариной». И этот разрыв в России произошел во второй половине XVII в. благодаря церковному расколу, реформам Никона и возникновению массового движения старообрядцев, которых историк А. П. Щапов справедливо назвал «окаменевшим осколком Древней Руси»[354].

Причины и характер раскола подробно описаны в научной литературе, и мы не будем останавливаться на чисто церковных, социальных и политических аспектах этого процесса. В нем нас интересует только одна, но очень важная для нашей темы сторона: противники никоновских реформ увидели в них отступление от заветов предков, от правил, установленных Владимиром Крестителем и первыми православными иерархами, от наследия древнерусской святости, вплоть до недавних постановлений, которые теперь тоже оказывались боговдохновленной «стариной» (старообрядцы часто обращались к решениям Стоглавого собора 1551 г. как к каноническим).

В свою очередь идеологи реформ критиковали «старину». Принципиально важным оказалось обвинение, будто бы уже в древности переписчики церковных книг «испортили» их по сравнению с греческими образцами. Оно, собственно, и легло в основу аргументации необходимости «исправления» книг по греческим образцам. Современные ученые показали ошибочность этих оценок: трансформации со временем подвергся текст греческих книг, а древнерусские церковные служебные тексты как раз сохранили больше элементов изначального канона.

Но это обвинение, при всей серьезности его последствий, все же было абстрактным, в адрес неких переписчиков. В сторону Древней Руси звучали и более адресные обвинения. Так, на знаменитом «патриаршем» соборе 1666 г. были запрещены как неправильные постановления Стоглавого собора 1551 г., «Повесть о белом клобуке», житие преподобного Евфросиния. Возбранялось писать на иконах лики русских митрополитов XIV в., считавшихся главными святителями Московской митрополии, Петра и Алексия, в белых клобуках. С. А. Зеньковский очень точно определил характер этих обвинений, направленных на очернение древнерусской церкви: «…пагубным для единства церкви было осуждение русского прошлого – Стоглавого собора, митрополита Макария, жития преподобного Евфросиния и преданий о Белом Клобуке. Конечно, никто из истинно православных русских людей не мог согласиться с тем, что русская церковь, которая дала столько святых и столько выдающихся святителей и за помощью к которой в течение веков обращались сами греки, вдруг оказалась хранительницей не благочестия, а ошибок и ложных обрядов»[355].

Собственно, с этого момента в русской мысли возникает образ Древней Руси как некоего правильного, благочестивого времени. Отказ от его заветов и правил, то есть никонианская реформа, означает вступление на Антихристов путь. Эта дихотомия – праведная старина vs безумная новизна – скоро станет устойчивым топосом русского исторического самосознания и найдет проявление во многих течениях общественной мысли: в оценках современниками Петровских реформ, в диспутах славянофилов и западников, почвенников и либералов, вплоть до противостояния консерваторов и демократов в наши дни. Это противопоставление благого прошлого и кризисного настоящего является питательной средой для возникновения медиевализма.

Конечно, применительно к старообрядчеству XVII–XVIII вв. мы можем говорить только о стихийных медиевальных настроениях, некотором воображении идеального Средневековья и ряде практик, приближенных к медиевализму (например, именно из старообрядцев выйдут в XIX в. известные коллекционеры старинных реликвий и собиратели древнерусских рукописей). Самостоятельной медиевалистической идеи как таковой старообрядцы не создали, она вписывалась в их общее мировоззрение, которое можно охарактеризовать словами С. А. Зеньковского: «Именно старообрядцы сохранили и развили учение об особом историческом пути русского народа, “Святой Руси”, православного “Третьего Рима” и что в значительной степени благодаря им эти идеи снова уже в прошлом и этом столетиях заинтересовали русские умы»[356].

В последующих главах мы покажем, что с момента своего возникновения в эпоху романтического национализма медиевализм стал интеллектуальным и имагологическим инструментом в споре о выборе Россией своего исторического пути. Истоки этой его функции мы видим в XVII в. Собственно, она проявилась еще до раскола, ее зарождение можно увидеть в деятельности кружка «ревнителей благочестия» в середине столетия: «Ревнители благочестия с неодобрением смотрели на быстро растущую секуляризацию русской культуры и были настроены против новых веяний, приходящих с Запада. Эти священники верили в утопическую идею “Москвы – Третьего Рима” и в то, что Россия – последнее независимое православное государство – предназначена Богом для сохранения “подлинной православной христианской веры”»[357]. Здесь мы видим, как образ Святой Руси прямо отождествлялся с древнерусским благочестием, которое противопоставляется вестернизации как альтернативному курсу развития России. Позже очень похожие мотивы мы увидим в спорах славянофилов и западников, разных идеологов национального и патриотического толка с их либеральными оппонентами.

Русские дворянские генеалогии как форма стихийного медиевализма

По наблюдению М. Е. Бычковой, переломный момент в развитии русской дворянской генеалогии наступает во второй половине XVI в.[358] Вызвано это было двумя факторами. Во-первых, меняется ситуация внутри социального слоя знати: после 1550-х гг. ограничивается местничество, которое раньше определяло служилые назначения и статус дворянина. Суть местничества заключалась в том, что назначение на должность зависело от постов, которые занимали предки. Если предок служил воеводой полка правой руки, то потомка не могли поставить на должность ниже. Теперь же во многие походы воевод назначают «без мест», как государь укажет. Следовательно, аристократия начинает нуждаться в каком-то дополнительном обосновании своего статуса и своей значимости.

К тому же в результате ликвидации к середине XVI в. удельной системы, различных потрясений и пертурбаций этого столетия (вспомним печально знаменитую опричнину с ее «перебором людишек») в составе русского дворянства происходили большие изменения. Одни фамилии возвышались, другие умалялись и вовсе исчезали. Это также порождало потребность в генеалогическом обосновании своего нового статуса.

Вторым фактором, способствовавшим развитию родословных легенд со второй половины XVI в., стало оформление в 1540-х гг. главной генеалогической легенды, легенды правящей династии. В «Сказании о князьях Владимирских» было обосновано происхождение Рюриковичей от Пруса, родственника императора Великого Рима Октавиана Августа. Тем самым, по М. Е. Бычковой, был задан образец, идеал «правильной» генеалогии[359]. Род должен происходить от знаменитых людей древности, при этом «выезжих», то есть добровольно пришедших на Русь, избравших ее своей новой родиной. Поскольку сохранилось мало подлинных сведений о подобных предках, по выражению С. Б. Веселовского, «утраченное для потомков прошлое заменялось излюбленными легендами о выездах»[360]. Заметим, что «выезд», приезд из другой страны и поступление на русскую службу был распространенным способом пополнения и формирования русского дворянства[361]. В Посольском приказе в XVI в. была специальная «Выезжая книга», где записывались выезды на русскую службу[362]. Другое дело, что достоверные сведения об этом явлении поздние, относятся к XV–XVII вв., но это не значит, что выездов не было раньше.

Точное время появления многих родословных росписей русского дворянства нам не известно, но несомненна резкая интенсификация этого процесса во второй половине XVI в. Как отметил С. Б. Веселовский, сведения, относящиеся к эпохе до XIV столетия, в своем большинстве фантастичны (кроме родословия Ратши, которое обоснованно выводится с XIII в.); а вот с XV в. многие боярские генеалогии вполне достоверны. Ученый объясняет это тем, что при их составлении дворянство основывалось прежде всего на вкладных записях в монастырях и монастырских синодиках, то есть восстанавливало историю своего рода на документальной основе[363].

Следующий этап в развитии генеалогических легенд наступает в XVII в., когда в 1682 г. было окончательно отменено местничество. Местнические дела заменялись родословными росписями. Общую российскую родословную книгу было поручено составлять боярину В. Д. Долгорукому, думному дворянину А. И. Ржевскому и дьякам В. Г. Семенову и Ф. Шакловитому. 28 октября 1683 г. выходит указ – дворянам подавать свои родословные росписи в Палату родословных дел. В «первой волне» было подано около 750 таких записей[364]. При Петре I родословные дела оказываются в ведении Сената, при котором в 1722 г. учреждается Герольдмейстерская контора (Герольдия), с 1800 г. получившая статус коллегии. Именно в этих учреждениях были собраны различные варианты генеалогических легенд о происхождении русского дворянства. В дальнейшем они получили отражение в многочисленных сборниках по российской генеалогии[365].

Медиевализм стал важнейшим инструментом создания этих легенд. В основу их сочинения было положено несколько принципов. Первый – надо было попробовать найти древнего предка, зафиксированного источниками, заслуживающими доверия: летописями, актами и т. д. Предок должен быть известен, знаменит, что называется, должен быть «на слуху». Потомками касожского князя Редеди, побежденного на поединке в 1021 г. князем Мстиславом Тмутараканским, объявили себя: Глебовы, Кокошкины, Колтовские, Чевкины, Лаптевы, Лопухины, Лупандины и Викентьевы. От знаменитого соратника Александра Невского Ратши выводили свои роды Полуехтовы, Рожновы, Мусины-Пушкины, Кологривовы, Бобрищины-Пушкины, Бутурлины, Неклюдовы, Мятлевы, Замыцкие и Каменские. Такие сложные и многочисленные генеалогические связи устанавливались за счет боковых ветвей, трудно поддающихся учету и проверке.

Некоторые не стеснялись и пытались обрести еще более знаменитых древних предков. Блудовы считали себя потомками варяга воеводы Блуда, убийцы киевского князя Ярополка Святославича. Еще в XVI в. Глинские сочинили легенду о своем происхождении… от Чингисхана. М. Е. Бычкова считает, что легенда была составлена во время сватовства Василия III к Елене Глинской[366], и тем самым литовский род пытался встать выше великих князей Московских. Правда, другой вариант родословия был поскромнее: Глинские по нему происходили от Алексы, внука знаменитого «царя» Мамая. Баскаковы вели свое происхождение от упоминавшегося в летописи татарского баскака Амрагана, известного по своей миссии в Новгороде.

Челищевы вывели себя от героя Михаила Бренка, который в 1380 г. на Куликовом поле облачился в доспехи великого князя Дмитрия Ивановича Донского, а сам Дмитрий ушел сражаться в первые ряды в доспехах простого воина. Бренок бился под видом великого князя под великокняжеским стягом и умер от ранения «в чело», отсюда и пошла фамилия «Челищевы». Но их подвело знание истории: в первоначальной легенде говорилось, что Михаил Бренок был убит выстрелом из пушки. Артиллерия в Куликовской битве не применялась, и легенде не поверили. В поздних вариантах ее исправили на просто «рану в чело», но это не помогло.

Иногда основателя рода «привязывали» к известному историческому событию. Придумывался герой, который в летописях не упоминается, но сам сюжет, в котором он фигурирует, известен и понятен. Его роль как основателя рода при этом основывалась на фамилии. Красивая легенда была сочинена Голубцовыми: древнерусский витязь со своими товарищами гонял татарские отряды. В ужасе и скорби они увидели плывшие по реке православные кресты. Татары надругались над кладбищем, разорили его и сбросили кресты в воду. Тогда воин взял намогильный крест «голубец», поднял его над головой и возглавил атаку на супостатов. Захватчики были разгромлены, а витязь стал «Голубцовым». Фамилия Кожиных происходила от Василия Кожина, слуги Василия II Темного, который гнался за врагом великого князя Дмитрием Шемякой, убил под ним коня, и как свидетельство своего подвига вырвал у него кусок кожи. Отсюда и Кожины. Нащокины считали себя происходящими от Дмитрия Нащоки, раненого в щеку в Твери в 1327 г. при сожжении в княжеском дворе татарского баскака Щелкана во время антитатарского восстания.

Известных исторических персонажей на всех не хватало, тем более требовалось определенное умение, чтобы вписать свою родословную легенду в достоверный исторический материал; поэтому в большинстве случаев изобретаются неизвестные средневековые предки, проверить достоверность существования которых было невозможно. Предки, как правило, были выезжими, чтобы полностью исключить верификацию. Их можно сгруппировать по нескольким группам. Важную и уважаемую категорию составляли потомки скандинавов-варягов. Здесь главным персонажем оказывался варяг Симон Африканович, племянник норвежского короля Гакона (Якуна) Слепого, приехавший в Киев в 1027 г. Его могила была обретена в Киево-Печерской лавре. От Симона Африкановича, или «варяжского князя Африкана», как гласят другие варианты легенды, происходили Аксаковы, Воронцовы, Вельяминовы, Ислентьевы. При этом справедливости ради надо заметить, что имя Африкан вряд ли может свидетельствовать в пользу варяжской версии происхождения. Новосильцевы происходили от шведа Шеля, Ладыженские – от Облагини, «мужа честна», выехавшего из Швеции к Дмитрию Донскому в 1375 г., Суворовы – от выехавших из Швеции в XVI в. предков.

Большое количество легенд возводило основателей родов к выезжим «из Прус», что, по верному замечанию М. Е. Бычковой, намекало на связь с Рюриком, потомком мифического Пруса[367]. С ним сближало общее происхождение из «Пруссии». Выходцы «из Прусов» носили разные имена, зачастую совсем не немецкие: Лев Иванович (основатель рода Змеевых), Миша Прусский (родоначальник Морозовых, Кузьминых и Фефилатьевых), Воейко Войтегович, основатель рода Воейковых. Сюда же можно отнести «выезжих из немец» (Христофор Карл Дол – родоначальник Левашовых, Вильгельм Люнебургский «из поколения» короля Оттона IV, еще один предок рода Челищевых Александр Константинович – основатель рода Шиловских, и т. д.) и «выезжих из цесарской земли» (Филипп, «муж честен» – родоначальник Зазаревых-Станищевых; Индрос – родоначальник Толстых; Аманд Басанол, «муж дивен, честью маркграф», приехал «из Цесарии» в Москву в 1267 г., от него произошли Хвостовы; Камбила Девонович, основатель рода Колычевых, и пр.).

Нетрудно заметить, что иностранные имена чаще всего представляли собой какие-то исковерканные языковые конструкции, в большинстве случаев за их национальной достоверностью не следили, зато подгоняли под будущие дворянские фамилии. Например, С. А. Колычев, первый герольдмейстер Петра I, так объяснял происхождение своего предка Андрея Ивановича Кобылы: «из Прусс» выехал некий Камбила Дивонович (он же – Гладос Камбила, «потомок прусских королей», которых никогда не существовало). На Руси из имени случайно выпала буква «М», и получился «Кобыла»[368]. Бестужевы вели свое происхождение от Габелиуса Беста, который в легендах называется и «немцем», и англичанином[369]. Бедовы заявляли, что в 1372 г. «приехал служить из немец, из Цесарского государства, немчин, чесна рода Беде Ульф»[370].

Иногда первоначально «корявую» легенду со временем пытались подправить. В сказаниях о происхождении Хвостовых-Отяевых в XVII в. фигурирует выходец из «Цесарской земли» Петр Бесоволков (совсем не немецкое имя), но в XVIII в. он превращается во вполне иностранного «маркграфа Бассовола»[371]. Некоторые легенды их создатели пытались подкрепить доказательствами. А. А. Зимин приводит в пример родословие Еремеевых: «Еремеевы писали: “к вел. кн. Александру Ярославичу Невскому на Невское побоище приехал служить из немец из Тальянские земли, из града из Талии, муж честен от Королевские палаты, имя ему Шелбь. И принят бысть Вел. кн. зело честно и в Великом Новегороде крестился и во крещении имя ему Иеремия… Свидетельствуют на выезд немецкие печатные летописные книги: книга Светония, книга Длугушь летописец, Боккалин летописец, Бельский летописец о Чешском государстве, история о Фрязех и о Мелюзины и о десяти сынех ее”». Ученый справедливо замечает, что «с такого рода “источниками” в руках можно вывести какую угодно генеалогию»[372].

Стоит отметить, что совсем уж фантастические легенды Палата родословных дел и Герольдия не принимали. Здесь показательна генеалогия Супоневых. Они сочинили историю, что их предки по имени Супы в Средневековье странствовали по Европе и породнились с несколькими королевскими домами, в частности Испании и Италии[373]. Однако государевыми дьяками претензии на королевское происхождение Супоневых были сочтены неубедительными. Им пришлось подать скромную родословную, начинающуюся с детей боярских XVII в. При этом они создали собственный родословный сборник, где сфальсифицированные документы были искусно вставлены между подлинными делами о дворянской службе, доказывающими древность рода и их родство с королевскими домами Европы.

Другие европейские страны также использовались в качестве родины родоначальников фамилий русского дворянства, но в куда меньшем масштабе, чем Германия. Довольно популярна была Италия, откуда выводили Паниных (якобы из рода Panini, сбежавших в XIV в. от гражданской войны гвельфов и гибеллинов), Чичериных (от Чичери, будто бы приехавшего в Москву в 1472 г. в свите Софьи Палеолог). Из Богемии (Чехии) выводили Хрущовых и Шиповых. Назимовых возводили к греческому роду, Дохтуровых – к мужу «греческой веры» Кириллу Ивановичу Дохтурову, выехавшему «из Царьграда» (!) при Иване IV.

Экзотично смотрелись Боратынские, по одной из версий, происходившие от Зоара, «одного из вождей дружин, наводнивших Европу в V столетии»[374]. Бакунины, по легенде, происходили из Трансильвании. Некий Зенислав Бакунин «из рода Батори» в 1492 г. выехал в Россию со старшими братьями Батугердом (от него и произошли Бакунины) и Анципитром[375]. В XVII в. появляются легенды о родах, происходящих из Рима. Наиболее известны здесь Корсаковы, ведущие свой род ни много ни мало от Юпитера и Геркулеса. Причем в 1677 г. из-за такого происхождения им разрешили именоваться «Римские-Корсаковы». Но они на всякий случай дополнительно включили в легенду свое родство с мифическим основателем династии великих князей литовских Палемоном[376].

Сложнее складывались генеалогические отношения с непосредственными соседями Русского государства – Королевством Польским, Великим княжеством Литовским и татарскими ханствами. Выезды в XV–XVII вв. носили довольно масштабный характер. Здесь легенды и мифы причудливо переплетались с историей реальных переходов, и отделить правду от фальсификации не всегда представляется возможным. Оставляя в стороне этот вопрос, обратимся к идеологической составляющей легенд.

Рассказы о происхождении родов от выезжих татар – это прежде всего повествование о чудесном обращении неверных к христианству. Это выбор истинной веры, практически аналогичный новозаветным примерам обращения. Тем самым род сразу же возвышался, его происхождение связывалось с событиями высокого значения и смысла. Наиболее известна созданная в конце XVI в. легенда о знатном татарине Чете, которому во сне явилась Богородица со свв. Ипатием и Филиппом. Пробудившийся новообращенный крестился и основал Ипатьев монастырь. Чет считался основателем рода Бориса Годунова[377]. В контексте борьбы за власть в 1590-х гг. иметь такого почетного предка было полезно.

В качестве другого яркого примера приведем родословие Мещерских. Они происходили от Уссейна Ширинского, который пришел из Большой Орды в Мещёру и завоевал ее. Его сын Беклемиш в 1298 г. в Андрееве городке поставил храм Преображения Господня и крестил многих людей, и за эти духовные подвиги был удостоен фамилии Мещерский[378].

К этим генеалогиям изготавливались семейные реликвии. Например, Аничковы вели свой род от татарина Берка, выехавшего в 1301 г. к Ивану Калите и крещенного самим митрополитом Петром. Они хранили в роду серебряную панагию и ковш с благословляющей надписью: «Аз смиренный митрополит Петр Киевский и всея России благословил естьми сына своего Берку царевича в святом крещении Анания» (характер надписи выдает ее позднее происхождение; видимо, ковш был изготовлен тогда же, когда и сочинена родословная). Ковш был помещен на гербе Аничковых. Похожую историю представляет родословная Барановых. Они происходили от Мурзы-Ждана по прозвищу Баран, выехавшего из Крыма к Василию Темному в 1430 г. и служившего ему «на коне, при сабле, луке со стрелами», за что был пожалован ключом. Все эти предметы попали на герб Барановых[379].

Генеалогические отношения с Польшей и Великим княжеством Литовским строились еще сложнее. Здесь тоже было большое количество выездов в Россию, много легенд о происхождении русских дворян от выезжих шляхтичей из Польши и Литвы. При этом вымысел причудливо переплетался с реалиями (Кикины, Бунины, Майковы, Головкины, Коробкины, Баклановские, Крекшины, Волоцкие, Вороновы и др.). Здесь также речь шла о крещении католиков в православие и их чудесном обращении. Главное же заключалось в том, что в XV–XVI вв. Польша имела более развитую генеалогическую культуру, чем Россия. И русские дворяне начинают ее активно заимствовать, приписывать происхождение своих родов к польским гербам, тем самым активно удревняя их, делая более знатными. М. Е. Бычкова очень точно указала на роль польских генеалогий в формировании родословной культуры русского дворянства: «Родословия, восходящие к европейским традициям, написанные по материалам Цицерона или Плутарха или, на худой конец, Стрыйковского или Кромера… позволяли вставить историю своей семьи в контекст мировой истории, пробуждая новые идеи в сознании общества»[380]. В России в XVII в. ходят переводы польских генеалогий, в том числе переведенная Николаем Спафарием в Посольском приказе «Родословная книга» Лаврентия Хурелича, в которой доказывалось родство русского царя Алексея Михайловича с правящими домами Европы. Родственные связи выводились через дочерей Ярослава Мудрого[381].

А как же собственно русское боярство? В какой мере дворяне в Новое время выводили свои корни из национальной истории? Здесь была определенная эволюция, характер которой показан М. Е. Бычковой. В XVI в. все знатные роды, вписанные в родословцы, имели в своей основе легенды о выезде из другого государства. С одной стороны, в XVII столетии такие легенды распространяются не только на боярство, но и на менее родовитое дворянство, которое подражает более именитым представителям сословия. С другой же – появляется множество генеалогий, которые либо вообще не приводят легенд о выездах (Бехтеревы, Боучаровы, Борисовы, Веревские, Волоховы, Голенкины, Горины, Казначеевы и др.), либо выводят свое происхождение из родов, поступивших на службу к великим князьям Московским из древнерусских регионов (Твери, Рязани, Новгорода Великого и т. д.). Кузьмины, Караваевы и Савеловы стали вести свое происхождение от новгородских посадников. Получает хождение легенда о пяти сыновьях Михаила Черниговского, мученика за веру, убитого в Орде в 1246 г. (на самом деле у него был один сын Ростислав), от которых выводилось несколько десятков ветвей дворянских фамилий[382]. Большую популярность получают истории о выездах на службу к Александру Невскому, Дмитрию Донскому, Василию II Темному, Ивану III, Ивану Грозному[383]. Иными словами, сам факт службы великим князьям владимирским, а также русским государям в XVII в. становится не менее престижным для генеалогии, чем происхождение от иностранной знати. Это говорит о начинающемся национальном влиянии на генеалогическую культуру.

Обобщая наш обзор российских генеалогических легенд, надо отметить следующее. Использование медиевальных символов и образов для любой дворянской генеалогии носит атрибутивный характер. Специфика российской генеалогической культуры состоит в том, что она формировалась под большим иностранным влиянием. Наиболее значительным в XVII столетии следует назвать польское воздействие. Преобладание легенд об иноземном происхождении русской знати свидетельствует об изначальном доминировании в ее культуре имперских тенденций. Русская аристократия формировалась не столько как национальная, сколько как элита империи. Империя, которая вбирает в себя элиты немцев, шведов, татар, поляков, литовцев и многих других, которые принимают православную религию и становятся российским дворянством на службе великим российским государям. Использование медиевальных образов здесь необходимо для показа разнообразия стран и народов средневекового периода, которые потом объединит и сплотит Русь в пределах своей державы.

Визуализация русского Средневековья в начале Нового времени

В средневековой православной традиции изображения правителей практиковались нечасто. Сакрализация императорской власти в Византии выражалась, в частности, и в практике изображения императоров с атрибутами святости. На Руси отмеченная тенденция проявилась в стенописи Софийского собора в Киеве, в фасадной скульптуре Дмитриевского собора во Владимире и в росписи новгородской церкви Спаса в Нередице. На фресках Софийского собора середины XI в. изображена семья Ярослава Мудрого, а на одном из рельефов Дмитриевского собора конца XII в. – многофигурная композиция, представляющая портрет строителя храма – владимирского князя Всеволода III с сыновьями. В стенописи конца XII в. церкви Спаса в Нередице изображен заказчик храма князь Ярослав Владимирович.

В последующей традиции практика изображения ктиторов храма на Руси продолжения и развития не получила. Однако в XVI–XVII вв. появились изображения генеалогического древа Рюриковичей. Их ближайший аналог – роспись церкви монастыря Дечаны в Косово, датирующаяся примерно 1320 г. На ней изображено генеалогическое древо правителей Сербии Неманичей от родоначальника Стефана Немани до его потомков середины XIV в.[384] Вполне возможно, что подобные древа существовали и в других храмах поствизантийского пространства. Во всяком случае, иконографическая близость дечанского древа Неманичей с древом Рюриковичей из московского Новоспасского монастыря очевидна.

Однако первым родословным древом, где появились Рюриковичи, следует считать не композицию Новоспасского монастыря, а роспись свода галереи кремлевского Благовещенского собора – придворного храма великих князей Московских, а позднее – царей. Основой композиции явилась иконография Иессеева древа, изображающая генеалогию Богоматери, род которой восходил к праотцу Иессею. Иессеево древо – распространенный сюжет в росписи храмовых притворов или галерей в странах поствизантийского мира. В XVXVI столетиях композиция Иессеева древа была распространена за счет изображения античных философов, сивилл, которые, согласно отдельным апокрифическим сочинениям, предсказали рождение Христа[385]. Этих персонажей помещали не в общей композиции древа Иессеева, которое, как правило, располагали на своде, а в непосредственной близости от него, на стенах. Этот прием был использован и в росписи галереи кремлевского Благовещенского собора[386].

В 1547 г. в московском пожаре значительно пострадали кремлевские соборы. В частности, была утрачена стенопись Благовещенского собора, к возобновлению которой приступили вскоре под руководством благовещенского священника Сильвестра. В 1551 г. написанные псковскими иконописцами иконы Благовещенского собора вызвали нарекания со стороны посольского дьяка Ивана Висковатого. Таким образом, возобновление стенописи Благовещенского собора можно датировать концом 1540-х – началом 1550-х гг. Остается неизвестным, существовала ли композиция «Древо Иессеево» в прежней, утраченной в пожаре 1547 г. росписи. Во всяком случае, выполненная иконописцами середины XVI в. композиция отражает иконографию древа Иессеева в ее пространном варианте, с сопровождающими основной сюжет персонажами. Такой вариант композиции получил некоторое распространение в русском искусстве того времени. Известна еще одна относящаяся к середине XVI в. композиция древа Иессеева с античными философами и сивиллами – в Иосифо-Волоколамском монастыре[387].

Древо Иессеево Благовещенского собора представляет собой композицию генеалогического древа Богоматери на своде галереи и ряд фигур русских князей, которые расположены на стенах. Они заменяют собой фигуры античных философов и сивилл и, кроме того, сообщают всей композиции древнерусский контекст. По причине плохой сохранности стенописи Благовещенского собора только отдельные княжеские фигуры поддаются идентификации. Так, можно утверждать наличие изображений Александра Невского и Ивана Калиты. Можно думать, что изначально присутствовали все предки Ивана IV вплоть до Владимира Святославовича. Наверняка не было изображений князей-язычников Рюрика, Игоря и Святослава, поскольку княжеские фигуры изображались с нимбами, а для язычников это невозможно. Система изображения князей Рюриковичей получила развитие в выполненной в середине XVI в. стенописи кремлевского Архангельского собора – усыпальницы московских князей и царей[388].

Своеобразной репликой Иессеева древа Благовещенского собора явилось древо Рюриковичей в соборном храме московского Новоспасского монастыря. Создание этой росписи относится к 1689 г. Новоспасский монастырь занимает особое место в сакральной топографии Москвы XVII в. Еще во второй половине XVI столетия в этом монастыре обретали вечный покой представители боярского рода Романовых-Юрьевых. После утверждения династии Романовых на российском престоле Новоспасский монастырь олицетворял собой родовые традиции царствующего дома, хотя эту обитель официально никогда не выделяли среди других крупных монастырей столицы. Инициатором соборных росписей генеалогической тематики стал известный церковный деятель Игнатий Римский-Корсаков, бывший в 1687–1692 гг. архимандритом Новоспасского монастыря.

На сводах западной соборной галереи иконописцы поместили композицию родословного древа Рюриковичей от Владимира Святославовича до последнего представителя этой династии Федора Ивановича. Древо включило не только непосредственных предков московской ветви Рюриковичей, но и многочисленных удельных князей, причем все династы изображены с нимбами. Следует отметить и странности. Так, среди представителей династии Рюриковичей встречаем Довмонта-Тимофея Псковского, никакого отношения к Рюриковичам не имевшего[389]. Однако он княжил в Пскове и был официально канонизирован, а значит, соответствовал тем признакам, которые казались иконописцам важными.

На столпах в основном объеме храма изображены цари из династии Романовых. Таким образом, стенопись Новоспасского монастыря представляет собой реплику росписи кремлевского Благовещенского собора. Если в Благовещенском соборе на сводах помещена родословная схема Богоматери, а на стенах и столпах – представители рода Рюриковичей, то в соборе Новоспасского монастыря на сводах – родословие Рюриковичей, а на столпах – представители рода Романовых. Таким образом, выстроены параллели: родословная Христа – династия Рюриковичей (Благовещенский собор), династия Рюриковичей – династия Романовых (Новоспасский монастырь). Без сомнения, эта параллель прочитывалась и современниками росписей. Это была специально разработанная концепция, авторство которой, скорее всего, принадлежит Игнатию Римскому-Корсакову.

Еще одна традиция царских родословных древ XVII в. связана с влиянием культуры барокко. Аллегорические древа были весьма распространены при оформлении титульных листов в книгоиздательской практике стран Западной Европы XVI–XVII вв. Эта традиция в первой половине XVII в. пришла и на украинские земли. Так, киевские типографии того времени довольно часто использовали подобный прием. В середине XVII в. появились несколько изданий, в которых аллегорическое древо на титульном листе было наполнено содержанием и истолковано в соответствии с тематикой книги. Например, в сборнике акафистов Киево-Печерским святым, изданном в 1661 г., на древе представлены святые старцы Киево-Печерского монастыря (автор – известный киевский гравер того времени Илья). Основателями древа показаны Антоний и Феодосий Печерские, причем один из них лопатой окапывает основание древа, а другой из кувшина поливает древо. Присутствует и надпись «Фундаторе», то есть основатели. Близкое по содержанию древо представлено на титульном листе Киево-Печерского патерика 1661 г. Этот подход к изображению персонажей древнерусской истории оказался востребованным и в российских землях. Так, известно несколько икон Киево-Печерских святых, где композиция построена в виде аллегорического древа[390]. Наконец, именно к титульному листу акафистника восходит знаменитая икона «Богоматерь Владимирская. Насаждение древа Российского государства»[391]. Она написана кормовым (штатным) иконописцем Оружейной палаты Симоном Ушаковым в 1663 г. для церкви Троицы в Никитниках, прихожанином которой был иконописец[392]. Таким образом, относительно этой иконы если и имел место какой-либо заказ, то он исходил от частных лиц – клира или прихожан храма, ктиторами которого были известные в тогдашней Москве ярославские купцы Никитниковы. У нас нет никаких оснований рассматривать написание иконы «Насаждение древа Российского государства» как акцию, исходящую от властей, светских или церковных. Однако, скорее всего, данная икона представляет собой повторение более раннего образа.

Несколько иная трактовка рассматриваемого сюжета обнаруживается в прориси иконы «Насаждение древа Российского государства», происходящей из архива иконописцев Оружейной палаты конца XVII в. Репьевых, а ныне хранящейся в частном собрании М. С. Бывшева в Москве[393]. На прориси запечатлена та же композиция, что и на иконе Симона Ушакова. Присутствует, однако, и одно существенное отличие. Судя по характерным деталям архитектуры, на прориси изображен не Успенский, а Архангельский собор Московского Кремля, что свидетельствует о несколько иной трактовке истории Российского государства, чем у Симона Ушакова. В рассматриваемой композиции акцент сделан на династической составляющей. Древо произрастает из Архангельского собора, который является некрополем и Рюриковичей, и Романовых.

Можно предположительно датировать произведение, послужившее источником прориси. Рядом с царицей изображен только один царевич, тогда как на иконе Симона Ушакова – два царевича Алексей (1654–1670) и Федор (1661–1682). По всей видимости, к моменту создания иконы (или настенного листа), послужившей источником прориси, Федор еще не родился. Поскольку он появился на свет 30 мая 1661 г., то икону можно датировать первой половиной 1661 г., точнее, временем между выходом из печати акафистника и рождением царевича Федора. Наиболее вероятным ее автором нам представляется тот же Симон Ушаков. Полагаем, что через два года он выполнил своеобразное авторское повторение иконы 1661 г. для той церкви, прихожанином которой являлся. Получается, что икона Симона Ушакова из церкви Троицы в Никитниках представляет собой уже вторую редакцию рассматриваемой композиции. В первой же редакции, имевшей, вполне возможно, официальный характер, отчетливее звучал династический мотив. Древо государства Российского произрастало не из кафедрального Успенского собора, а из храма-некрополя светских правителей Архангельского собора. Поливающими это древо из особых сосудов изображены Иван Калита и митрополит Петр. Эта композиция восходит к титульному листу киевского акафистника. Только там древо произрастает из Успенского собора Киево-Печерского монастыря, а поливают и окучивают его Антоний и Феодосий Печерские.

Центром композиции древа в обоих случаях является Богоматерь. Только в акафистнике этот образ не имеет исторического контекста, а на иконе Симона Ушакова изображена икона Владимирской Богоматери. Она предстает главным, основным плодом того древа, которое насадили Иван Калита и митрополит Петр – первый великий князь и первый митрополит, проживавшие в Москве. Заслуживают внимания и другие лица, изображенные в виде плодов этого аллегорического древа.

Атрибуцию первой редакции существенно затрудняет отсутствие подписей, однако можно утверждать, что композиция была выстроена более четко. Так, ветвь древа, произрастающая над Иваном Калитой, в виде плодов имеет изображения великих князей и царей (Александра Невского, Михаила Черниговского (?), Федора Ивановича, царевича Димитрия, Михаила Федоровича), а также преподобных святых (Сергия и Никона Радонежских) и блаженных (Иоанна Большой Колпак, Максима и Василия). Ветвь, идущая от митрополита Петра, имеет в виде плодов изображения только святителей. По аналогии со второй редакцией можно отождествить митрополитов Алексия, Киприана, Фотия, Иону, Филиппа Колычева, патриархов Иова и Филарета. Неотождествленными остаются еще три святителя, в одном из которых, изображенном в клобуке, можно видеть патриарха Гермогена, чьи мощи были торжественно перенесены в Успенский собор в 1652 г. Таким образом, правители представлены в сонме преподобных и блаженных.

Во второй редакции плоды древа распределены иначе. Ветвь, исходящая от митрополита Петра, включает изображения святителей (митрополитов Алексия, Киприана, Фотия, Иону, Филиппа Колычева, патриархов Иова и Филарета) и правителей (царя Федора Ивановича, царевича Димитрия и царя Михаила Федоровича), а ветвь, исходящая от Ивана Калиты, – преподобных (Александра Невского, Сергия, Никона и Симона Радонежских, Савву Сторожевского, Пафнутия Боровского, Андроника) и блаженных (Максима, Иоанна Большой Колпак, Василия). Примечательно, что к категории преподобных отнесен Александр Невский, так как он изображен в соответствии с его средневековой иконографией в образе монаха. Царь Алексей Михайлович, как живущий в момент написания иконы, в обеих редакциях представлен в ранге предстоящих вместе со своей женой Марией Ильиничной Милославской и сыновьями (в первой редакции – только с Алексеем, во второй редакции – с Алексеем и Федором). Изображенное Симоном Ушаковым древо символизирует Российское государство в той его форме, которая сложилась к середине XVII в. Оставляя в стороне ярко выраженную теократическую составляющую этого образа, обратимся к его историческим медиевальным основам.

Прежде всего, следует отметить декларируемое иконой начало российской государственности. Это не Киевская Русь и даже не Владимиро-Суздальское княжество, а княжество Московское. Таким образом, домонгольская история в качестве составной части истории Российского государства здесь не рассматривается. Единственный персонаж, связывающий Московское княжество с домонгольским прошлым – это Александр Невский, и его присутствие в рассматриваемой композиции весьма значимо: он представлен как связующее звено с домонгольской историей, а также как представитель династии Рюриковичей.

История династии, как полагаем, является второй по значимости исторической темой рассматриваемой композиции. Среди изображенных лиц фигурируют представители двух династий: Рюриковичей и Романовых. Для первых представителей династии Романовых весьма актуальным был вопрос о преемственности с московскими Рюриковичами. Так, царь Михаил Федорович неоднократно в разных документах называл Ивана Грозного своим дедом[394]. Однако ко времени царя Алексея Михайловича эта идея преемственности династий уже не была столь актуальной. На наш взгляд, именно поэтому на иконе «Насаждение древа Российского государства» она получила косвенное выражение. Из представителей династии Рюриковичей выбраны Александр Невский и царевич Димитрий как канонизированные святые, а Федор Иванович – как последний представитель династии на троне. Романовы же представлены как первым представителем династии Михаилом Федоровичем, так и его сыном Алексеем Михайловичем с наследниками. Последние, правда, выступают в роли предстоятелей. Таким образом, идея связи династий прослеживается, но не является основной. В целом же икона «Насаждение древа Российского государства» является российской репликой украинской композиции киевского издания акафистника 1661 г. Медиевальный контекст истории Российского государства в ней оказался предельно сокращен до времени Ивана Калиты.

Генеалогическое древо Рюриковичей и Романовых, выполненное в духе барочной аллегории, поместил в своем издании «Меч духовный» украинский богослов Лазарь Баранович. Гравированное родословное древо вписано в сложную композицию, имеющую название «Род правых благословится». Само издание было заказано царем Алексеем Михайловичем, распространялось в российских землях, а потому идеи легитимности династии Романовых и непрерывности царствующей династии в России не выглядят здесь необычно. Киевские книжники XVII в. вообще имели обыкновение, обращаясь к московскому царю, называть его потомком киевского князя Владимира Святославича, имея в виду, конечно, символическое родство[395]. В соответствии с этими представлениями, Лазарь Баранович изобразил древо, вырастающее из чресл Владимира Киевского. Плодами древа являются члены семьи царя Алексея Михайловича: сам Алексей Михайлович, его жена Мария Милославская и сыновья Алексей, Федор и Симеон[396]. На стволе древа написана цитата из Послания апостола Павла к римлянам: «…аще корень свят, то и ветви» (Рим. 11: 16).

Единственный случай рецепции гравюры «Род праведных благословится» известен в стенописи церкви Ильи Пророка в Ярославле. Имеется в виду композиция на своде западной галереи храма. Роспись галерей датируют 1716 г. Композиция «Род праведных благословится» восходит к гравюре в издании Лазаря Барановича, однако на древе помещены не только члены семьи царя Алексея Михайловича (их состав актуализирован применительно к 1716 г.), но и Александр Невский, а также последний представитель династии Рюриковичей царь Федор Иванович[397]. Очевидно, что автор стенописи подчеркивал преемственность Рюриковичей и Романовых. Вполне возможно, что это не первая попытка использовать гравюру «Род праведных благословится» в российской художественной традиции. Интерьеры ярославских храмов XVII–XVIII вв. вообще были ориентированы на столичные образцы[398].

Существует и другая проблема. В нашем распоряжении имеется еще два случая создания в России XVII в. царских родословных древ, источниками которых, судя по всему, являлись украинские гравюры. При этом сами гравюры нам не известны. Так, в синодике ярославского Спасо-Преображенского монастыря, написанного в 1650-х гг., помещено родословное древо, у основания которого стоят князья Владимир и Ольга[399]. Сходная композиция представлена на титульном листе книги архиепископа Черниговского Иоанна Максимовича «Алфавит собранный, рифмами сложенный», изданной в 1705 г.[400] Автор этой гравюры явно не знал миниатюры ярославского синодика. Вероятно, он использовал украинскую же гравюру более раннего времени, в настоящее время неизвестную. Аналогичная ситуация сложилась с двумя российскими миниатюрами, которые изображают родословное древо Рюриковичей-Романовых. Одна из этих миниатюр помещена в списке Степенной книги 1670 г.[401], а другая, близкая по композиции, находится в синодике Воскресенского Новоиерусалимского монастыря начала 1680-х гг. (ГИМ, собр. Воскресенского монастыря 66)[402]. Судя по палеографии надписи на миниатюре Степенной книги, ее источником была украинская гравюра[403]. В настоящее время такой гравюры специалисты не знают.

Таким образом, можно утверждать, что самостоятельная традиция изображения князей как героев древнерусской истории в России XVI–XVII вв. была выражена незначительно. Кроме икон святых князей, таких как Владимир Киевский, Борис и Глеб, Довмонт Псковский, Всеволод-Гавриил и некоторых других, можно назвать только изображения мемориального характера в кремлевских соборах – Благовещенском и Архангельском. Весьма эффектные родословные древа древнерусских князей и царей, получившие некоторое распространение со второй половины XVII в., имеют свои источником украинскую гравюру эпохи барокко. Российский исторический контекст в них, конечно, присутствует. Но развитая историософская идея присутствует, пожалуй, только в стенописи Новоспасского монастыря с отсылками к «Древу Иессееву» кремлевского Благовещенского собора и параллелям с библейской генеалогией Христа. Здесь вполне вероятно участие тогдашнего новоспасского архимандрита Игнатия Римского-Корсакова, выдающегося религиозного мыслителя и общественного деятеля своей эпохи.

Обращение к Средневековью при Петре I: несостоявшийся медиевализм

Петр Великий – первый российский правитель, не просто осознавший ценность и необходимость истории для государственной идеологии и пропаганды, но на практике поставивший историю на службу строительства империи. В этом смысле он был первым русским историческим конструктивистом. Е. Погосян очень точно назвала его «архитектором российской истории». Он занимался конструированием в сознании подданных преимущественно истории своего царствования, своих побед в Северной войне (через систему праздников, придворный календарь и т. д.)[404]. Фактически Петр I являлся создателем в России исторической политики, так как продуманно и целенаправленно, через концептуальные пропагандистские акции и ритуалы увековечивал свои деяния и настолько в этом преуспел, что в сознании современников петровская история затмила предыдущие годы и превосходила последующие вплоть до правления Екатерины II.

Какое место в этом конструктивизме Петра I занимало русское Средневековье? Очень незначительное. Царь «России молодой» интересовался настоящим. Прошлое было ему нужно главным образом как темный фон, на котором ярким цветком должна была расцвести Россия Петра. Отчасти, конечно, это было связано с личной биографией и событиями начала царствования, когда элементы Московской Руси (стрельцы, бояре, патриаршество и т. д.) оказались для юного государя враждебной силой, которую надо было победить и преодолеть. Поэтому допетровская Русь была объявлена царством отсталости, застоя, варварства, суеверий, загнивания, регресса и пр. Символами ненавистного прошлого, от которого по воле царя-реформатора Россия отказывалась, стали бояре, стрельцы, бороды, долгополые средневековые кафтаны и даже сама столица – древняя Москва. Петр действовал грамотно, как истинный конструктивист: бил по символам прошлого, его визуальному воплощению (одежда, элементы быта, архитектура и т. д.).

Подобные оценки были несправедливыми. Московская Русь вовсе не была «царством тьмы», а реформы Алексея Михайловича и особенно Федора Алексеевича вообще непосредственно предвосхищали петровские преобразования[405]. Но Петру было важно для легитимации в общественном сознании своей политики как можно контрастнее оттенить свою прогрессивность от «замшелой и отсталой Руси».

Данная концепция сразу же обнажала свое противоречие. Россия входила в Европу как субъект политики, как новая нация. Фундамент любой нации стоит на исторической традиции, на мифе о ее происхождении и славном прошлом. Полное отрицание прошлого и превращение его в негативный фон для высвечивания царского величия лишало бы подданных национальной гордости, а Петр прекрасно понимал ее важность. В этом смысле совсем хулить свою историю было нельзя, поэтому исторической политикой петровского царствования стало своеобразное разделение: в далеком средневековом прошлом есть славные примеры для гордости россиян (Александр Невский, Иван III, Василий III, Иван Грозный и т. д.), но вот ближайшая эпоха – Московская Русь – подкачала. Правда, тут тоже надо было быть максимально деликатным, чтобы не задеть династию Романовых и царского отца Алексея Михайловича. В итоге область для негативной оценки сужалась буквально до последних лет правления предшественников Петра.

Для того чтобы все это разграничить, расписать, правильно расставить акценты и внедрить в общество правильный взгляд на вещи, был нужен историк. Проблема Петра и его окружения, которое и вырабатывало данный идеологический канон, была в том, что они очень плохо знали русскую историю. Летописи не могли удовлетворить данного запроса, нужен был нарратив нового времени. При Петре несколько раз предпринимались попытки написать историю России по монаршему заказу – и все они не удовлетворили государя («История» Ф. П. Поликарпова-Орлова и др.)[406]. Царь никак не мог вычитать в них того, что хотел. Недаром именно при Петре предпринимаются первые шаги по поиску русских древностей[407]: государь понимал необходимость обретения научного знания о прошлом, вот только знания этого еще не было.

Отсюда – избирательность и фрагментарность медиевальных сюжетов, используемых в государственной исторической политике. Для более широкого их привлечения имперским идеологам не хватало компетентности. Списать, заимствовать было не у кого. Политические и культурные идеалы при Петре больше апеллировали к европейской рецепции Античности, нежели к своему, отечественному Средневековью. Античность можно было заимствовать у европейцев, а для познания своей истории еще не родился Карамзин.

При Петре медиевализм не смог стать принципиальной составляющей политического дискурса, формировавшегося прежде всего на основе европейской рецепции античной культуры. По словам Р. Уортмана, «принятие Петром Великим титула императора привело к отождествлению России с языческим Римом, а монарха – с образом военного вождя-триумфатора… Свои модели монархического правления Петр нашел не в самом Риме, а в представлениях о Риме, дошедших до него с Запада. Россия познакомилась с Римом через посредство Европы, а потом присвоила классические символы в качестве знаков своего собственного западничества»[408]. Иными словами, мобилизовывалась европейская Античность, а не русское Средневековье[409]. Допетровское прошлое при этом представлялось не просто «темными веками», но черной дырой, о содержимом которой было весьма смутное представление. Как заметил Д. А. Сдвижков, «если Запад определяется в этот момент по отношению к “Средневековью” как к своему “другому”, то в России время определяется по отношению к Западу… новый век России – не новый по сравнению с предыдущими “средними”, а в сравнении с не-историей, с историческим небытием»[410]. В этом смысле Петр – несостоявшийся медиевалист.

Парадокс заключается в том, что именно Петр Великий оказал колоссальное влияние на возникновение российского медиевализма. Мы согласны с Ю. В. Стенником, что петровские преобразования спровоцировали в русской общественной мысли обращение к медиевализму в последующие десятилетия[411] и обусловили его отечественную специфику, отличную от балканского, чешского, польского и т. д. медиевализма. Только это было связано не с исторической политикой Петра I, а с рефлексией на Петровские реформы в последующие годы. Иными словами, эпоха первого российского императора дала богатую пищу для размышлений и споров о путях развития страны, и эта общественная дискуссия была продолжена в русле уже известного нам вектора, намеченного идеологами старообрядчества: старина vs новизна; отечественная традиция vs заимствованные у Запада реформы. Вот тут требовалась «мобилизация прошлого» как аргумент в полемике, и Петр своей деятельностью придал новый толчок спорам о том, «что такое Россия и куда ей идти» – спорам, постепенно приобретавшим перманентный характер.

В петровской исторической политике медиевальные образы привлекались точечно, зато если уж к ним обращались, то масштабно. В предисловии к «Морскому регламенту» 1720 г. Петр делает исторический экскурс, очень характерный для него и его эпохи: «Хотя всем есть известно, что о монархии Российской и ея початии, и что далее деда князя Владимира правдивой истории не имеем, но оставя сие историкам, возвратимся к состоянию». Владимир для Петра важен Крещением Руси, но ошибка его («яму к падению учинил») была в том, что он разделил земли Руси между двенадцатью сыновьями. «Варвары, видя сию махину разсыпанную, тако начали обезпокоивать, что едва не всю под свою область привели». И только Иван III исправил «Владимирово вредное дело», прогнав бусурман и объединив страну под монаршим скипетром.

Е. Погосян справедливо подчеркнула, что в этих построениях «Петр относится к событиям XI века как к событиям актуальным. В этом рассуждении отразилось убеждение царя в том, что “истинная политика” не зависит от исторических перемен и всегда остается неизменной. Владимир представляется Петру правителем, перед которым стояли те же задачи, что и перед ним самим. Не только Владимир Святославич, но и ветхозаветные цари и патриархи… виделись Петру такими же правителями-практиками»[412]. На этом примере хорошо видна гибридизация старого и нового, которая происходила в мировоззрении Петра: с одной стороны, он воспроизводит типичный средневековый дискурс, когда все времена воспринимались как одновременные, а библейская история казалась «бывшей вчера»; с другой – здесь видны ростки стихийного медиевализма Нового времени, когда средневековые примеры привлекаются для иллюстрирования и легитимации актуального политического дискурса.

Подобные сочетания вообще характерны для Петровской эпохи. Они были порождены дефицитом знания, когда новые идеологические веяния были вынуждены опираться на устаревшие исторические взгляды (за неимением новых). В 1714 г. по личному указанию Петра для него был переведен знаменитый труд М. Орбини об истории славян, а в 1722 г. он был напечатан. Идея «Мавроурбина» о существовании в древности могучей империи славян, покрывавшей значительные части Европы, Азии и даже Африки, явно импонировала первому российскому императору. В книге говорилось, что славянский народ «…разорил Персиду: владел Азиею, и Африкою, бился с Египтяны, и с Великим Александром; покорил себе Грецию, Македонию, Иллирическую землю… береги моря Балтийского, прошел в Италию… На море покорив под себя державство Римское, завладел многие их провинции, разорил Рим, учиня данниками кесарей Римских, чего на всем свете другой народ не чинивал. Владел Франциею, Англиею, и установил державство в Ишпании»[413]. При этом славяне пришли со своей родины – Скандинавии. Подобные сказочные представления о происхождении народов характерны для XVIII в. Здесь важно отметить внимание Петра к данной версии истории славянских предков. Официальной историей она не стала, но на имперские свершения, несомненно, вдохновляла.

При Петре расцветает культ Александра Невского. Выбор был понятен: князь Александр воевал со шведами за невские берега в XIII столетии так же, как царь Петр в начале XVIII в. Именно тогда Невской битве 1240 г. начинает придаваться значение грандиозной военной победы (в современных событию летописях она представлена гораздо скромнее).

Петр активно увековечивает битву и древнерусского полководца в современных символах. После взятия Нарвы в 1704 г. ее главный храм – Домский собор – был переделан в православную церковь Александра Невского. В 1706 г. на западной оконечности острова Котлин в Финском заливе была сооружена земляная крепость «Александров шанец», названная в честь Александра Невского[414]. Она являлась форпостом для отражения нападений шведов на новые русские владения на Балтике.

В 1710 г. место на территории будущего Санкт-Петербурга, где возводили монастырь в конце «Невской першпективы», объявили тем самым местом, где Александр Невский в 1240 г. разгромил шведский отряд ярла Биргера, местом Невской битвы. Получалось красиво: «Невская першпектива» брала начало в битве XIII в. за балтийские берега и логично заканчивалась петровским Адмиралтейством; то есть победой царя в XVIII в., через 500 лет воплотившим в жизнь первые старания древнерусского князя. Сам Петербург, таким образом, своей планировкой становился медиевальным символом, соединяющим Средневековье с современностью.

В действительности Невское сражение 1240 г. произошло почти в двух десятках километрах юго-восточнее, возле устья р. Ижора. Однако для Петра было принципиально важно, чтобы легендарный победитель шведов и один из главных русских святых одержал победу в точке, где начиналась главная улица новой русской столицы. Царь велел основать тут монастырь во имя Пресвятой Троицы и св. Александра Невского. Согласно поверьям, «Александров храм» был построен на том самом месте, где перед битвой воин Пелгусий видел во сне свв. Бориса и Глеба, которые сообщили, что спешат на помощь «своему сроднику» – новгородскому князю. Тем самым победе над пришельцами с запада придавалась Божественная легитимность. При этом Петр знал, что настоящее место сражения находится в другом месте, но как настоящему историческому конструктивисту ему это было неважно. Правда, память о битве решено было почтить и там: в 1711 г. по указанию царя в устье р. Ижора была заложена каменная церковь в честь Александра Невского и в память о его славной победе. Государь участвовал в ее освящении[415].

После победы в Северной войне св. Александр Невский был объявлен покровителем Санкт-Петербурга и всей Российской империи. В 1723–1724 гг. его мощи доставлены из Владимира в невскую столицу[416]. Дата праздника в честь святого была перенесена с 23 ноября на 30 августа – именно в этот день был в 1721 г. подписан Ништадтский мир со Швецией[417]. Вовсю использовались медиевальные образы: так, в церковной службе на перенесение мощей Александра Невского Балтийское море именовалось «Варяжским».

Специальным указом были запрещены изображения Александра в монашеской одежде, с 1724 г. его полагалось изображать только в княжеской мантии. Интересно, что тема перенесения мощей Александра Невского использовалась и оппозицией Петровским реформам. Ходила легенда, что останки святого не хотели переезжать в Петербург, потому что князь Александр «не принимал» деяний Петра. Будто бы трижды их перевозили из Владимира, и трижды по прибытии в Петербург рака оказывалась пустой – мощи таинственным образом перемещались обратно. Когда Петр решил проконтролировать процесс и открыл раку для перевозки – из нее ударил столб пламени. Разгневанный император запечатал ларец с мощами и выкинул ключ в Неву, но они все равно исчезли, и никто не знает, где их найти[418].

А вот другой медиевальный персонаж – Иван Грозный – в петровской культуре не прижился, хотя попытки были. А. М. Панченко и Б. А. Успенский считают, что свою главную параллель с Иваном IV Петр видел в стремлении к морю, в котором проявлялась и «западная ориентация» первого русского царя[419]. Для подтверждения этой идеи приводится запись в дневнике камер-юнкера Ф. В. Берхгольца о том, что 27 января 1722 г., после Ништадтского мира и вскоре после принятия императорского титула, в празднование дня рождения цесаревны Анны Петровны была сооружена триумфальная арка. Над ней красовалась прославляющая Петра надпись: «Petro Magno, Patri Patriae, Totius Russiae Imperatori» («Петр Великий, Отец Отечества, Император всей России»). С правой стороны было сделано в натуральную величину изображение Ивана Грозного в царской короне с надписью: «Incipit» («Начал»), а слева – Петра в императорской короне с надписью «Perficit» («Усовершенствовал»)[420]. Но это, собственно, одно из немногих свидетельств обращения к образу Ивана IV на официальном уровне. Распространения эта параллель не получила, видимо, потому что Александр Невский свою битву выиграл, а Иван Грозный Ливонскую войну проиграл. Впрочем, именно в данном конкретном случае не вполне ясно, о чем идет речь: о войне за Прибалтику или о преемственности царского титула (Иван Грозный – первый русский царь, Петр Великий – первый российский император)[421].

Е. Погосян считает, что Петр особенно интересовался происхождением императорской власти в России и, давая задание Ф. Поликарпову написать «русскую историю», велел начать ее с Василия III из-за того, что Василий III в некоторых документах фигурирует с титулом «кесарь» (император). Тем самым получалась бы история «от императора Василия до императора Петра»[422]. Но Поликарпов не справился с заданием, его сочинение оказалось «не угодно» государю и опубликовано не было. Изобразить русское Средневековье как предтечу современности у него не получилось, зато получились яркие античные образы – Северную войну Поликарпов сравнил с Троянской.

В поисках своего Средневековья: стихийный медиевализм постпетровской эпохи

Культурный поворот, который совершила Россия в результате Петровских реформ, вызвал к жизни новые способы осмысления русской истории и определения места этой истории в формировании облика новой страны, которую спустя столетие А. С. Пушкин назовет «Россией молодой». Дихотомия «Молодая Россия» – «Старая Русь» быстро стала устойчивым дискурсом эпохи, с помощью которого задавалась оптика восприятия прошлого, настоящего и будущего. Главным здесь был поиск в прошлом корней и причин происходящего сегодня, здесь и сейчас. Если бы люди того времени изъяснялись языком ученых XX в., они бы говорили о предпосылках текущих событий.

Для русских интеллектуалов до XVI в. прошлое и настоящее отличалось континуитетом и внутренним единством, а отклонения от «старины» нарушали положенный порядок вещей. В XVI–XVII вв. представления о континуитете сохраняются, но образ истории меняется. Новое проявилось в образе «лествицы» – это все еще единая, неразрывная история, но имеющая ступени, и эти ступени могут быть разными. На такое понимание большое влияние оказывали текущие события: династия Рюриковичей сменилась династией Романовых, раскол поставил вопрос о «древнем благочестии» и порядке, пришедшем ему на смену.

Но Петр, говоря словами П. Я. Чаадаева, в глазах современников и потомков «отрекся от старой России, вырыл пропасть между нашим прошлым и нашим настоящим»[423]. Теперь прошлое можно было расценивать как причину наших сегодняшних проблем (отсталости, которую приходится преодолевать). Но была возможность и другой оптики, при которой в прошлом виделась «палитра возможностей», нереализованные ростки того, что приходится доделывать потомкам, забытые образцы успехов и добродетели. И тот и другой подход создавали стихийную предмедиевалистскую ситуацию: образ прошлого можно было выявить, переформатировать и интерпретировать в угоду актуальным целям и интересам современности. Собственно, этот процесс мы и наблюдаем в примерах проявления стихийного медиевалима в постпетровскую эпоху.

Разница в восприятии старой и новой России проявилась в лексике. Е. Погосян проанализировала употребление терминов «Русь» и «Россия» и показала, что «широкое вовлечение наименования “Россия” в обиход официальной культуры приходится на конец XVII – начало XVIII в.»[424]. Справедливо при этом отмечается, что это «факт идеологии»: слово «Русь» применялось к прошлому, а «Россия» – к недавнему прошлому и настоящему. Начала оформляться общепринятая терминология, применяемая к разным историческим периодам (и тем самым подчеркивалось их различие). Именно на вторую четверть XVIII в. приходится начало споров о происхождении Руси – споров, которые моментально выплеснулись за рамки чисто научных и приобрели политическое звучание.

В 1749 г. Петербургская Академия наук начала обсуждение знаменитой диссертации официального российского историографа Г. Ф. Миллера «О происхождении и имени народа Российского». 16 сентября 1749 г. «химии адъюнкт» Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) подал императрице Елизавете Петровне рапорт о неправильном содержании сочинения Миллера, в котором говорилось о происхождении государственности и самого имени «Россия» от варягов-скандинавов. Стоит заметить, что обращение Ломоносова в конечном счете имело успех – проведя почти два десятка заседаний, академики постановили уничтожить тираж диссертации Миллера и запретить ее публикацию. Она так и не была издана на русском языке[425]. Этим было положено начало известных споров «норманнистов» и «антинорманнистов», причем, как мы видим, в ход сразу был пущен административный ресурс, вненаучные приемы ведения полемики, запрет на публикацию и т. д. Все это говорило о том, что трактовка Миллером древнерусской истории в 1749 г. была воспринята не как чисто научная проблема, а как злободневный политический выпад, попытка унизить Россию через искаженное изображение начал ее исторического пути. Перед нами медиевализм в чистом виде.

Запреты в мире идей не могут противодействовать их развитию, идеям можно противопоставить только другие идеи. Проблема была в том, что концептуально труду Миллера противопоставить было нечего: Россия к середине XVIII в. не располагала современной теорией своего происхождения. Легенда «Повести временных лет» о призвании варягов, Августианская легенда, «Сказание о Словене и Русе» или не удовлетворяли идеологическим и интеллектуальным запросам XVIII в., или порождали конфликтные интерпретации (вроде диссертации Миллера). Попытку создания теории происхождения российской государственности предпринял Василий Никитич Татищев (1686–1750). К 1739 г. он написал первый вариант своей «Истории Российской», к 1746 г. создал вторую, расширенную, редакцию, над которой продолжал работать до самой смерти. Труд Татищева был частично опубликован только в 1767–1784 гг., а его последняя часть была напечатана только в 1848 г. Тем не менее он важен как пример первого масштабного концептуального осмысления русского Средневековья в соотнесении с требованиями современной историку эпохи.

Первой линией, которую Татищев проводил с древности до современности – это изображение территории, вошедшей в Россию, бывшую изначально конгломератом великого множества разнообразных народов, которые ассимилировались друг с другом и в конце концов объединялись под единой властью Рюриковичей в их государстве. Это имперская ситуация. На такой территории с таким населением может возникнуть или множество мелких стран, воюющих друг с другом, или империя. Исторический путь России к империи Петра I органически вытекал из ее прошлого. Таким образом имперская идея обосновывалась в России впервые: не через династию и Божью волю, а через конструирование имперски разнообразного исторического пространства. Само название «Россия», по Татищеву, связано со словом «рассеяние», то есть является собирательным. Историк считал, что его придумал в XVI в. митрополит Макарий: «Начало же оного хотя весьма от древняго времени производят, но оно не прежде, как в конце царства Иоанна… Макарием митрополитом возставлено… Произвождение же его не потребно толковать, ибо всякому видно, что от раз-сеяния или пространства народа»[426].

Вторая линия, которую Татищев обозначает в своих построениях, – происхождение народа. Народ росов – изначально неславянский. Варяги Рюрика, по Татищеву, – это финское племя. Славяне, росы, сарматы (генетически, по Татищеву, это финны) и татары объединяются в государство под названием «Русь», а его население получает общее имя русских (позже россиян). Его ошибочно связывали с библейским народом рос, а россиян столь же ошибочно выводили от сармат-роксоланов. Татищев здесь предлагает свою гипотезу возникновения русской/российской нации (без этого термина, естественно). При этом он объединяет в ней совершенно разные народы, но, что характерно, отрицая другие, актуальные этногенетические легенды того времени. Например, польский сарматский миф в построениях Татищева просто изничтожается, а поляки объявляются клеветниками России, чуть ли не укравшими ее историю. Русская нация оказывалась древнее польской и обладающей более весомым историческим багажом. Для продвижения империи на запад, на земли Речи Посполитой, эта аргументация была весьма востребованной. И показательно, что Татищев ее выдвигает, опираясь на средневековый материал и фактически присваивая сарматский миф.

Третья линия, ярко представленная в «Истории Российской» Татищева, – это конструирование прошлого в соответствии с актуальными политическими запросами. Как известно, его труд насыщен уникальными сведениями по древнерусской истории, которые больше не встречаются нигде. Считается, что в распоряжении Татищева были источники, не дошедшие до нас и отраженные только в его сочинении. Относительно их верификации в науке идут давние споры между сторонниками оригинальности и подлинности татищевских известий и скептиками, которые считают их вымыслом ученого. Не углубляясь в этот спор, который не имеет отношения к теме нашей книги, подчеркнем, что несомненен факт редактирования и «усовершенствования» Татищевым летописных известий для своей «Истории Российской» (что, как показал А. П. Толочко, видно из сравнения текстов источников с первой и второй редакциями текста)[427]. Подлинность и уникальность этих сведений – вопрос отдельный.

Перед нами ситуация сознательного медиевализма, блестяще проанализированная А. П. Толочко (хотя термин «медиевализм» он не употребляет и через этот дискурс ситуацию не рассматривает). Автор отмечает, что «случай Татищева представляет собой уникальный… пример, когда историк вполне европейского типа мышления сознательно избирает формой своего труда средневековую летопись»[428]. Через конструирование повествования в подражание летописи (где-то используя средневековые тексты, а где-то делая в них свои вставки, стилизованные под летопись) Татищев через свое сочинение декларировал идеи, которые Толочко назвал его idées fixes: общественного договора, просвещения и т. д. В духе времени, то есть в духе XVIII в., Татищев трактует отношения церкви и государства, вопрос о законах и законности в общественном развитии, проблемы экономического развития России. Все эти идеи и трактовки под пером историка получают свои подтверждения, поучительные примеры на средневековом материале. Толочко предполагает, что в некоторых случаях автор конструировал ситуации, понятные и злободневные для читателя XVIII в., но совершенно невероятные для Древней Руси (примером может служить так называемый «конституционный проект» князя Романа Мстиславича 1203 г.)[429].

Парадоксален, но примечателен вывод, к которому приходит Толочко: именно благодаря своим «конструкциям» (употребим это слово, потому что термин «фальсификация» носит оценочный характер и не подходит для точной характеристики творчества Татищева) «Татищев оказывается в гораздо большей степени участником современного научного дискурса, чем знаменитые и более ученые историописатели следующего века… Татищев оказывается современным историком не благодаря случайности, не потому, что простодушно сохранил фрагменты древнего летописания, но потому, что он был историком достаточно хорошим, чтобы на заре критической историографии… предвосхитить… многие будущие дискуссии»[430]. Эта живучесть в актуальной историографии свидетельствует о том, что Татищев стал первым русским успешным медиевалистом.

Рассматривая формирование русского национального дискурса с привлечением медиевальных сюжетов, необходимо обратить внимание еще на одного мыслителя XVIII в. – М. В. Ломоносова. Выше уже говорилось о роли, которую он сыграл в превращении вопроса об этнической принадлежности Рюрика и его варягов в политизированную «норманнскую проблему». После «рапорта» императрице Елизавете Ломоносов стал писать труд по российской истории, который был опубликован уже после его смерти, в 1766 г.[431] Его целью было опровергнуть концепцию Миллера. По справедливому замечанию А. В. Доронина, главное, что возмущало Ломоносова у Миллера – фактическое умаление роли России среди европейских держав через отрицание древнего происхождения ее народа и утверждение о «заимствовании» государственности у «немцев». Этим идеям Ломоносов противопоставил тезис, что Русь происходит от времен библейских и возникла на основе единой этнической славянской общности. Тем самым утверждалась «преемственность Руси как единого древа до Петра Великого; сами славяне, а не кто иной, были у Ломоносова и творцами государственности российской»[432].

А. В. Доронин считает, что «дитя своего века и Отечества, Ломоносов попытался встроить Русь, продолжением которой в его представлении было Великое Московское княжество, наконец, Российскую империю в семью (первых и наиболее авторитетных) европейских наций… Ломоносов стал пионером в поисках российской (с корректировкой на эпоху, на ценности Просвещения) нации <…> спор между Миллером и Ломоносовым о варяжском наследии русской истории, по сути, маркировал… рождение самого мифа модерной российской нации»[433]. Перед нами новый яркий пример русского стихийного медиевализма, когда обоснование актуальных политических и национальных идей происходит через концептуализацию средневековой истории. Эта история конструируется, воображается и мистифицируется. Ломоносов выстраивает единую линию преемственности исторической памяти от сарматов, которых он отождествляет с древними славянами, к россиянам, и именно благодаря этому российская нация в соответствии с европейскими схемами нациестроительства превращается в «воображаемое сообщество» по аналогии с теми, что были воображены западными книжниками Germania, Anglia и т. д. Говоря о Ломоносове, Доронин считает, что здесь, «укореняя славян в мифологизируемой им древности (Руси до-Киевской) и национализируя их “века средние” (получившие в историографии название Древняя Русь), он, подобно ренессансным авторам конца XV – начала XVI в., релятивирует трехчастную схему Петрарки». Он фактически создает русскую Античность, не уступающую возрастом Трое или Риму (сарматский период), а древнерусский период делает русским Средневековьем, между подлинной древностью (до Рюрика) и Россией новой – Россией Петра Великого[434]. При этом Ломоносов отрицает «иноземное» происхождение Рюрика и варягов, считая их славянами, происходящими от сармат-роксоланов.

Как это часто бывает, и творчеству Татищева, и полемике Миллера и Ломоносова потомки придали несколько иной смысл, нежели сами авторы. Татищева обычно рассматривали как одного из первых российских историков Нового времени, в распоряжении которого были уникальные манускрипты, позже утраченные. Его политические взгляды трактовались исходя из его биографии, отношения к «заговору верховников» и т. д. В Ломоносове видели прежде всего патриота, который выступил против немецкого засилья в науке и противопоставил антирусской лженаучной норманнской теории новую историческую концепцию, которая утверждала древность и величие славянского народа, а также независимый характер возникновения Древнерусского государства. Несомненно, такие мотивы в творчестве Татищева и Ломоносова присутствовали, но рассмотрение их сочинений через призму медиевализма позволяет уточнить важные аспекты их взглядов и роль этих взглядов в становлении русского медиевализма как составной части развивающейся национальной идеологии. Во многом благодаря идеям Татищева и Ломоносова русское Средневековье историографически оформилось в отдельный период и приобрело идеологический статус, востребованный в следующую эпоху – эпоху романтического национализма.

Старообрядчество XVIII века и медиевализм

В продолжение второй половины XVII в. и особенно XVIII в. восприятие и адаптация западноевропейской культуры стали определяющими в общественной жизни России. Старообрядчество при этом незаметно меняло свой общественный статус. Если во второй половине XVII в. его сторонниками выступали представители столичного духовенства, светской и церковной элиты, то в XVIII столетии социальный статус старообрядцев заметно понизился. В период Петровских реформ определяющей стала ориентация на систему ценностей Западной Европы. Канонические споры со старообрядцами на глазах теряли свою актуальность. Старообрядцы были обложены дополнительным налогом (подушной податью в двойном размере), что фактически узаконило их существование[435]. Казалось бы, это религиозное движение было обречено на вымирание, однако этого не случилось. И причиной тому, по-видимому, был новый протест, зародившийся в народной среде и направленный против формирования «благородного сословия», воспринявшего западноевропейский образ жизни, а также против имперской регламентации жизни подданных российского императора[436].

История русской культуры XVIII в. являет собой наглядный пример постепенной вестернизации. Особенно этот тезис применим к культуре русской провинции. В начале столетия обиход русских монастырей был еще вполне средневековым: в их стенах продолжалась традиция иконописания и книгописания, составлялись агиографические и церковноучительные тексты вполне в традиции XVII в. Уже во второй половине XVIII в. ситуация изменилась, чему в немалой степени способствовали церковные иерархи украинского происхождения. Становясь во главе монастырских обителей и епархий, они «насаждали просвещение»[437]. Ярким примером такого рода деятельности может служить пребывание на древней Ростовской епархии выдающегося церковного деятеля Димитрия Туптало. Так, с его приездом в Ростов в архиерейском доме начались театрализованные представления[438]. Подчеркнем, что если для украинских ученых монахов такого рода просвещение считалось безусловным благом, то для местных жителей, по крайней мере для какой-то части из них, привносимые извне элементы барочной культуры вызывали протест и отторжение.

Следует иметь в виду еще и проходивший в течение XVIII в. процесс понижения социального статуса памятников средневековой литературы. Сборники житий, слов и поучений в XVI–XVII вв. имели хождение в самых разных социальных слоях Российского государства, от дворянства до горожан, о чем можно судить по владельческим и читательским записям на сохранившихся рукописях. В XVIII столетии эти сочинения прочно входят в круг чтения средних и низших социальных слоев – провинциального духовенства, купечества, горожан (так называемого посадского населения, позднее – мещанства) и крестьян. Высшие социальные слои, дворяне, интересовались уже литературой другого рода. Таким образом, носителями, а следовательно, и трансляторами средневековой культуры оказывались социальные низы, точнее – податные сословия соответствующих институций. Так хранителей средневековой культуры с каждым десятилетием оказывалось все меньше.

В этой ситуации тяготение к традиционному, исконно своему, местному, привычному с детства и освященному традицией приводило любителей древности к старообрядцам. С другой стороны, и старообрядчество XVIII в. становилось более традиционным (имеются в виду прежде всего старообрядцы Белокриницкого согласия). Старообрядцы выступали как знатоки и хранители древнерусской традиции, собиратели древних памятников письменности и иконописи. Именно от старообрядческой среды исходила полемика о правилах написания святых икон, критика «картин» XVIII в., апологетика «старого» иконописного стиля (под ним понимались образцы XVI–XVII вв., вплоть до Симона Ушакова)[439]. Для изучаемой нами темы важно, что здесь опять-таки происходило противопоставление старого и нового, и старое апеллировало к Средневековью в данном случае как к художественному и сакральному идеалу.

Таким образом, в течение XVIII в. древнерусская культура как бы уходила в подполье, становясь достоянием той части населения, которая испытывала наибольшее притеснение и угнетение. Следует иметь в виду, что старообрядческое начетничество по своему происхождению было чрезвычайно близко к парадигме знания, свойственной для русского Средневековья. Чтение и усвоение прочитанного, причем в объемах как можно больших, формировало феномен знатока-начетчика, не склонного к анализу, но хорошо ориентирующегося в обширном и слабо организованном мире кириллической книжности. Начетчики выступали как систематизаторы этой традиции, без которых обращение к ней было бы затруднительным.

Наиболее радикальные слои беспоповского старообрядчества формировали своеобразную идеологию протеста против регулярного государства, и важным элементом этой идеологии становилась русская средневековая культура[440]. Так, в кругах старообрядцев-«бегунов» во второй половине XVIII в. сложилась легенда о граде Китеже – пропавшем древнерусском городе-монастыре, доступном только благочестивым людям. Исторической основой для этой легенды и для ее литературного оформления, «Сказания о граде Китеже», стало житие владимирского князя Георгия Всеволодовича, погибшего в 1238 г. при нашествии Батыя на Русь. В «Сказании о граде Китеже» также действует князь Георгий Всеволодович, защищающий Русь от полчищ Батыя, однако он не погибает, а исчезает вместе со своим городом Китежем на дне озера Светлояр. Жизнь горожан на дне озера продолжается, обретая идеальные черты, и благочестивые люди якобы могут проникнуть в укрытый от реального грешного мира мистический город, воплощающий идеал Святой Руси[441].

Появившись в среде старообрядцев-«бегунов», легенда о граде Китеже во второй половине XIX – начале XX в. была воспринята светской культурой, о чем ярко свидетельствует успех оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Н. А. Римского-Корсакова. Писателей, композиторов, философов и читающую публику легенда привлекала именно запечатленным в ней образом скрытого идеала, каковым представлено Средневековье. Обаяние этого образа было столь велико, что видные представители литературоведческой науки XX в., например В. Л. Комарович, были убеждены в том, что в «Сказании о граде Китеже» отражены отголоски легенд домонгольского времени[442]. В последней по времени академической антологии древнерусской литературы это произведение отнесено к памятникам XIII в.[443] На дне озера Светлояр специальная экспедиция, организованная на государственные средства, искала остатки потонувшего города. В настоящее время на берегах озера проводятся неоязыческие радения, а само озеро остается местом православного паломничества. Нередки случаи «оползания» озера (когда паломники в буквальном смысле ползли вдоль берегов) – восстановленный обычай, практиковавшийся старообрядцами вплоть до XX в. Иными словами, и в наше время люди по-прежнему отказываются признать искусственным образ, созданный в «Сказании граде Китеже». Они пытаются доказать себе, что этот образ отражает реальность, что, впрочем, свойственно многим утопическим легендам, точнее, их воздействию на умы людей.

Утопизм был свойственен далеко не для всех старообрядческих толков, но восприятие древнерусского наследия как некоего эталона является важной отличительной особенностью старообрядчества. На этой почве в старообрядческой среде происходило конструирование своего представления о Древней Руси как о некоем идеальном пространстве. Эти идеи получат развитие в XIX в. Подобное конструирование было, если можно так выразиться, «неофициальной сферой» развития медиевализма. В рамках государства она не могла получить развития. Требовалось, чтобы медиевальными идеями заинтересовались монархи.

Интерес к Средневековью в русском обществе второй половины XVIII века

Монархи интересовались русским Средневековьем эпизодически. Если Петр был озабочен следом России в истории и активно проводил определенную историческую политику, то его последователи «жили настоящим» и на память о прошлом времени не тратили. Некоторое оживление внимания к русской традиции происходит только при Елизавете Петровне (1741–1761/1762 гг.). Выражалось это в интересе императрицы к соблюдению церковного канона и приверженности к «правильному» убранству православных церквей. По словам К. В. Постернака, «никто больше в XVIII столетии (за исключением, возможно, старообрядцев) не уделял такого внимания исконным русским традициям и не пытался восстанавливать их с такой же методичностью и последовательностью»[444]. Это было обозначено уже на коронации: в Москве в Китай-городе были поставлены триумфальные ворота с изображениями святых княгини Ольги и Владимира Крестителя, «от чресл его древо произрастшее, на которых ветьвиях изображен род царский, даже до Государыни Императрицы Елисавет Петровны»[445]. В 1743 г. в Киеве по ее приказу была установлена Георгиевская церковь на месте аналогичного древнерусского храма, основанного Ярославом Мудрым. В 1744 г. на месте «проповеди апостола Андрея» в том же Киеве была возведена Андреевская церковь. В 1745 г. императрица приказала строить в России пятиглавые храмы по образцу средневекового кремлевского Успенского собора вместо получивших распространение одноглавых[446].

Интересным сюжетом был инспирированный императрицей в 1743 г. поиск в Вышгороде мощей первых русских святых – Бориса и Глеба[447]. Мощи не нашли, но вообще после Петра Могилы это был первый подобный запрос на обретение древнерусских древностей со стороны власть предержащих[448]. С 1743 г. в Петербурге по указу Елизаветы стали ежегодно проводить процессии в память Александра Невского[449]. В 1746–1753 гг. для его мощей в лавре была сделана новая рака. Конечно, все эти обращения были эпизодическими и точечными. О Древней Руси при Елизавете Петровне знали очень мало, и это, несомненно, тормозило рост медиевалистских настроений.

При Елизавете получили распространение новые родословные таблицы правителей России. Генеалогия великих князей, царей и императоров оказалась заключена в две таблицы. Одна отражала генеалогию Рюриковичей, а другая – Романовых, причем последняя начиналась с «великого князя Романа»[450]. Так был назван Роман Юрьевич Захарьин, отец царицы Анастасии Романовны и дед патриарха Филарета. Своим происхождением эти таблицы связаны с сочинением известного историка-любителя того времени П. Н. Крекшина[451] «Родословие великих князей, царей и императоров». Одной из задач Крекшина было доказать «царственное» происхождение рода Романовых, родоначальником которых Крекшин считал потомка ярославских князей Романа Васильевича (сына Василия Давидовича, правнука Федора Черного). Несмотря на категорическое неприятие концепции Крекшина представителями российской академической науки[452], его сочинение, тем не менее, распространялось в списках и пользовалось некоторой популярностью, что свидетельствует о востребованности идеи династической монархии в демократических слоях российского общества XVIII в.

Если отечественное искусство начала XVIII столетия «открещивалось» от национальных средневековых традиций в связи с общей европеизацией, проводимой Петром I, то уже в середине того же века происходит возрождение интереса к национальному наследию. Причем этот интерес не противоречил и Петровским реформам, так как возрождение национальных традиций идет в рамках новой системы европейского искусства[453].

Наиболее ярко эта тенденция проявляется в храмовом строительстве времен правления Елизаветы Петровны. Одна из знаковых черт барочной архитектуры той поры – строительство пятиглавых церквей, восходящее к средневековым храмам Древней Руси. Это касалось не только храмов, являющихся центральными объектами ансамблей, таких как Никольский собор (архитектор С. И. Чевакинский) Санкт-Петербурга, Воскресенский собор Смольного монастыря (архитектор Ф. Б. Растрелли) и др., но и домовых церквей, включенных в архитектуру Екатерининского дворца Царского Села, Большого дворца Петергофа (архитектор Ф. Б. Растрелли) и пр.

В этом начинании ярко просматривается тенденция на восстановление связи времен, выражение государственного пафоса, основанного на том, что Россия к середине XVIII в. прочно вошла в состав европейских государств и может не только подражать, но и отстаивать самостоятельность как в политическом устройстве, так и в художественной культуре.

Строительство пятиглавых церквей не всегда является выражением официальной политики. Это может быть и проявлением личностного начала. Так существует предание, что Растрелли в дворцовой церкви Петергофского ансамбля повторил расположение боковых глав и форму барабанов московской церкви Успения на Покровке[454], где якобы Елизавета Петровна тайно венчалась с Алексеем Разумовским. Вероятно, напоминание об этом событии в формах новой архитектуры нравилось императрице[455].

Обращение к средневековым традициям проявляется в XVIII в. и в обращение к готике. Этот стиль не имел развития в средневековой России, но обращение к нему в среде архитекторов середины и второй половины XVIII в. символизировало собой то, что «зачисление древнерусской архитектуры в разряд готической и самое употребление термина рассматривалось как доказательство европеизма России, приобщение ее к европейской культуре»[456].

Русская готика, как и православное барокко, имела идеологический подтекст. В зданиях, построенных в «готическом вкусе», отражали победу россиян в русско-турецких войнах, так как она ассоциировалась с войной христиан за Гроб Господень; вольность дворянства, способствующую активизации усадебного строительства; развитие масонства в России XVIII в.; приобщение к рыцарской средневековой культуре; и т. п.

В связи с этим русская готика распространяется не только на храмовую архитектуру, но и на гражданскую. И все же одними из знаковых сооружений русской готики были храмовые. Среди них привлекает внимание церковь Рождества Иоанна Предтечи (Чесменская) (архитектор Ю. М. Фельтен) в Санкт-Петербурге. Церковь была освящена в десятую годовщину победы русского флота над турецким в сражении при Чесме. Вертикальные линии, присущие отделке этого храма, делают небольшое сооружение визуально намного выше его реальных размеров. Эту устремленность ввысь подчеркивают и пинакли церкви, заимствованные архитектором из арсенала средневековых западноевропейских зодчих. При этом мы «не можем не почувствовать общего мажорного настроения ее архитектуры, что не очень близко европейской готике, но зато созвучно не только символическому значению храма-памятника, но и некоторым традициям того народа, военную победу которого церковь прославляет»[457]. Из гражданских сооружений, посвященных победе россиян в русско-турецкой войне, стоит назвать Чесменский дворец (архитектор Ю. М. Фельтен) в Санкт-Петербурге и Петровский путевой дворец (архитектор М. Ф. Казаков) в Москве.

Если названные выше сооружения возводились во времена Екатерины II и выражали возвышенный гражданский пафос и героику, то Приоратский дворец (архитектор Н. А. Львов), возведенный в Гатчине, стал отражением личной увлеченности Павла I идеями рыцарства и масонства. Отчасти эти идеи нашли выражение и в архитектуре Михайловского замка (архитекторы В. И. Баженов, В. Бренна) в Санкт-Петербурге. Из загородных ансамблей, возведенных в стиле русской готики, главенствующую позицию занимает подмосковный ансамбль в Царицыне (архитекторы В. И. Баженов, М. Ф. Казаков)[458]. Он послужил прообразом для некоторых дворянских усадеб XVIII в.

Постройки, выполненные в стиле русской готики, характерны как для времени правления Екатерины II, так и для периода властвования ее сына Павла I. Общность приемов, использованных архитекторами при постройке сооружений в стиле русской готики, роднит в художественном отношении два столь противоречивых правления. Одними из знаковых черт русской готики, впрочем, как и истинной, являлись стрельчатые завершения окон и дверных проемов, машикули, пинакли и т. п. Однако архитекторы XVIII в. не стремились использовать конструктивные особенности средневековой готики, а делали акцент на тех декоративных деталях, которые передавали ее образный средневековый характер.

Если в архитектуре XVIII в. интерес к древнерусскому наследию происходит еще в период барокко, то в живописи это явление наблюдается в период расцвета классицизма. Уже на переломном этапе между этими двумя стилями М. В. Ломоносов по поручению И. И. Бецкого составляет список сюжетов для живописных произведений монументального характера. Этот список, озаглавленный как «Идеи для живописных картин из русской истории» (1764 г.), содержал 25 сюжетов, относящихся к X–XVII вв.

К ломоносовской концепции восходит сюжет картины А. П. Лосенко «Владимир и Рогнеда» (1770 г.), ставшей первой исторической картиной на отечественную тему. На этот раз сюжет картины был основан на событии, описанном Ломоносовым в его «Древней Российской истории»: «Утвердясь на новгородском владении и уже в готовности итти войною на Ярополка, посылает Владимир к полотскому князю Рогвольду, чтоб ему отдал дочь свою Рогнеду в супружество. Сей союз праведно казался Владимиру быть полезен в обстоятельствах важного предприятия. Испытав склонность дочери своей, Рогвольд услышал, что лучше желает быть за Ярополком, а о Владимире сказала, что не хочет разуть от рабы рожденного… Гордым сим ответом раздраженный Владимир подвигнул всю свою силу на Полотскую землю и скоро взял столичный город силою. Рогвольд с двумя сынами лишен жизни; высокомысленная Рогнеда неволею с Владимиром сочеталась и пошла к Киеву»[459].

Картина была написана по программе Академии художеств на получение художником звания академика. Ее композиция решена в традициях регламентированного классицизма. Рогнеда, как дочь князя, не могла откровенно выражать своих чувств. Но их имеют право не скрывать женщины из ее свиты: одна из них, пожилая, откровенно рыдает; другая, молодая, вынужденно коленопреклоненная, не смягчает своего взгляда, наполненного гневом. Чувства Рогнеды по эмоциональной шкале где-то посередине между чувств-антагонистов ее служанок – это и не откровенные рыдания и не откровенная ненависть. По социальному рангу, предписанному скорее XVIII в., чем Средневековью, ей полагалось томно закатить глаза и сдерживать чувства, обуревавшие ее после потери отца и братьев и достойно встретить обидчика. Художник композиционно располагает Рогнеду между ее служанками, чтобы еще раз подчеркнуть героическую сдержанность молодой княжны.

Владимир, каким он изображен на картине Лосенко, напоминает скорее галантного средневекового рыцаря, а не жестокого воина и государственного мужа, нуждающегося в дипломатическом браке для укрепления своих позиций в борьбе за власть.

Есть некоторые детали в этой картине, которые всегда воспринимались историками искусства как заведомо «неправильные» с исторической точки зрения. Одна из таких «неправильностей» – античная ваза у ног Рогнеды. Стоит, однако, напомнить, что средневековые правители Древней Руси стремились вести свою родословную от героев античной истории, так что появление на картине этой античной вазы можно рассматривать и как «иллюстрацию» к идее преемственности власти.

Одеяния главных героев тоже всегда вызывали споры. Действительно, если второстепенные герои имели костюмы, приближенные к русским историческим хотя бы в основных деталях – остроконечный шлем у воина, стоящего позади Владимира, головная повязка у коленопреклоненной девушки и т. п., то одеяния Владимира и Рогнеды скорее срисованы с полотен западноевропейских средневековых мастеров. Это и подбитый горностаем наряд Владимира, и корона с зубцами, венчающая голову новгородского князя, да и одеяние Рогнеды напоминает средневековое сюрко. Лосенко, как можно судить по нарядам второстепенных героев, имел представление о русском историческом костюме и, возможно, сознательно облачил главных героев в западноевропейские наряды, для того чтобы подчеркнуть близость русской средневековой элиты к европейской.

Разумеется, и помимо картины Лосенко можно привести множество примеров[460] медиевиальной живописи этого периода[461]. Средневековые сюжеты русской истории были широко представлены в сериях памятных медалей, которые получили распространение во второй половине XVIII в. В 1768 г. опираясь на «Краткий Российский летописец», составленный М. В. Ломоносовым и А. И. Болтиным, И.-Г. Вехтер и И. Гасс создали серию портретных медалей, начиная с древнерусских князей. В 1774–1775 гг. Ф. И. Шубин на их основе создал 58 портретов-медальонов российских монархов от Рюрика до Елизаветы Петровны. Примечателен «медальный» проект Екатерины II, для которого планировалось сделать 235 медалей (сделали 94). Он был очень подробен и сосредоточен на Средневековье – периоде от смерти Гостомысла в 860 г. до смерти Мстислава Великого в 1132 г. Медиевальная ориентация здесь, видимо, не несет идеологического содержания: просто решили начать с истоков русской истории, а дальше по хронологии пройти не сумели.

Для темы нашей книги наибольший интерес представляют проекты медалей Екатерины II, снабженные девизами, поскольку они показывают, в каком символическом ключе были востребованы события русской средневековой истории в конце XVIII в.: «Великодушен до конца» (передача Рюриком опекунства над Игорем Олегу), «Созидает повсюду» (основание Олегом городов), «Дань, выгоды, торговля» (на мир с Византией), «Предприятие успехом увенчано» (на наречение Олега «вещим», «премудрым»[462] и т. д.)[463].

Здесь примечательно, как связываются древнерусские исторические образы с иллюстрированием моральных ценностей эпохи Просвещения, декларируемых российской властью. Этот процесс отчетливо проявляется в литературе XVIII в.

Для национальных проектов конца XVIII – начала XIX в. огромную роль играл язык. Как показал Б. Андерсон, в процессе развития наций происходит «филологическая революция», язык и национальная литература становятся не просто средством коммуникации, а национальной скрепой[464]. Русская литература обращается в XVIII в. к русскому Средневековью, первоначально в жанре драмы. Отечественные драматурги ориентировались на сюжетные линии западных образцов. Исторические события служили красивым фоном, завораживающей декорацией, внутри которой происходило театральное действие в соответствии с жанром высокой трагедии в духе классицизма. Обращение к российскому прошлому сближало содержание произведений с российским зрителем (читателем). В этом выражалась мысль, что и нашим героям, нашей истории присущи те же принципы, эмоции и переживания, что и героям классических драматических произведений. Обращение к русскому медиевализму тем самым оказывалось здесь инструментом для культурного сближения России и Европы. Это была не попытка обращения к урокам прошлого, не реанимация русской истории перед аудиторией. Персонажи использовались сугубо утилитарно, вписывались в нужный литературный контекст. Конечно, использование в драмах древнерусских имен способствовало их глорификации и настраивало читателя на будущее обращение к русской истории как к источнику сюжетов (а произойдет это уже в историческом романе первой половины XIX в.). Но надо четко осознавать, что, называя своих персонажей именами Рюрика или Олега, русские драматурги XVIII в. писали прежде всего о своем столетии, а не пытались воссоздать исторические образы знаменитых предков.

Первым писателем, обратившимся к теме истоков Русского государства (Руси) в литературе, был А. П. Сумароков[465] в своей первой трагедии «Хорев» (1750 г.). Главными действующими лицами выступают «князь Российский» Кий, его брат и наследник Хорев, а также Оснельда, дочь бывшего киевского князя Завлоха. В свое время Кий захватил киевский престол, изгнав Завлоха, а Оснельда стала пленницей Кия. В результате этого Завлох пошел на Киев с требованием освободить дочь. Оснельда и Хорев любят друг друга, но Кий, поверив клевете боярина Сталверха, приказывает отравить княжну. Завлох попадает в плен к Кию, но Кий, видя страдания Хорева, терзается угрызениями совести, осознавая свою вину. Он обращается к брату с призывом наказать его, но Хорев, попросив освободить Завлоха, убивает себя мечом.

Основная идея трагедии сводится к предостережению монарха против слепого повиновения советам приближенных к трону людям. Древнерусский контекст использован Сумароковым не для передачи реальных исторических событий. Поэт обрамил им идеи жанра классицистической трагедии XVIII в. В 1768 г., при Екатерине II, трагедия была переработана в духе, созвучном идеям просвещенной императрицы. Речи Кия становятся более программными, теперь он являет собой идеал доброго и мудрого правителя:

О время тяжкое порфиры и короны!

Законодавцу всех трудняй его законы.

Во всей подсолнечной гремит монарша страсть,

И превращается в тиранство строга власть,

А милость винному, преступнику прощенье

Нередко и царю и всем в отягощенье.

Но меры правоты всегда ли льзя найти,

По коей к общему блаженству мочь ийти?

Потребно множество монарху проницанья,

Коль хочет он носить венец без порицанья,

И, если хочет он во славе быти тверд,

Быть должен праведен, и строг, и милосерд,

Уподоблятися правителям природы,

Как должны подражать ему его народы.

Вторым произведением Сумарокова на сюжет из ранней русской истории стала трагедия «Синав и Трувор» (1750 г.). Главными действующими лицами этого произведения становятся братья Синав (Синеус) и Трувор. Синав решил жениться на дочери боярина Гостомысла, красавице Ильмене[466], которая была влюблена в брата Синава Трувора. Гостомысл вынудил Ильмену выйти замуж за Синава, а Трувор был отправлен братом в изгнание. Тяготившийся разлукой с Ильменой Трувор на берегах Волхова вонзил в себя меч. Получив эту весть, Ильмена также покончила с собой. Синав же винит в их гибели одного лишь себя. Как мы видим, все это опять-таки далеко от русской истории, зато близко к образцам жанра.

Императрица Екатерина II оставила довольно большое литературное наследие. В 1786 г. в своей пьесе «Подражание Шакеспиру: историческое представление без сохранения феатральных обыкновенных правил из жизни Рюрика» особое внимание она сконцентрировала на мятеже Вадима Новгородского и призвании на Русь трех братьев-варягов Рюрика, Синеуса и Трувора. Главными действующими героями пьесы выступают следующие лица: новгородский князь Гостомысл, новгородские посадники Добрыня, Триян и Рулав, славянский князь Вадим, сын младшей дочери Гостомысла, дочь Гостомысла Умила и ее супруг, финский король Людбрат, а также их дети Рюрик, Синеус, Трувор. Все действующие лица, как и в труде Татищева, оказались связаны между собою родством, а мятеж Вадима представлен как династическое противостояние. Гостомысл завещал престол своим варяжским внукам: Рюрику, Синеусу и Трувору. Вадим остается местным князем и вынужден подчиниться Рюрику, «великому князю новгородскому и варягорусскому». В пьесе Екатерины варяги предстают храбрыми мужами, воюющими во всех странах мира, а Рюрик самолично доходит до Парижа. Славяне под пером императрицы стали наиболее грозным народом своего времени: «Славянская одна пехота на востоке, юге, западе и севере овладела толикими областьми, что в Европе едва осталась ли землица, до которой бы не доходила»[467].

Вадим поднимает мятеж в Новгороде против варягов, однако при подходе варяжского войска волнение прекращается, он попадает в плен и оказывается на суде у Рюрика. Князь проявляет великодушие по отношению к восставшему двоюродному брату. Мятеж был усмирен не силой оружия, а лишь демонстрацией этой силы вкупе с проявлением милости правителя, и пред читателем предстает образ мудрого, великодушного и единовластного правителя. Вадим признает свою вину и единовластие Рюрика: «О государь! Ты к победам рожден, ты милосердием врагов всех победиши, ты дерзость тем же обуздаешь… Я верный твой подданный вечно»[468].

Следует отметить, что в пьесе Екатерины II опускаются свидетельства о вечевом правлении в древнем Новгороде, которое было символом новгородской вольницы и противопоставлялось монархическому принципу правления. Этой пьесой, вероятнее всего, императрица хотела доказать исконность монархии в России.

За этим сочинением императрицы последовала пьеса «Начальное управление Олега: подражание Шакеспиру без сохранения феатральных обыкновенных правил» (1787 г.). Третья пьеса – «Игорь. Историческое представление без обыкновенный феатральных правил» – осталась не завершенной. Эти произведения являлись прямым подражанием хроникам Шекспира, однако написаны они были прозой и представляли собой инсценировку летописных преданий.

Начинания, предпринятые в драматургии Екатериной II, не получили распространения и не нашли поддержки у русских авторов. Несмотря на это, тема Вадима Новгородского начала привлекать к себе внимание драматургов. Этот сюжет лег в основу трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» (1789 г.), в которой обосновывалось понимание политической свободы как специфической манеры публичного поведения и отсутствия потенциального произвола, проводилась апология тираноборчества и героического самоубийства[469]. Сочинение Княжнина было запрещено, отпечатанные экземпляры уничтожены по решению Сената; но трагедия в XIX в. ходила в рукописях, ее читали декабристы, для которых «вольный Новгород» стал идеалом политического строя и воплощением надежды, что в России возможна вольность, раз она уже была в ее средневековой истории.

П. А. Плавильщиков в 1790-х гг. написал трагедию «Рюрик», которая была представлена на сцене под измененным названием «Всеслав». Сюжет пьесы был сходен с сюжетом трагедии Княжнина, однако она носила подчеркнуто полемический характер. Пафос трагедии был направлен на обличение властолюбия вельмож, которое, по мысли автора, являлось угрозой общественному спокойствию. Для Вадима все окружающие, включая его дочь, – лишь орудия для достижения власти:

О властолюбие! Души моей ты бог!

Я гласу твоему единому внимаю

И для тебя на все злодействия дерзаю;

Не ставлю ничего священным в естестве,

Чтобы взойти на трон во славе, в торжестве[470].

Трагедия была написана автором в самый разгар революционных событий во Франции, что не могло не оказать воздействия на автора. В пьесе приводится апологетика монархической формы правления, что свидетельствует о той настороженности, с которой некоторые представители третьего сословия начали относиться к оппозиционным настроениям. Рюрик предстает идеальным правителем, задача которого – сохранение покоя страны.

Окончательно образ Рюрика как идеального основателя русской монархии формируется в произведении М. М. Хераскова[471] «Царь, или спасенный Новгород», имеющем стихотворное посвящение императору Павлу I.

Рюрику является Россия, которая открывает ему славное будущее его государства:

…Стой, Рюрик! – так она рекла.

Ты Князь полночный. Я – Россия.

Тебя утешить я пришла.

Правленья твоего начало

При добрых знаках возсияло,

Как будто утрення заря.

Весь север ныне освещает,

Щастливы веки обещает,

И я вознагражу царя…

Рюрику предстает Владимир Креститель, принесший на Русь «светильник истины», но разделивший «из отческой любви» Россию между своими детьми. Звучит пророчество, что в будущем междоусобные брани не утихнут, а «постыдныя приности дани Отечество Ордам Златым». Однако Россия увещевает Рюрика не ужасаться, так как от него произойдут великие потомки:

…Россиян не погаснет слава,

Там светит правда Ярослава,

Написанна его рукой.

Там невский Александр сияет;

Как прах Ордынцев разсевает

Мамая победив Донской…

…Рукою Вышняго венчанны,

Явились Грозны Иоанны,

Отечества оковы рвут…

Россия показывает Рюрику ряд правителей вплоть до Павла. Херасков говорит о непрерывности единоличной сильной власти, без которой русское государство не может существовать.

Медиевальные сюжеты были представлены и в других драматических произведениях конца XVIII в. («Семира» А. П. Сумарокова, «Велесана» Ф. Я. Козельского, «Ольга» Я. Б. Княжнина, «Пламена» и «Идолопоклонники, или Горислава» М. М. Хераскова, «Владимир Великий» Ф. Ключарева и др.). Русские драматурги обращались в своем творчестве в основном к древнейшему периоду русского государства, хотя интерпретировали его довольно вольно. Во многом это было связано с тем, что у Руси не было своей Античности, хотя она в эпоху классицизма выступала идеалом и образцом. Тем самым древнерусская древность как бы рифмовалась с Античностью, занимала ее место в отечественной истории.

В заключение необходимо сказать о попытках визуализации средневекового прошлого, связанных с «народными картинками» – лубками. Их появление в России относят к середине XVII в. Изначально они были связаны большей частью с религиозной тематикой, рассказами о чудесах и демократической «литературой для народа» – сказками, притчами, баснями. Историческая проблематика в них появляется поздно, народ мало интересовался историей.

Историческая память проявлялась в сказаниях о древнерусских богатырях (Илье Муромце и др.), которые представлены в лубках довольно широко. Они известны с первой половины XVIII в.[472] Но если тексты о богатырях связаны с древнерусскими былинами, где герои действуют в прошлом во градах Киеве и Муроме, то визуальный ряд полностью относится к Новому времени. Богатырь Илья Муромец на картинках носит камзол и шляпу XVIII в., парик, машет шпагой и т. д. По лубочным изображениям сложно составить полное впечатление, как граверы-художники воображали себе Средневековье. В лучшем случае это весьма стилизованные, часто заимствованные с европейских источников изображения витязей. Это сказочные, а не исторические образы, более близкие к книжному Еруслану Лазаревичу или Бове Королевичу, нежели к Киевской Руси.

Из русской средневековой истории в лубки первой половины XVIII в. попали два сюжета (от более раннего времени сохранившихся экземпляров таких лубков нет). Это «Сказание о об осаде Белгорода печенегами и о белгородском киселе», заимствованное из «Синопсиса»[473], и «Сказание о Мамаевом побоище». Д. Ровинский отмечал необычайную популярность сюжета о Куликовской битве в народе: «Народ хорошо понимает, что это была не заурядная удельная резня… а битва народная, на смерть, – за родную землю, за русскую свободу… за жен и детей, за все, что было русскому человеку и свято, и дорого; вот почему Слово о Мамаевом побоище имеет для него такой глубокий интерес и почему на это событие сделана и самая громадная из всех народных картинок (почти трехаршинного размера), в четырех разных переводах… Сколько раз случалось мне в былое время слышать чтение этого побоища в простонародьи; читает полуграмотный парень чуть не по складам: братцы пос-то-им за зем-лю рус-скую. Ря-дом ле-жат кня-зья Бе-ло-зерские… у-бит… у-бит, – кажется, что тут за интерес в рассказе, а все как один, и старый и малый, навзрыд плачут»[474]. Конечно, этот рассказ относится к XIX в., но если печатные лубки о Мамаевом побоище относятся как минимум к первой половине XVIII в., то вполне возможно, что культ героев Куликовской битвы в народе существовал и в XVI (когда появляется развернутая версия «Сказания о Мамаевом побоище»), и в XVII, и в XVIII столетиях.

В этом сюжете примечательно, что из всей средневековой русской истории народная память отобрала не Крещение Руси, не историю Рюрика и первых князей (Владимира и Ольги), не татарское нашествие, не подвиги Александра Невского, не собирание Руси Иваном III, не кровавые времена Ивана Грозного, не даже Смутное время, а Куликовскую битву. Это, с одной стороны, указывает на системообразующую символическую роль образа Куликовской битвы для русского исторического дискурса, с другой – подчеркивает несовпадение народного восприятия и поздних интеллектуальных конструктов, которые историки нашего времени часто принимают за рефлексию исторической памяти общества.

* * *

XVIII столетие было переходным периодом, когда русская история к концу XVII в. окончательно оформилась как «старина», когда произошел культурный разрыв со средневековой Русью. Ее образы мало востребованы в публичном дискурсе, где доминирует рецепция европейской культуры от Античности до классицизма и барокко. Но четко проявляются две тенденции. Первая: благодаря старообрядцам и петровским преобразованиям в ментальном пространстве закрепляется противопоставление «старины» и «новизны», а также апелляция в качестве аргументов в споре к образам русского прошлого, позитивным или негативным (в зависимости от спорящих сторон). Вторая: растет понимание, что средневековые образы могут быть полезны в политическом и национальном дискурсах, что и вызывает эпизодическое обращение к ним (развитие культа Александра Невского, спор о начале Руси так называемых «норманнистов» и «антинорманнистов» и т. д.). В культуре закрепляются фигуры и сюжеты, которые в следующем столетии составят основу медиевального канона (князь Владимир и Крещение Руси, Александр Невский и его победы и т. д.). Все это развивается в тени «России новой», мощного культурного и социального реформаторства XVIII в. Эти ростки стихийного медиевализма предвосхитили его расцвет в следующем столетии.

Глава III

В поисках своего прошлого: формирование медиевального канона романтизмом и национализмом первой половины XIX столетия

Но кто над светлою рекою

Разбросил груды кирпичей,

Остатки древних укреплений,

Развалины минувших дней?

Иль для грядущих поколений

Как памятник стоят оне

Воинских, громких приключений?

Так, – брань пылала в сей стране;

Но бранных нет уже: могила

Могучих с слабыми сравнила.

На поле битв – глубокий сон.

Прошло победы ликованье,

Умолкнул побежденных стон;

Одно лишь темное преданье

Вещает о делах веков

И веет вкруг немых гробов.

Д. В. Веневитинов

Россия в начале XIX века

Процессы, происходившие в начале XIX столетия в Российской империи, в плане развития национального сознания оказались созвучны происходящему в Центрально-Восточной Европе (возможно, из этой синхронизации впоследствии и разовьется то ощущение культурной «славянской взаимности», о котором писал Ян Коллар). Славяне, порабощенные империями, искали свои нации, но и русские в Российской империи также нуждались в формулировке, что собой представляет русская нация[475]. Им не надо было добиваться суверенитета, но в остальном запросы были очень схожи. Авторы «Новой имперской истории Северной Евразии» определили суть этого процесса для России: «Современная империя в поисках нации»[476]. А. Б. Каменский очень точно заметил, что русское национальное сознание, национальная идентичность «парадоксальным образом обрела зримые черты как раз к тому времени, когда в Западной Европе созревает идея нации и нации-государства, а сама Российская империя переживает свой “Золотой век”»[477].

В правление Екатерины II империя выходит на уровень, когда, по образному выражению, «ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без дозволения России». Победы над Турцией, Швецией, Речью Посполитой, огромный территориальный рост, формирование русским офицерством самосознания «екатерининских орлов» способствовали формированию русской национальной идеи, которая концептуализируется и формулируется в конце XVIII – начале XIX в.[478] Хронологически это совпало с ростом национальных и националистических настроений в славянских странах Балкан и Центрально-Восточной Европы. Где развивается национальная идея, там прошлое оказывается все более востребованным в области национализма и государственной идеологии. Отсюда – рост русского медиевализма, в это время он превращается, по сути, из стихийного, интуитивного в официальный канон.

Но развивавшееся национальное самосознание вступало в противоречие с европеизированной культурой дворянской элиты, с имперской монархией, ориентированной в подавляющем масштабе на западные образцы. За XVIII в., из-за крутого культурного поворота, начатого при Петре I и получившего развитие в последующие годы, на уровне дворянской и интеллектуальной элиты произошел разрыв между исторической традицией Московской Руси XVIXVII вв. и новоусвоенной европейской культурой. Еще переписывались летописи и исторические рукописные сборники, но в усадьбах и дворцах их уже читали мало, предпочитая печатные книги на французском и немецком языках, их переводы и подражания им. Новые костюмы, картины, ритуалы, архитектура представляли Россию как часть Европы. Ее допетровское прошлое визуализировалось только в старинных иконах, неперестроенных церквях и традиционных гражданских постройках. Эти две тенденции – национальное vs европейское – продолжали в своем идеологическом соперничестве линии противопоставления старины и новизны, традиционализма и реформаторства, намеченные еще старообрядцами и эпохой Петровских реформ и ее осмыслением. При Екатерине II приходит пока еще неотчетливое понимание этой проблемы, власть интуитивно начинает поиск образов для подражания в российском, а не европейском прошлом. В XIX в. благодаря Н. М. Карамзину и другим такие образцы были найдены.

Важной чертой российского варианта развития национальной идеи была ее тесная связь с государством. Если национализм славянских «будителей», о котором мы говорили в первом томе, вырастал из общественных настроений в контексте чужой, имперской государственной власти, то российская национальная идея изначально пользовалась поддержкой официальных политических структур и даже часто исходила от них с большей интенсивностью, чем от общества. В формировании русской нации очень велика была роль государства, и в отношении медиевализма это тоже проявилось в полной мере: именно власть при Николае I формирует медиевальный канон, которому полагалось следовать в образовании, искусстве, культуре, литературе, архитектуре (знаменитый «русский стиль») и т. д. Именно государство стимулирует научные поиски русского прошлого. Общество создавало альтернативные «модели Средневековья», но они были куда менее влиятельными. В своих исканиях в начале XIX в. и общество, и государство во многом ориентировались, как и в Центрально-Восточной Европе, на идеологию романтического национализма. Романтизм пришел из Европы, вместе с переводами романов и баллад, музыкой и идеалами искусства, историческими концепциями. В России он был усвоен и творчески переработан.

Этический медиевализм Николая Карамзина

Русская мысль в последней трети XVIII – первой четверти XIX в. активно пытается сформулировать патриотическую повестку. Получают развитие истории о культурных героях, о славянских средневековых полководцах, об их выдающихся победах. Идет мемориализация средневекового прошлого, воплощенная в коммеморациях, памятниках, картинах, литературных произведениях, символах и наградах[479]. Особую роль в этом процессе сыграла «История государства Российского» Николая Михайловича Карамзина.

Карамзин четко увязывал историю и национальную идею: «Я не смею думать, чтобы у нас в России было немного патриотов; но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, а смирение в политике вредно». При этом историограф подчеркнул, что «патриотизм требует рассуждения», то есть знания об успехах и заслугах своей Родины[480]. Этого знания, особенно о древних временах, очень не хватало; ведь в России к этому времени была утрачена память даже о местах знаменитых сражений, составлявших славу Отечества: даже не знали, где именно произошло Ледовое побоище 1242 г., а тульские помещики спорили, на территории чьего именно поместья произошла Куликовская битва! По словам Карамзина: «Я не верю той любви к Отечеству, которая презирает его летописи или не занимается ими; надобно знать, что любишь; а чтобы знать настоящее, должно иметь сведения о прошедшем»[481].

«Настоящее бывает следствием прошедшего. Чтобы судить о первом, надлежит вспомнить последнее; одно другим, так сказать, дополняется и в связи представляется мыслям яснее», – писал Карамзин в 1811 г. в «Записке о древней и новой России»[482]. Роль историографа в становлении российского медиевализма сложно переоценить[483]. Карамзин утверждал, что у России есть прошлое, и это прошлое определяет ее настоящее и будущее. Извлекая на свет знания о прошлом, в том числе средневековом, мы можем лучше понять и усовершенствовать настоящее. По словам Г. П. Макогоненко, «Карамзин, пожалуй, впервые формулирует мысль о преемственности исторического развития России»[484]. Это не совсем так – преемственность пытались обосновать и Татищев, и Ломоносов, да и в более ранних текстах (той же «Степенной книге») обосновывается континуитет Древней и Московской Руси. Заслуга Карамзина в том, что он, благодаря литературному таланту и популярности своей «Истории государства Российского», смог внедрить эту идею в массы и сделать ее частью общественно-политического дискурса.

История для Карамзина есть учительница жизни, существующая для того, чтобы из нее извлекали моральные уроки: «История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего. Правители, законодатели действуют по указаниям Истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна… История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста, из тления вновь созидая Царства и представляя воображению ряд веков с их отличными страстями, нравами, деяниями, расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен, видим и слышим их, любим и ненавидим; еще не думая о пользе, уже наслаждаемся созерцанием многообразных случаев и характеров, которые занимают ум или питают чувствительность»[485].

В прошлом кроются идеалы и образцы правильного поведения, верного выбора, прошедшего проверку историей. Отсюда и вытекал медиевализм Карамзина: его рассуждениях о настоящем России центральное, основополагающее место занимает апелляция к Средневековью. «Древнюю Россию» он противопоставляет «Новой России». Через актуализацию медиевальных образов историк обнажал фундаментальную проблему России: противоречие между традицией и реформой, «почвой» и Европой, самобытностью и вестернизацией как синонимом модернизации (Карамзин рисует эту проблематику в других терминах и образах, но суть такова).

Главный вред, который принесла с собой «Россия Новая», под которой он понимает страну после реформ Петра Великого[486], – игнорирование опыта истории России, неуважение к нравам и обычаям русского народа. Карамзин обличал Петра: «Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам?» Историограф делает обидный вывод: «Не говорю и не думаю, чтобы древние россияне под великокняжеским, или царским правлением были вообще лучше нас… однако ж должно согласиться, что мы, с приобретением добродетелей человеческих, утратили гражданские. Имя русского имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма естественно: деды наши, уже в царствование Михаила и сына его, присваивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь – первое государство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприятствовало любви к Отечеству и нравственной силе оного! Теперь же, более ста лет находясь в школе иноземцев, без дерзости можем ли похвалиться своим гражданским достоинством? Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр»[487].

Поэтому Иван III как первый самодержец – это уже новая Россия, а стрелецкое самовластье при Софье два века спустя – это еще проявление «России древней». Иными словами, понятия варьировались. При этом эпоха Петра – несомненно, «Россия новая».

Медиевализм оказывался важнейшей частью концепции Карамзина, потому что для обоснования отличия пути России от европейской модели нужно было указать период, когда эти отличия не просто проявлялись, но обусловливали мощь и величие России. А это была древность, Средневековье, в недрах которых, с одной стороны, был обретен опыт республиканского правления (самый яркий пример – Новгород), с другой – на этом опыте Россия убедилась в преимуществах самодержавной формы правления, и самодержавие стало «палладиумом России». Древняя Россия, по выражению Ю. В. Стенника, была объявлена Карамзиным «хранителем духовного опыта» россиян[488].

По мнению Карамзина, большинство значимых событий, которые роднят историю России с историей Европы, происходили именно в Средневековье: «Однако ж смело можем сказать, что некоторые случаи, картины, характеры нашей Истории любопытны не менее древних (имеется в виду история Античности. – Авт.). Таковы суть подвиги Святослава, гроза Батыева, восстание Россиян при Донском, падение Новагорода, взятие Казани, торжество народных добродетелей во время Междоцарствия. Великаны сумрака, Олег и сын Игорев; простосердечный витязь, слепец Василько; друг отечества, благолюбивый Мономах; Мстиславы Храбрые, ужасные в битвах и пример незлобия в мире; Михаил Тверский, столь знаменитый великодушною смертию, злополучный, истинно мужественный, Александр Невский; Герой юноша, победитель Мамаев, в самом легком начертании сильно действуют на воображение и сердце»[489].

А. И. Тургенев дал очень точную характеристику значения творчества Карамзина для национальной культуры: «Его историю ни с какою сравнить нельзя, потому что он приноровил ее к России, т. е. она излилась из материалов и источников, совершенно особенный, национальный колорит имеющих. Не только это будет истинное начало нашей литературы; но история его послужит нам краеугольным камнем для православия, народного воспитания, монархического чувствования и, Бог даст, русской возможной конституции. Она объединит нам понятия о России или, лучше, даст нам оные. Мы узнаем, что мы были, как переходили из настоящего status quo и чем можем быть…»[490] По словам Г. П. Макогоненко, «писатель прорубил окно в прошлое, он действительно, как Колумб, нашел древнюю Россию, связав прошлое с настоящим. Прошлое, удаленное от современности на много веков, представало не как раскрашенная вымыслом старина, но как действительный мир, многие тайны которого раскрыты как истины, помогавшие не только пониманию отечества, но и служившие современности. Понятие русского национального самосознания наполнилось конкретным содержанием»[491].

Концепция Карамзина балансирует на тонкой грани между отражением официальной позиции властных кругов Российской империи и рефлексией общественного сознания. Никогда в России историк не награждался государством за свои труды столь щедро, как Карамзин. Из рук царя Александра I он получил 60 тыс. рублей (плюс за ним оставались все доходы от издания «Истории государства Российского»), орден Св. Анны первой степени, повышение в чине до статского советника и даже домик в Царском Селе, где он мог жить в летние месяцы подле императорской фамилии. По личному указу государя «История…» печаталась без цензуры – уникальный случай[492]. В то же время феномен Карамзина состоял в том, что впервые в России книга по истории была настолько воспринята социумом, получила столь громкий общественный резонанс и оказала столь большое влияние на национальную идеологию, причем этот эффект, судя по продолжающимся спорам о наследии Карамзина[493], длится до сих пор.

Императорский медиевализм

Русские императоры XVIII в. проявляли интерес к средневековой истории. Так, Петр I инициировал собирание древних рукописей, а Екатерина II собирала источники для написания русской истории сама. Ее обращение к национальной истории носило во многом личный характер. Императрица очень хотела стать своей для аристократии, именно в ее признании видя залог укрепления своей власти. Отсюда и интерес к истории нации, которой она собиралась править. Екатерина II пыталась писать на исторические темы, а в силу императорского статуса ее интеллектуальные упражнения воспринимались элитами как сигнал к подражанию. Проявления медиевализма были при императоре Павле I, но, что показательно, он ориентировался не на русское, а на европейское Средневековье. Для оптимизации дворянской службы он пытался обратиться к институту рыцарских орденов. В день коронации Павел издал «Установление о Российских императорских орденах», в котором получение высшей награды теперь увязывалось с принадлежностью к обществу кавалеров ордена. По словам Р. Уортмана, «ордена должны были превратить государственную службу дворян в христианское служение, в котором император выступает и первосвященником, и государем»[494]. В подражание Средневековью вводились ритуалы с мечами, одеждой и т. д.

В дальнейшем это получило развитие в мечтах Павла о создании особого русского рыцарского ордена, который должен внушить дворянству принципы самопожертвования, долга и дисциплины. Для этого потребовался Мальтийский орден, гроссмейстером которого Павел стал в 1798 г. Новые ритуалы, по словам Р. Уортмана, «сделали императора и рыцарей русским аналогом средневековых орденов крестоносцев». Михайловский замок (резиденция Павла) строился как средневековый[495].

Привнесенный в политическую культуру медиевализм, обращение к традициям Средневековья оказалось полезным для русской монархии (как ее понимал Павел), но подчеркнем, что это были европейский медиевализм и европейское Средневековье. В 1798 г. во время правления Павла I состоялось перенесение десной руки пророка Иоанна Предтечи, Филермской иконы Богородицы и части Креста Господня из Мальты в Гатчину. Данное событие было канонизировано Святейшим Синодом, и установлено церковное почитание. В 1800 г. составлена церковная служба.

И все же это был еще интерес не к Средневековью как таковому, а скорее к его культурным рецепциям. Из русских монархов XIX в. наиболее явные склонности к медиевализму проявляли Александр I и Николай I. В 1803 г. Н. М. Карамзина назначают историографом с заданием написать историю Российского государства. В 1806 г. открыт первый национальный музей – Оружейная палата, в котором представлены памятники древнерусского декоративно-прикладного искусства. Здесь следует обратить внимание на фигуру его первого директора П. С. Валуева, который был, если можно так выразиться, профессиональным придворным и, после кратковременной отставки в конце царствования Павла I, при новом императоре оказался поставленным во главе Кремлевской экспедиции (ее главная задача – строительство Кремлевского дворца как императорской резиденции). Конфликт с Францией привел к усилению патриотических настроений при дворе. Валуев же, руководивший строительными работами в Московском Кремле, вследствие чего был уничтожен ряд средневековых памятников, откликнулся на эти настроения, придав Оружейной палате новый статус, а заодно разрушив ее прежнее здание и возведя новое. При нем были предприняты первые попытки средневековой стилизации при перестройке Никольской башни Московского Кремля (архитектор Л. Руска). Средневековый стиль в архитектуре воспринимался тогда как вариант западноевропейской готики.

В искусстве александровского царствования были еще сильны классицистические традиции. Так, в объявленном в 1814 г. конкурсе на проект обетного храма в честь победы в Отечественной войне предпочтение жюри было отдано не известному уже зодчему А. Н. Воронихину, в проекте которого были явно различимы древнерусские реминисценции, а молодому архитектору К. Витбергу, представившему проект в стиле классицизма.

Невзгоды 1812 г. сразу вызвали в обществе потребность обращения к исторической памяти. Правда, на первом плане были образы Смуты (предводители народного ополчения Минин и Пожарский) и борьба против монголо-татарского ига. Всеобщей гордостью стало то, что в воинах «издревле течет громкая победами кровь славян»[496]. Особую символическую роль приобрела Москва как древняя русская столица. Псковское купечество поднесло генералу Витгенштейну икону псковского князя Всеволода-Гавриила. По инициативе Витгенштейна Александр I издал манифест: икону с честью принять и вспомнить о мече псковского князя Всеволода-Гавриила, на котором было написано: «Чести своей никому не отдам». Таким образом, медиевальные образы начали привлекаться, но на государственном уровне это происходило скорее в общем плане. Конкретика проявлялась на местах, где лучше знали культы местных героев и святых[497].

Власть понимала, что нужны наиболее узнаваемые, конвенциональные идеологические символы. В июле 1812 г. Александр I приезжал в Москву и встречался с народом. Р. Уортман отмечает, что царя встречали без особого восторга, боялись наборов в армию. Дворянство роптало. Но позже на страницах воспоминаний и публицистики был создан патриотический миф о национальном самопожертвовании и единстве, и вот в нем появляются медиевальные образы. Сергей Глинка, опубликовав в 1814 г. воспоминания о визите Александра I в Москву в 1812 г. в журнале «Русский вестник», разместил на обложке портреты Дмитрия Донского и Алексея Михайловича (первый случай такого использования образа Дмитрия Донского), а само царское посещение столицы сравнил ни много ни мало… с избранием на царство Михаила Романова в 1613 г.[498]

После войны 1812 г. медиевальная символика проникает в высшие церемониалы. С 1822 г. в Петербурге каждый год происходил крестный ход из Казанского собора в Александро-Невскую лавру кавалеров ордена Александра Невского[499]. По прибытии в Лавру они проходили в собор к мощам. Митрополит служил литургию. Затем происходил торжественный обед в Таврическом дворце. К вечеру весь город был иллюминирован[500].

Образ Александра Невского как покровителя императорской фамилии все больше выходит на первый план при обращении к традициям русской истории. В 1828 г. будущему императору Александру II, которому тогда исполнилось 9 лет, была подарена картина, изображающая мальчика, будущего князя Александра Невского, стоящего на краю утеса и обозревающего земли своего княжества. Подаривший картину поэт и воспитатель цесаревича В. А. Жуковский сказал, что герой древнерусской истории должен стать будущему монарху «невидимым товарищем», «тайным свидетелем и судьей Ваших поступков». Примечательно, что юный Александр, отнесшийся к этой идее очень серьезно, извлек из картины уроки и обсуждал их со своим воспитателем. При этом речь не шла о победах Александра – Жуковский делал упор на смирение князя перед татарами: добродетель правителя проявлялась в подчинении воле Господа[501].

В послевоенное время медиевальный проект в России осуществлял вышедший в 1812 г. в отставку канцлер Николай Петрович Румянцев (1754–1826). Последовательно, путем личной переписки, а также крупных ассигнований он привлекал десятки талантливых исследователей к изучению русских древностей. Характерно, что сам Румянцев научной работой не занимался и, по-видимому, не имел к ней склонности. Характерна его переписка с выдающимися историками своего времени, прежде всего с митрополитом Евгением (Болховитиновым) и академиком Ф. И. Кругом. Судя по письмам, их общение с Румянцевым в первое время проходило в обсуждении исторических проблем. Однако со временем историки начали понимать, что их корреспондент мало интересуется существом беседы, ему важнее было привлечь специалистов к изучению русских древностей и координировать их деятельность.

К 1821 г. относится создание Румянцевского музея. Он был создан на основе коллекции графа. В среде людей, увлеченных историей, концентрировавшихся вокруг Румянцева, позднее названной «Румянцевский кружок», возникла идея основания «Русского национального музея древностей», среди экспонатов которого важное место должны были занять древнерусские рукописи. Активная собирательская деятельность Румянцева началась с 1822 г., и от него остался знаменитый фонд рукописей, ныне хранящийся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки.

Другим центром медиевальных идей в александровское царствование был кружок президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки Алексея Николаевича Оленина. Его салон отличался от кружка Румянцева и восходил к державинской «Беседе любителей русского слова». Оленина посещали видные писатели и художники того времени, которым он, как руководитель крупнейших столичных учреждений культуры, оказывал покровительство. Оленинские протеже неизменно оказывались вовлеченными в медиевальные акции первой половины XIX в. Первым из них был Александр Иванович Ермолаев. Оленин обратил внимание на Ермолаева, когда тот учился на архитектурном отделении Академии художеств. Не имевший средств и протекции студент Ермолаев был обласкан президентом Академии художеств Олениным и взят им в личные секретари. Следующий этап в карьере Ермолаева – поездка в Оружейную палату для знакомства с русскими древностями. Оленин готовил Ермолаева к деятельности по фиксации памятников древности – если можно так выразиться, к художественно-технической деятельности. Ермолаев готовил акварельные виды с памятниками древнерусской архитектуры, копировал произведения декоративно-прикладного искусства. В салоне Оленина акварели рассматривались и обсуждались.

Окончательно российский медиевальный канон формируется при Николае I. Этому способствовало появление интеллектуальной базы – в 1817 г. начала выходить многотомная «История государства Российского» Н. М. Карамзина. Но главное, что «мобилизация Средневековья» исходила от самого Николая. Уже при коронации он своим поведением подражал Дмитрию Донскому (целовал крест перед портиком Успенского собора). В церемониале использовался алмазный трон Алексея Михайловича, что также символически отсылало к временам допетровской Руси. В честь коронации для высших чинов был дан прием в Грановитой палате, где всех присутствующих «ослепил декор залов, напоминающих о Московской Руси». На народном пире все умилялись «древнерусскому обычаю» унести с собой «частицу царского постановления» – народ набрал сувениров в виде осколков посуды, обрывков скатертей и т. д.[502] Николай ввел в церемониал поклон царя народу с Красного крыльца – действие, которое современники возводили к традициям прошлого, к поклонам московских государей. По словам Р. Уормана, «новая церемония стала традицией, демонстрируя обожание русским народом, персонифицированным в московском населении, своих государей… сцена напоминала о русском прошлом… о легендарном призвании заморских князей, чтобы правили они и внесли порядок в воюющие славянские племена девятого века»[503].

Как отметил Р. Уортман, «богатырь – статный, былинный воин Древней Руси становится штампом в сравнениях Николая и некоторых из его здоровых и красивых адъютантов. Эпитетом “богатырь” немецкому облику императора придавали национальные черты… В лубках Николай представал в характерной позе богатыря»[504]. Богатырями нередко называли и николаевских генералов. Преемственность политики Николая I от несколько абстрактного субъекта – «Святой нашей Руси» – провозглашалась в манифесте 1848 г., изданном как реакция на европейские революционные события. Манифест заканчивался угрожающе: «Разумейте, языцы, и покоряйтеся: яко с нами Бог!»[505]

Современники писали, что приезд императора в Кремль в 1849 г. символизировал единство сословий «безопасной и святой Руси» совершенно в медиеваль-ном стиле: «Царь в Кремле перед святыней / И народ вокруг него». 9 и 11 апреля для императора московским дворянством был дан «Русский праздник», в котором участники были облачены в костюмы богатыря Добрыни, Ермака, Ивана Сусанина, а наряды в стиле Московской Руси. Столь широкая презентация средневекового прошлого при императорском дворе в XIX в. была впервые[506]. С. П. Шевырёв определял средневековую символику праздника как призыв, обращенный к европеизированному дворянству, «вернуться в Отечество»[507].

В николаевскую эпоху возрождается интерес и к декоративной живописи Средневековья, в частности к оформлению рукописных религиозных книг. Церковные книги на Руси стали печататься еще со времен Ивана Грозного. Ф. Г. Солнцев обращается к средневековым традициям создания рукотворной книги. При его участии для княгини Марии Петровны Волконской создается «Молитвенник с Месяцесловом» (1850-е гг.). Страницы книги украшены миниатюрами и орнаментами, текст молитв написан русским полууставом.

Главным проектом Оленина и Солнцева стало издание «Древности Российского государства». Можно думать, что идея иллюстрированного атласа с изображением русских древностей вынашивалась Олениным еще в первое десятилетие XIX в. Опыты Ермолаева по копированию московских икон и утвари, его акварели в альбомах путешествия Бороздина, первые акварельные виды Солнцева с изображениями древних памятников – все это было как бы подготовительными материалами к изданию атласа. В 1836 г. начинается обсуждение проекта по изданию иллюстраций русских древностей, фактически – визуализации средневековой Руси, трансляции ее художественного образа для общества XIX в.[508] 24 марта Оленин обращается в Министерство Императорского двора: «С богатым ныне запасом прекраснейших и вернейших рисунков можно уже начать издание полезного и любопытного сочинения, не токмо для России, но даже и для всей просвещенной Европы… Титул сочинения может быть следующим: Древности Российского государства. Текст предполагается издавать на русском и французском языках, дабы ученую Европу скорее познакомить с сим совершенно новым археологическим опытом. Книга сия должна главнейшие в себе содержать, общий этнографический или народоописательный взгляд на славяно-русские нравы, обычаи и обряды, какое существовали в духовном, гражданском и военном быту; от отдаленных времен до введения в Россию европейских обычаев Петром Великим! Сей взгляд будет разделен на четыре главные эпохи, а именно: I от начальных веков по Р. Х. до пришествия Рурика с варягороссами в Северную Россию; II от обладания новгородскою землею сим норманнским князем до нашествия татар; III от покорения мунгальских орд до вторжения в Россию ляхов и поляков, во время Междуцарствия и внутренних смут и наконец IV от возшествия на всероссийский престол знаменитого рода Романовых до введения в Россию Петром европейских обычаев. Каждая из сих четырех эпох будет в себе содержать следующие предметы, срисованные с самою строгою верностию, с подлинных памятников искусства тех самых времен. Сии предметы суть:

1. Утварь и одежда великокняжеская и царская;

2. Утварь и облачение сигклита и служителей Греко-российской церкви;

3. Ратная збруя и снаряды военные;

4. Здания всякого рода;

5. Скарб домашний, збруя конская и прочий обиход;

6. Одеяние и убранство разных в государстве сословий;

7. Нравы, обычаи, обряды и занятия;

8. Степень познаний в науках, художествах и ремеслах, доказываемая памятниками искусства;

9. Иноплеменные древности, находящиеся в России: скифские, греческие, римские, готские, мунгальские и татарские»[509].

28 марта 1836 г. выходит высочайшее постановление № 1002 о подготовке к изданию «Древностей Российского государства»[510]. К 1842 г. подготовили более 1000 рисунков. С одной стороны, замысел вырос из идеи создать учебное пособие для студентов Академии художеств. С другой – в концептуальном плане это было явное подражание изданиям по античной и западноевропейской истории, доказывающее, что у России также была великая и славная история, оставившая прекрасные древние артефакты, ничуть не хуже античных. Проект утверждал канон национальных древностей. По словам Оленина: «Цель сего сочинения состоит в том, чтобы старинные наши русские нравы, обычаи, обряды, одежды духовные, военные, светские и простонародные, а также жилища и здания, степень познаний и просвещения, промышленности, искусства, ремесла и разные предметы в общежитии сделались известными»[511].

В 1843 г. проект по изданию древностей возглавил граф А. С. Строганов. Он заявил, что «подобное издание, как “Древности Российского государства” – изображение и описание отечественных памятников должно быть во главе библиотек всех высших учебных заведений России»; поэтому надо издавать погодно, тонкими тетрадями по 30 коп. серебром стоимостью, и учебные заведения смогут их покупать[512].

В 1849–1853 гг. многотомное издание было опубликовано и, по словам В. В. Стасова, «составило эпоху в русском историческом самосознании»[513]. При этом образ русской древности получился столь ярким, что на его основе пытались пересматривать историю. Приложением к «Древностям российского государства» вышли «Рязанские древности» А. В. Селиванова, в которых было помещено иконописное изображение Олега, князя Рязанского. О нем писали так: «Г<осподин> Селиванов находит в лице В<еликого> К<нязя> особый характер в его осанке и под схимой, величие сана, и увлекаясь мыслью, что это портрет Олега, усиливается поколебать историческое предание, называющее князя хитрым коварным злодеем и даже изменником. Но при внимательном осмотре образа оказывается, что он весь переписан, не сохранил следов древнего письма и в этом виде должен быть отнесен к XVII веку»[514].

Первый том (отделение) «Древностей Российского государства» был посвящен иконам, крестам, храмовой утвари и святительским облачениям; второй – царским реликвиям, одежде и утвари; третий – древнерусскому оружию и доспеху; четвертый – древним великокняжеским, боярским и народным одеждам; пятый – древней столовой и домашней утвари (в основном XVII в.); шестой – памятникам древнерусского зодчества (в их число вошли памятники Москвы, Твери, Суздаля, Новгорода, Александрова).

Это была настоящая презентация Древней и Московской Руси перед обществом, причем не только российским: в 1853 г. было приказано сделать 100 экземпляров с французскими подписями, чтобы раздавать высокопоставленным иностранным гостям[515]. Правда, с реализацией издания было не все гладко. М. П. Погодин в записке от 26 октября 1856 г. писал, что издание «Древностей…» лежит в кладовой без движения. Продажа «идет исподволь, как вообще продажа всех дорогих изданий». Погодин просил его разослать по иностранным посольствам. Издание также рассылалось по окраинам империи, например в Вильно, «что привлекало бы к изучению русских древностей местное население… исключительно знакомое с древностями Польши»[516].

Попытки каталогизации и обнародования памятников истории и древнерусского искусства предпринимались и в других изданиях. Стоит упомянуть каталог древнерусских крепостей А. Глаголева[517], описание древних памятников Москвы И. М. Снегирева[518], проект А. А. Мартынова и И. М. Снегирева по изданию рисунков русских древностей[519], издание по истории архитектуры Ф. Ф. Рихтера[520] и др. Были проекты и в области декоративно-прикладного искусства: в 1844 г. планировали разместить на фарфоровых тарелках десять рисунков Ф. Г. Солнцева, имеющих отношение к эпохе от древности до XVII в.: изображение одежды варягов или норманнов, костюмов русских бояр, вооружения времен Дмитрия Донского и т. д.[521]

Все эти медиевальные акции накапливались, начинали все больше влиять на общественную мысль, в сочетании с романтическим национализмом в культуре и мировоззрении давали свой эффект. Средневековое прошлое стало атрибутом презентации «русского духа», знание его и уважение к нему – признаком цивилизованности и учености. Медиевальная символика распространяется в политическом дискурсе. Здесь она востребована для легитимации существующего режима и для древнего спора о старом и новом, о путях развития России, который в XIX в. обретает новое звучание.

Медиевализм славянофилов и западников: апелляция к Средневековью в спорах о будущем России

Славянофильство – один из самых масштабных и концептуальных проектов домодерной эпохи, обращавшихся к медиевализму. Его идеологи пытались раскрыть сущность и смысл существования России, используя в том числе медиевальные топосы. Столь широкая «мобилизация Средневековья», исходившая не от государства, а от общества, от интеллектуалов, реализовывалась в России впервые.

Собственно, об идеологии славянофилов написано немало[522]. Мы остановимся только на медиевальном аспекте[523]. У западников для их идей был налицо источник и образец – Европа. В чистом виде это была «Европа глазами западника», то есть средоточие выдуманных идеалов, которые можно было иллюстрировать отдельными примерами из европейской жизни. В полной мере эти идеалы мало соответствовали реалиям западной социально-экономической и политической повседневности. В XIX столетии на Земле также не существовало государства или страны, которые соответствовали бы идеалам славянофилов. И они применили прием, описанный Д. Лоуэнталем: изобрели такую совершенную во всех отношениях страну Древнюю Русь, поместив ее в прошлое. По словам А. С. Хомякова, «старина Русская была сокровище неисчерпаемое всякой правды и всякого добра»[524].

Прошлое выступило в роли идеальной другой страны, которая была утрачена, но ее лучшее наследство стоит возродить. Происходило, по словам И. В. Киреевского, настоящее открытие Руси: «Русские ученые, может быть, в первый раз после полутораста лет, обратили беспристрастный, испытующий взор внутрь себя и своего отечества, и, изучая в нем новые для них элементы умственной жизни, поражены были странным явлением: они с изумлением увидели, что почти во всем, что касается до России, ее истории, ее народа, ее веры, ее коренных основ просвещения, и явных, еще теплых следов этого просвещения на прежней Русской жизни, на характере и уме народа, – почти во всем, говорю я, – они были до сих пор обмануты; не потому, чтобы кто-нибудь с намерением хотел обмануть их, но потому, что безусловное пристрастие к Западной образованности и безотчетное предубеждение против русского варварства, заслоняли от них разумение России»[525].

Славянофилы обнаружили в Древней Руси образцы совершенного устройства общества, причем не только социального (община), но и духовного. Они считали, что в ней была высокая грамотность населения, в том числе сельского, суд присяжных, совершенный крестьянский быт, воспеваемый в народных песнях (в отличие от современного им XIX в., о котором крестьяне не пели). По мнению А. С. Хомякова, существовало равенство «почти совершенное, всех сословий, в которых люди могли переходить все степени службы государственной и достигать высших званий и почестей»[526]. Подчеркивалось значение принятия православия от Византии, добровольный призыв и принятие власти Рюрика, что существенно отличало российский вариант от насильственных моделей власти Западной Европы.

Картина рисовалась воистину идиллическая: власть на Руси, по мнению славянофилов, «дружила» с народом. Ее описание привел И. В. Киреевский: «Русская земля… в ней не было ни завоевателей, ни завоеванных. Она не знала ни железного разграничения неподвижных сословий, ни стеснительных для одного преимуществ другого, ни истекающей оттуда политической и нравственной борьбы, ни сословного презрения, ни сословной ненависти, ни сословной зависти. Она не знала, следственно, и необходимого порождения этой борьбы: искусственной формальности общественных отношений и болезненного процесса общественного развития, совершающегося насильственными изменениями законов и бурными переломами постановлений. И князья, и бояре, и духовенство, и народ, и дружины княжеские, и дружины боярские, и дружины городские, и дружина земская, – все классы и виды населения были проникнуты одним духом, одними убеждениями, однородными понятиями, одинаковою потребностью общего блага… Русское общество выросло самобытно и естественно, под влиянием одного внутреннего убеждения, Церковью и бытовым преданием воспитанного… воображая себе Русское общество древних времен, не видишь ни замков, ни окружающей их подлой черни, ни благородных рыцарей, ни борющегося с ними короля. Видишь бесчисленное множество маленьких общин, по всему лицу земли Русской расселенных и имеющих, каждая на известных правах, своего распорядителя, и составляющих, каждая, свое особое согласие, или свой маленький мир: эти маленькие миры или согласия сливаются в другие, большие согласия, которые, в свою очередь, составляют согласия областные и, наконец, племенные, из которых уже слагается одно общее, огромное согласие всей Русской земли, имеющее над собою Великого Князя всея Руси, на котором утверждается вся кровля общественного здания, опираются все связи его верховного устройства»[527].

Древняя Русь выступала в воображении славянофилов очагом духовного просвещения, где православные монастыри по накалу интеллектуальной жизни не уступали европейским средневековым университетам. По словам И. В. Киреевского, «в уединенной тишине монашеских келий, часто в глуши лесов, изучались и переписывались, и до сих пор еще уцелели в старинных рукописях, Славянские переводы тех Отцов Церкви, которых глубокомысленные писания, исполненные высших богословских и философских умозрений, даже в настоящее время едва ли каждому Немецкому профессору любомудрия придутся по силам мудрости (хотя, может быть, ни один не сознается в этом): наконец, когда мы вспомним, что эта Русская образованность была так распространена, так крепка, так развита, и потому пустила такие глубокие корни в жизнь Русскую»[528].

Почему же такое замечательное и совершенное общество кануло в прошлое и современная Россия столь на него не похожа? Славянофилы видели причину в гипертрофированном развитии государственных форм, которые стали подминать под себя духовное и нравственное состояние общества. Первым фактором негатива выступило татарское завоевание. Русь не смогла удержать свое духовное единство из-за недостаточности культурной базы. Если бы она оказалась столь же глубокой, как Античность в Европе, то духовное единство можно было бы сохранить, несмотря на иго, и агрессия Золотой Орды оказалась бы кратким и чисто военным эпизодом в русской истории. Но Античности в России не было, а христианская культура не успела развиться до таких высот. Русь для самосохранения была вынуждена ответить врагам в чисто силовом, военном варианте, сплотившись вокруг государства; но это формальное сплочение роковым образом сказалось на духовном облике общества, который начал хиреть.

И. В. Киреевский писал по этому поводу: «Этот же недостаток образованности общего развивающегося духа, происходящий от недостатка классического мира, отзывается и в самой эпохе нашего освобождения от татар… Нам не предстояло другого средства избавиться от угнетения иноплеменного, как посредством соединения и сосредоточения сил… избавление наше от татар происходило медленно и, совершившись, долженствовало на долгое время остановить Россию в том тяжелом закоснении, в том оцепенении духовной деятельности, которые происходили от слишком большего перевеса силы материальной над силою нравственной образованности. Это объясняет нам многое, и между прочим показывает причины географической огромности России»[529].

А. С. Хомяков указывал, что государственное начало продолжало довлеть и в дальнейшем: «По мере того, как царство Русское образовывалось и крепло, изглаживались мало-помалу следы первого, чистого и патриархального, состава общества. Вольности городов пропадали, замолкали веча, отменялось заступничество тысяцких, вкрадывалось местничество, составлялась аристократия, люди прикреплялись к земле, как прозябающие, и добро нравственное сохранялось уже только в мертвых формах, лишенных прежнего содержания… государство устремилось к одной цели, задало себе одну задачу и напрягло все силы свои, чтобы разрешить ее: задача состояла в сплочении разрозненных частей, в укреплении связей правительственных, в усовершенствовании, так сказать, механическом всего общественного состава… все обычаи старины, все права и вольности городов и сословий были принесены на жертву для составления плотного тела государства»[530].

В результате ослабления духовного начала развивался «излишний космополитизм, некоторое протестантство мыслей и отчуждение от положительных начал веры и духовного усовершенствования христианского, сопряженные в то же время с отстранением безобразной формальности, равнодушия к человечеству, переходящего почти в ненависть, и какого-то усыпления умственного и духовного»[531]. В итоге получили XIX в. с его моральным упадком и кризисом русской духовности. И только обращение к Руси, к ее духовным основам может вернуть русский народ на правильный путь. Славянофилы верили, что в народе остались «воспоминания древности неизвестной, но живущей в нас тайно», и что ресурс этот поистине спасителен: «нам довольно воскресить, уяснить старое, привести его в сознание и жизнь. Надежда наша велика на будущее»[532]. Тогда «в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет Древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью»[533].

Идеология славянофилов казалась властям опасной и оппозиционной. В мае 1852 г. в Цензурном комитете рассматривалась напечатанная в «Московском сборнике» статья славянофила К. С. Аксакова «О древнем быте у славян вообще и у Русских в особенности», посвященная, на первый взгляд, далекой от опасных для благополучия государства проблеме. Аксаков рассуждал о характеристике устройства общества древних славян и приходил к выводу, что «Русская земля была изначала наименее патриархальная, наиболее семейная и наиболее общественная – именно общинная земля»[534]. Из-за этих, казалось бы, невинных слов, публикация была запрещена, цензор получил выговор за потерю бдительности и пропуск материала.

Что же возмутило Цензурный комитет? Аргументация чиновников весьма примечательна и великолепно демонстрирует роль, которую в обществе того времени отводили историческому знанию: «Комитет находит, что открытие исторической истины тогда только получает практическую свою пользу и перестает быть одною суетною игрою ума, когда вместе с этой истиною открываются и ее последствия, ея, так сказать перерождение – изшедший из нее результат… (курсив мой. – Авт.). Следственно, ученому автору разбираемой статьи, чтобы сделать ее истинно полезною и поучительною, надлежит указать, с тем же неоспоримым его талантом, и все помянутые перевороты, приведшие нас к нынешнему порядку вещей – единственной основы покоя и благоденствия России»[535].

Цензоры соглашались, что сначала в России была община, но монгольским игом и последующими смутами страна была ввергнута в хаос, от которого ее спасла только монархия и твердая рука правителя. В статье этого не сказано. От автора требуется обосновать, что все предшествующее развитие России логично вело к установлению существующего самодержавного режима. Раз такого обоснования нет, то все может быть неправильно понято, а следовательно, такая история не нужна, статью запретить, автора наказать.

Медиевализм, таким образом, оказывался не только набором аргументов для легитимации существующего порядка вещей и националистических практик, его могли использовать и в антимонархических целях. Если в случае с Аксаковым мы видим явное избыточное рвение цензоров, то революционеры апелляцией к древнерусским традициям народовластия действительно привлекали образы прошлого для расшатывания режима. Декабрист П. И. Пестель символично назвал свой проект государственного устройства России «Русской Правдой», по имени древнерусского законодательного кодекса, как бы воскрешая старинную справедливость. А. И. Герцен писал в 1850 г.: «Россия могла быть спасена путем развития общинных учреждений или установлением самодержавной власти одного лица… В XV и даже в начале XVI века ход событий в России отличался еще такой нерешительностью, что оставалось неясным, который из двух принципов, определяющих жизнь народную и жизнь политическую в стране, возьмет верх: князь или община, Москва или Новгород… Москва одержала верх, но у Новгорода также были основания надеяться на победу, этим и объясняется ожесточенная борьба между обоими городами, как и зверства, совершенные Иваном Грозным в Новгороде… События сложились в пользу самодержавия, Россия была спасена, она стала сильной, великой – но какой ценою? Это самая несчастная, самая порабощенная из стран земного шара. Москва спасла Россию, задушив все, что было свободного в русской жизни»[536]. Апологеты монархии, в частности М. П. Погодин, напротив, обосновывали в своих работах, что только установление монархии спасло страну от хаоса и несчастий, в которые она была погружена ослаблением центральной власти в удельный период и монголо-татарским нашествием, противостоять которому могла только единая концентрированная политическая сила в виде великих князей московских[537].

Прошлое окончательно стало аргументом в споре о будущем. Такая трактовка исторического процесса характерна для наступавшей в России во второй половине XIX в. эпохи модерна: развитие человечества идет по линейной схеме от прошлого через настоящее к будущему, при этом последующие фазы вытекают из предыдущих. Следовательно, мы можем объяснить происходящее апелляцией к прошедшему и предложить прогноз развития событий. Медиевализм в этой схеме занял свое место – с его помощью прошлое использовалось для осмысления настоящего и грядущего. Отсюда и расцвет исторической науки в XIX столетии: знать историю казалось очень важным для актуальных задач. Это был воистину «золотой век» историков.

«Привесть в известность»: государственная политика по обретению своего прошлого

Историческая память не может существовать без фиксации в объектах, предметах, реальных или придуманных. В России вплоть до начала XIX в. представления об исторических местах были самые смутные. Население не испытывало пиетета перед древними строениями, даже если знало, что с ними связаны знаменитые события прошлого. Приведем характерный пример – историю, как чуть не было застроено Лобное место на Красной площади. Казалось бы, перед нами символ прошлого Москвы – место, с которого произносились царские указы, которое было включено в «иерусалимскую» символическую топографию центра столицы и с которым молва потом связывала казни преступников (что не совсем верно – экзекуции проходили на специально построенных деревянных эшафотах).

В 1805 г. московское купечество обратилось с прошением «о построении в Москве на Лобном месте здания, которое приносило бы пользу». Купцы предлагали поставить здание, у которого на первом этаже будут лавки, «а над оными род храма с колоннами». Их не смущало ни историческое, ни сакральное значение места. Главным была прибыль, которую сулили лавки на центральной площади столицы. Власти изумились и проект запретили. Кроме того, за «святое место» вступилась церковь[538]. Но показательно, что и чиновники, и священники оказались больше заботящимися о Лобном месте, чем москвичи, смотревшие на него сугубо утилитарно.

До 1813 г. не было поставлено ни одного монумента, посвященного деятелям прошлого. Не существовало никаких представлений о памятниках истории, воплощенных в исторических зданиях, сооружениях, местностях. В регионах постепенно формируется слой местных интеллектуалов, которые задаются вопросом: а какова роль именно нашего края в общенациональной истории? Начинаются поиски местных исторических мест, выявление как правдивых, так и легендарных историй. Возникают рассказы о славном, героическом прошлом родного края. Для маленьких провинциальных городков, затерянных на просторах империи, это было важно. Их настоящее часто было скучным, серым, во всяком случае не красивым и не блестящим. Зато можно было гордиться, что в прошлом это были столицы княжеств, щит Руси от монгольского нашествия, крепости, от стен которых бесславно бежал сам великий Тимур-Тамерлан и т. д. Местечковый патриотизм нуждался в медиевализме и служил одним из стимулов к его развитию.

Для этого не хватало знаний о минувшем. История местных объектов – памятников истории прошлого – в начале XIX в. состояла большей частью из преданий и легенд. Нельзя сказать, что данной проблематикой до XIX столетия совсем не занимались. Первые попытки фиксации объектов исторической памяти со стороны светской власти в России относятся к эпохе царя Петра I (1682–1725 гг.). По выражению А. В. Топычканова, «Петр задал основные формы мемориализации культурного наследия»[539]. Правда, сначала они были порождены не государственной политикой, а неуемным любопытством молодого царя. В 1696 г. он строил русский флот на р. Воронеж. Флот предназначался для похода на турецкую крепость Азов. Царю донесли, что на Дону около города Костенска находят исполинские кости. Взволнованный Петр решил, что это – останки слонов армии Александра Македонского, который шел в поход на восток, на Индию. В преддверии похода на Турцию такая находка могла стать весьма вдохновляющей! Царь послал в Костенск для сбора сведений солдата Преображенского полка Филимона Катасонова[540]. Слонов Александра Македонского он не нашел, но обнаруженные им кости оказались костями мамонта; а места вокруг Костенска сегодня знамениты на весь мир, там находятся археологические памятники времен палеолита.

При Петре I памятники истории пытаются выявить и сохранить, правда, это больше относится к событиям Северной войны. 7 февраля 1722 г. вышел указ об охране остатков первого флота Петра I, так называемой «потешной флотилии»[541]. 16 февраля 1722 г. появился указ о сборе в епархиях и монастырях древних летописей и присылке их копий в Синод[542]. В том же 1722 г. появилось распоряжение о постройке на месте Полтавской битвы каменной пирамиды в память победы над шведами[543]. Побывав на развалинах древнего города Болгар недалеко от Казани, Петр был настолько впечатлен видом величественных руин, что в 1722 г. приказал казанским властям произвести их ремонт и сохранять для потомков[544].

После Петра положение менялось мало. Власти издавали в принципе правильные указы, которые вызывали очень слабый резонанс. 19 июля 1759 г. Святейший Синод издал распоряжение «О присылке планов в Синод на монастырские и церковные здания». 26 мая 1759 г. русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов выступил с предложением составить исторические описания церквей и монастырей. 9 апреля 1771 г. вышел указ Сената «О снятии уездных планов с надлежащею верностию и о включении в экономические журналы замечаний о древних курганах, развалинах, пещерах, островах и других признаках»[545].

Память о Древней Руси в конце XVIII – первой половине XIX в. реконструировалась двумя путями. Была осознана необходимость исторических памятников для современной России. Нельзя согласиться с А. В. Топычкановым в том, что «культурное наследие приобретало легитимность только благодаря своим связям с царствующей династией»[546]. Ценилась русская древность как таковая, не обязательно связанная с династией Романовых. В ней видели тайну, которая способна раскрыть суть русского духа и русской культуры. Известный публицист Н. И. Новиков рассматривал памятники как фактор, необходимый для становления личности российского гражданина и патриота[547]. Позже литературный критик В. Г. Белинский сказал, что по одним только памятникам можно познать историю России[548].

Памятники предполагалось противопоставить в качестве аргумента скептикам, которые отрицали существование у России интересной истории и культурно богатого прошлого. Приведем, например, высказывание К. Н. Батюшкова, сделанное им в 1810 г.: «Я за все русские древности не дам гроша. То ли дело Греция? То ли дело Италия?» Такие мнения в XIX в. были не редкость. Дипломат Д. Н. Свербеев писал в 1826 г., что он «напрасно в Пскове искал… глазами каких-нибудь следов его достопамятного по летописям прошедшего – в нем решительно не на чем было остановить внимание проезжего». Известный русский демократ А. И. Герцен отличился высказыванием о Новгороде: город «невыносимо скучен… в нем не осталось ничего старинного русского… здания, пережившие смысл свой, наводят ужас»[549]. П. Я. Чаадаев в знаменитых «Философических письмах» писал: «Окиньте взгляд на все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, – вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы вам о прошлом, который воссоздавал бы его перед вами живо и картинно»[550].

Не согласные с такими взглядами, а это были прежде всего охранители государства, стали искать памятники древности[551]. В 1813 г. вышел циркуляр Министерства народного просвещения – учителям местных школ поручалось собрать в окрестных местностях сведения о древностях и представить их в министерство. Поручение полностью провалилось – никаких следов таких отчетов в архиве министерства обнаружить не удалось. О прошлом заботились (в 1822 г. вышел указ «О сохранении древностей в Крыму»), но фрагментарно.

Приход к власти Николая I в 1825 г. сопровождался резким ростом интереса к прошлому России. В истории духовного предшественника Руси – Византии – Николай видел идеалы абсолютной власти, а в сочетании в культуре античного и византийского наследия – демонстрацию преемственности России от двух великих империй, Западной Римской и Восточной Римской[552]. В «реанимации» прошлого Николай обнаружил инструмент воспитания патриотических настроений, реального воплощения в жизнь доктрины официальной народности. Народ должен знать свою историю и чтить ее памятники – такова была официальная установка императора[553]. При обращении к подданным выяснялось, что они не только не знают и особо не чтят историю, но даже слабо представляют, какой она была.

31 декабря 1826 г. вышел высочайший императорский рескприпт: «Касательно доставления сведений об остатках древних зданий в городах и о возпрещении разрушать оные». Он рассылался по гражданским губернаторам. В нем говорилось, что Министерству внутренних дел поручено собрать сведения: «В каких городах есть остатки древних замков и крепостей, или других зданий древности, и в каком они положении ныне находятся… Воля Его Величества в то же время есть, чтобы строжайше было запрещено таковые здания разрушать, что и должно оставаться на ответственности начальников городов и местных полиций»[554]. По зданиям предполагалось представить архивную справку о времени постройки, разрушениях и перестройках, строительных особенностях и т. д.

Местные власти испытывали явные затруднения с выявлением на подведомственных территориях древнерусских сооружений. Тамбовский, пензенский и другие губернаторы сообщили, что никакой древности на подведомственной им территории нет. Но гораздо больше отчетов о том, что «что-то есть», только что – никто не знает (из отчета тобольского губернатора: «три великие шестиугольные башни на манер строящихся при деревянных церквях колоколен, но для чего оные предназначены, о том достоверно узнать не можно»; или из отчета подольского губернатора о том, что имеется 15 замков, но «письменных документов к описанию сих древностей отыскать совершенно невозможно»)[555]. Некоторое облегчение местные власти испытывали, если в губернии были крепости, пусть уже и выведенные «за штат», потерявшие военное значение (по ним по крайней мере была военная документация), поэтому в первых отчетах 1827–1830 гг. фигурируют в основном военно-фортификационные памятники, городские кремли и т. д.

Можно в качестве примера привести ситуацию в городе, несомненно, имевшем древнюю историю, – Пскове. Губернатор Псковской губернии разослал запросы уездным исправникам, те предпочитали отвечать, что в их ведении древностей нет и быть не может. Дело с отчетами псковских исправников (82 листа) содержит в основном рапорты с мест – о том, что ничего нет. Стандартные ответы: например, из ратуши Александровского посада – древностей не имеется «и таковых в оном никогда не существовало»; «в городе Опочке никаких древних зданий не имеется»[556]. Приводится описание Порховской крепости (1370-х гг.) – «по какому же случаю и для какого намерения сия крепость выстроена по всем разысканиям и выправкам открыть невозможно»[557]. Местные чиновники боялись, что если они обнаружат у себя древности – последствия для службы могут быть непредсказуемыми, а грядущие хлопоты – безмерными. Именно поэтому они предпочитали ничего не находить, даже если памятники истории стояли прямо напротив управы. Сказывалась, конечно, и общая низкая компетенция: все-таки чиновники МВД не были профессиональными историками, а краеведение в России в начале XIX столетия только появилось.

3 июня 1837 г. губернаторам вменили в обязанность охрану памятников старины, что вновь вызвало необходимость составления реестра этих памятников. Значит, тот перечень, что был составлен по итогам запроса 1826 г., властей не удовлетворил[558]. Губернаторы на этот раз собрали более подробные сведения, но все равно они оставались очень фрагментарными[559]. Видя определенное бессилие МВД, которое отличалось исполнительностью, но добиться толку от губернаторов не могло, император поручил дело сыска древностей и приведения их в известность ведомству, которое знало о подданных Российской империи все, а именно Министерству финансов и самому министру графу Егору Кан-крину. Ему поручалось ни больше ни меньше – найти замок Рюрика. 30 апреля 1838 г. Канкрин отправил запрос «о древностях в Старой Ладоге, где варяги имели первое пребывание, и есть ли еще там или вблизи предполагаемые развалины замка Рюрика»[560]. Поиск поручали губернским казначеям.

Те испытали большие трудности в работе в незнакомой им сфере. Вице-губернатор Владимирской губернии Б. И. Пестель писал: «…я употребил к исполнению сего поручения невозможное старание и обращение ко всем лицам, которые могли бы мне в том способствовать, но ничего не мог отыскать заслуживающего внимания. Некоторые церкви, построенные за несколько столетий, суть единственные остатки древностей по Владимирской губернии»[561].

Финансисты проявили себя лучше, чем сотрудники МВД. Кое-какие результаты были получены. Например, в Саратовской губернии Ахтубинское городище было объявлено столицей ханов Золотой Орды, а найденная там мраморная плита с крестом считалась следом православной церкви, где молились православные князья, когда ездили в Орду[562]. Благодаря таким находкам и присвоению им особых смыслов письменная история обретала материальное воплощение в виде исторических памятников.

Целью поиска были знаковые, символические события и персоны русской истории. В Киеве искали могилы первых князей. Правда, выводы были неутешительны: останки первых Рюриковичей были или утрачены, или перенесены в разные места. В сообщении из Киева приводится описание находки и вскрытия гробницы св. Владимира, которое делал Петр Могила в 1636 г. Останки Владимира разобрали на части: голова хранилась в Киево-Печерской лавре, подбородок – в Московском Успенском соборе, а ручная кость – в Софийском соборе в Киеве. Рядом с гробом Владимира нашли гробницу, где был скелет с маленьким черепом. Решили, что это жена Владимира, византийская принцесса Анна (хотя единственным аргументом в пользу этого почему-то был маленький череп). Рядом были другие женские гробницы. Автор записки, адресованной Канкрину, рассуждает, нет ли там могилы Ольги, но приходит к выводу, что она уничтожена во времена нашествия Батыя[563].

При этом большую роль играли домысливание и фантазия. Например, в 1837 г. производились исследования П. П. Свиньина в районе Галича. Достали из Галичского озера сосуд, разбили, обнаружили там какие-то металлические вещи. Положили в квасцы, чтобы сошла ржавчина. Потом терли песком. Получилось что-то непонятное. Непонятное было принято относить к памятникам языческой религии. Исследователи решили, что перед ними – языческие предметы народа меря, имеющие сходство с подвесками современных шаманов. Тут же была придумана история, что «…на этой, холмом возвышающейся горе над всем Галичским озером, существовал храм, посвященный Туру, известному божеству северных язычников»[564].

Судьба расследования Министерства финансов по выявлению памятников древности оказалась довольно странной. Отчет о нем осел в Особой канцелярии Минфина, то есть фактически оказался засекречен. До Министерства внутренних дел полученная информация доведена не была. В начале XX в. МВД проводило подробную ревизию документов, связанных с поиском русских древностей, но деятельность Минфина среди них не упоминалась. Органы административной власти продолжали искать русское прошлое на свой страх и риск. На основе предыдущих разысканий Министерство внутренних дел в 1838 г. издало краткое описание древнерусских крепостей и некоторых монастырей[565].

31 декабря 1842 г. вышел указ о запрещении перестраивать древние церкви[566]. 14 февраля 1848 г. Сенат запретил разрушать памятники древности[567]. Была продолжена работа по выявлению таких памятников. За нее по-прежнему отвечало МВД, прежде всего Технико-строительный комитет. В 1857 г. он издал Строительный устав, который запрещал снос и перестройку зданий, возведенных до XVIII в. В 1859 г. начинает свою деятельность Императорская археологическая комиссия, которая стала главным научным консультантом по вопросам памятников старины. Это позволит во второй половине XIX в. вывести поиск памятников истории на новый уровень. Ее успеху во многом способствовала деятельность местных краеведов, которые в середине XIX столетия вели все более активную работу по открытию прошлого своей малой родины.

Раскопки, путешествия, реставрации: в поисках своего прошлого

В Россию, в отличие от Европы, поздно пришел так называемый антикварный период, то есть увлечение поиском и коллекционированием древностей. С одной стороны, это было вызвано отсутствием Античности (явные античные памятники обретаются только после присоединения Крыма и Причерноморья). С другой – к собственным памятникам древности отношение было либо хищническое, либо неопределенное. Древние курганы раскапывали еще в XVII столетии, но исключительно с целью кладоискательства. Это породило даже целое ремесло, копателей курганов называли «бугровщики». Голландец Витсен, посетивший Россию при Петре, столкнувшись с разграблением древних могил и переплавкой драгоценностей, записал: «Русские не любят древностей»[568].

Л. С. Клейн определяет первую половину XVIII в. как «царский антикварианизм»[569], который выразился в коллекционировании, начиная с Петра I, экзотических предметов, в том числе древних (в 1714 г. открыта Кунсткамера как первый русский музей), в запрете деятельности «бугровщиков» и в довольно хаотичной фиксации памятников старины (например, о чем уже было сказано ранее, в 1722 г. по указу Петра были взяты под охрану развалины древнего города Болгара). Научные экспедиции, начинавшиеся при Петре и продолжившиеся в последующие годы (в том числе сибирские), собирали также сведения и об археологических древностях. В анкетах Академии наук 1734 и 1737 гг., составленных В. Н. Татищевым и рассылавшихся по регионам, предлагалось в том числе описывать древние руины, каменные изваяния, особенно с надписями.

Важным показателем восприятия времени стало развитие исторических путешествий. Считалось, что в прошлое можно съездить, если посетить земли, в которых представлены древние памятники или более патриархальный уклад. Д. Лоуэнталь писал, что с таким чувством, «заменяя историю географией», в новое время американцы ездили в «старую добрую Англию»[570].

Путешествия XVIII в. (П. С. Палласа, И. Георги, И. И. Лепехина, П. И. Рычкова, Н. П. Рычкова и др.) ориентировались на изучение географии, геологии, естественной истории, а из древности интересовались в основном античностью или раскопками курганов. В XIX столетии речь уже шла об открытии своего исторического прошлого, средневековой Руси.

Одной из первых экспедиций, открывших для русской образованной публики русские древности, явилась экспедиция, организованная в 1809 г. 28-летним историком-любителем Константином Матвеевичем Бороздиным – в будущем попечителем Петербургского учебного округа и сенатором. Кроме самого Бороздина в состав экспедиции входили два выпускника Академии художеств Александр Иванович Ермолаев и Дмитрий Иванович Иванов. За два года экспедиция обследовала более десяти древнерусских городов на севере империи и на территории современной Украины. Результатом явилась коллекция акварельных рисунков с изображением древностей архитектуры, предметов декоративно-прикладного искусства, а этнографические зарисовки – так называемое «живое Средневековье».

Можно утверждать, что план экспедиции был разработан заранее. Он известен как «План путешествия по России для собирания древностей»[571]. Это, в сущности, проект археографического и археологического обследования России, имеющий немаловажное значение для истории как археографии, так и археологии. План анонимен, но в тексте имеется указание о «поднесении» его 1 ноября 1805 г. Неосновательно предположение, что его автором является П. П. Дубровский, хранитель учрежденного в том же 1805 г. Депо манускриптов Императорской Публичной библиотеки. Все собранные экспедицией артефакты, предназначенные для будущего Музея древностей русских, автор плана предлагал отсылать «начальнику Депо манускриптов»[572]. Авторство Дубровского закрепилось в историографии[573], но подлинным автором плана все же был сам Бороздин. В тексте читаем: «…без помощи древностей мы не будем никогда иметь настоящей истории»[574]; «Я не говорю уже о том, что наверху лежит, что все знают, то есть о монастырях, богатых ризницах, пещерах, антиках и проч.; всего более надо трудиться над копаньем. Земля все поглотила и, как общее вместилище вещей, должна хранить их в своем лоне»[575]; «…древности русские, как то кумиры или симулакры богов, жертвенные орудия и проч., находятся в Померании, в Прилбице, в Лаузице и других местах. Наиболее искать их должно в Богемии, Моравии, Галлиции, Сербии, Венгрии и далее до самой Венеции, везде, где только жили одноплеменные с нами народы»[576].

Автор плана в качестве объектов предполагаемого путешествия указывает среди прочего Псков, Новгород, Киев. Существенно одно позднейшее примечание к тексту Плана, в котором идет речь о его реализации: «в маие месяце 1809 г. отправлены два чиновника для сего путешествия»[577]. Имеется в виду экспедиция в составе трех человек – К. М. Бороздина и двух художников – А. И. Ермолаева и Д. И. Иванова. Художники числились во время путешествия на государственной службе и, следовательно, именовались чиновниками. Бороздин же отправился в экспедицию «своим иждивением» (финансовые возможности для этого у него, сына сенатора М. К. Бороздина, наверняка были), заблаговременно выйдя в отставку (с должности директора Ассигнационного банка). Места на государственной службе с выплатой жалованья для Ермолаева и Иванова были сохранены, и это было сделано в виде монаршей милости, если принимать во внимание их тяжелое материальное положение[578].

Автор плана писал о необходимости выискивать рукописи, собирать древние предания, описывать и копировать «антики», то есть различные относящиеся к древней истории артефакты. Кроме того, предписывалось искать подземные ходы и вообще заниматься археологическими раскопками. Зарисовки памятников архитектуры, быта и декоративно-прикладного искусства составили четыре внушительные тома и были переданы участниками экспедиции в Императорскую Публичную библиотеку. Участники экспедиции (Бороздин и Ермолаев) собирали средневековые рукописи. Всего можно насчитать одиннадцать рукописей, привезенных из экспедиции[579]. Самая древняя из них – пергаменный канонник с упоминанием Дмитрия Донского, который Ермолаев обнаружил в Кирилло-Белозерском монастыре. Ныне эта рукопись хранится в Российской национальной библиотеке под шифром O. п. I. 6 и интересна тем, что является самой ранней рукописью из написанных в московском Симонове монастыре. Еще две рукописи, привезенные экспедицией Бороздина, – это списки синодика опальных Ивана Грозного (ныне ОР РНБ, O. IV. 15 и O. IV. 24), происходящие из того же Кирилло-Белозерского монастыря (Бороздин обнаружил их среди бумажного хлама, предназначенного к уничтожению). Об этих рукописях спустя годы К. М. Бороздин сообщил Н. Г. Устрялову, и тот опубликовал текст синодика в приложении к своей книге «Сказания князя Курбского». Таким образом, Бороздин первым обнаружил синодик опальных, а также соотнес его с опричными репрессиями и поминальной практикой Ивана Грозного, то есть фактически первым дал синодику опальных источниковедческую характеристику.

Следующим этапом экспедиционного обследования России после путешествия Бороздина следует считать экспедиции К. Ф. Калайдовича и П. М. Строева, осуществленные на средства канцлера Н. П. Румянцева. Константин Федорович Калайдович был выпускником Московского университета, служил в Московском главном архиве Министерства иностранных дел[580]. Его брат Федор Федорович проживал и служил во Владимире. Близкие отношения, которые связывали братьев, а также неподдельный интерес к владимиро-суздальским древностям влекли Константина Федоровича во Владимир. Константин расспрашивал брата о владимирских и суздальских древностях, на что тот обстоятельно отвечал в письмах: «Вот тебе, по требованию твоему, шишак и копья, да еще в прибавок биография почившего Василия Сергеевича Подшивалова, писанная его собственною рукою в болезни незадолго до смерти, к сожалению, она не кончена» (письмо от 24 октября 1813 г.[581]); «О Суздальской летописи ничего хорошего не могу тебе сказать, ибо от обоих в Суздале находящихся учителей не мог ничего добиться толкового» (письмо от 14 ноября 1814 г.[582]). Суздальской летописью Ф. Ф. Калайдович называет сочинение XVIII в. об истории Суздаля, опубликованное в 1791 г.[583] Упоминаемый в письме от 24 октября 1813 г. шишак, то есть шлем особой конструкции, хранился во владимирском Успенском соборе при древней гробнице сына Андрея Боголюбского князя Изяслава Андреевича. Сделанный Ф. Ф. Калайдовичем для брата рисунок этого шлема, довольно неискусный и даже небрежный, был опубликован в приложении к статье «Краткое известие о владимирских древностях», изданной под именем Ф. Ф. Калайдовича в 1815 г.[584]

В декабре 1814 г. К. Ф. Калайдович отправляется в свою поездку. Подчеркнем, что речь идет о первой в России научной экспедиции во Владимир и Суздаль. Он исследовал церковные библиотеки и архивы Суздаля, познакомился с описью книг Рождественского собора, древностями Спасо-Евфимьевского, Покровского, Васильевского и Ризоположенского монастырей. Он посетил Кидекшу, Ковров, но там был арестован по обвинению в подделке подорожной. Страсть к изучению древностей была столь велика, что ученому было не до оформления документов. Владимирский губернатор освободил Калайдовича и отправил его в Москву для дачи объяснений, но вышедший из-под замка историк вместо этого продолжил изучать древности Владимира[585]. Он составил записку о погребенных в губернском городе Владимире князьях, княгинях и княжнах[586]. В ней автор подробно и обстоятельно описывает древние княжеские гробницы в Успенском соборе и Княгинином монастыре[587].

Из Владимира вместо Москвы Калайдович отправился в Боголюбово, затем в Суздаль. Здесь его повторно арестовали и увезли в Москву. Отец Калайдовича, чтобы спасти сына, объявил его сумасшедшим, и историк полгода провел в «доме скорби» – лечебнице для душевнобольных. После этого он еще год жил «в монастыре на покаянии». Первые экспедиции по поиску русского Средневековья давались непросто их участникам.

В 1820 г. З. Доленга-Ходаковский (настоящее имя – Адам Чарноцкий) опубликовал «Проект ученого путешествия по России для объяснения славянской истории». Его подход к прошлому был концептуальным: он считал главной для формирования характера народа языческую эпоху, «зародыш нравов, обрядов, добродетелей, пороков, суеверий и всего, что можно назвать национальностью»[588]. Христианская церковь, с которой и связываются все письменные источники по истории славян, истребляла язычество и исказила раннюю историю славян; поэтому были необходимы археологические изыскания памятников древности – языческих святилищ (под ними Ходаковский понимал древние городища). С их помощью можно восстановить подлинную историю народов.

Ходаковский выехал в свое путешествие из Петербурга 17 августа 1820 г. Он изучил преимущественно городища и курганы Северо-Запада России[589]. Результаты его изысканий были раскритикованы современниками, прежде всего из-за неверной установки на поиск языческих святилищ, получили отрицательные отзывы и в науке особого следа не оставили; но они важны в другом. Экспедиция Ходаковского – симптом того внимания и интереса, которые нарастали в российском обществе в начале XIX в. После прочтения Карамзина люди стали искать визуальные воплощения древности. И если в городах это еще могли быть кремли и церкви, то в сельской местности огромной аграрной державы это были прежде всего холмы на месте городищ, валы и курганы. Их облик соответствовал романтическому восприятию окружающего мира. История городищ была еще неизвестна, большинство из них не идентифицировалось или связывалось только с местными легендами и преданиями. Но к середине XIX в. они уже стали атрибутом исторического ландшафта[590].

В 1823 г. по случаю выборов в члены Московского исторического общества П. М. Строев выступил с речью о необходимости организации археографических экспедиций. Эта идея была заимствована им из плана П. П. Дубровского и также не получила поддержки. Только в 1828 г. Строеву удалось получить субсидию от Академии наук на организацию археографической экспедиции. Экспедиция отправилась из Москвы 15 марта 1829 г. и за весь год объехала Архангельскую и Вологодскую губернии. За 1830–1834 гг. были исследованы Олонецкая, Новгородская, Псковская, Тверская, Московская, Ярославская, Костромская, Владимирская, Нижегородская, Казанская и Вятская губернии – всего около 200 архивов и библиотек. Скопированные материалы в четырех томах Строев представил в Академию наук. Ими заинтересовался Николай I, и в 1834 г. была учреждена Археографическая комиссия для подготовки этих материалов к изданию.

В 1822 г. под селом Старая Рязань был обнаружен богатейший клад из 45 предметов. Его связали с трагическими событиями 1237 г., когда монголо-татары уничтожили рязанское княжество и его столицу. По поручению А. Н. Оленина художник Ф. Г. Солнцев сделал рисунки предметов клада[591], которые понравились властям и были опубликованы[592]. Россия была поражена красотой древнерусских вещей, предметов выдающегося ювелирного искусства. Началось повсеместное увлечение поиском кладов, древних артефактов. Правда, остальные рязанские древности, в частности церковные гробницы, никого не впечатлили: «рязанские гробы» разочаровали «любителей русской старины»: «на гробах сих никаких надписей не найдено, а в них самих одни кости неизвестных священнослужителей»[593]. Старая Рязань с ее трагической историей осады 1237 г. продолжала привлекать внимание любителей старины: в 1836 г. купеческий сын Тихомиров из села Спасского при покровительстве помещика из села Старая Рязань полковника Ф. И. Стерлигова проводил раскопки на городище. Он нашел, по его мнению, развалины великокняжеского терема и Борисоглебского собора. В последнем обнаружено девять гробниц, по предположению искателей – останки рязанских князей и церковных владык[594].

Хорошо зарекомендовавший себя Федор Григорьевич Солнцев продолжил свою деятельность по зарисовке древнерусских древностей, за что в 1825 г. был награжден бриллиантовым перстнем «за снятие древностей» в Москве и Владимире[595]. Солнцев создавал рисунки для планируемого издания «Опыт об одежде, оружии, нравах и обычаях славян от времен Траяна и русских до нашествия татар». Предполагалось отправить его в путешествие, но сперва он должен доделать свою работу в Оружейной палате, затем в патриаршей ризнице, московских и подмосковных соборах и церквях. Потом – Новгород, Псков, Витебск, Смоленск, Могилев, Чернигов, Киев, Полтава, Харьков, Курск, Орел, Тула, Калуга, Рязань, Нижний Новгород, Казань, Владимир, Кострома, Ярославль, Тверь, Торжок, Санкт-Петербург, Старая Ладога, Белозерск, Ревель и Рига – «тем он окончит свое археологическое и этнографическое путешествие». Далее «для общей пользы» планировалось его рисунки размножить посредством литографии[596].

Как показала М. М. Евтушенко, Ф. Г. Солнцев посетил: Старую и Новую Рязань (1832 г.); Великий Новгород, Ярославль (1833 г.); Великий Новгород, Торжок, Москву, Смоленск (1834 г.); Москву, Рязань (1835 г.); Псков (1836 г.), Александров, Суздаль, Владимир, Троице-Сергиеву лавру, Новый Иерусалим, Звенигород (1838 г.); Казань (1839 г.), а также Юрьев-Польский, Белозерск, Изборск, Ладогу, Ревель, Коломну, Осташков и др.[597]

Солнцев жаловался на плохую сохранность древнерусского наследия: «К сожалению, их весьма мало теперь остается в целости. Междоусобные войны, частые пожары, нападение неприятелей иноплеменных, малое уважение к отечественным древностям и к старинной словесности, к книгам русским, при церквях и монастырях хранящимся. Невежественная перестройка и починка сего рода зданий неопытными и необразованными архитекторами! Зданий столь важных и столь драгоценных для нашей истории и археологии. Все это вместе истребило уже большую часть отечественных наших древностей. Надобно было поспешить собрать последние крохи. Государь император изволил обратить царское свое бдительное внимание и на сию часть полезных познаний» (1833 г., из записки Оленина о поездке Солнцева в Новгород для срисовывания древностей)[598]. Р. Уортман отметил, что творчество Ф. Г. Солнцева было особенно востребовано в николаевское царствование, что в нем воплощалась идея «народности» из доктрины «официальной народности»[599], причем она реализовывалась на высоком эстетическом уровне.

В процессе работы возникали казусы. В эпоху поиска русского прошлого люди с легкостью, по одному только наитию приписывали те или иные редкости известным историческим персонажам. Поскольку Солнцев по роду занятий был неплохо знаком с русскими древностями, у него нередко возникали сомнения, и он «разоблачал» неправильные атрибуции. Так, ему было дано поручение срисовать царский скипетр, который считали принадлежавшим Владимиру Мономаху и чуть ли не тем самым, который был передан в Киев византийским императором Константином Мономахом вместе с шапкой Мономаха. К большому своему удивлению, Солнцев при зарисовывании скипетра обнаружил на нем вычеканенную дату: 1638 г., а это означало, что к Мономаху он не имел ни малейшего отношения. Та же судьба постигла так называемую «третью корону» Ивана Грозного – «шапку Астраханскую». В описании Оружейной палаты 1777–1778 гг. она впервые атрибутируется как царский венец, сделанный около 1554 г. в честь покорения «Астрахани и Тмутаракани». Солнцев установил, что на самом деле корона была сделана в 1627 г. дьяком кремлевской Оружейной палаты Ефимом Телепневым для так называемого «Большого наряда» царя Михаила Федоровича.

Солнцеву в этих «разоблачениях» помогал Оленин. Вот отрывок из его письма художнику во время работы того в Оружейной палате Московского Кремля: «Мнимые детские латы великого князя Дмитрия Донского прошу не срисовывать. Я их очень знаю и могу Вас уверить, что они ему никогда не принадлежали, ибо в том веке не только в России, но нигде, ни в Азии, ни в Европе, такого рода лат не употребляли… П. С. Валуев, некогда начальствующий над Московской мастерской Оружейной палатой, имел страсть приписывать сии предметы в принадлежность знаменитым людям в истории русской. Он делал это без всякого основания и без доказательств, а единственно по пустым преданиям или по собственному изобретению»[600].

В XIX столетии предпринималось много попыток приписывания вещей древним князьям. Реймсское Евангелие без каких-либо прямых доказательств того стали считать принадлежавшим дочери Ярослава Мудрого Анне Ярославне, ставшей около 1048 г. королевой Франции[601]. Владимиру Мономаху приписывалась некая «сабля греческая», изображение которой было опубликовано в «Древностях Российского государства». Интерпретация также была абсолютно произвольной.

Довольно мало предметов приписывали древним киевским князьям в силу плохой сохранности вещей древнерусского времени в принципе. Основные атрибуции, как реальные, так и легендарные, начинались с вещей, относимых к XII–XIII вв. В 1808 г. крестьянкой А. Ларионовой у села Лыкова близ Юрьева-Польского был найден шлем, атрибутированный учеными как принадлежавший князю Ярославу Всеволодовичу Переяславскому и потерянный им после Липицкой битвы 1216 г. Это одна из немногих уверенных атрибуций вещей, принадлежавших русским князьям домонгольского периода. В 1843 г. при раскопках была найдена чарка с владельческой надписью князя Владимира Давыдовича Черниговского (ум. 1151 г.). Несмотря на сомнения ученых (по своим палеографическим особенностям надпись относится скорее к XIII–XIV вв.), другого претендента на роль Владимира Давыдовича, кроме черниговского князя середины XII в., найти не удалось[602].

В XIX столетии в Переславле-Залесском возникло предание о принадлежности хранившегося во Владимирском соборе (основан в 1745 г.) потира князю Юрию Долгорукому (ум. 1157 г.). Эта легендарная интерпретация закрепилась, и вещь до сих пор атрибутируется как «потир Юрия Долгорукого»[603]. Сразу несколько вещей приписывалось Андрею Боголюбскому (ум. 1174 г.). Это топорик-чекан, который называют «церемониальным», и так называемые наплечники (армиллы), которые якобы подарил князю Андрею… сам император Фридрих Барбаросса[604]. Атрибуция здесь, как во многих других случаях, основывается на догадке, обросшей историографией.

В 1812 г. купец И. Н. Царский, коллекционировавший древности, во время эвакуации из Москвы купил у кого-то древний покров, под которым будто бы покоились мощи Александра Невского до их перенесения из Владимира в Петербург в 1723 г. В 1865 г. наследник купца, коллежский советник А. М. Карепин попытался продать покров. В 1865 г. художник, академик Ф. Г. Солнцев пытался приобрести его для государства, упирая на ценность предмета, рассказывал о реакции жителей города Владимира на его утрату: «Потеря святыни, глубоко чтимой жителями, произвела в городе всеобщее уныние, так, что градские ворота, в которые святые мощи были вынесены, в знак общественной скорби навсегда заложены были кирпичом, и можно предположить не без основания, что, желая сохранить хотя частицу своего сокровища, ревностные чтители чудотворных мощей успели при этом случае скрыть драгоценный покров, и где таковой, в продолжении целого столетия находился, остается доселе неразъясненным»[605]. Известен шитый покров на мощи князя, изготовленный в середине XVII в.

Обретению прошлого через вещи способствовало развитие коллекционирования и каталогизации древних предметов, рукописей, икон и т. д. В 1804 г. открылось Московское общество истории и древностей российских. В 1805 г. начало работу Депо манускриптов Императорской Публичной библиотеки. В 1811 г. началось собирание медалей, монет, рукописей Обществом истории и древностей. Деятельность этих и других организаций имела большое научное значение, сыграла свою роль в историографии и способствовала формированию в обществе облика русского Средневековья.

Став в 1825 г. императором, Николай I систематически проявлял интерес к отечественным памятникам древности. Так, посетив в 1834 г. город Владимир, он обратил внимание на построенный в конце XII в. из резного белого камня Дмитриевский собор и распорядился его отреставрировать. Реставрация 1837–1839 гг., проведенная владимирским губернским архитектором Е. Петровым, явилась одним из первых опытов такого рода, имела много огрехов, но в ее результате был сохранен памятник домонгольской архитектуры, служивший образцом для архитектуры современной. Немалое значение Николай I придавал восстановлению живописного убранства древнерусских храмов. В 1842 г. при посещении Киево-Печерской лавры император обратил внимание на поновленные росписи Успенского собора, построенного и расписанного в конце XI в. Резкая критика со стороны императора в отношении поновленных росписей, без сомнения, была для лаврского начальства весьма неожиданной. Древние фрески в разных епархиях империи поновляли и ранее, причем в современном стиле. Фактически росписи переписывали, оставляя неизменной лишь общую композицию. Здесь же проведенные подобным образом работы оказались неприемлемыми. Церковь, которая традиционно воспринималась как хранитель исторической традиции, была едва ли не впервые представлена как ее искоренитель, а действия ее представителей были расценены как вандализм. С этого момента берет начало традиция научной реставрации, причем инициатором неизменно выступает светская власть.

Николай I привлек для наблюдения за реставрационными работами Ф. Г. Солнцева, о котором узнал с подачи Оленина, и именно Солнцеву мы обязаны большей частью удач и провалов в деле формирования традиции научной реставрации в России николаевского времени. Исследователи неоднократно отмечали, что император доверял Солнцеву во всем, что касалось древнерусской живописи, хотя уровень его знаний и умений в этой сфере едва ли оправдывал столь безусловное доверие. В результате имело место несколько явно неудачных случаев реставрации. Так, современные исследователи констатируют отсутствие каких-либо фрагментов подлинных росписей в результате работ по «исправлению» поновления, которыми руководил Солнцев, не только в Успенском соборе Киево-Печерской лавры, но и в киевском Софийском соборе, владимирском Дмитриевском соборе, церкви Покрова на Нерли. Гораздо удачнее реставрация проходила в тех случаях, когда работами руководил не Ф. Г. Солнцев, а, скажем, Н. И. Подключников, прошедший традиционную школу старообрядческого «иконника». Так было при реставрации иконостасов Успенского собора Московского Кремля и владимирского Успенского собора («Васильевский чин»). Здесь, конечно, сказалось отсутствие опыта в реставрации монументальной живописи, тогда как практика реставрации станковой живописи (икон) существовала и развивалась, в частности, в старообрядческой среде.

И все же деятельность Ф. Г. Солнцева как идеолога и руководителя первых реставрационных работ заслуживает внимания. Безусловно, трудолюбивый, старательный, но скорее ремесленник, чем виртуоз, в 1836 г. он получил звание академика живописи, не имея для этого достаточных оснований. Причина – сюжет представленной на конкурс картины «Встреча великого князя Святослава с Иоанном Цимисхием», а также покровительство со стороны президента Академии художеств А. Н. Оленина.

Реставрационным работам принадлежит немаловажная роль в обращении к традициям Средневековья. При этом реставраторы в XIX столетии в большинстве случаев исходили не из знаний о подлинном облике древнего памятника (таких знаний часто не хватало), а из своих представлений о том, какими должны быть средневековые сооружения. Многие реставрации были весьма произвольными и даже искажали архитектурные детали. Зато они являются хорошей иллюстрацией того, каков был идеальный образ русского Средневековья в сознании российских интеллектуалов. На прошлое переносился более близкий образ, основанный на рецепции архитектурных стилей XVII – начала XVIII в.

В 1835–1836 гг. под руководством Ф. Г. Солнцева в Москве был отреставрирован Теремной дворец, построенный в 1635–1636 гг., поврежденный во время французской оккупации Москвы 1812 г. Целью было восстановить его в «первобытном византийском вкусе» (что говорит о смутном понимании, насколько «византийский вкус» соответствовал русскому XVII в.). Эта идея вытекала из поздних представлений о преемственности власти Романовых с властью московских государей XVI–XVII вв. и далее – с византийскими василевсами. Необходимо было не просто восстановить дворец первого Романова, царя Михаила, но зарифмовать его архитектурный облик с новыми кремлевскими постройками (Большим Кремлевским дворцом, новым зданием Оружейной палаты и т. д.), в архитектурные элементы которых предполагалось внести «древнерусские черты».

Солнцев составил 14 рисунков с вариантами реставрации Теремного дворца и представил их на утверждение императору Николаю I. Фактически Солнцев придумывал интерьеры, декор и внутреннее убранство на основе других памятников эпохи. Он писал: «Для исполнения возложенного на меня поручения я собрал необходимые материалы в Москве и ее окрестностях. Таким образом, найдено мною: 1) в Московской Синодальной ризнице – дверь и стол; 2) в Ризоположенской церкви – дверь и большие свечи; 3) в Благовещенском соборе – лещадный пол, скамьи, люстра, ступени и перила для лестниц, колонны и наличники к двери; 4) в теремной церкви Рождества Богородицы – две кафельные печи; 5) в Оружейной палате – часть кровати, подушки, наволочки, парча и ковры…» и т. д.[606] Собирая этот художественно-исторический конструктор, Солнцев моделировал московскую древность как художник, творец, но тем самым он формировал представления о прошлом, воплощая их в отреставрированные им памятники архитектуры.

Николай I одобрил деятельность Солнцева в этом проекте. Конечно же, реставрация носила творческий характер. Как отметила М. М. Евтушенко, «настоящих специалистов в области реставрации на тот момент еще не существовало, и потому не было авторитетного мнения, кроме императорского, одобряющего или порицающего данную работу»[607].

Именно благодаря реставрации памятников прошлого и дискуссии в обществе о ее достоверности российские художники обстоятельно знакомились с наследием Средневековья. 28 ноября 1847 г. Николай I «высочайше повелеть соизволил: чтобы киевский Софийский собор был возобновлен под наблюдением его в первобытном древнем виде, отнюдь не допуская никаких новых безвкусных украшений, но сохраняя старину во всей ее изящности»[608]. С 1843 г. с фресками киевского Софийского собора работал Ф. Г. Солнцев. Он выявил 26 образов святых, состоящих из целых фигур, 18 – без глав, 8 – без ног, 5 – в сводах между мелкими орнаментами, целые, 23 – поясных, в сводах – 5 серафимов, цельных, и 5 – без голов, 39 целых орнаментов и 35 половинок и частей. На хорах: 11 фигур святых, 3 – без голов, 10 – поясных, 3 – попорченных и 1 малая часть орнамента. Древние фрески были закрашены слоями штукатурки, укрепленной гвоздями[609].

Работы Солнцева и его рисунки софийских фресок были использованы для публикации российских древностей. Они подверглись критике со стороны современников. С. Г. Строганов в 1857 г. писал, что неправильно переданы мозаики и фрески киевского Софийского собора, дорисованы детали, которых не должно быть (изображение руки разрушено, а на рисунке она есть и т. д.)[610]. Солнцев, видимо, в самом деле подошел к делу творчески, дорисовывал некоторые композиции.

В данном эпизоде стоит обратить внимание не на искусствоведческий, а на исторический момент: художник считал себя вправе подправить древние образы, привести их в соответствие с идеальными представлениями о русском Средневековье. Эта же практика распространялась и на другие области, где обращались к «мобилизации Средневековья»: авторы новоделов и даже подделок искренне считали, что они восстанавливают русскую историю, что «так лучше».

«Если прошлое нас не устраивает, его надо выдумать»: исторические подделки в первой половине XIX века

В первой половине XIX в. началось «открытие» древнерусской истории для широкого читателя, которое сопровождалось массовым выявлением и введением в научный оборот памятников русской средневековой письменности и искусства. Щедрое финансирование археографических экспедиций со стороны бывшего канцлера А. С. Строганова, приобретение казной коллекции средневековых рукописей П. П. Дубровского – все это обращало на себя внимание общества и неизбежно приводило к спекуляциям.

В 1815 г. известный коллекционер древнерусских рукописей А. И. Мусин-Пушкин, потерявший во время оккупации Москвы наполеоновскими войсками свою ценнейшую коллекцию древнерусских рукописей, в том числе единственный список «Слова о полку Игореве», приобрел, как ему показалось, еще один список этого шедевра древнерусской литературы. О своем приобретении коллекционер рассказал коллегам, знатокам древнерусской письменности, среди которых был директор Московского архива Министерства иностранных дел А. Ф. Малиновский. Как выяснилось, накануне Малиновский купил точно такую же рукопись, содержащую текст «Слова о полку Игореве». Оба манускрипта были приобретены у купца-антиквара А. И. Бардина, который, как выяснилось, торговал специально изготовленными подделками древнерусских рукописей. Разумеется, Бардин был не одинок в подобной предпринимательской деятельности.

«Мастера-старинщики» представляли собой довольно заметный сегмент антикварного рынка России XIX – начала XX в., однако по именам мы знаем далеко не всех. Это вполне объяснимо, поскольку деятельность такого рода не предполагала огласки. Пожалуй, кроме Бардина, известность получил еще один мастер, живший в первой половине XX в., – Иван Гаврилович Блинов. Этот проживавший в Городце старообрядческий иконописец и книгописец изготавливал рукописи «под старину» не только в коммерческих целях, но занимался также своеобразной стилизацией – в написанных им «древнерусских» рукописях он иногда оставлял свой автограф, а также указывал дату и место создания якобы средневековой рукописи. Подчеркнем, однако, что деятельность Бардина, Блинова и им подобных имела прежде всего коммерческие цели и потому для нашего исследования представляет весьма ограниченный интерес.

Гораздо более интересна деятельность «бескорыстных фальсификаторов». В данном случае имеются в виду такие деятели, которые от своих подделок не имели прямой финансовой выгоды. Получаемый ими капитал находился скорее в области интеллектуальных, идейных конструкций.

Пожалуй, наиболее ранним в российской традиции фальсификатором подобного рода следует назвать известного дипломата-коллекционера П. П. Дубровского. В мае 1805 г. в петербургском журнале «Северный вестник» появилась статья, подписанная криптонимом Г***. Статья описывала коллекцию древних рукописей, которую в 1804 г. привез из-за границы в Петербург бывший секретарь русского посольства в Париже П. П. Дубровский. Его коллекция по своей ценности уникальна, в ее состав вошли древнейшие рукописи знаменитой парижской библиотеки аббатства Сен-Жермен-де-Пре – те самые, которые (в числе прочих) описали Мабильон, Монфокон, Тассен и Тустен. Словом, привезенные Дубровским в Россию рукописи уже давно были хорошо известны ученому миру Европы.

Однако автор статьи не ограничился описанием этих манускриптов. Он прибавил, что Дубровский «купил маленькую домашнюю библиотеку княжны Анны Ярославовны», дочери Ярослава Мудрого, которая стала женой французского короля Генриха I и матерью Филиппа I и «имела в Париже свою церковь»[611]. Известно, что после смерти Генриха I Анна удалилась в основанный ею монастырь Св. Викентия в Санлисе и обосновалась там со своими малолетними детьми. Возможно, имелась в виду эта обитель[612]. По сообщению «Северного вестника», приобретенная Дубровским «домашняя библиотека»[613] Анны Ярославны состояла «большею частию из церковных книг, также древлянских рукописей, писанных руническими буквами, и других от времен св. Ольги, Владимира и проч. оставшихся»[614]. Коллекцией Дубровского сразу же заинтересовались любители древностей[615]. Непосредственное участие в ее судьбе принял граф А. С. Строганов, известный коллекционер западноевропейского искусства, возглавлявший тогда Публичную библиотеку. Не без помощи своего сына П. А. Строганова, в то время товарища министра внутренних дел, А. С. Строганов представил Александру I доклад о коллекции Дубровского и желательности приобретения ее для Публичной библиотеки. После этого императорским рескриптом от 27 февраля 1805 г. рукописи Дубровского были приняты в Публичную библиотеку, в специально учрежденное Депо манускриптов, хранителем которого назначался обласканный монаршими милостями коллекционер[616].

В сентябре 1811 г., простудившись на торжественном открытии Казанского собора, скончался А. С. Строганов. Директором Публичной библиотеки стал его заместитель А. Н. Оленин, с которым у П. П. Дубровского отношения не сложились. Последовало выселение Дубровского из здания библиотеки, спешная проверка наличия рукописей в Депо манускриптов, которая осуществлялась силами всех библиотекарей Публичной библиотеки, с демонстративным отстранением от нее самого Дубровского. Это мероприятие было изначально несостоятельным, поскольку манускрипты из собрания графов Залусских, составлявшие 90 % общего количества рукописей Депо, при поступлении не сверялись с описями. Дубровский и сам не знал определенно, насколько полно представлена во вверенном ему Депо коллекция Залусских. Об этом обстоятельстве наверняка был осведомлен и Оленин.

Проверка выявила недостачу нескольких рукописей. Дубровский подал в отставку, и Оленин сообщил министру народного просвещения, что из отсутствующих рукописей некоторые нашлись в фонде печатных книг библиотеки, а другие не представляют научной ценности[617]. Таким образом, обвинения с Дубровского были сняты, отставка предоставлена (с пожалованием чина статского советника и ордена Св. Анны второй степени), сам Дубровский через несколько лет умер в нищете (его родственники спорили из-за единственного наследства – орденского знака, украшенного бриллиантами[618]).

Отметим, что фигура Дубровского весьма противоречива. С одной стороны, он спас Сен-Жерменскую библиотеку древних рукописей, равно как и другие рукописные богатства, которые могли погибнуть в огне Французской революции. С другой стороны, свидетельство Дубровского о наличии в его собрании рукописей, принадлежавших французской королеве Анне, дочери Ярослава Мудрого, оказывается несостоятельным. В настоящее время известна одна рукопись, относительно которой точно известно, что ее коллекционер выдавал за молитвенник Анны Ярославны. На поверку она оказалась сербским служебником XIV в. с молитвенной записью от лица Анны Ярославны – явным и грубым фальсификатом, авторство которого приписывают отставному офицеру лейб-гвардии Семеновского полка А. И. Сулакадзеву[619].

Александр Иванович Сулакадзев – собиратель и фальсификатор средневековых рукописей. Причем подделки Сулакадзева – это не цельные фабрикации рукописей «под старину», а, как правило, изготовление фальсифицированной записи на подлинной средневековой рукописи. Отметим, что Сулакадзевым в его деятельности фальсификатора руководила не жажда наживы, а исключительно патриотические соображения, правда, ложно понимаемые[620]. Приведем описание кабинета Сулакадзева, сделанное А. Н. Олениным: «Мне давно говорили о Селакадзеве, – сказал Оленин, – как о великом антикварии, и я, признаюсь, по страсти к археологии, не утерпел, чтоб не побывать у него. Что ж, вы думаете, я нашел у этого человека? Целый угол наваленных черепков и битых бутылок, которые выдавал он за посуду татарских ханов, отысканную будто бы им в развалинах Серая (Сарая. – Авт.); обломок камня, на котором, по его уверению, отдыхал Дмитрий Донской после Куликовской битвы; престрашную кипу старых бумаг из какого-нибудь уничтоженного богемского архива, называемых им новгородскими рунами: но главное сокровище Селакадзева состояло в толстой, уродливой палке, вроде дубинок, употребляемых кавказскими пастухами для защиты от волков; эту палку выдавал он за костыль Иоанна Грозного, а когда я сказал ему, что на все его вещи нужны исторические доказательства, он с негодованием возразил мне: “Помилуйте, я честный человек и не стану вас обманывать”»[621].

Как это ни парадоксально, А. И. Сулакадзева следует считать последователем П. П. Дубровского. Изготовленные Сулакадзевым подделки не имеют столь явного сходства в манере исполнения, чтобы можно было, взглянув на таковую, сразу определить ее авторство. Кроме того, «палеография» подделок Сулакадзева изучена недостаточно. В. П. Козлов писал о «синдроме Сулакадзева», который побуждает исследователей всякую подделку приписывать этому человеку[622] (например, К. Ю. Ерусалимским недавно была высказана точка зрения, что знаменитая подделка XX в. – «Велесова книга» – может быть связана с именем Сулакадзева[623]). У нас нет прямых данных о том, были ли знакомы Дубровский и Сулакадзев. Однако некоторые признаки как будто указывают на их знакомство. Более того, можно утверждать, что в своей коллекционерской деятельности Сулакадзев подражал Дубровскому[624].

В «Северном вестнике» в 1805 г. сообщалось, что среди рукописей Дубровского есть написанные древлянскими рунами[625]. В 1812 г. Г. Р. Державин опубликовал перевод памятника французской средневековой поэзии из рукописи Дубровского. В эти же годы поэт получил «песнь Бояна» – якобы древнейший памятник древнерусской поэзии из коллекции Сулакадзева, якобы написанный «новгородскими рунами», который оказался фальсификацией.

Среди фальсификатов Сулакадзева можно указать аналог молитвенника Анны Ярославны – это так называемый молитвенник князя Владимира (новгородская рукопись XIV в. с поддельными записями о принадлежности князю Владимиру Киевскому и его дяде Добрыне). Наконец, сама идея оформить коллекцию в виде домашнего музея и уверить своих близких в исключительной ее ценности также могла быть навеяна «музеем» Дубровского, который был приобретен Александром I для Публичной библиотеки на весьма выгодных для коллекционера условиях. Феномен Сулакадзева не понять без учета контекста, а именно коллекционерской и фальсификаторской деятельности Дубровского.

Завершая рассказ о подделках, нельзя не обратить внимание на невольные мистификации, которые заключались в создании мемориальных мест, попадавших в путеводители, учебники, воплощенных в монументальных и архитектурных символах, но при этом являющихся результатом некоего воображаемого конструкта. Видимо, для полноты картины русской истории их надо было придумать. В Русском хронографе редакции 1512 г. помещена легенда о том, что Аскольд был одним из первых русских, принявших христианство (во время похода на Царьград в 860 г.)[626]. В. Н. Татищев, основываясь на известии «Повести временных лет», что Ольма, возле двора которого была могила Аскольда, «на той могиле поставил божницю святаго Николы»[627], решил, что этот факт указывает нам крестильное имя Аскольда – Николай[628]. Историк предложил считать его первым русским христианином-мучеником. В дальнейшем эта гипотеза была подхвачена рядом историков[629].

Могила Аскольда стала одной из достопримечательностей Киева и местом паломничества. В 1809 г. над ней была поставлена сохранившаяся до наших дней Никольская церковь по проекту А. И. Меленского. Рассказ о ней помещался в городские путеводители и описания, с 1842 г. – в «Паломник Киевский», и даже попал в Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. В связи с 1000-летием крещения Аскольда в 1866 г. на храме были размещены рассказывающие о нем мемориальные доски. Тогда же стали указывать конкретное место его захоронения: «Могила Аскольда находится под церковью, в подвальном помещении, в которое ведет спуск с наружной стороны церкви, и имеет вид каменного саркофага глубокой древности»[630].

Поздняя летопись новгородского Николо-Дворищенского собора сообщает: «Когда умер Гостомысл, сын Буривоя, тогда проводили его достойно всем великим Новым городом до места, называемого Волотово, и тут погребли его»[631]. В 1820-х гг. З. Доленга-Ходаковский (А. Чарноцкий) проводил изыскания в Новгородской земле и раскопал на Волотовом поле большую сопку. Ее почему-то назвали «могилой Гостомысла». А. С. Пушкин, работая над поэмой о древнем Новгороде «Вадим», писал: «Гостомыслову могилу грозную вижу…»[632] Имя закрепилось, в XIX в. Волотово поле посещали даже представители великокняжеской фамилии с целью увидеть курган знаменитого старейшины, пригласившего на Русь Рюрика. Перед нами интеллектуальный, книжный конструкт XIX в., который, впрочем, облекался в форму якобы существовавшего народного предания.

В XIX столетии бытуют две версии о могиле Олега. Одна связана с известием «Повести временных лет» о его захоронении на киевской горе Щековице (Щекавице). Олегова могила в X–XII вв. оставалась для киевлян ориентиром и несколько раз упоминается в летописях[633], но к XIX столетию ее локализация была забыта. Во всяком случае, как показал в 1879 г. П. Лебединцев, а в наши дни А. П. Толочко, она не могла быть размещена на горе, которая сегодня зовется Щековицей (видимо, в XVII в. произошел перенос топонима)[634], но в XIX в. ее искали именно там. Есть легенда о том, что А. С. Пушкин много времени провел в поисках могилы на горе, а потом под впечатлением розысков написал «Песнь о вещем Олеге». Другой рассказ говорит о том, что могилу показывали местные краеведы (например, Лаврентий Похилевич), и ее локализация отражена в названии «Олегова улица». Цена этим преданиям прекрасно показана в письме М. Максимовича: «Однажды, помнится, в 1856 году, ездил я на Щековицу чтобы посмотреть вдвоем: где могла быть там могила Вещего Олега. И встретился нам среди несметного множества могил позднейшего времени презанимательный жилец соседнего удолья. Он привел нас к площадке на северо-восточной стороне горы, и сказал: Тут была могила Олега. – Сказал с уверенностью… Что это: указание любопытного киянина, местное предание или недавняя выдумка? Скорей, выдумка, но об которой можно сказать великорусскою пословицею: Догадка лучше разума; ибо никто из ученых киевоописателей не указал еще нам лучшего и вероятнейшего места для Олеговой могилы на Щековице»[635].

Киевским догадкам в XIX в. была противопоставлена северная, ладожская легенда. В 1885 г. Н. Е. Бранденбург в докладе в Отделении русской и славянской археологии Императорского Русского археологического общества упомянул некие «северные сказания», указывающие на захоронение Олега под Ладогой. В 1896 г. это гипотетическое высказывание в книге Бранденбурга «Старая Ладога» уже преподносилось почти как установленный факт, причем указывалось конкретное место – сопка, раскопанная Ходаковским в 1820 г. Заметим, что она никак не могла иметь отношение к Олегу, умершему в 912 г., потому что обнаруженный в ней инвентарь относится к VIII в.[636], но «Олеговой могилой» она именуется и в наши дни. Около нее в 2014 г. даже был установлен памятный знак.

Число подобных примеров можно сильно расширить за счет местных краеведческих преданий[637]. Расцвет подобных мистификаций приходится на вторую половину XIX в. Они придавали смысл прошлому, благодаря им разрозненные мозаичные сведения складывались в связную картину, перекликающуюся с современностью. Безусловно, большинство таких легенд нерелевантно историческим реалиям, но они играли (и играют) важную роль в формировании национального дискурса.

Научить прошлому: медиевализм в системе образования в Российской империи первой половины XIX века

Конец XVIII – первая половина XIX в. – время, когда в Российской империи начала складываться система государственного образования, низшего и среднего, ориентированного на разные сословия. История воспринималась как предмет, важный для национального воспитания, что, безусловно, отвечало установкам эпохи Просвещения.

Одним из ранних опубликованных учебных планов стало издание под названием «Объявление о учениях и упражнениях в обеих гимназиях Императорского Московского университета, 1774 года»[638]. Это руководство к преподаванию истории не содержит конкретных положений, а ограничивается общими фразами: «…в изъяснении всякой Истории особенно стараться будет о том, чтоб примерами великих и славных в прошедшие времена людей в юношеских сердцах возбудить к добродетели любовь, а к порокам ненависть и отвращение»[639]. «Объявление» составлено таким образом, что не позволяет в полной мере оценить объемы средневековых сюжетов, преподававшихся в рамках курса истории в гимназиях Московского университета. Однако можно предположить, что внимание изучению истории и географии уделялось большое, так как в данных рекомендациях сказано о занятиях этими предметами ежедневно с двух до шести часов пополудни.

Серьезным импульсом к развитию среднего образования в Российской империи послужила проведенная в 1782–1786 гг. школьная реформа. В результате свершившихся преобразований в городах учреждались главные народные училища (четыре класса) и малые народные училища (два класса). Все эти нововведения были определены Уставом народных училищ 1786 г. По программе того года история как учебная дисциплина подразделялась на всеобщую (3-й и 4-й классы) и отечественную (4-й класс).

В царствование императора Александра I было учреждено Министерство народного просвещения, а в 1803 г. был издан новый школьный устав. Согласно правилам 1803 г., все учебные заведения были разделены на четыре типа: приходские училища (один год обучения), уездные училища (три года), губернские училища (четыре года) и университеты. При Николае I в 1828 г. был издан новый школьный устав, который предполагал деление всех начальных и средних учебных заведений на три категории: приходские училища (один год обучения), трехклассные училища и гимназии. Кроме того, была проведена реформа университетского образования: Университетский устав 1835 г., изменив структуру российских университетов, закрепил в их составе кафедру русской истории.

Конец XVIII – первая половина XIX в. были периодом активной трансформации системы народного образования. Однако некоторые важные аспекты среднего образования не были детально рассмотрены в нормативных актах, регламентирующих сам ход учебного процесса. В частности, вплоть до середины XIX в. в разных учебных заведениях существовали свои учебные планы, на которые ориентировались в процессе преподавания школьного курса. Так, в «Объявлении о преподаваемых учениях в гимназии Императорского Московского университета с 17 августа 1803 г. по 28 июля 1804 г.»[640] по гимназии Московского университета формулировка, характеризующая принципы преподавания истории, остается прежней, однако, в отличие от предыдущего учебного плана, добавляется название учебного пособия, по которому следует изучать курс. Количество преподавателей истории и географии увеличивается с одного до двух. В более поздних учебных планах также тяжело определить количественную долю занятий, посвященных изучению русских средневековых сюжетов. Например, в «Распределении преподавания учебных предметов в Первой московской гимназии» не указано количество часов, отведенное на изучение того или иного предмета[641]. Можно лишь отметить, что из восьми классов российская история преподается лишь в течение одного, седьмого года обучения[642]. Аналогичные изменения претерпевали программы других учебных заведений министерства, однако так или иначе российская история в общеобразовательных учреждениях разного типа (кроме приходских школ) была обязательным предметом.

Учебная система первой половины XIX столетия в дидактическом отношении была слабо развита. Самым распространенным методом обучения было заучивание исторических уроков по тем или иным текстам. Популярным чтением в XVIII в. был «Синопсис», но мнение о том, что его активно использовали как учебник, следует считать преувеличением[643]. «Краткий Российский летописец» М. В. Ломоносова, хотя и использовался в учебном процессе до начала XIX в., собственно учебником не являлся. Созданная в 1782 г. по инициативе императрицы Екатерины II «Комиссия по учреждению училищ» занималась рассмотрением текстов, которые должны были служить учебными пособиями по истории в школе. Екатерина II уделяла большое внимание этим текстам и подробно их изучала. Одно из главных условий, которому должен был соответствовать школьный учебник истории, состояло в том, что он не должен был противоречить положениям «Записок касательно российской истории», написанных самой императрицей.

Этот учебник был создан в рамках деятельности упомянутой комиссии и составлен на основе материалов И. М. Штриттера[644], которые редактировала лично императрица. Поскольку история в изложении И. М. Штриттера оказалась слишком обширной для школьного курса, за ее сокращение взялся член комиссии и директор народных училищ Ф. И. Янкович де Мириево, который и считается автором этого первого школьного учебника русской истории[645] – «Краткой российской истории», ставшим основным учебником по истории России в конце XVIII – первом десятилетии XIX в. и оказавшим существенное влияние на последующие учебные пособия по истории России[646]. Свое повествование автор доводит до 1797 г. и концентрирует внимание учащегося на позитивных событиях в истории страны. Важно, что основной объем учебника (три части из четырех) отведен истории России до 1613 г. Ф. И. Янкович де Мириево дистанцируется от оценок правления того или иного князя или царя (панегирический стиль изложения отсутствует даже в параграфах про Александра Невского и Дмитрия Донского). Показательно, что при описании царствования Ивана Грозного автор учебника совершенно не касается опричнины. Куда более характерны для него следующие обороты: «Царствование Иоанна Васильевича знаменито в российской истории важными происшествиями, содействовавшими весьма много к последовавшему умножению могущества России»[647].

Впрочем, нужно отметить, что в учебных заведениях первой четверти XIX столетия в качестве пособий использовались самые разные тексты – И. Ефремова, И. М. Штриттера[648], П. М. Захарьина, М. Ф. Берлинского, И. Ф. Яковкина и других авторов, которых при разной степени подробности изложения сюжетов, преимущественно связанных с историей России до XVII в., объединяла фактологичность[649].

К пособиям предъявлялись требования, которые можно привести на примере пособия Штриттера: «При истории сей надлежит еще наблюдать составителю: 1. Жилища и страны, в которых народы какие обитали, назначать точно, повторяя оные то нынешним расположениям наместничеств, и показывая, из каких провинций государство Российское мало-помалу составлялось. 2. Когда какая была в России вера, правление, нравы и упражнения, какие во всем том были перемены и отчего. 3. Как ослаблялося государство разделениями, какие народы пользовалися случаями сих разделений; и какой урон понесла от того Россия. 4. Какие были учреждения для заведения чужестранных произведений, распространение веры, наук, купечества, военного искусства и установлений в пользу человечества. 5. Как и когда произошли фабрики и мануфактуры, что изобретено в России по художествам, и истории естественной, и как обстоят вообще промыслы. 6. Были ли какие люди памяти достойные, и в каком роде; относительно ли только в пользе России, или и других народов. 7. Как становилась населяемая россиянами страна лучше, или от чего хуже. 8. Почему получили россияне образование свое столь поздно, и каким образом оное толь скоро распространяется. 9. Всякое важное происшествие или дело описывать таким образом, дабы оно служило или в поощрение, или в предосторожность людям нынешних и будущих времен»[650].

Фундаментальное влияние на все русское общество и на дальнейшую учебную традицию оказала «История государства Российского» Н. М. Карамзина, которую автор довел до начала XVII столетия. Как уже говорилось, Карамзин был одним из мыслителей, обосновавших концепт о старой и новой России – делавший допетровскую Русь как бы предысторией современной России. Эти представления уже вполне отразились в знаменитом учебнике И. К. Кайданова, который в 1820–1840-х гг. выдержал около десяти изданий. Как подчеркивается в учебнике, Петр создал «новое творение и новую жизнь». В учебнике Кайданова уже примерно половина текста посвящена истории «новой России», то есть послепетровской Руси, хотя по темам история допетровской Руси включает в себя пять периодов, а история «новой России» – всего два[651].

В качестве других примеров учебников второй четверти XIX столетия рассмотрим «Краткое начертание русской истории» М. П. Погодина[652], «Начертание русской истории для средних учебных заведений» Н. Г. Устрялова[653] и «Учебную книгу русской истории» С. М. Соловьева[654]. Сравнительный анализ содержания наиболее популярных учебников (табл. 1) позволяет нам сделать некоторые выводы о внимании к средневековым сюжетам в рамках гимназического курса истории. Подсчет осуществлялся по темам и сюжетам русской истории допетровского периода (до 1682 г.).

Таблица 1. Доля, %, средневековых сюжетов в учебных пособиях по истории России 1829–1859 гг.

Из этих данных видно, что бóльшую часть курса российской истории ученики разных типов школ посвящали заучиванию сведений о допетровской Руси. Не ставя задачей характеристику нарративов, содержащихся в текстах этих учебных пособий, приведем, однако, характеристики самого спорного персонажа отечественной средневековой истории, болевой точки национальной памяти – Ивана Грозного.

В тексте И. К. Кайданова в рассказе о его царствовании описываются исключительно великие дела государя, а, например, об опричнине нет ни слова, однако отмечается, что смерть Анастасии «унесла в гроб счастье России», поскольку после этого Иван «предался влечению страстей», «с этого времени он является Грозным и с сим названием остался в истории»[655]. М. П. Погодин также делает акцент на достижениях Ивана IV во внутренней и внешней политике, а на событиях опричнины останавливается вскользь. Например: «Места прежних приближенных людей заняли другие, начавшие гонения на первых; таким образом в разное время погибли двоюродный брат государев, князь Владимир Андреевич, мать его, кандидат в митрополиты Герман и св. Филипп, требовавший уничтожения так называемой опричнины, особливой дружины царской, которая пользовалась многими преимуществами в сравнении с земщиною, и весьма отягощала народ»[656].

Куда более яркую характеристику дает грозному царю Н. Г. Устрялов: «Мучимый странной подозрительностью, видя кругом себя мнимых изменников, крамольников, он удалился из Москвы в слободу Александровскую (ныне город Владимирской губернии), учредил там стражу под именем опричников, стал слушать всякие доносы, и без пощады преследовал мнимых злодеев своих, предавая мучительной казни людей невинных, с целыми семействами»[657].

Еще более негативный образ правителя создает С. М. Соловьев: «Страшная жизнь, какую вел Иоанн, страшная болезнь которой страдал он, должны были состарить его преждевременно… наконец сюда присоединялось невоздержание всякого рода, против которого не могло устоять и самое крепкое телосложение»[658].

Таким образом, противоречивость образа царя Ивана IV в учебной литературе нарастала. Отметим при этом, что остальные герои русской истории как домосковского, так и московского периода на страницах учебников предстают объектами позитивного (Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Дмитрий Донской, Иван III) или негативного консенсуса (Святополк Окаянный, Батый), что продолжает традиции русской литературы московского периода. Этой традиции отвечает и то обстоятельство, что при всех различиях перечисленных выше учебных изданий их объединяет концепция становления России как самодержавной монархии.

Иными словами, постоянная актуализация Средневековья в образовательном процессе была объективно необходима для легитимации режима. Другое дело, что постепенное формирование представления о новой России (начиная с эпохи Петра), утверждавшееся в том числе в учебных текстах, создавало объективные предпосылки для постепенного изменения ландшафта национальной памяти и перемещения медиевальных сюжетов на его периферию.

Увековечить Средневековье[659]

Русская православная мемориальная культура была основана на почитании могил (в том числе и легендарных – Аскольдова могила, Олегова могила и т. д.), храмов-памятников и памятных крестов[660]. Вплоть до петровской инъекции западной культуры в России с монументальной скульптурой были знакомы слабо.

Есть странное свидетельство: якобы Иоанн Давид Вундерер, посетивший Псков в 1590 г., видел под городом целый ряд монументальных памятников. Во-первых, это монумент Ивану III с патетической надписью в древнеримском стиле, и, кроме того, множество трех– и четырехугольных пирамид, высотою от 10 до 20 локтей, с надписями свинцовыми и медными буквами. Путешественнику рассказали, что это памятники на могилах воинов, убитых в сражениях (тогда почему не кресты?). Сами надписи изобличают явную выдумку путешественника, поскольку выполнены явно в европейском стиле, например: «Я, Скамай, сражаясь за Отечество, умертвил 31 неприятеля, и, наконец, Ролволном шведом убитый, здесь почиваю», или: «Гроза притеснителей и защитник угнетенных, богатый ранами и летами, опоясанный мечом, здесь лежит Шитак», или: «Пусть другие стяжали славу военными подвигами, а я, Палиц-кий, заботясь о мире, заслужил бессмертную славу»[661].

Все это очень похоже на выдумку, апокриф. Разобрался ли Вундерер в том, что увидел, все ли правильно понял? Достоверные сведения о памятных знаках допетровской эпохи относятся к концу не XVI, а XVII в. Первым гражданским памятником в России считается некий «столп», поставленный стрельцами в 1682 г. на Красной площади в честь своей победы[662].

Но когда же в России появляются памятники древним событиям ее истории? Впервые эту идею высказало в 1803 г. Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, которое призвало открыть подписку на создание памятника спасителям России в Смутное время К. Минину и Д. Пожарскому. В 1808 г. на конкурсе проектов памятника победил И. Мартос. После Отечественной войны 1812 г. идея патриотического памятника, воспевающего героев русской истории, освободителей от иностранной интервенции, изгнавших оккупантов из Москвы, приобрела особую актуальность и поддержку. Она была воплощена в знаменитом памятнике Мартоса «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия» (1818 г.), где деятели XVII в. были изображены в виде античных героев[663].

На тот момент это был единственный памятник русской допетровской истории в Российской империи. Его установка необычайно воодушевила русское общество. В 1811 г. архимандрит Зилантова монастыря Амвросий (Сретенский) решил создать памятник в виде «столпа» у братской могилы воинов, павших в 1552 г. при взятии Казани Иваном Грозным. В 1813 г. по проекту Н. Ф. Алферова началось сооружение храма-памятника «в египетском стиле». Оно затянулось, и в 1818–1823 гг. храм достраивал уже губернский архитектор А. К. Шмидт[664]. Но, строго говоря, памятник в Казани – все-таки храм-памятник, а не светский монумент. Хотя задачи он решал те же самые: маркировал имперское пространство, символизировал героические подвиги русских в своей древней истории.

В 1826 г. был проект установки памятника князю Владимиру в Херсонесе, как начальной точке Крещения Руси[665], но все уперлось в финансирование. А. С. Шишков писал в Академию художеств А. Н. Оленину: «Лучший памятник для воспоминания о великом деле на означенном месте свершившемся, по мнению моему, есть устроение не большого, но в лучшем вкусе составленного Храма Божия». Храм стоил еще дороже, и решили ограничиться небольшим обелиском. На этом этапе все осталось на уровне проектов. В 1833 г. начали рассматривать вопрос о сооружении памятника Владимиру в Киеве[666].

В 1837 г. была предпринята попытка сделать в новопостроенной в Киеве Десятинной церкви (на месте древнерусского храма и церкви XVII в.) над гробом Владимира «подобающее надгробие с приличным украшением и надписью»[667]. Барельефы были с масонской символикой, вполне в духе века. Их автором был отставной поручик гвардии Александр Анненков. История гробницы примечательна. В 1826 г. при раскопках на месте развалин древней церкви «найдены были две красного шифера гробницы. Одна из этих гробниц была составлена из шести досок, связанных железными скобками; в другой, найденной близ алтаря прежней малой церкви, оказались человеческие кости, кроме черепа, кисти правой руки и правых ребер, остатки шелковой, кофейного цвета, одежды, прошитой золотой канителью, золотая шарообразная пуговица, и у ноги – куски кожи от башмаков. Полагают, что эту гробницу митр. Петр (Могила) признал гробницею св. князя Владимира и взял из нее недостающие части скелета». Новый храм строили с 1828 по 1842 г., и «над предполагаемою гробницею св. Владимира, внутри церкви, с южной стороны, воздвигнуто изящное надгробие из темно-серого мрамора с бронзовыми позолоченными украшениями и приличною надписью. На надгробии изображен во весь рост почивающий благов[ерный] князь. Вверху надгробия, в сиянии – всевидящее око[668] и под ним – 988 г., год крещения киевлян; ниже – зодиак и под ним означены месяцы, в которые св. Владимир принял крещение и окончил жизнь. В средине щита – звезда, в которой на порфире изображен вензель св. князя под великокняжеской шапкой, а по сторонам – регалии и арматура»[669].

Самым известным из событий древнерусской истории была Куликовская битва 1380 г., занимавшая особое место в русской исторической памяти. Ее воспринимали как символ национально-освободительной борьбы русских против татар, как начало свержения татарского рабства. В 1820 г. тульское дворянство обратилось к уже зарекомендовавшему себя скульптору И. Мартосу с просьбой сделать памятник Дмитрию Донскому для установки на Куликовом поле. 6 августа 1820 г. вышел именной императорский указ «О сооружении памятника на Куликовом поле великому князю Дмитрию Донскому и дружине его»[670]. Проект получился впечатляющим: князь Дмитрий рубится с татарами, причем один уже повержен, а второй клонится под саблей князя. Пьедесталом должна была служить проездная арка, увешанная трофеями.

На реализацию проекта не нашлось средств. Император велел воздвигнуть памятник в виде обелиска из гранита или чугуна. Разработать менее помпезный проект поручили Академии художеств: «Комитет Министров признал сооружение такого рода монумента неприличным по самой изящности его, для поставления на том пустом месте, каково Куликово поле, а в столице или в губернском городе по отдаленности от места сражения, по воспоминаниям одержанной победы, на котором сей памятник предполагается, также неудобным»[671]. Академия художеств реагировала вяло, работы затягивались. В дело вмешались власти. 27 августа 1824 г. был издан высочайший указ об открытии подписки на пожертвования для сооружения памятника Дмитрию Ивановичу Донскому на Куликовом поле в ознаменование победы, одержанной над татарами в 1380 г. «Памятник сей предназначалось тогда соорудить из гранита с бронзовою вызолоченною надписью». Возле памятника планировалось учредить «мирную обитель для изувеченных воинов и возвести при сем здании церковь во имя Св. Чудотворца Сергия»[672]. К 1835 г. было собрано 540 тыс. руб. В Академию художеств 2 февраля 1835 г. было дано распоряжение: составить проекты обелиска и обители при нем.

Академики откликнулись на проект без энтузиазма, отговаривались занятостью. 3 февраля 1836 г. был одобрен проект профессора А. П. Брюллова, «но с тем, чтобы колонны купола были поставлены отвесно, а комнатам жилья увечных воинов дан был другой фасад»[673]. В конкурсе также участвовали проекты Константина Тона, Александра Тона и Христиана Мейера. Смету на сооружение предполагалось передать в Департамент военных поселений, который и должен был построить памятник. Смету поручили составить Брюллову, но он запросил сведения о местных материалах – из чего строят в этой местности и т. д. Из-за этого процесс опять затормозился. Проект был упрощен. В итоге памятник в виде трехъярусной колонны отлили в Петербурге на заводе Берда, в 1849 г. санным ходом доставили на Куликово поле и 8 сентября 1850 г. торжественно открыли. Он до сих пор является символом великой победы над Ордой.

Из реализованных проектов отметим открытый в Тобольске памятник Ермаку – покорителю Сибири в 1582 г. Замысел возник в 1830 г., предполагалось для этого переделать мраморную пирамиду, находившуюся на Горнощитском мраморном заводе в Екатеринбурге. Вышла заминка, потому что, как указано в архивном деле, «находящиеся в Тобольске инженерные офицеры не имеют тех сведений и способностей, какие нужны для совершения столь важного поручения». Генерал-губернатор Западной Сибири И. А. Вельяминов писал, что нужен художник из Академии художеств и нормальный архитектор. Никто ехать в Сибирь не хотел, и процесс затянулся[674]. Памятник открыли в виде пирамидального обелиска только в 1839 г. В 1833 г. дворянство г. Симбирска выдвинуло инициативу поставить памятник историку Н. М. Карамзину[675]. В 1834 г. предводитель дворянства Костромской губернии передал императору инициативу местного дворянства установить в Костроме памятник Ивану Сусанину и Михаилу Романову[676].

Вышеописанные проекты демонстрируют, что в обществе и у государства было понимание необходимости увековечивания героев Средневековья в монументальных памятниках, раз в первой трети XIX в. такие памятники стали в России значимым элементом государственной пропаганды. При этом отбирались ключевые символические фигуры, важные для современности: Владимир Креститель, Дмитрий Донской, Ермак и т. д. Только вот памятники фактически были не им, а их образам, бытующим в сознании людей XIX в., и пропитаны они были не памятью о Средневековье, а символикой и образностью XIX в. Перефразируя, можно сказать, что это памятники тому, что мы должны помнить о роли имярек в нашей истории и что он значит для нас сейчас, а не визуализация реконструкции прошлого. Отсюда облик памятников должен был скорее соответствовать эстетическим запросам эпохи, чем исторической репрезентации. Этот вывод можно проиллюстрировать цитатой из обсуждения проекта памятника Сусанину: «Не все, и самые замечательные черты добродетели могут быть предметом публичных монументов, коих главная цель есть сохранять память важнейших государственных событий»[677].

Воспеть Средневековье

Медиевализм в русской музыке проявился в двух аспектах. Первый – использование средневековых отечественных сюжетов в произведениях. Центральными персонажами музыкальных и музыкально-сценических сочинений становятся легендарные герои и исторические лица прошлого. Выше упоминалось о первых музыкальных опытах на тему Средневековья, связанных с оперными постановками театральных сочинений Екатерины II. Речь идет о сочинении императрицы для музыкального театра «исторического представления» «Начальное управление Олега» (музыка В. А. Пашкевича, К. Каноббио, Дж. Сарти, либретто Екатерины II, 1790 г.). В 1807 г. С. Давыдов написал музыку к театральной трагедии «Димитрий Донской» В. Озерова. В том же году была написана «трагедия на музыке» «Сумбека, или Падение Казанского царства» С. Н. Глинки, позже поставленная как балет[678]. В 1815 г. появилась опера К. А. Кавоса «Иван Сусанин», либретто князя А. А. Шаховского. В 1818 г. была написана фантазия с использованием образов былинных богатырей – опера К. Кавоса и Ф. Антонолини «Добрыня Никитич, или Страшный замок». В 1823 г. Кавосом создается опера «Юность Иоанна III» (на сюжет Р. М. Зотова).

В 1832 г. А. Н. Верстовский написал оперу «Вадим» о новгородском восстании против Рюрика под предводительством Вадима Храброго (ум. 864 г.)[679]. Этот же композитор создал оперу «Аскольдова могила» в 1836 г.[680] Позже Верстовский еще раз обратится к легендарному сюжету в опере «Громобой» (1854 г.). Образ Дмитрия Донского был использован в «национальном представлении» «Булат-Темир, татарский богатырь, или Донская битва» на музыку А. Е. Варламова (1839 г.), оперы А. Г. Рубинштейна «Куликовская битва» («Дмитрий Донской», либретто В. А. Соллогуба, В. Зотова, 1849 г.). Событием в музыкальной и общественной жизни стали оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя»[681] («Иван Сусанин», 1836 г., либретто барона Е. Розена) и «Руслан и Людмила» (1837–1842 гг.)[682].

Второй аспект влияния медиевализма на русскую музыкальную культуру первой половины XIX в. тоньше и интереснее. Русская национальная композиторская школа развивалась под влиянием романтизма. Главным приемом романтиков является антитеза: противопоставление идеального и реального, личностного и общечеловеческого и т. д. Этот прием в музыке России XIX в. присутствует в полной мере. Однако в русской культуре в целом параллельное существование разных (полярных) сфер проявилось, на наш взгляд, еще и в одновременном существовании романтизма и старообрядчества. Каждое из этих явлений в полной мере соответствует тенденции своего времени – возрождение национальных идей. И старообрядцы, и композиторы-романтики обращаются к отечественному наследию Средних веков. Для двух данных магистральных направлений XIX в. достижения «старины глубокой» стали источником для дальнейшего продолжения эволюции отечественной музыкальной культуры.

В творчестве русских композиторов Нового времени ощутимо влияние образной сферы средневекового церковного певческого искусства. Оно проявилось в обращении к каноническим поэтическим текстам русского богослужения, на основе которых русские музыканты создавали свои хоровые произведения. Данные сочинения, так же как и средневековые образцы, созданные гимнографами и распевщиками, звучат в православных храмах за богослужением. Такие духовные произведения нередко подчинены основным системам древнерусского певческого искусства – осмогласию (музыкальная модель) и подобию (музыкально-поэтическая модель). Композиторы обращаются ко всему спектру жанров богослужебных праздников (стихиры, тропарь, кондак, величание, светилен). Наряду с этим они прибегают и к популярному с XIX столетия в России акафистному пению, используя и его жанры – припев, тропарь, кондак. Колорит отечественной мелодики и ритма подчеркивается особенностями метроритма. Западноевропейской традиции присуща четкая метроритмическая организация. Средневековая отечественная монодия является компиляцией уже известных (типовых) ритмо-интонационных формул.

Композиторы обращались к творческому наследию предшествующих веков, привлекали мелодии церковных песнопений. В музыкальную ткань оперной партитуры гармонического склада они вплетали интонации знаменного монодического стиля. Например, в хоре «Славься!» из оперы М. И. Глинки «Иван Сусанин» звучит кулизма – попевка первого гласа и т. п. Композитор в интродукции (начале оперы «Иван Сусанин»), в знаменитом хоре «Славься!», соединил интонации попевки знаменного распева, победных возгласов Петровской эпохи и маршевых ритмов воинских песен 1812 г. Подчеркнутое параллельное движение ассоциирует ткань этого хора уже с русским многоголосием, для которого параллельное движение было одним из основных принципов, в отличие от западноевропейской полифонии, где параллелизмы являются нарушением логики организации.

Примечательно, что данная опера – «Иван Сусанин», имела изначально посвящение Николаю I и название «Жизнь за царя». Такое посвящение неслучайно. Инициатива по сохранению древнерусского наследия (памятников прошлого) принадлежит императорам Александру I и Николаю I. Михаил Иванович Глинка творил в первой трети XIX в., когда соответствующие рескрипты императоров были выпущены. М. И. Глинка совместно с Г. Я. Ломакиным – регентом и композитором капеллы графов Шереметевых – занимался изучением древнерусских распевов. К сожалению, жизненный путь основоположника русской классической музыки М. И. Глинки был не столь продолжителен и он не успел закончить начатое. Однако Г. Я. Ломакин, будучи моложе своего великого современника и прожив дольше него, на этом поприще успел больше. В частности, он делал гармонизации знаменного распева. Подобные переложения, парафразы и гармонизации будут в немалом объеме создаваться русскими музыкантами.

Со второй половины XVIII в. ведет свое начало старообрядческая нотированная книжность. Трудами приверженцев старой веры не угасает многовековая традиция древнерусского певческого искусства. Они продолжают создавать нотированные певческие рукописи, фиксируя в них песнопения Средневековой Руси.

При этом в старообрядческой среде распев и книги с записанным распевом получают новое развитие. Так, например, в данной традиции широко распространена книга «Демественник». В Средние века была книга с распевом, носящая такое название, но у староверов она имеет другой состав. Во второй половине XVI в. древнерусскими книжниками был создан «Стихирарь Минейный без Двунадесятых праздников», который в Средневековье имел, скорее, переходное значение между «Стихирарем Минейным» и «Трезвонами». С XIX в. он становится одним из самых востребованных типов книг, при этом вбирает в себя черты других средневековых изданий – «Стихираря минейного», «Дьячье око», «Трезвонов». Именно трудами староверов будут напечатаны певческие книги с невмами[683] (издания А. И. Морозова 1880-х гг. и Л. Ф. Калашникова 1910-х гг.). До этого Русской православной церковью в 1772 г. были напечатаны богослужебные музыкальные издания, но в киевской нотной системе.

Усилиями старообрядцев знаменный распев выйдет за пределы храма. Популяризация исконного распева русского богослужения – знаменной монодии – происходила на периодических хоровых концертах. Точные цитаты знаменного распева композиторы не включают в ткань музыкального произведения. Это обусловлено семантической разницей средневекового песнопения и произведений Нового времени. Знаменная монодия в условиях Нового времени является прерогативой старообрядчества. Заслуга староверов стоит не только в сохранении древнерусского певческого искусства в целом, но и в его развитии. В рукописях староверов чаще всего представлены распевы второй половины XVI–XVII в., но порой включают и период позднего Средневековья – вторую половину XVII – начало XVIII в.

Отечественные композиторы переняли эстафету создания произведений на канонические церковные тексты, придя на смену студийским гимнографам, средневековым распевщикам и барочным творцам мусикии. Таким образом, с окончанием Средневековья русское гимнографическое искусство постепенно (пройдя веху барочной Новоиерусалимской школы) стало перерождаться в новый вид музыки – литургическое творчество русских композиторов.

Русские композиторы черпают образы, поэтические тексты, мелодико-ритмическую основу для своих произведений в богатейшей музыкальной традиции предшествующих времен, тем самым сохраняя и преумножая отечественную культуру. После Средневековья фактически пресеклась традиция создания музыки для новых служб – конструировался лишь поэтический текст, который, как правило, создавался по подобию службы святому такого же ранга или службы общего чина. Музыкальная же часть новой службы не писалась, а исполнялась по типовым мотивам и фразам гласа.

В XIX в. начинается планомерное изучение музыкального наследия Средних веков. Создаются работы по истории богослужебного пения, распевам, книгам, персоналиям. Одним из ранних образцов стала дипломная работа выпускника Киевской духовной академии Н. А. Григорьева (1836 г.) «Историческое обозрение богослужебных книг греко-российской церкви».

Беллетризировать Средневековье

Культ древности был атрибутом романтизма, свойственного мироощущению представителей дворянской культурной элиты. Его распространению способствовала прежде всего литература. По наблюдению Ю. М. Лотмана, в период с 1770-х по 1800-е гг. в России происходит удивительное явление: появился Читатель, причем именно Читатель с большой буквы, как культурно-значимая категория[684], на жизнь которого оказывали влияние прочитанные им книги. Потребность в них стремительно росла благодаря переводам, а с 1820–1830-х гг. – благодаря расцвету жанра отечественной исторической беллетристики[685].

Сперва это была историческая баллада, затем, по выражению М. Г. Альтшуллера, буквально захлестнувший Россию поток исторических романов. «Овальтерскоттился весь свет», характеризовал это явление А. Шаховской[686]. Влияние романов на умы современников было куда сильнее, чем трудов профессиональных историков. Г. П. Макогоненко справедливо отметил, что труды Н. М. Карамзина и В. Скотта выходили практически одновременно, и это сочетание резко двигало вперед историческую рефлексию общества[687]. Известно, что официальный историограф хотел поставить в своем саду статую английского романиста[688].

Романтизм преподносил в качестве ориентира определенный тип героя, привлекательный по этическим характеристикам для дворянской молодежи. Этот герой сочетал в себе индивидуализм и верность высоким идеалам, одним из которых был патриотизм. Для его изображения наиболее востребованным оказывался жанр исторического романа. Он был для писателей благодатен тем, что исторический материал подсказывал сюжет там, где отказывало писательское воображение, слабость знания прошлого обществом позволяла этот сюжет развивать в любом направлении, а исторические аллюзии на современность автоматически делали повествование злободневным и востребованным. Часть сочинений (меньше половины) была основана на материале Средневековья. Под влиянием Вальтера Скотта идеалы рыцарства, средневековой романтики прочно заняли свое место в сознании мыслящих людей XIX в. Возникал вопрос об аналогах: кто в нашей истории подобен рыцарям В. Скотта?

В глубине Средних веков можно было найти любого героя, связать его с рыцарством, зарифмовать с современностью и избежать упреков в исторической неточности, ведь большинство сведений было просто невозможно проверить. В образы исторических персонажей – новгородского князя Вадима, Марфы-посадницы, князя Аскольда, различных бояр с вымышленными именами – стали вкладываться рассуждения о морали, политике, человеческом долге и высокой судьбе, созвучные требованиям XIX столетия, основанные на презентистском подходе к изображению прошлого.

В 1830-х гг., когда в культуре господствовало направление романтизма с его интересом к отдельно взятой личности, русскую литературу захватил жанр исторического романа, пришедший на смену исторической повести[689]. Это обусловлено появлением такого жанра на Западе, прежде всего появлением произведений В. Скотта и проникновением западного исторического романа в Россию. В 1830-х гг. в России вышло около сотни произведений в жанре исторического романа, что составляло более половины романной продукции за этот период. Огромное влияние на творчество русских романистов, писавших на исторические темы, оказало великое творение Н. М. Карамзина «История государства Российского». Каждый писатель, создававший роман на тему русской истории, обращался не только к самому карамзинскому тексту, но и к его примечаниям, которые, в свою очередь, нередко позволяли анализировать и впоследствии интерпретировать первоисточники событий.

Следует отметить, что если роман был озаглавлен как «исторический», то распродавался он с большим успехом. Об этом писал помещик Петр Сумароков в 1833 г.: «А кто в наше время не захотел бы украсить свое сочинение чем-нибудь историческим? В наше время, когда тысячи романов бывают раскуплены, прочитаны и даже расхвалены, может быть, только за то, что к заглавию их прибавлено волшебное словцо ИСТОРИЧЕСКИЙ?»[690] Русский исторический роман возник как ответ на появление более широкого круга читателей. Это новый читатель – провинциальный и простой – обеспечил в массе успех историческому роману[691].

Эпоха исторического романа в России была открыта творчеством Н. М. Карамзина и его историческими повестями. В конце XVIII – начале XIX в. он создал повести «Наталья, боярская дочь» (1792 г.) и «Марфа-посадница, или Покорение Новагорода» (1803 г.). Не исключено, что благодаря литературному творчеству Карамзина тема вольного Новгорода продолжила свое бытование в умах русских писателей. Герои русской истории под пером будущего историографа еще говорят как персонажи европейской литературы, основанной на рецепции античных образов. Например, в уста Марфы-посадницы он вкладывает речь: «Вадим! Вадим! Здесь лилась священная кровь твоя, здесь призываю небо и тебя во свидетели, что сердце мое любит славу отечества и благо сограждан, что скажу истину народу новогородскому и готова запечатлеть ее моею кровию. Жена дерзает говорить на Вече, но предки мои были друзья Вадимовы, я родилась в стане воинском под звуком оружия, отец, супруг мой погибли, сражаясь за Новгород. Вот право мое быть защитницею вольности! Оно куплено ценою моего счастия…»[692] В качестве постоянно присутствующего символа новгородской вольницы, связующей нити между легендарным прошлым и настоящим Новгорода у Карамзина присутствует «Вадимово место», с которого осуществляется командование войсками, воззвания к новгородцам[693]. Фигура Вадима Новгородского – одна из центральных в русской «передовой» общественной мысли и поэзии[694].

Образ республиканского Новгорода как пример народовластия, противопоставляемого монархии, присутствует в «Путешествии из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева, которое в начале XIX в. ходило по стране в рукописных копиях, и в «Вадиме Новгородском» Я. Б. Княжнина. Колоссальное влияние этих идей на идеологию декабристов показал О. В. Мартышин: «В. К. Кюхельбекер свидетельствовал, что “Путешествие…” Радищева и “Вадим…” Княжнина с жадностью переписывались, и в них дорожили “каждым дерзким словом”. П. И. Пестель говорил, что в республиканском образе мыслей наряду с греческой и римской историей его утверждала также история Великого Новгорода. М. С. Лунин, выступая против воспитания в народе “чувственной любви” к государям, обвиняет Рюрика и его потомков не только в утверждении своей власти путем насилия и коварства, но и в том, что они ввели уделы, раздробили единый народ: “Ум юного народа затих от постоянного действия раздробленного самодержавия. Народный дух, постепенно угасая, заменился равнодушием. Следы такой же гражданской жизни заметны у нас даже теперь… Только Новгород и Псков устояли против общей заразы. Несмотря на все усилия властителей, они сохранили право избирать и судить князей. 30 из числа избранных были отрешены и изгнаны”. Высоко ценили республиканский строй Новгорода Н. А. Бестужев, Н. И. Тургенев, М. А. Фонвизин, А. Е. Розен и другие декабристы. К. Ф. Рылеев, В. Ф. Раевский, А. И. Одоевский заложили в русской поэзии традицию обращения к Новгороду как к символу народной вольности и борьбы с тиранией»[695].

О роли, которую сыграла поэма А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» в романтизации мира Древней Руси, мира витязей и богатырей, хорошо известно, и мы не будем останавливаться на изученных медиевальных сюжетах творчества Пушкина, Лермонтова и др. Обратим внимание на менее известные произведения, которые сегодня назвали бы «массовой литературой». По мере развития жанра исторического романа сюжеты из средневековой русской истории оставались популярны среди писателей и имели успех у читателей. Не имея возможности перечислить их все, назовем наиболее известные сочинения, написанные в первой половине XIX в. (произведения, выдержавшие несколько изданий, даны при этом с указанием только года написания).

Исторические романы на сюжеты из средневековой русской истории (до XVI в.)

Бестужев (Марлинский) А. А. – «Роман и Ольга, повесть 1396 года» (1823 г.)

Полевой Н. А. – «Повесть о Буслае Новгородце» (1826 г.).

Полевой Н. А. – «Симеон Кирдяпа. Русская быль XIV века» (1828 г.)

Эртель В. – Гаральд и Елизавета, или Век Иоанна Грозного. Исторический роман. СПб., 1831.

Свиньин П. П. – Шемякин суд, или Последнее междоусобие удельных князей русских. Исторический роман XV столетия. Ч. 1–4. М., 1832.

Вельтман А. Ф. – Кощей бессмертный. Былина старого времени. Ч. 1–3. М., 1833.

Загоскин М. Н. – «Аскольдова могила» (1833 г.)

Любецкий С. М. – Падение Великого Новгорода. Исторический роман XV века, из княжения Иоанна Васильевича III Великого. Ч. 1–4. М., 1833.

[Без указания автора] – Малюта Скуратов, или Тринадцать лет царствования

Царя Иоанна Васильевича Грозного. Исторический роман XVI столетия. Ч. 1–2. М., 1833.

Андреев А. – Иоанн Грозный и Стефан Баторий. Исторический роман. Ч. 1–4. М., 1834.

Яблочкова Е. Н. – Шигоны, русская повесть XVI столетия. С точным описанием житья-бытья русских бояр, их прибытия в отчины, покорность жен, пиры вельможей и наконец царская вечеринка. Мимоходом замечены монахи того времени, их поклонницы, не забыты и истинно святые мужи, как-то старцы: Симеон Курбский, Вассиан Патрикеев и Максим Грек в достоверную эпоху вторичного брака Царя Василия Иоанновича. Выбрано из рукописей издательницею «Супруг Владимира». М., 1834.

[Без указания автора] – Могила Марии, или Притон под Москвою. Русский роман с картинками нравов в конце XVI века. Ч. 1–2. М., 1835.

Павлов А. А. – Елена Волхова. Древняя русская повесть. Ч. 1–2. М., 1836.

Павлов А. А. – Брат Вечеслав, или Подземелье близ Касимова. Повесть XVI столетия. Ч. 1–3. М., 1836.

Полевой Н. А. – «Пир Святослава Игоревича, князя Киевского» (1836).

Дмитревский М. И. – Дмитрий Донской. Исторический роман. Ч. 1–3. М., 1837.

Гурьянов И. – Дмитрий Иоаннович Донской, или Ужасное Мамаевское побоище. Повесть XIV столетия. М., 1839.

[Без указания автора] – Вечевой колокол. Русский роман XV столетия. Ч. 1–3. М., 1839.

Уже в 1840-х гг. в России писатели гораздо меньше интересуются историческим романом, а если и обращаются к нему, то уже не в вальтерскоттовской форме[696]. Публикация исторического романа начала претерпевать трансформацию и сокращаться в 1840-х гг.[697] Попав в большом количестве на прилавки книжных магазинов, они обратили на себя внимание лубочных писателей, которые занимались переписыванием романов и созданием лубочных книжек. Они были красочнее, дешевле и быстрее расходились среди читателей[698].

Построить Средневековье

В начале XIX столетия в связи с романтизмом отношение к средневековой архитектуре меняется. Романтические руины стали непременным экспонатом дворцовых парков и дворянских усадеб. Интересом к руинам Россия Нового времени повторяла культурный путь Европы эпох Возрождения и Просвещения. Так же как в Европе, руины должны были играть роль уникальных мест памяти, необходимых для консолидации национальной идентичности[699]. Но, как справедливо заметил А. Шёнле, «в России по целому ряду причин эта история постепенного усиления значимости руин развертывалась совсем не гладко… средневековые деревянные церкви не могли превратиться в эстетически впечатляющие развалины, а каменные церковные постройки были не только немногочисленны, но и периодически подвергались перестройкам на протяжении веков: до 1917 года действующим церквям не позволяли приходить в упадок». Своей же античности в России не было.

Сказанное вполне справедливо не только для России, но и для всей Восточной Европы. Следует также согласиться с мнением А. Шёнле о том, что развитию культа руин не способствовали исторические обстоятельства: «…разрушения вследствие гибельных войн, повсеместная бедность и дисфункциональная экономика – все это не способствовало эстетизации разрушения в российском сознании… Руины превращались в молчаливый обвинительный акт политической бездарности или даже в метафору страданий народа»[700].

Интересна и другая тенденция – создание новых произведений архитектуры, при этом искусственно руинированных. К такой группе можно, например, отнести павильон «Шапель» в Царском Селе (архитектор А. А. Менелас, 1828 г.). Искусственному руинированию подвергались произведения архитектуры, в которых прослеживается обращение к традициям западноевропейского Средневековья. Эта тенденция стала развиваться в России еще в конце XVIII в. Так, в 1790-х гг. в Павловске была возведена Пиль-башня по проекту архитектора В. Бренны не без участия театрального художника П. Гонзаго. Именно Гонзаго своей росписью придал башне вид руин. На оштукатуренных стенах он изобразил окна, наличники, пилястры, карнизы. Этим «ненастоящим» архитектурным деталям он придал полуразрушенный вид.

Возможно, участие Гонзаго в проекте придало башне оттенок театральности; но заметим, что первоисточником постройки послужили вполне реальные башни-крепости, возводимые в Англии на границе с Шотландией еще в XV в. Даже англизированное название башни говорит об ее «ориентации» на сторожевые башни Средневековья. А появление такой постройки в загородной резиденции Павла I подчеркивало рыцарские пристрастия владельца. И не только. Такие руинированные постройки должны были подтверждать долговременность владения территориями, которые на самом деле стали принадлежать России совсем недавно.

В начале XIX в. фиксируется целый ряд случаев использования символики средневековых руин для передачи актуальных идей. Н. М. Карамзин помещает действие «Бедной Лизы» (1792 г.) в окрестности развалин средневекового московского Симонова монастыря. Они используются им как иллюстрация к судьбе героини. «Вид на Московский Кремль со стороны Каменного моста» Ф. Я. Алексеева (1815 г.) рисует Кремль старым, полуразрушенным, с кустарником и деревьями, растущими на стенах.

В начале XIX столетия, во времена правления Александра I в русской архитектуре доминировала классицистическая направленность, но продолжалось и обращение к традициям средневекового зодчества. Отчасти это было связано с деятельностью Экспедиции Кремлевского строения. По словам Е. А. Борисовой, «это работа, начавшаяся еще в конце XVIII в., после отмены строительства баженовского Кремлевского дворца, заставила московских архитекторов более пристально всмотреться в закономерности древнерусского зодчества. Здесь впервые ими была сделана попытка претворения древних национальных форм в новом строительстве»[701].

Одним из ярких архитекторов того времени был И. В. Еготов, «овладевший искусством архитектуры под руководством М. Ф. Казакова и, видимо, воспринявший вкус к “готике” от своего учителя»[702]. Так, в традициях Средневековья архитектор разработал проект перестройки Воскресенских ворот и Потешного дворца Московского Кремля. Если перестройка первого объекта не была осуществлена, то Потешный дворец был перестроен в 1806 г. и стал функционировать как Комендантский дом.

В 1808 г. самый классицистический российский архитектор К. Росси в Московском Кремле начинает строительство Екатерининской церкви Вознесенского монастыря. Она была решена в формах романтической неоготики. Ее ажурная архитектура гармонично согласовывалась с вертикализмом Спасских ворот.

Наполеоновское нашествие ненадолго прервало процесс строительства в Москве. Древняя столица, восстановившись после пожара, вернулась к традициям Средневековья в своей архитектуре, но уже на других началах. Если первоначально традиции средневековой архитектуры (европейской и отечественной) в ней органично переплетались, то позднее ее представители будут ориентироваться в большей степени на национальное наследие. Во времена правления Николая I интерес к Средневековью идет по двум направлениям: западноевропейскому и отечественному.

Эта двойственность затрагивает даже самого русского царя. Как светскому человеку, императору Николаю Павловичу импонировало западноевропейское Средневековье. Он заказывает постройку скромного дворца (коттеджа) для семейного отдыха в Петергофе шотландскому архитектору А. А. Менеласу в неоготическом стиле (1826–1829 гг.). В таком же стиле была построена домовая церковь во имя Св. Александра Невского немецким архитектором К. Ф. Шинкелем в парке Александрия в том же Петергофе. По легенде, стиль церкви был определен тем, что российской императрице Александре Федоровне, как урожденной немецкой принцессе, были более близки образы готических церквей, нежели храмов русского Средневековья[703].

В других пригородах Санкт-Петербурга также возводились постройки в неоготическом стиле. Среди них – Арсенал (1819–1834 гг.) в Царском Селе. Павильон, возведенный по проекту А. Менеласа и А. Тона. Он служил для демонстрации коллекции оружия, собранной Николаем Павловичем.

В скульптурном декоре подобных архитектурных сооружений ярко просматривается тенденция обращения к непосредственным или стилизованным образам западноевропейского Средневековья. Так, поэт Василий Жуковский придумывает для императора герб, состоящий из венка белых роз (символ Александры)[704] и меча (символ Николая). Этот герб, оперирующий образами средневековой геральдики, до сих пор является одним из знаковых элементов лепного декора, украшающего петергофский Коттедж[705].

И все же, будучи правителем огромной страны, Николай I понимал, что необходимо в ее культуре подчеркивать национальные истоки. Как император, в архитектуре он поддерживал русско-византийский стиль. Этот стиль отвечал и официальной доктрине того времени – «Православие. Самодержавие. Народность», предложенной графом С. С. Уваровым. Строительный устав 1841 г. объявил его официальным национальным стилем[706].

Главным выразителем этого стиля во времена правления Николая I был архитектор Константин Андреевич Тон. В этом стиле по его проекту был построен храм Христа Спасителя (1839–1883 гг.) в Москве – памятник победы русского оружия над Наполеоном. Строительство храма – это выполнения Николаем I обета, который дал еще Александр I, желавший тем самым не только восславить победу, но и почтить память тех, кто отдал жизнь за нее. Таким образом, храм был не только сакральным, но и памятным сооружением.

Храм явился своеобразным обращением к национальным средневековым традициям. Это касалось и его расположения, ведь возвели его хоть и не в самом Кремле, но в непосредственной близости от него, что подчеркивало зримую связь с историческими памятниками русского Средневековья. Композиция восходила к древним памятникам средневековой русской архитектуры – владимирским и московским. Это план в виде равноконечного креста, пятикупольный силуэт, обходная галерея.

К средневековым традициям восходили и элементы убранства собора, к которым можно отнести скульптурное оформление, напоминающее своим богатством декорировку владимирских храмов; килевидные закомары, ассоциирующиеся со старомосковским зодчеством; аркатурный пояс, вызывающий в памяти архитектурные элементы Успенских соборов Владимира и Москвы – храмов, значимых для истории московского менталитета власти. Средневековая Москва позиционировала себя преемницей Владимира, да и московский Успенский собор не утратил своей значимости в России Нового времени, так как в нем короновались российские императоры.

Храм Христа Спасителя был окончательно декорирован только во второй половине XIX в. О взаимосвязи старого и нового в художественном убранстве храма Е. И. Кириченко писала следующее: «Создатели храма вернулись к принципу сплошной росписи стен, к принятым в искусстве Византии и Киевской Руси золотым фонам. Однако это было не простым возвращением, а истинным творчеством на основе синтеза древней традиции и принципов искусства Нового времени»[707].

В качестве образцов для выработки стиля Тон осуществлял специальные поездки по России для изучения памятников древнерусской архитектуры с целью «сохранить вкус древнего византийского зодчества»[708]. В русско-византийском стиле Тоном были построены и не столь грандиозные соборы, к примеру полковые храмы. Среди них своим шатровым завершением привлекали внимание Благовещенская церковь Конногвардейского полка в Петербурге (1844–1849 гг.), церковь Св. Мирония Егерского полка (1851–1855 гг.) и др. Многие сооружения Тона в русско-византийском стиле не дошли до нашего времени. Так, в 1931 г. был взорван храм Христа Спасителя в Москве для строительства на его месте Дворца Советов. В Ленинграде в 1929 г. уничтожена Благовещенская церковь, а чуть позднее, в 1934 г., – церковь Св. Мирония. Вновь воссоздан был только храм Христа Спасителя. Это произошло в 1995–1997 гг. Россия Новейшего времени, как и Россия Нового времени, нуждалась в восстановлении преемственности развития.

В русско-византийском стиле строятся не только культовые, но и гражданские сооружения. Одно из самых грандиозных среди них – Большой Кремлевский дворец в Москве (1838–1849 гг.). Постройка дворцового комплекса также связана с работами по восстановлению Московского Кремля после наполеоновского нашествия. В ней можно выделить три части, характеризующие различные методы проведенных мероприятий, которые так или иначе связаны с сохранением и переосмыслением архитектурных традиций Средневековья.

Первый – реставрационный. Благодаря ему были в той или иной мере сохранены древняя северо-восточная часть комплекса с Теремными церквами, Теремной дворец, Грановитая палата, Ризположенская церковь, Благовещенский собор, Патриарший двор с церковью Двенадцати Апостолов.

Второй – реконструкторский. Вследствие его применения старые архитектурные элементы использовались при создании новых. Так, при устройстве в восточной части комплекса Владимирского зала, потеснившего Боярскую площадку, использовались старые стены. А часть подклетов, возведенных Алевизом Фрязиным в XV столетии, вошла в состав первого этажа дворца.

Третий – новый. Благодаря ему были возведены южные и западные части дворцового комплекса, среди которых – залы дворца (Андреевский, покои императора и покои императрицы) и здания – Апартаменты и Оружейная палата[709].

Все исследователи архитектуры отмечали связь построек, возведенных зодчими под руководством Тона на территории Кремля, с архитектурой Средневековья. Т. А. Славина подчеркивала композиционную и структурную близость с памятниками Средних веков: «Замкнув каре вокруг собора Спаса на Бору, К. А. Тон в известной мере воспроизводил утраченную к началу XIX в. композицию старинного ансамбля. Андреевский зал встал на “пятне” Запасного дворца, Апартаменты и Оружейная палата продолжили линию Потешного дворца. Воспроизведены были и частные признаки старого комплекса: аркада цокольного этажа созвучна алевизовским подклетам; открытая терраса поверх аркады с южной и восточной стороны аналогична старым гульбищам и так же связывает в пространстве отдельные здания; Зимний сад – переход между дворцом и Апартаментами – близок по структуре к “висячим” садам Средневековья»[710].

О связи фасадного и силуэтного решения дворца с традициями средневековой архитектуры писал В. Г. Лисовский: «Символами принадлежности его произведения “национальному стилю” Тон сделал украшенные резьбой наличники двойных окон с висячими “гирьками” и разорванными сандриками, воспроизводящие в увеличенных размерах аналогичные детали Теремного дворца. В одном из первоначальных вариантов проекта архитектор предлагал завершить дворец тремя большими луковичными куполами, что должно было придать зданию традиционную силуэтность. В окончательном варианте был оставлен только один купол, выделивший центр здания, но форма его была изменена на “ренессансную”. Однако в основании купола остался ряд килевидных “закомар”, сохранивших связь с национальной архитектурной традицией»[711].

В интерьерах дворцового комплекса также просматривались черты, показывающие обращение его создателей к традициям Средневековья. В Кремлевском дворце были как парадные, так и жилые помещения. Среди парадных интерьеров привлекали внимание залы, посвященные российским орденам, – Александровский, Андреевский, Владимирский, Георгиевский и Екатерининский. Для подчеркивания репрезентативности интерьеры решены в классицистическом и барочном стиле. В отделку залов были введены символы орденских знаков и цвета орденских лент.

Были сюжеты и мотивы, связывающие их решение с национальными традициями. Так, Георгиевский зал был украшен горельефом с изображением Георгия Победоносца (скульптор П. К. Клодт), который являлся не только покровителем военного ордена, но и одним из любимых на Руси святых, начиная с эпохи Средневековья. А над колоннами зала были установлены восемнадцать статуй (скульптор И. П. Витали), символизирующих победы русского оружия со времен Средневековья по настоящее (на момент их создания) время.

В оформлении Александровского зала, посвященного ордену Александра Невского, эффектно выглядело не только сюжетное оформление, связанное с деяниями этого святого, но и декоративное. Здесь внимание привлекал «травный» орнамент. Андреевский зал, посвященный ордену Андрея Первозванного, интересен крестовыми сводами, широко применявшимися в русской архитектуре прошедшего времени. Своим декоративным убранством он напоминал храм[712]. Владимирский зал, посвященный ордену Св. Владимира, также интересен своими конструктивными особенностями, восходящими к византийско-романским истокам русской средневековой архитектуры. Это и переход от квадрата плана в восьмигранник, и свод, напоминающий русский шатер. Екатерининский зал, посвященный женскому ордену Св. Екатерины, более камерный, по сравнению с описанными выше. Но и он привлекает своей богатой золоченой лепниной в декоративной отделке.

Следует отметить, что цвета, применяемые в оформлении залов, и позолота давали не только репрезентативность в общем впечатлении от воздействия их образа, но и приподнятое, радостное настроение, характерное для русской архитектуры еще со времен Средневековья. Интерьеры Собственной половины дворца менее помпезны, чем парадные, порой даже камерны, но и они поражали богатством убранства. Здесь также доминируют классицистическое и барочное решения, но и в этих интерьерах есть элементы, навевающие ассоциативную связь со Средневековьем. К примеру, в приемной императрицы «при “европейской” трактовке интерьера… прослеживаются аналогии с формами покоев Теремного дворца: сдвоенные распалубки в угловых частях свода, рельефный орнамент гуртов, розетки»[713].

Отметим, что при проектировании убранства дворца активное участие принимал Ф. Г. Солнцев. По его рисункам выполнялось оформление паркетов, декор дверей и т. п. Столь крупный проект, как дворцовый комплекс в Кремле, выполнялся группой зодчих. С К. А. Тоном работали такие архитекторы, как Н. И. Чичагов, В. А. Бакарев, Ф. Ф. Рихтер и др.

Русская архитектура во времена правления Николая Павловича интересна тем, что могла сочетать в себе черты, объединяющие оба «прочтения» наследия прошлого. В качестве примера такого симбиоза может быть представлен интерьер Александровского зала Зимнего дворца, созданный по проекту А. П. Брюллова в 1830–1840-х гг. Пилоны зала были декорированы легкими колоннами, напоминающими пучки колонн готики. Расходящиеся от них перекрытия напоминали веерные своды английской средневековой архитектуры.

Зал был обильно украшен скульптурой, созданной по проекту графа Ф. П. Толстого. На торцевой стене помещен медальон с барельефным изображением Александра I в виде славянского божества Родомысла, которому в осознании Средневековья деятелями культуры XIX в. приписывались качества Минервы и Марса. В каминных нишах были помещены военные арматуры – скульптурные композиции, созданные из оружия русского Средневековья. Здесь были стилизованные изображения ерихонок, секир, щитов, кольчуг, колчанов со стрелами и т. п. Так, в зале, посвященном Александру Павловичу, было наглядно отражено торжество русского оружия в войне с Наполеоном.

Живописать Средневековье

Конец XVIII – начало XIX в. ознаменован общим героическим настроем в обществе. В искусстве это выражалось через обращение к классическому наследию Античности и к русскому Средневековью. Такое переплетение в искусстве выражалось через тематические аллюзии и формальные приемы. К примеру, подвиги русских средневековых властителей и богатырей художники в своих произведениях представляли так, что они вызывали у зрителей параллели с деяниями исторических и легендарных героев Античности.

На картине Григория Угрюмова «Взятие Казани войсками Ивана Грозного в 1552 году» (начало 1800-х гг.) русский царь уподоблен Александру Македонскому. Как и известный завоеватель Древнего мира, победивший персидского царя Дария и отпустивший его семью, Иван Грозный проявляет милосердие к женщинам и детям покоренного татарского хана Едигера. Князь Владимир на картине Угрюмова «Испытание силы Яна Усмаря» (1796 г.) по своей стати больше похож на римского императора, наблюдающего за представлениями в театре гладиаторов, нежели на русского князя раннего Средневековья. Марфа-посадница с одноименной исторической картины работы Дмитрия Иванова (1808 г.) имеет «весьма мало общего с реальным историческим прототипом» и более всего напоминает «доблестную римлянку»[714].

На полотнах Андрея Иванова «Подвиг молодого киевлянина при осаде Киева печенегами в 968 году» (1810 г.), «Единоборство князя Мстислава Владимирова Удалого с косожским князем Редедей» (1812 г.) главные герои представлены в виде прекрасных полуобнаженных юношей, то есть в соответствии с требованиями классицизма. Их антикизированные мускулистые тела, прикрытые условными драпировками, могут быть свободно перенесены в другой исторический контекст. Отметим, что русский средневековый костюм многими художниками того времени решался обобщенно, без должного изучения и внимания к достоверности.

По заказу Николая I Карл Брюллов пишет картину из истории правления Ивана Грозного. Когда император выражает желание, чтобы художник изобразил сцену моления царя Ивана во время большого московского пожара, живописец просит у монарха разрешения изобразить оборону Пскова от войск Стефана Батория («Осада Пскова»). Император дает согласие, и художник, прославившийся изображениями сцен из античной истории и мифологии, обращается к русской средневековой истории. Он тщательно изучает вооружение и костюм второй половины XVI в. К сожалению, картина осталась неоконченной, но отдельные группы, изображенные художником, до сих пор вызывают восхищение мастерством живописца и его умением проникнуть в глубь веков. Привлекает внимание группа простых воинов, участвующих в битве. Здесь и смертельно раненный мужчина, поддерживаемый женщиной в русском костюме, и юноша, рвущийся в битву, благословляемый слепой старухой, и юные девушки, поящие водой воинов, разгоряченных битвой. Художник проникся духом далекой эпохи. Он изобразил воинов в красных рубахах, которые они надевали в битву, чтобы враги не видели крови ранений. Знание живописцем таких деталей Средневековья делает картину более достоверной.

Интересным мотивом в живописи начала XIX в. становится и передача инсигний. На вышеупомянутой картине Угрюмова «Взятие Казани войсками Ивана Грозного в 1552 году» царю в знак победы преподносят знаменитую казанскую шапку, впоследствии ставшую одним из важных атрибутов в символике власти не только русских царей, но и российских императоров и императриц. На полотне Дмитрия Иванова «Марфа Посадница» в присутствии самой знаменитой женщины новгородского Средневековья происходит вручение пустынником Феодосием Борецким меча Ратмира Мирославу – юноше, назначенному Марфой вождем новгородцев и мужем своей дочери Ксении[715]. Меч Ратмира – это легендарное оружие, принадлежащее Ратмиру – одному из героев Невской битвы и дружиннику Александра Невского, должно было обеспечить победу новгородцев в сражении за независимость от притязаний московского князя Ивана III. Причем если казанская шапка – одна из реальных инсигний, то меч Ратмира – мифическая.

В искусстве рубежа XVIII и XIX вв. постепенно формируется пантеон наиболее востребованных исторических героев русского Средневековья. Среди них Владимир Красное Солнышко, Александр Невский, Дмитрий Донской, Марфа-посадница, Иван Грозный… В 1804 г. обсуждался вопрос о размещении их портретов на продукции Императорского фарфорового завода[716]. Со временем в среде художников формируется и главный источник сюжетов для исторических полотен – творчество Н. М. Карамзина. Сам Карамзин прекрасно понимал, что историк выступает поставщиком сюжетов для художника, и даже напечатал в «Вестнике Европы» специальную статью, в которой рекомендовал живописцам набор событий русской средневековой истории, которые надо увековечить[717].

Немаловажна в этом процессе роль заказа и заказчика. Заказ мог исходить как от государственных учреждений, так и от частного лица, от светской или религиозной власти. На формирование списка влияли и задания, которые получали ученики Академии художеств. Павел I заказал для Михайловского замка полотна, которые бы прославляли преемственность династии Романовых от Рюриковичей. Потому и появляются в творчестве Угрюмова полотна «Взятие Казани войсками Ивана Грозного в 1552 году» и «Призвание Михаила Федоровича Романова на царство». И, словно отдавая дань рыцарским представлениям заказчика, художник изображает Ивана Грозного не в пылу битвы, а в сцене, не лишенной галантности.

Интерес к образу Александра Невского формируется не только светскими, но и церковными заказами. Так, для Троицкого собора Александро-Невской лавры Григорий Угрюмов получает заказ на создание большой картины «Торжественный въезд Александра Невского в город Псков после одержанной им победы над немецкими рыцарями» (1791–1794 гг.). В 1830-х гг. Василий Шебуев в рамках заказа для церкви Св. Екатерины при Академии художеств создает образ Александра Невского (1836 г.). Но и в церковный заказ могли проникнуть амбиции светских властителей. По всей видимости, Угрюмов в образе Александра Невского изобразил юного великого князя Александра Павловича, так как заказ исполнялся к дате празднования 16-летия любимца Екатерины II, желавшей, чтобы внук прославил себя в будущем победами, достойными его небесного покровителя.

Император мог не одобрить трактовки исторического сюжета. В 1848 г. художник Демидов преподнес Николаю I картину, изображающую встречу князя Игоря и Ольги, и рассчитывал получить за это 600 рублей серебром. Государь счел картину «дурно написанною» и велел вернуть ее приемщику, присланному из Академии художеств[718].

Для медиевальных подходов было важно, что интерес к русскому Средневековью культивировался в Академии художеств. В 1802 г. по инициативе графа А. С. Строганова в учебную программу вошел дополнительный пункт, по которому учащимся стали задавать темы из отечественной истории[719]. Академия художеств, наряду с заданиями на библейские и мифологические темы, начинает постепенно давать учащимся задания и из русской истории. Одно из них гласило: «Представить великого князя Дмитрия Донского, когда по одержании победы над Мамаем оставшиеся князья русские и прочие воины находят его в роще при последнем почти издыхании»[720]. В 1805 г. на основе этого задания О. А. Кипренский пишет свою единственную историческую картину «Дмитрий Донской на Куликовом поле». Сюжет с Дмитрием Донским привлекал и иностранных мастеров, которые видели в обращении к нему возможность угодить российской власти и заработать. 31 января 1851 г. Президент Академии художеств обратился в Министерство Императорского двора о прошении художника Адольфа Ивона представить императору картину «Победа Дмитрия Донского на Куликовом поле».

Очень интересны критерии, по которым в России происходила оценка картины и принималось решение, стоит ли ее приобретать. Во-первых, рассматривалось, соблюдены ли костюмы того времени. А. Ивон в 1846 г. изучал русское оружие в кремлевском арсенале и Оружейной палате и выезжал на Куликово поле осматривать местность, читал русские летописи, то есть максимально стремился к достоверности. Во-вторых, анализировали художественные достоинства (картина Ивона получила критические отзывы, говорилось, что колорит мог бы быть ярче, а тени обозначены сильнее). В-третьих, смотрели на внешнюю реакцию, оценки, репутацию картины, особенно у иностранцев. Картина была прохладно встречена французской публикой. Действительный статский советник Киселев из Парижа прислал вырезки из французских газет. Несмотря на неоднозначные отзывы, картину Министерство Императорского двора купило, в июне 1858 г. ее выставили в Белом зале Эрмитажа, а позже перевезли в Таврический дворец[721]. Полотно планировали разместить в нижнем коридоре храма Христа Спасителя – храма-памятника героям войны 1812 г.[722]

Опредметить Средневековье

Следует отметить, что медиевализм очень активно входил в культуру и быт российского общества первой XIX в. через предметы.

Интересно рассмотреть бытование некоторых из них в произведениях искусства, имеющих идеологический подтекст. В качестве примера обратимся к так называемым шлемам Александра Невского. Среди экспонатов Оружейной палаты особое значение отводилось реликвиям, связанным с Александром Невским как покровителем царской фамилии. В Оружейной палате числилось сразу два шлема, приписываемых новгородскому князю: ерихонка второй половины XVI в., на самом деле принадлежавшая царю Михаилу Федоровичу и декорированная в 1621 г. мастером Никитой Давыдовым, а также византийская «железная шапка» с деисусом конца XII – начала XIII в. Ни тот ни другой шлем к настоящему Александру Невскому отношения не имели; но они стали символическим воплощением древнерусской эпохи и служили, как показано В. М. Файбисовичем, источником образов для многих памятников того времени. С. С. Пименов разместил изображение шлема-ерихонки у ног статуи Александра Невского на северном портике Казанского собора в Санкт-Петербурге (1811 г.).

И. П. Мартос заменил в проекте памятника Минину и Пожарскому античный шлем с пышным гребнем древнерусским шлемом, опять-таки скопированным с рисунка «шлема Александра Невского» из собрания А. Н. Оленина (1818 г.). Как показано В. М. Файбисовичем, в проектах медалей, исполненных И. А. Ивановым (по указаниям Оленина), император Александр, изображенный в аллегории «На изгнание врагов», трактовался А. Н. Олениным в пояснении как «Гений России, вооруженный верою к Богу, что означается крестом на его груди, силою народною, ознаменованною Иракловою палицею, и твердостию Царя, изображенною шлемом Александра Невского». Чтобы ни у кого не было сомнений, на голову Александра I на медалях был водружен «шлем Александра Невского».

Этот же шлем был изображен на барельефе на пьедестале Александровской колонны (1830–1832 гг.). Данный памятник вообще собрал в себе многие изображения легендарного древнерусского оружия. О. Монферран с гордостьюотмечал, что на колонне, посвященной победе в войне 1812 г., размещены изображения: «…шлем Александра Невского, латы царя Алексея Михайловича, доспех Ермака, щит Олега, прибитый к стенам Константинополя, и много других предметов вооружения, принадлежавших героям, снискавшим славу, которой гордится Россия»[723]. В 1824 г. в письме губернатору Санкт-Петербурга М. А. Милорадовичу А. Н. Оленин предложил разместить на проектируемых Нарвских триумфальных воротах «древних русских витязей, которые встречали бы своих праправнуков, храбрых российских воинов». В их изображении также можно увидеть черты знаменитой ерихонки… В 1846 г. она была размещена у ног статуи Александра Невского на южном фасаде Исаакиевского собора, а в 1856–1859 гг. – на пьедестале памятника Николаю I на Исаакиевской площади[724].

Все это логично привело к тому, что «шлем Александра Невского» был признан геральдическим шлемом Российской империи и в 1882 г. помещен на Большой государственный герб. По замечанию В. М. Файбисовича, парадоксально, что при этом художники и государственные идеологи использовали заведомо неаутентичный шлем XVII в., и не обращались к подлинным древнерусским экспонатам, в частности к шлему князя Ярослава Всеволодича (великий князь Владимирский в 1238–1246 гг.), потерянному им в Липицкой битве 1216 г. и случайно найденному в 1808 г. Красочность и пышность ерихонки (она украшена 95 алмазами, 228 рубинами и 10 изумрудами, имела золотые насечки и орнамент) и легенда о принадлежности шлема Александру Невскому оказывались сильнее стремления к исторической правде. Поскольку в описи Оружейной палаты 1687 г. эта «шапка ерихонская» указана как «работа мастера» Н. Давыдова (он работал над ней с 1613 по 1664 г.), было придумано следующее объяснение. Давыдов якобы переделал, украсил подлинный древний шлем, который остался после кончины князя Александра в 1262 г. в Городце, а потом до передачи в Оружейную палату шлем хранился по монастырям[725].

Заметим, что в первой половине XIX в. знаменитый «шлем Александра Невского» выполняет в памятниках искусства высокую идеологическую миссию, прославляя силу русского оружия. В конце XIX в. его бытование в произведениях искусства несколько снижает эту миссию. «Классический» пример для иллюстрирования этой тенденции – коробка для сигар в виде шлема (1899–1908 гг.), созданная мастерами фирмы Фаберже. Историк ювелирного искусства М. Н. Лопато писала об этом изделии следующее: «К явным произведениям кича можно отнести и серебряный шлем, который является коробкой для сигар. Прототипом ему служит шлем, хранящийся в Оружейной палате, мастера XVII в. Никиты Давыдова. Исполнение вполне мастерское и не вызывает претензий. Однако в снижении исторического образца, имевшего совершенно определенное назначение, до уровня бытовой вещицы – коробки для сигар – и заключается безвкусие»[726].

Справедливости ради следует отметить, что такая тенденция была заложена опять-таки еще в первой половине XIX в. Так, Ф. Г. Солнцев, создавая «Константиновский сервиз», использовал в качестве прообраза для навершия крышек отдельных предметов (чайников, сахарниц и т. п.) форму знаменитой ерихонки. Произведения декоративно-прикладного искусства, выполненные в традициях Средневековья по эскизам Солнцева, стали непременным атрибутом жизни той поры. Одним из ярких примеров такого переосмысления средневековых традиций был парадный «Кремлевский сервиз», выполненный по эскизам художника на Императорском фарфоровом заводе в 1837–1839 гг. Форма предметов сервиза была продиктована веяниями европейской моды: но декор был основан на украшениях предметов XVII в. (например, тарелки Алексея Михайловича, изготовленной мастерами Московского Кремля, и рукомойного прибора царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, созданного в Стамбуле), то есть на предметах, показывающих преемственную связь с первыми Романовыми.

В 1848 г. к свадьбе великого князя Константина Николаевича по проекту Солнцева на Императорском фарфоровом заводе был изготовлен «Константиновский сервиз». Его формы уже были сделаны на основе древнерусской посуды. В росписи, как и на предыдущем сервизе, были гербовые двуглавые орлы, византийские плетешки и т. п.

По эскизам Солнцева изготавливалась и мебель. В 1845 г. он получает заказ на создание рисунков мебели в русском стиле для молельной Александровского дворца в Царском Селе в память об умершей дочери Николая I Александре. Стул, выполненный по эскизам художника, имел резную спинку, декорированную плетешками, на сиденье была помещена надпись: «От трудов отдохни, сядь-посиди».

Солнцев работает и со знаменитыми фабриками, создающими произведения из металла. Так, для ювелирной фабрики Сазикова художник в содружестве со скульптором П. К. Клодтом создает канделябр в виде скульптурной группы, в которой ключевой фигурой является князь Дмитрий Донской. Канделябр произвел фурор на Всемирной выставке 1851 г. в Лондоне. А на фабрике Ф. Шопена по эскизам Солнцева были созданы ларцы-ковчеги для хранения ценных бумаг (среди них интерес представляет ларец, предназначенный для грамоты, утверждающей Ивана Грозного в сане царя). Эти произведения декоративно-прикладного искусства стали основой для последующего развития русского стиля во всех видах декоративно-прикладного искусства.

Следует отметить, что в этой сфере искусства находит отражение и увлеченность западноевропейским Средневековьем. В 1833 г. Николаю I был преподнесен «Готический сервиз», выполненный на Императорском фарфоровом заводе. Мотивы его декора восходят к средневековым витражам. На фабрике Гамбса создавалась мебель в готическом стиле. Она украшала и дворцы, и квартиры. На ювелирных фабриках создавали часы в виде готических соборов, стекольщики создавали сосуды в этом стиле.

Немаловажна роль костюма в деле обращения к традициям Средневековья. И здесь наблюдаются те же тенденции, что и в других видах искусства, – увлечение русским и западноевропейским Средневековьем.

Костюм в русском стиле был не чужд реальным правящим особам XVIII в. Одной из первых, кто понимал его политическую и представительскую сущность, была Екатерина II. Именно она (еще до появления указа Николая I) ввела в употребление при дворе «русское платье», в котором должны были появляться дамы в особенно торжественных случаях. Возможно, вариантами русифицированных нарядов были мундирные платья императрицы, в которых она появлялась при дворе во время праздников того или иного полка. В этих военизированных костюмах «сочетались формы господствующей французской моды (распашное платье на фижмах, иногда со складкой “Ватто”) с элементами старого русского костюма (откидные рукава с открытыми проймами, расположение декора)»[727].

В подобных нарядах Екатерина Великая появлялась и на дипломатических приемах. Сохранилась акварель Корнелиуса Хойера, на которой изображена встреча Екатерины II и шведского короля Густава III во Фридрихсгаме в 1783 г. Судя по акварели, на этой встрече Екатерина Великая была в мундирном платье по форме Преображенского полка.

Если мундирные платья Екатерины II дошли до нашего времени, то «русскому платью» повезло меньше. О подобных нарядах великой правительницы мы можем судить по сохранившимся портретам матушки-императрицы. Среди них портрет работы В. Эриксена, где Екатерина II изображена в шугае и кокошнике.

Интересна и копия неизвестного художника с портрета Стефано Торелли, где Екатерина Великая предстает в кокошнике с вуалью и сарафане с пышными рукавами. На этот раз императрица изображена в маскарадном костюме (на это указывает маска в руках императрицы). На основании этого портрета можно судить, что и во время развлечений Екатерина II не забывала подчеркнуть национальный и исторический контекст.

В официальном костюме, как и в архитектуре этого характера, Николай I отдавал предпочтение русскому Средневековью. Причем это касалось нарядов женской элиты. В феврале 1834 г. придворное платье в русском стиле было узаконено[728]. Благодаря этому указу знатные дамы стали появляться на приемах в роскошных платьях с «национальным акцентом». Многочисленные портреты, выполненные знаменитыми художниками и их менее удачливыми коллегами, сохранили до нас облик светских красавиц в верхних платьях насыщенных цветов с распашными рукавами, светлыми «сарафанами» и в кокошниках, обильно украшенных жемчугом и бриллиантами.

Первой русской императрицей, носившей подобный костюм, уже не имевший привкус маскарадного, как в случае с Екатериной Великой, стала Александра Федоровна. В подобном костюме ее запечатлел известный немецкий художник Франц Крюгер, работавший при дворе русского императора. Отметим, что придворный женский костюм в «русском стиле» сохранился в основных своих формах вплоть до 1917 г.

Стремление Николая Павловича унифицировать костюм великосветской элиты в русском стиле затронуло только женские придворные наряды. Мужской придворный костюм не коснулась «русская» тематика. Но в военном мужском костюме средневековые образы все же наличествовали. К примеру, в парадной форме лейб-гвардии кавказского горского эскадрона Собственного Его Императорского Величества конвоя. В Эрмитаже хранятся некоторые элементы парадной формы этого полка – шлем-шишак, наручи с рукавицами, выполненные в середине XIX столетия в Туле из стали и серебра. В этих деталях просматривается в большей мере восточное влияние.

Николай Павлович, как и его отец Павел Петрович, сохранил любовь к рыцарской культуре. К примеру, он участвовал в костюмированных конных рыцарских представлениях, так называемых «каруселях». Это были уже не турниры, а демонстрация умения управления конем и владения оружием всадниками в период прохождения конной кавалькады по кругу.

Одно из таких представлений запечатлел французский художник Орас Верне в своем произведении «Царскосельская карусель» (1843 г.). На картине изображен Николай I со своей семьей во время празднования 25-летней годовщины свадьбы Николая Павловича и Александры Федоровны (Фредерики Луизы Шарлотты Вильгельмины Прусской) в 1842 г. Император, впрочем, как и другие мужчины, был на празднике в старинных западноевропейских доспехах из коллекции Царскосельского Арсенала. Мальчики из императорской семьи были в костюмах пажей. Дамы были в специально сшитых платьях, имитирующих средневековые наряды. Их прически также напоминали средневековые – косы были уложены кольцами вокруг ушей. Заметим, что и в обыденной жизни женщины императорской семьи предпочитали носить подобные прически; о чем мы можем судить по портретам императрицы и великих княжон, написанных как русским живописцем Карлом Брюлловым, так и шотландской художницей Кристиной Робертсон.

Подобные «карусели» устраивались не только в России, но и в других европейских странах. Так, еще в 1829 г. в честь 31-й годовщины Александры Федоровны в Потсдаме ее отец, прусский король Фридрих Вильгельм, устроил рыцарское представление «Волшебство Белой Розы». «На празднестве Александра в средневековом платье с сверкающими бриллиантами и жемчугом и в короне из белых роз наблюдала турнир немецких принцев, одетых средневековыми рыцарями. Приз турнира, серебряный кубок, сделанный по рисунку немецкого архитектора Карла Фридриха Шинкеля, стоял потом в гостиной Коттеджа»[729].

Глава IV

Русский медиевализм на пути к модерну. Вторая половина XIX – начало XX века

Известно, наше простонародье в своей среде прадедовским преданиям на основе религиозного миросозерцания верит больше, чем всяким светским книгам. Изменится здешняя историческая местность – и присущие ей исторические предания ослабеют в нынешнем же поколении, а в следующем исчезнут бесследно. При нынешнем лихолетье дорогой родины проявившиеся инородческие посягательства на русскую народность представляются весьма опасными и требуют противодействия с нашей стороны. Нам, русским людям здешней окраины, предстоит необходимость оживить в православном населении русский дух и пробудить национальное самосознание.

Из прокламации 1908 г., посвященной переименованию Искоростеня

Медиевализм в Российской империи в эпоху модерна: подъем, забвение, ренессанс

В эпоху модерна (традиционно датируемую концом XIX – началом XX в.) история окончательно становится наукой о будущем. От нее ждали не только объяснения прошлого, не просто прогноза на будущее. Историки должны были в своих изысканиях показать корни современности, вывести настоящее и будущее из прошлого. Если говорилось о монархии, то вся предыдущая история должна была подтверждать идею о том, что установление самодержавия было неизбежным благом. Если речь шла об империи, то следовало исходить из исконной принадлежности ей земель, которая империя будет захватывать на протяжении всего своего существования. Средневековый период здесь рассматривался как основание будущего развития нации. Отсюда и господство примордиализма в этногенетических теориях – живущий сегодня народ просто обязан иметь древние корни и быть неизменным на протяжении всего своего существования. Через древнюю историю обосновывался его высокий статус в современном мире и перспективы на будущее.

С одной стороны, эта линеарная схема обязательно требовала обращения к прошлому как источнику будущего. С другой стороны, прошлое – это не обязательно глубокая древность. Синонимом прошлого стало понятие традиции, в которой смешивалось многое: и реальная история, и воображение, какой эта история должна быть, исходя из требований современности. На первый план выходит не рефлексия прошедшего, а его моделирование, конструирование на основе исторического воображения, обусловленного дискурсами эпохи. Именно этот механизм был задействован в концептуализации национальных проектов конца XIX – начала XX в., и он прямо вытекал из доктрин романтического национализма первой половины XIX в.

Медиевализм как таковой здесь присутствовал, но не выдерживал конкуренции как с историческим воображением, так и с обращением к недавнему, более актуальному и востребованному прошлому. Национальные идеологи обсуждали последние войны, политические и социальные вопросы, соотносили национальные проблемы с дискуссиями о религии, либерализме, народности, консерватизме и т. д.[730] Обращение к средневековым сюжетам носило иллюстративный характер. Например, А. С. Суворин выдвигал лозунг созыва земского собора: «Земский собор соберет всю Русскую землю перед лицом государя. Он услышит ее искренний, любящий голос. Как скоро образуется общественное представительство, образуется и единое и сильное правительство, чуткое к народным нуждам… Волей-неволей весь просвещенный мир взглянет глубокими очами на русское возрождение»[731]. При этом с реальными земскими соборами XVI–XVII вв. соотносилось только название. Содержание же вкладывалось абсолютно современное, в духе политических учений XIX в.

Иной раз тяга к прошлому приобретала карикатурный характер: например, был проект переодеть всех чиновников Российской империи в «древнюю национальную одежду» – охабни и кафтаны. И. Билибин по этому поводу горестно заметил: «…когда слышишь такую “удачную” мысль, то становится больно за все национальное и народное. Неужели же нельзя придумать чего-либо иного, как переодевать в национальное платье чиновников и строить скверные пародии на Василия Блаженного?»[732] Образ Руси не столько реконструировался, сколько моделировался, сочинялся часто в соответствии даже не с историческим дискурсом, а с фольклором, литературой, сказками, воображенной традицией и т. д.[733]

Национализм второй половины XIX – начала XX в. носил гораздо более разнообразный характер, чем романтический национализм начала XIX в. «Русский вопрос» актуализировался, активно обсуждался в контексте проблем империи (русификация западных губерний, польские восстания, остзейские немцы, отношения с Европой и т. д.). Медиевальные взгляды стали, с одной стороны, более обобщенными. Средневековье отождествлялось с общими представлениями о «корнях», «старине», «историках» и т. д. Возрос символический характер представлений о прошлом. Изменился медиевальный канон, он перестал быть устойчивым, а приобрел характер общих культурных ориентиров, в содержательном плане легко обновляющихся и меняющихся.

Эту ситуацию очень точно, хотя и несколько утрированно, описал И. Грабарь: «Начиная с Тона, мы усиленно принимаемся сочинять в русском духе. И Боже, как сочиняем! Забавнее всего то, что как только мы что-нибудь сочиним, так славим на весь свет, что вот уж и найдена Русь. Нашел ее Тон, и все поверили, что это и есть Русь. Потом нашел Шервуд. И опять поверили. Курьезнее всех Ропетовский эпизод. Этому поверил даже такой тонкий человек, как С. И. Мамонтов. И все поверили Ропетовским петушкам. Потом появилась Стасовская Русь, и уж казалась, что это и есть самая настоящая. Явились Московские ряды, Игумновский дом, а Руси нет, как нет»[734].

Культурные тренды в последней трети XIX – начале XX в. на пространствах Центрально-Восточной Европы все больше определял модернизм. В нем искали пути решения проблемы, которая стояла перед русской интеллектуальной и культурной элитой. Последняя была европеизирована и, по выражению И. Д. Шевеленко, «укоренена в акте европеизации»[735]. Николаевская эпоха, ознаменованная теорией официальной народности, с ростом национализма, государственного патриотизма и русского стиля эту укорененность стала размывать[736]. Состоявшееся открытие русской древности, обретение былинного фольклора, рост популяризации средневековой Руси эту тенденцию усиливали.

Возникал диссонанс между трендом на «европеизацию» и трендом на национализацию культуры. Развитие последнего было осложнено тем, что предполагало определенную демократизацию (поскольку именно народ считался носителем восходящей к «Руси» культуры), что нарушало бы элитарность истеблишмента (в том числе культурного). Выход был найден в модернизме, с помощью которого произошло творческое переосмысление народных традиций. По словам И. Д. Шевеленко, «именно обращение к народной теме помогло новому поколению русских художников и композиторов добиться прорыва в повышении культурного статуса живописи и музыки в России во второй половине XIX века… эксплуатация допетровских и народных эстетических форм становилась одним из инструментов национализации монархии»[737].

Безусловно, это не был медиевализм в чистом виде. Эстетический идеал был размыт: апеллировали к идеалам прошлого, но под ним понималась допетровская Русь вообще. А реально была наиболее востребована Московская Русь первых Романовых XVII в., то есть эпоха не Средневековья, а раннего Нового времени, хотя и считавшаяся древней. Подобная симпатия вытекала не столько из характеристик Московской Руси, сколько из выдуманного представления (сформировавшегося во многом под влиянием славянофильских концепций), что именно в XVI–XVII столетиях социокультурному облику России были присущи некоторые идеальные национальные черты, именно там реализовался архетип русской нации (впоследствии при Петре расколотой). По верному замечанию О. Б. Леонтьевой, «важнейшими характеристиками Московской Руси в восприятии образованных россиян XIX века были национальная самобытность и внутренняя цельность культуры, – или, говоря иными словами, отсутствие внешних заимствований и внутреннего раскола. Следовательно, глядя в “зеркало” Московии, можно было понять, что представляет собой русский народ по сути своей, каковы его определяющие качества»[738].

То же самое происходило и в других европейских странах и у других народов: шло моделирование, воображение «подходящей» средневековой истории, которая вплеталась в общую историческую модель с акцентом на недавнюю, актуальную историю. Начиная с эпохи романтического национализма для создания таких моделей активно привлекался эпос. Он являлся важнейшим элементом формирования представлений о нации: у нее должна быть своя память (память народа, а не элиты), при этом воплощенная в высокохудожественных творениях народного гения[739]. Если их нет, то их надо найти или придумать. Эпос привлекает потомков прежде всего своими идеалами. По словам В. Я. Проппа, «наиболее важным, решающим признаком эпоса является героический характер его содержания. Эпос показывает, кого народ считает героем и за какие заслуги… борьба ведется не за узкие, мелкие цели, не за личную судьбу, не за частное благополучие… героя, а за самые высокие идеалы народа в данную эпоху»[740].

Эпос виделся источником, на основе которого можно было бы постичь саму сущность национального характера, причем сформированного еще в древности. По словам Ф. Буслаева, «народ не помнит, чтоб когда-нибудь изобрел он свою мифологию, свой язык, свои законы, обычаи и обряды. Все эти национальные основы уже глубоко вошли в его нравственное бытие, как самая жизнь, пережитая им в течение многих доисторических веков, как прошедшее, на котором твердо покоится настоящий порядок вещей и все будущее развитие жизни. Потому все нравственные идеи для народа эпохи первобытной составляют его священное предание, великую родовую старину, святой завет предков потомкам»[741]. Эпос оказывался мостом, который мог соединить Средневековье с настоящим через раскрытие в нем сущностных основ национальной культуры.

Первые записи русских былин были сделаны еще в XVII–XVIII вв. (наиболее известен сборник середины XVIII в. Кирши Данилова)[742]. С 1831 г. народные песни собирал славянофил П. В. Киреевский, но их издали гораздо позже (частично – в 1848, 1852 гг.[743] и более полно – в 1860 г.[744]). В 1860-х гг. начинается открытие «Исландии русского эпоса» – на Русский Север едут собиратели фольклора в поисках новых вариантов сказаний и былин[745]. Олонецкая, Вологодская, Архангельская губернии стали настоящим духовным Клондайком. Русская древность обретала свой голос[746]. Мало того, становится популярными сценическое исполнение древнерусских былин народными сказителями, которых показывали публике и даже привозили к императорскому двору. М. Горький писал об одном из таких выступлений сказительницы И. А. Федосовой: «По зале носится веяние древности. Растет голос старухи и понижается, а на подвижном лице, в серых ясных глазах то тоска Добрыни, то мольба его матери, не желающей отпустить сына во чисто поле. И, как будто позабыв на время о “королевах бриллиантов”, о всемирно известных исполнительницах классических поз… публика разражается громом аплодисментов в честь полумертвого человека, воскрешающего последней своей энергией нашу умершую старую поэзию»[747].

Эта идея воскрешения прошлого для придания нового облика настоящему доминирует в русской культуре модерна на рубеже XIX и XX вв. Древность стала востребована для презентации современности. Так, на Всемирной выставке 1900 г. в Париже русский павильон был представлен в виде стилизованного Московского Кремля. Он был скомпонован из фрагментов древнерусских памятников Москвы и Центральной России[748]. К средневековым образам в поисках новой эстетики обращаются художники, например члены знаменитого Абрамцевского кружка (1878–1893 гг.)[749] (особенно В. М. Васнецов), Талашкинских мастерских М. К. Тенишевой (1894–1917 гг.) и т. д. Эпоха Александра III (1881–1894 гг.) вообще трактовалась современниками как время культурного «национального поворота» к российским корням[750].

Медиевализм в России находил отклик и в традиционной среде, например в старообрядчестве. В течение XVIII – первой половины XIX в. внутри старообрядческого общества формировалась особая разновидность хозяйствования, которая с особым успехом показала себя в пореформенное время и способствовала появлению своеобразного «старообрядческого капитализма»[751]. В. В. Керов проводит параллели с развитием капитализма в протестантской Европе[752]. Д. Е. Расков вполне резонно отмечает идеологически разную направленность у протестантских и старообрядческих общин[753]. Однако, несмотря на принципиальное различие, в обоих случаях имела место закрытая община с жесткой иерархией и религиозная этика поведения. В России второй половины XIX в., когда капиталистические отношения развивались весьма интенсивно, именно старообрядческая организация труда стала наиболее конкурентноспособной. Напомним, что ей противостояла российская крепостная деревня, переживавшая кризисное состояние в связи с отменой крепостного права и перестройкой всего хозяйственного уклада.

В 1905 г. российское законодательство по отношению к старообрядцам было существенно смягчено. Важно, что им разрешили устраивать церкви, а не только часовни, как в предшествующее время. Церковное строительство в старообрядческой среде приняло весьма активные формы. С этим оказался связан и расцвет старообрядческого церковного искусства, ориентированного на средневековые образцы и медиевального по своей природе.

К последней четверти XIX в. несколько старообрядческих купцов и заводчиков стали видными промышленниками России. Так, широкую известность получили династии Морозовых, Рябушинских, Солдатенковых, Щукиных и др.[754] Культурная деятельность представителей этих семейств, широко занимавшихся благотворительностью и меценатством, далеко не всегда носила медиевальный характер[755]. Из перечисленных можно назвать, пожалуй, лишь П. И. Щукина, в 1890-х гг. открывшего в Москве музей русских древностей[756].

В гораздо большей степени старообрядцы оказали влияние на развитие медиевализма в России именно как среда, в которой ценились древние иконы, книги, предметы церковной утвари. В среде старообрядцев собирались выдающиеся коллекции древнерусских рукописей. Известны имена старообрядцев-коллекционеров рукописных книг: И. Н. Царский, С. Т. Большаков, Д. В. Пискарев, Е. Е. Егоров и др. Антикварии-иконники занимались также подделками, которые подчас были трудно отличимы от стилизаций под русское Средневековье.

Широко известна деятельность книгописца-старообрядца из-под Городца Ивана Гавриловича Блинова (1872–1944)[757]. В молодости И. Г. Блинов работал как иконописец на старообрядческий рынок, общался с коллекционерами древнерусских рукописей[758]. С 1909 по 1916 г. он служил в Московской старообрядческой книгопечатне, получая также заказы от частных лиц на исполнение каллиграфических работ. В числе своих заказчиков он называет и императорский двор. Плодотворным оказалось сотрудничество с художником-графиком Д. С. Стеллецким, с которым они создали рукописную книгу «Слово о полку Игореве», в которой текст древнерусским уставом написал Блинов, а миниатюры нарисовал Стеллецкий. В 1914 г. Блинов в древнерусском стиле проиллюстрировал «Песнь о вещем Олеге» А. С. Пушкина. Таким образом, начав работать как «старинщик», изготавливавший рукописные книги в древнерусском стиле, уже в советское время И. Г. Блинов выступает как художник Новейшего времени, особенно когда изготавливал лицевые списки «Слова о полку Игореве» или иллюстрировал стихотворение Пушкина. В послереволюционное время И. Г. Блинов, поработав некоторое время директором музея в Городце, возвращается в родную деревню. Изготавливать рукописные книги в древнерусской манере он продолжал до самой кончины, не имея для этого ни коммерческого, ни административного стимула.

Такие примеры можно множить. Старообрядчество, будучи культурной средой, ориентированной на средневековые идеалы, для медиевальных практик оказывается именно тем источником, откуда черпают образцы для воспроизведения, откуда приходят мастера средневекового стиля и носители якобы средневекового мировоззрения. Однако религиозная, а не культурная или политическая детерминированность старообрядчества делает невозможным рассматривать его как направление медиевализма. Так было в XVIII–XX вв., так остается и в настоящее время.

Время, предшествовавшее Великим реформам, и сами реформы вызвали к жизни локальные сообщества, кружки, союзы единомышленников. Университеты становились не только заведениями, но и центрами научной и общественной жизни. Разумеется, они соперничали, спорили и по отдельным вопросам даже враждовали. Открытый диспут двух профессоров русской истории, М. П. Погодина и Н. И. Костомарова, проведенный в Петербургском университете в 1860 г., был посвящен «варяжскому вопросу» и имел большой общественный резонанс. Постепенно складывались московская и петербургская исторические школы, и краеугольным камнем разногласий стали взгляды на русскую средневековую историю.

В царствование Александра II заметно активизировалась деятельность научных обществ. Основанное в 1804 г. Общество истории и древностей российских и основанное в 1846 г. Императорское археологическое общество существенно изменили направление своей деятельности. С 1857 г. в Обществе истории и древностей российских (ОИДР) возобновился выпуск «Чтений ОИДР», который в 1848 г. был запрещен после публикации записок Дж. Флетчера о России в XVI в. В 1851 г. в Археологическом обществе появилось отделение русской и славянской археологии. С 1864 г. начало свою работу Московское археологическое общество, инициировавшее проведение археологических съездов. С 1869 по 1911 г. было проведено 15 всероссийских археологический съездов. Следует иметь в виду, что в XIX в. археологией называли изучение древностей вообще. Таким образом, археологические съезды представляли собой конференции профессиональных историков и местных краеведов, сопровождаемые экскурсиями и музейными выставками. Объектами в большинстве случаев становились средневековые древности. Важно подчеркнуть, что археологические съезды стали важнейшим фактором формирования местных краеведческих сообществ, которые окончательно оформились после 1884 г., когда Александром II было подписано положение «Об учреждении ученых архивных комиссий и исторических архивов», подготовленное известным археографом Н. В. Калачовым. Механизм формирования локальных научных сообществ, запущенный реформами 1860-х гг., продолжал действовать вплоть до революционных событий 1917 г. и отчасти – в послереволюционное время. Они формировали особую интеллектуальную среду для осмысления исторических проблем.

В связи с началом Первой мировой войны в 1914 г. в России было предложено немецкое название Ревель переименовать в древнерусский Колывань, а Новгороду присвоить имя Великий Новгород. В ходатайстве говорилось: «Нам кажется, что после приподнятой немного завесы, закрывающей от нас прошлое Великого Новгорода, совершающиеся ныне великие события, вызванные борьбой германского мира со славянством, невольно приведут нас к прошлому, когда в борьбе же славянства с германизмом Великому Новгороду принадлежало первое место. Вот почему ныне Городское управление находит своевременным и уместным возбудить вопрос о восстановлении древнему Новгороду наименования “Великий”. В грандиозной исторической борьбе славянства с германизмом, дошедшей в настоящее время до небывалого предела, в этой борьбе, начавшейся в отдаленные времена, начиная с IX века, Новгород занимал выдающееся место»[759]. Этих переименований в 1914 г. не случилось, но характерна сама тенденция: в момент патриотического подъема власти сразу же начинали апеллировать к идеалам героического Средневековья.

Война внесла новые мотивы в политику – она поставила вопрос о необходимости спасения историко-культурных ценностей, которые составляют основу исторического наследия. Об этом раньше не задумывались. Председатель Московского археологического общества, графиня П. С. Уварова, обратилась к руководству Министерства внутренних дел Российской империи с призывом спасти архивы, музеи и т. д. в Варшаве, Вильно, Люблине и Холме «от нашествия германских полчищ». В августе 1914 г. была издана циркулярная депеша МВД губернаторам, чьи области попадали в зону боевых действий, с требованием «принять все зависящие от них меры к охранению памятников старины, а в случае малейшей опасности к своевременному вывозу всех археологических ценностей в районы, не угрожаемые врагом». Из Риги шведский архив вывезли в Рязань. Архивы Холма и Варшавы были эвакуированы, Люблин же сдали, не успев ничего вывезти[760].

Трактовка Великой войны как столкновения цивилизаций вызывала в том числе аллюзии древних эпох. Нельзя не упомянуть стихотворения А. А. Блока «Скифы», которое стало реакцией на переговоры о мире в Брест-Литовске в 1918 г. Блок был взволнован ходом переговоров, критиковал позицию бывших союзников России по Антанте. Образы, которые были вызваны в его сознании, были навеяны идеями В. С. Соловьева о том, что Европа была в Средневековье наказана за свои ошибки нашествием монгольских орд и точно так же должна быть наказана в 1918 г. нашествием Востока на Запад. Блок пишет «Скифов» (в которых есть средневековые аллюзии, в частности отсылка к образам «Слова о полку Игореве» – Деве-Обиде), где изображает конфликт миров через апелляцию к образам древних варваров – скифов.

Модернисты, националисты, старообрядцы, государственники, общественные лидеры, интеллектуалы и литераторы будут смыты революционными штормами начала XX в. Весь накопленный ими культурный и духовный багаж обнаружит бессилие перед стихией народного бунта. Медиевализм как культурный феномен и часть идеологии Российской империи погибнет (как и многое-многое другое) в 1917 г. Все его позиции, достижения, каноны окажутся крайне непрочными и в одночасье исчезнут из актуальной повестки дня.

Медиевализм на службе политики: мобилизация Средневековья в Российской империи на рубеже XIX и XX веков

В 1863 г. вышел очередной циркуляр Министерства внутренних дел. Членам губернских и областных статистических комитетов поручалось «приводить в известность» существующие в губернии памятники древности[761]. В 1866 г. вновь были затребованы сведения о древних зданиях. В 1869 г. вышло предписание доставить чертежи этих зданий[762]. Первый Археологический съезд 1869 г. предложил разработать закон об охране памятников древности. Созданная Комиссия по сохранению древних памятников организовала реставрационные работы в Москве, Смоленске, Ростове Великом[763]. В 1877 г. комиссия А. Б. Лобанова-Ростовского подготовила «Проект правил о сохранении исторических памятников»[764]. В 1886 г. Академия художеств разослала по губерниям опросный лист под названием «Метрики для получения верных сведений о древне-православных храмах Божиих, зданиях и художественных предметах». В 1889 г. эти метрики затребовала Археологическая комиссия. В них брались на учет все каменные здания, построенные до 1764 г., а деревянные избы – до 1800 г. Было собрано несколько тысяч метрик, но полной картины памятников древности по России все равно создать не удалось. Виной был обычный саботаж местных чиновников: например, из столичной, Санкт-Петербургской, губернии прислали всего девять метрик[765].

В результате во второй половине XIX в. благодаря интенсивному краеведческому движению, труду различных исторических обществ и других общественных организаций[766], а также работе энтузиастов-любителей в основном сформировались представления о памятниках эпохи Средневековья в городах Российской империи. При этом продолжались реконструкции памятных мест. Село Будник под Псковом было объявлено родиной князя Владимира Крестителя (хотя по более ранним версиям он родился на Волыни, на современной территории Украины). В Буднике летом 1909 г. побывал председатель Всероссийского общества св. Ольги, член Государственной думы С. В. Воейков. Он осмотрел камень, лежащий на том месте, где, по преданию, родился князь Владимир, и предполагал соорудить здесь часовню[767]. Под Псковом получила распространение «Ольгина» топонимика – множество мест, урочищ, родников, полей, камней, часовен, связанных с именем княгини Ольги. Погост Выбуты считался местом, где был «Ольгин перевоз» через реку и где будущая княгиня якобы встретила князя Игоря. В XIX – начале XX в. происходит мемориализация этого места: ставится памятный кованый крест на пирамиде из камней на месте Ольгинской часовни, в 1914–1917 гг. М. Перитяковичем возводится храм в честь святой[768].

В Киеве, начиная с раскопок В. В. Хвойки в 1907 г., были вскрыты остатки дворцовых построек[769]. Их поздние интерпретации как «дворца Ольги», «терема Ольги», «дворца Олега» или «дворца Владимира», как справедливо отметил еще М. К. Каргер, носят гипотетический характер[770]. Причем некоторые постройки, относимые к древнерусскому периоду, как считают ученые, вообще возникли в XVII в. (например, «Батыевы ворота» «города Владимира»)[771]. В XIX в. большой курган в пяти верстах от Искорости, при деревне Немировке, получил наименование «Могила Игоря», а местность – «Игоревщина». Около городища Искоростень перепады реки с водопадами называются «купальней княгини Ольги». В Овручском уезде в XIX столетии в ходу были самые разнообразные предания об Игоре и Ольге (в том числе и экзотические – об их конфликте с применением огнестрельного оружия)[772].

Не забывали и более позднюю историю. 8 сентября 1881 г. в Пскове прошли торжества в честь 300-летия обороны города от польских войск Стефана Батория. На бастионе Петровских времен были устроены из зелени и цветов триумфальные ворота с датами: «1581–1881». Рядом с грудой каменных ядер установили деревянный крест. Затем насыпь бастиона в местной краеведческой литературе потихоньку превратилась в братскую могилу защитников Пскова. Крест было решено заменить каменным памятником, но из-за финансовых проблем его поставили только в 1897 г.[773]

Актуализация истории Древней Руси проявилась и в попытках переименования населенных пунктов. В 1897 г. был поднят вопрос о переименовании железнодорожной станции Куркино в Куликово поле[774]. В 1893 г. Дерпт переименован в Юрьев. В 1908 г. обсуждался вопрос о переименовании местечка Искоростень, которое предание связывало со знаменитым летописным Искоростенем, в Ольгин-Коростень. Тем самым была бы увековечена память древнерусской княгини Ольги, которая сожгла в этом городе восставших против нее славян-древлян. 20 июля 1908 г. некий профессор Иконников из Почаево-Успенской лавры обратился к премьер-министру П. А. Столыпину с просьбой для поднятия «русского самосознания» прочесть присланную брошюрку: «Вам легче чем кому другому помочь Искоростенями и тем самым положить начало пробуждения любви народной, не к “ubi bene”, но к родной земле освященной предками. Натолкнув на эту дорогу наш народ, мы достигнем развития любознательности и консерватизма».

Брошюра называлась: «Русские люди! Помогите нам сохранить наши древнерусские святыни». Обращение к Древней Руси, с точки зрения Союза русского народа, должно было противостоять польскому влиянию: «Навязанная католическим духовенством уния принизила русский родной дух, вытравила в народе сознание его прямого происхождения от предков православных издревле. Еще со времен княгини Ольги, собирательницы земли Русской». Виноватыми в забвении исторической памяти объявлялись поляки и евреи: «И такие дерзкие посягательства поляков на русскую народность, к стыду нашему, совершаются в самом центре древнейшей Руси, в одной из колыбелей, откуда, по выражению летописца, “пошла Русская земля”… Очевидно, во времена великой княгини здесь… пролилось много предковской крови в борьбе за объединение славянских народов и слияния их в единую Русь»[775].

Несмотря на этот бурный процесс обретения мест исторической памяти, когда в 1898 г. был поставлен вопрос о подготовке закона об охране памятников истории в Российской империи, было констатировано, что меры министерства не достигли цели. Охрану памятников предполагали поручить местным администрациям, они не возражали, но требовали точного определения, что такое памятник старины, и списка подобных памятников (что, собственно, охранять). МВД сочло это резонным и обратилось в Императорскую Археологическую комиссию с запросом о сведениях, списках и т. д. (что значит «охранять», что именно беречь и как восстанавливать). Министр И. Л. Горемыкин рекомендовал также обращаться за экспертными оценками по зданиям в Академию художеств. В комиссии и Академии художеств изумились запросам и указали, что министерство уже несколько раз инициировало поиск таких памятников.

В Министерстве внутренних дел произошел небольшой переполох: оказывается, поиск памятников уже производился! А каковы его результаты? Начали искать дела. Нашли императорские циркуляры, но в 1898 г. в архивах МВД не могли найти никаких дел, связанных с данным вопросом. Было обнаружено указание на существование двух дел: дело № 287 из Технико-строительного комитета 1869 г. в трех томах и Дело № 31 по Императорской Археологической комиссии от 1882 г. Но уже в 1898 г. дело № 287 было утрачено, а прилагавшиеся к нему иллюстрации унесены сотрудниками архива МВД тайным советником Маевским и статским советником Чуйкевичем. Чиновники эти к 1898 г. уже умерли, и судьба иллюстраций оказалась неизвестной[776], остались только описи пропавших материалов на несколько страниц.

В результате было сделано предположение, что все документы сгорели в пожаре архива МВД в 1869 г., и предложено пользоваться рекомендованными печатными материалами[777]. Министерство отреагировало на рекомендации пользоваться книжками, особенно немецкой о русских памятниках, с раздражением. В 1901 г. вышел новый министерский циркуляр об охране и выявлении памятников.

Автопортрет империи: историческая перепись 1901–1903 годов

Перечень памятников истории Российской империи, составленный под руководством МВД в 1901–1903 гг., является важным и до сих пор почти не изученным памятником исторической политики и исторической рефлексии конца XIX – начала XX в. Всего по Российской империи было выявлено 2456 памятников архитектуры и 1652 памятника истории, итого – 4108[778]. В результате складывался образ русской истории, воплощенный в символических материальных объектах.

Впервые в нашем распоряжении оказывается цельный комплекс документов, позволяющих реконструировать представления власти и общества о достойных фиксации и охраны исторических памятниках на территории всей страны. Он демонстрирует, с одной стороны, запрос центральной администрации в лице МВД: что именно она считала нужным увековечивать. С другой – на страницах этих описаний демонстрируется историческая политика местных властей, причем сразу в двух аспектах. Во-первых, становится понятно, как губернаторы и губернские статистические комитеты (которые в основном и занимались составлением перечней памятников) представляли, какой именно информации от них ждут в центре, набор каких памятников надо представить в Петербург. И, конечно, старались соответствовать этому негласному запросу центра. Во-вторых, определяется, каковы были взаимоотношения в области истории и памяти среди региональных чиновников и местных интеллектуалов, энтузиастов, локальных патриотов, краеведов. Ведь информацию для составления перечней памятников надо было где-то брать. Как показала практика предыдущих переписей памятников истории, губернские и уездные чиновники были плохими историками, прока от них оказывалось немного. Надо было запрашивать интеллигенцию. В ряде губерний связь власти и интеллектуальной прослойки отсутствовала полностью, в других, напротив, губернские и уездные учреждения теснейшим образом взаимодействовали с литераторами, краеведами-энтузиастами, музейщиками и т. д.

Отдельно надо обратить внимание на национальные окраины империи. В какой мере в их описании отражались памятники национальной, а в какой – имперской истории? Также стоит рассмотреть хронологию описываемых памятников. Что привлекалось больше – памятники древности или знаки, символизирующие события недавнего прошлого?

Анализ сведений по губерниям и областям позволяет выделить несколько схем описания, которые, видимо, соответствовали более глобальным моделям исторической политики, дискурсам и канонам описания прошлого в Российской империи на рубеже XIX и XX вв. Попробуем их реконструировать.

«Земля средневековых чудес и местных знаменитостей». Одним из самых подробных было описание Курской губернии[779]. Местные власти опирались на активно работавший губернский статистический комитет и местных краеведов. В результате в МВД был представлен подробный очерк, рисующий Курскую губернию настоящим Клондайком для поиска памятников русской истории.

Знания о прошлом Курска были нетвердые, но местные чиновники четко усвоили, что история должна быть как можно древнее. Античных развалин не было, а памятники Средневековья надо было найти. Поиск пошел тремя путями.

Первый – фиксация древнерусских следов. Их было немного. В Курске был колодец, приписываемый Феодосию Печерскому, в 1890 г. над ним местными жителями была возведена часовня. В Путивле выделяется городище, на котором в 1185 г. плакала княгиня Ярославна, жена знаменитого Игоря Святославича, героя «Слова о полку Игореве».

Некоторые места, которые хотелось считать древними, не выдерживали проверки. Так, некоторые курганы и окопы, которые пытались отнести к древнерусскому времени, на поверку оказались вырытыми в XVIII столетии во время Северной войны со шведами. В селе Красная Поляна Щигровского уезда было местечко «Голубец», где стоял крест в месте сражения с монголо-татарами. Согласно преданию, местным жителям мешали духи умерших, все время находились черепа – «мертвые головы», поэтому и возвели крест, после чего мертвые перестали тревожить живых. Крест обновлялся много веков из поколения в поколение, и его с радостью внесли в перечень древнерусских памятных мест. Все испортили местные историки, которые обнаружили, что битва была вовсе не с монголо-татарами, а с крымскими татарами в XVII в., когда русские отбивали у крымцев полон, захваченный ими в Ливнах и Ельце. Здесь примечательна сама попытка удревнить недавнюю историю, найти желаемые следы великого Средневековья, сопротивления монголо-татарам.

Второй путь – фиксация на местности следов явно древнего прошлого, о котором сказать что-то конкретное не получалось. Это многочисленные описания курских городищ, курганов, половецких каменных баб. Некоторые имели названия и даже легенды (например, курган «Высокая межа» под Рыльском считался могилой «древних божеств рылян»: Ярилы и Волка), но в основном описания были уклончивыми. Курская земля представала в духе романтического восприятия истории, исполненной древних тайн.

Курганов и урочищ не хватало, и оказывался востребован третий путь – «движимое прошлое». Это многочисленные находки костей (в том числе даже костей мамонта), монет, древних вещей. Они собирались местными жителями в коллекции, откладывались в древлехранилищах (при братстве св. Феодосия Печерского в Курской духовной семинарии и т. д.). Поиск кладов, коллекционирование артефактов открывали возможность найти прошлое, делали его чудесным. Описание также фиксирует наличие в монастырях, церквях коллекций царских грамот (начиная с Михаила Федоровича), подаренных монархами икон, крестов, колоколов, пушек, драгоценной посуды и т. д. Благодаря этим предметам местная история Курской земли вплеталась в общероссийскую историю.

Описание Курской губернии содержало также ряд местных исторических легенд, которые были предметом гордости, «локальной истории». Это уникальные сюжеты, которые формировали «здешние» места памяти. К ним можно отнести рассказы о Боровской чудотворной иконе, исцелившей князя Дмитрия Шемяку от слепоты, насланной Богом за гордыню; о вале, который велел построить Борис Годунов, чтобы дать заработать населению в голодные годы; о комнате и кресле Лжедмитрия I в Путивльском Молченском монастыре; об урочище Кучугуры, где прятался разбойник Кулик, умудрившийся ограбить посольство с подарками, которые везли от австрийского императора Иосифа II к Екатерине II; и т. д.

В остальном описание памятников истории Курской губернии содержит подробные перечни местных церквей и монастырей (в основном XVIIIXIX вв.). К XIX в. относятся памятники местным знаменитым людям, дома знаменитых горожан, причем эти дома посещали венценосные особы от Петра I до последних представителей династии Романовых и оставляли в них памятные записи. Примечательно, что Курск избрал именно такую, через дома и память о визитах, форму демонстрации исторической лояльности царствующему дому. Памятники и часовни в честь последних представителей императорской фамилии здесь тоже были, но сравнительно скромно. Более всего популярен Александр III (упоминается восемь памятников), далее следуют Александр II (четыре памятника) и Николай II (три памятника).

Как настоящий «парк древности» изображается прошлое Псковской губернии[780]. Это городища (знаменитые «псковские пригороды»: Велье, Воронич, Изборск, Опочка, Красный и др.), церкви и монастыри, гражданские палаты в Пскове (Поганкины, палаты Марины Мнишек и т. д.). С ними соотносятся поздние памятники (например, памятник обороне Пскова от Стефана Батория в 1581 г., поставленный в 1881 г.). Местными святынями являются памятник на могиле А. С. Пушкина в Святых горах и погост Ольги в Выбутах.

Вологодская губерния[781] сосредоточила в себе множество древних церквей и монастырей, а также обычный набор памятников последним Романовым.

Киев и Чернигов предстают памятником русской средневековой истории, Древней Руси[782]. Перечисляются многочисленные сохранившиеся древние церкви домонгольского периода. Примечательно, что среди памятников выделяются два пласта: собственно средневековые строения и места, а также смоделированные в более позднее время: церковь Андрея Первозванного на месте, где Андрей водрузил крест на горах Киевских (1744 г.), Владимирский собор в память Крещения Руси (1862–1896 гг.), башня князя Святослава в Умани на Княжей горе (1841 г.), памятник на месте церкви Св. Ирины (1855 г.), часовня (1870 г.) у входа в пещерку св. Антония в Любече и т. д. Отдельно отмечена активная церковностроительная деятельность в XVII столетии при Петре Могиле и Иване Мазепе. Но к моменту составления документа это прошлое было уже утрачено, средневековое величие осталось в глубине веков; и Киев, и Чернигов представляли собой достаточно стандартные губернские центры империи, со множеством памятников последним царям династии Романовых и местным имперским чиновникам.

В сходном стиле построено описание Волынской губернии[783] (древнерусская древность – несколько польских замков раннего Нового времени – памятники последним Романовым), но оно очень скудное. Древнерусское прошлое некогда могучего Галицко-Волынского княжества осталось в тени.

«Наше великое прошлое – утраченное княжество». Очень подробным было описание памятников истории Нижегородской губернии[784], подготовленное Нижегородской ученой архивной комиссией. Оно пропитано ностальгией по прошлому, которое изображалось как славный период, когда Нижний Новгород был центром суверенного княжества. От него остался некрополь местных князей и древний кремль. Авторы всячески подчеркивают уникальность губернии: здесь есть памятники, связанные со спасителями России в годы Смуты (Мининым и Пожарским), монастыри, основанные на месте видений Ивана Грозного, и даже свой собственный архитектурный стиль – строгановское барокко. Материалы Нижегородской комиссии оказались самым подробным историко-критическим описанием памятников губернии. Они тщательно проверялись на подлинность, прослеживались перестройки и реставрации древних зданий. Эта проверка показала, что происходило моделирование памятников под старину: к дому XVIII в. пристраивалось крыльцо в стиле XVII в., и дом «удревнялся». На одном из зданий после ремонта разместили изразцы, которых раньше не было, и объявили его памятником старины. В остальном в губернии был обычный набор из нескольких десятков памятников последним Романовым.

Земля без прошлого. В описании некоторых губерний преобладал официоз. Они изображались исключительно как «территория присутствия последних Романовых», а своего уникального и интересного прошлого, в представлении губернских властей, почти не имели.

В Акмолинской области[785], согласно отчету, «каких-нибудь древних зданий и памятников старины <…> не существует». Есть только две арки, возведенные в 1891 г. в честь визита будущего императора Николая II, и остатки (валы) Омской крепости. То же самое: только два объекта – арка в честь Николая II и памятник графу Муравьеву-Амурскому – присутствуют в описании Амурской области[786]. Единственными памятниками истории для Тургайской области также являются: в Кустанае часовня в честь бракосочетания Николая II, и в Орске – триумфальная арка в честь его визита в бытность наследником престола в 1891 г.[787]

Зато в Семипалатинской области, наряду с аркой в честь посещения города Семипалатинска великим князем Владимиром Александровичем, в городе Каракалинске зачем-то поставили памятник в честь 900-летия Крещения Руси, и это единственный здесь памятник истории[788]. Почему главным историческим событием для Северного Казахстана чиновники МВД сочли Крещение в далеком Киеве в 988 г., остается только догадываться.

В описании Орловской губернии мы видим десять памятников и часовен в честь Александра II, два – в честь Александра III, четыре – в честь чудесного спасения семьи Александра III в катастрофе 1888 г., и три – в честь Николая II. История Орловщины, воплощенная в памятниках истории, заканчивается упоминанием еще пяти объектов. Это ворота, возведенные в 1786 г. в честь проезда императрицы Екатерины II (что, собственно, также относится к династии Романовых). В местечке Кольпицы имелись неидентифицированные кресты «удельно-вечевого периода». Были еще три памятника XIX в., возведенные по инициативам местных жителей в память событий далекой средневековой истории: 1) церковно-приходская школа в городе Болхове, посвященная 900-летию Крещения Руси; 2) часовня в городе Ельце над могилой ельчан, павших при нашествии Тимура-Тамерлана в 1395 г.; 3) часовня в Ельце в память проезда через город митрополита Алексия во время его путешествия в Орду для исцеления царевны Тайдулы в 1357 г.[789]

Список потрясает. В нем не получили отражения древние городища и урочища (по приблизительным подсчетам на Орловщине фиксируются следы 18 древнерусских городов). Нет храмов и монастырей. Нет уникальных памятников, вроде удивительной, возведенной под старину как «памятник во славу русского оружия» в XVIII столетии помещиком Ф. М. Каменским Сабуровской крепости под Орлом. Ни слова о писателях, поэтах, художниках, коими была богата Орловская земля… Документы представляют ее Богом забытой окраиной, случайно чиркнувшей по русской истории в двух эпизодах средневекового столкновения с Востоком, а затем отмеченной лишь верноподданническим пафосом монументов правящей династии.

Аналогично изображается история Ставропольской[790], Самарской[791], Астраханской[792] (где чиновники МВД умудрились не заметить останки столицы Золотой Орды), Томской[793], Симбирской[794] губерний, острова Сахалина[795]. Везде основу описания составляют памятники и часовни в честь трех последних императоров, и при этом почти (за исключением нескольких случайных памятников) не описывается вся остальная история. Упущены практически все действительно значимые исторические объекты. Складывается впечатление, что в глазах властей у подведомственных земель не было прошлого, точнее, не считалось нужным упоминать о его наличии, кроме привязки их ближайшей истории к последним монархам.

Земля одного события. Уфимская губерния предстает в описании[796] как земля одного события. У нее есть какое-то неведомое древнее прошлое, которое почитается местными жителями, но оно непостижимо и невнятно (какие-то безымянные могилы, почитаемые аборигенами, валы крепостей, неизвестно, когда и кем возведенные). Есть очень простое настоящее, связанное исключительно с почитанием последних представителей династии Романовых (традиционные памятники Александру II, отмене крепостного права, Александру III, Николаю II). Более никакой истории не зафиксировано – даже нет упоминаний о знаменитых православных храмах. Тем более никак не значатся мечети, мавзолеи, другие памятники башкирской истории.

Зато есть главное и единственно важное событие в истории региона – восстание Пугачева. В деревне Сайраново в описании фиксируется Пугачевская крепость, а в деревне Нагайбак – церковь с мемориальной доской (!). Крыша церкви была пробита ядрами пугачевских пушек, и одна из дыр была заложена круглой доской, на которой написали дату этого события.

Схожим является описание Тобольской губернии[797]. Ее губернатор пишет, что у этих земель исторических мест нет, кроме самого Тобольска. Но в самом Тобольске главным историческим местом оказывается разрушающийся памятник покорителю Сибири Ермаку, сооруженный в 1839 г. Он и выступает главным историческим символом. Вскользь упоминаются Гостиный двор и рейтарный дом, построенные при Петре I. Парадоксальным образом в число памятников истории не вошли единственный в Сибири каменный кремль конца XVII в., самое старое каменное сооружение в Сибири – Софийско-Успенский собор (1686 г.), многочисленные церкви и монастыри XVIII–XIX вв., а также Завальное кладбище с могилами знаменитых людей. Таким образом, единственным заслуживающим внимания символом местной истории, с точки зрения властей Тобольской губернии, являлся памятник присоединения Сибири, сооруженный спустя два с половиной века после этого события.

Зато в Якутской губернии[798] сохранились остатки казачьей крепости XVII в. Правда, они являются единственным памятником в этой губернии.

Еще более показательным в этом смысле является описание Черноморской губернии[799]. Там вообще фигурируют только остатки укреплений периода Крымской войны 1853–1855 гг. (Святого Духа, Видное, Духовское, Головинское, Лазаревское, Михайловское, Кабардинское, Константиновское) плюс единственный памятник поручику Гайворонскому и семи нижним чинам как последним жертвам войны с горцами в 1864 г. Больше никаких памятников истории в Черноморской губернии не зафиксировано.

Не менее парадоксально описание края, имевшего богатую историю и Средневековья, и раннего Нового времени, – Смоленской губернии[800]. Ни древнерусский период (в Смоленске находится знаменитая Смядынь – место гибели одного из первых русских святых, князя Глеба), ни средневековое Смоленское княжество, ни литовский период, ни Смоленская война 1512–1522 гг. авторов описания не заинтересовали. Мало того, вне поля зрения осталась даже героическая оборона Смоленска в годы русской Смуты! Единственный памятник этого периода, который упоминается в документе, – крепостная стена 1600 г., построенная при Борисе Годунове. Зато основная история Смоленска, воплощенная в памятных местах, оказывается сосредоточенной вокруг Отечественной войны 1812 г. Это монументы в Смоленске и Красном. Кроме них в описании имеется только памятник композитору М. И. Глинке.

Локальная история. Описание некоторых губерний замкнуто исключительно на событиях местной истории. Они предстают некими автономными анклавами, жившими своей локальной жизнью. История страны отражалась в ней очень фрагментарно и незначительно. Такова, к примеру, история Кронштадта[801], Одессы[802], Николаева[803] и всей Херсонской губернии[804]. В них перечисляются памятники местным деятелям, исторические места, имеющие исключительно локальное значение (местные памятники, заводы и т. д.). Применительно к Николаеву и Одессе можно вообще выдвинуть лозунг: «Моя история – единственная». Она написана, если можно так выразиться, эгоцентрично. С общероссийской памятью эти губернии связывают не слишком многочисленные памятники последним Романовым, а также места, которые посещали монархи («место, где причалила лодка» с Николаем I; место, где «Царь-Освободитель 7 сентября 1875 г. соизволил быть парку имени Его и посадил первое дерево»).

Примером локальной истории может быть и прошлое Пермской губернии[805]. Здесь немало памятников в честь событий, имеющих местное значение: часовня в Чердыни на месте боя у Кондратьевой слободы с ногайцами в 1547 г.; часовня в Соликамске на месте могилы местных жителей, погибших при набеге сибирских татар в 1581 г.; часовня в г. Ныробе на могиле боярина Михаила Никитовича Романова (1601 г.), сосланного в Пермь Борисом Годуновым; памятник «в честь освобождения Кунгура от пугачевских шаек» в 1774 г.; и т. д. Есть несколько памятных мест, связанных с открытием в крае залежей руды, основанием заводов, посещения их царствующими особами. С общерусской историей Пермский край связывают часовни, построенные в память 900-летия Крещения Руси (при этом о деятельности собственного святого миссионера Стефана Пермского в описании нет ни слова), а также десятки памятников последним царям династии Романовых во всех вариантах.

Примерно так же построено описание Вятской губернии[806]. Есть ряд характеристик древних неидентифицированных городищ, памятник в Елабуге на могиле знаменитой кавалерист-девицы Надежды Дуровой, героя Отечественной войны 1812 г., Гардынская часовня в селе Макарове в поминовение 9000 (!) убитых переселенцев из Новгорода, служивших в дружине некоего Сабурова. Последняя цифра обнажает сказочный характер некоторых описаний: дружина в 9000 человек – для средневековой Руси цифра совершенно немыслимая. Есть и другие ошибки: древнетатарское Чертово городище под Елабугой преподносится как развалина христианского монастыря Ионы Зеленого 1613 г. (там был монастырь, упраздненный в 1764 г., но первична все же древняя татарская крепость, о которой не сказано ни слова). Остальное – десятки памятников последним Романовым.

В описании Олонецкой губернии[807] преобладают церкви и монастыри, а также места, связанные с Петром I. Из уникальных памятников есть описание петроглифов на гранитной скале мысов Пелий и Бесов Нос. Основными памятниками древности в Пензенской губернии[808] выступают церкви XVIII–XIX вв. В некоторых из них были настоящие реликвии, например на колокольне Тихвинского женского монастыря 1762 г. в Саранске был водружен двуглавый орел, якобы подаренный Саранску Иваном Грозным в 1552 г. История доверия не вызывает, поскольку город Саранск был основан на 90 лет позже, в 1641 г. Наружные украшения храмов реликвиями вообще характерны для пензенского региона. В селе Керенск на кресте Успенского храма 1758 г. была размещена корона – в память обороны от Пугачева. Главной достопримечательностью являются Тарханы с домом и могилой М. Ю. Лермонтова. Остальные памятники, несколько десятков, – монументы в честь последних Романовых.

Свою древнюю и малоизвестную историю имел Керчь-Еникальск[809]. Здесь был маркирован значимый объект христианской истории России: греческая Иоанно-Предтеченская церковь, построенная по благословению апостола Андрея Первозванного. Тут же расположены керченские курганы и музей древностей. Современная история представлена набором памятников и памятных мест в честь последних Романовых.

Своего рода сакральным центром представлен Севастополь[810], о котором гордо заявлено: «Севастополь – наследник не Ахтиара мусульманского, а православного Херсонеса Таврического». Описываются раскопки Херсонеса. Кроме того, Севастополь выступает наследником европейской цивилизации – древней генуэзской крепости в Балаклаве. Правда, не имеется ни данных, ни преданий о том, к какому времени можно было бы отнести вышеозначенные укрепления. Зато в остальном Севастополь – город русской военно-морской славы, с могилами адмиралов, памятниками в честь громких побед кораблей Черноморского флота и героизма в Крымскую войну.

«Забыть свою историю, вспомнить империю!» Описание памятников истории Самаркандской области[811] удивительно. В XIV в. Самарканд был столицей великой державы Тимура-Тамерлана и затем династии Тимуридов, властвовавшей над Средней Азией. Позже в Самарканде сидела могущественная династия Шейбанидов. В 1533 г. столица оказалась перенесена в Бухару, давшей имя знаменитому Бухарскому ханству, с 1753 г. – Бухарскому эмирату.

Всей этой истории среднеазиатской государственности на страницах описания памятников истории Самаркандской области просто нет. Там вообще нет никаких следов нерусской государственности – ни Тимуридов, ни Шейбанидов. Нет возвышающейся до наших дней цитадели Бухары. Нет дворца бухарских эмиров Ситораи Мохи-Хоса. Нет мавзолеев как мест упокоения местных правителей и авторитетов (исключение сделано только для Тимура и мечети Гур-Эмир, но Тамерлан как историческая фигура принадлежит не только азиатской истории, и этим был востребован). Нет обсерватории Улугбека. Вообще нет ничего, что бы указывало на существование великих азиатских держав. Есть мечети и медресе. В остальном территория предстает как земля без государственности, населенная малопонятными чужими, иноверцами. А еще есть описания братских могил и памятников русским воинам, завоевавшим Среднюю Азию: павшим при штурме Бухары (1868 г.), во время сражения на Зерабулакских высотах (1868 г.), в Джизаке и Ура-Тюбе (Истаравшане, 1866 г.). Интересно, что православные церкви не выступают как маркеры имперской власти – к 1902 г. в регионе уже был целый ряд храмов, но в описании они никак не фигурируют. Имперская история представлена только военными памятниками.

Примерно так же представлено описание Терской области[812]. Древность там есть, но чья – неизвестно. Имеется один (!) минарет, когда и кем возведен – никто не знает. Единственные идентифицированные памятники – средневековые христианские часовни, приписываемые царице Тамаре. Зато есть памятники истории завоевания Кавказа: землянка в Грозном, где жил генерал Ермолов, крепостная стена во Владикавказе, могилы солдат и офицеров, павших в боях с горцами. В Семиреченской области[813] упоминаются два памятника: русским солдатам, павшим в Узун-Агачской битве 1810 г. (поставлен в 1860 г.) и памятник Н. М. Пржевальскому у озера Иссык-Куль (1893 г.).

Немного иначе строится описание Елизаветпольской губернии[814], возможно, потому что описывались чужие и незнаемые земли Закавказья, но при этом – земли христианские, что требовало по крайней мере нейтральности интонаций. Мусульман в губернии жило большинство, но связанные с ними памятники прошлого почти не упоминаются. Зато о развалинах христианских церквей и монастырей говорится сравнительно подробно. Есть даже отсылки к истории правления древних армянских царей и их епископов. Правда, никаких подробностей о прошлом края чиновники не знали (страницы полны фразами: «история этой крепости никому не известна», «предания не сохранились»).

На примере Казанской губернии[815] видно, как древние мусульманские памятники замещались поздними православными. Упоминаются башня Сююмбике, переделанная из минарета, некие развалины в Болгаре и т. д. Зато христианских исторических мест гораздо больше, иногда они переделаны из мусульманских. Так, в фундамент церкви Св. Николая в Болгаре уложено много древних плит с надписями на болгарском и татарском языках. Введенская церковь была переделана из мечети (1552 г.). В Казанском кремле построен Благовещенский кафедральный собор (1562 г.). Поздние памятники в Казани продолжили эту традицию: в 1813 г. началось строительство храма-памятника в честь воинов, павших в 1552 г. при взятии города; в 1889 г. сооружена часовня во знаменование 900-летия Крещения Руси. В конце XIX в. были поставлены многочисленные памятники последним Романовым, как в других губернских городах.

В Варшаве[816] из польских памятников фиксируются только несколько объектов XVII в.: колонна Сигизмунда III (1644 г.), памятник Деве Посавской в честь победы над турками под Веной в 1683 г., памятник Яну Собескому и т. д. В XIX столетии были поставлены монументы Копернику (1830 г.), А. Мицкевичу (1898 г.). Зато весь остальной набор памятников XIX в. воспевает власть империи: памятники Александру I (1835 г.), «полякам, павшим за верность своему государю» (1841 г.), генералу Паскевичу (1870 г.) и др.

Чужая история. При описании западнорусских губерний чиновники МВД оказывались в затруднительном положении. Здесь нельзя было, как в случае с восточными областями, сделать вид, что их история чужая, таинственная и скрыта во тьме веков, а ныне уже совершенно несущественна.

Конечно, и здесь хватало чудес и странностей. Например, в описании костела Св. Иоанна Крестителя в посаде Сапежишки Сувалкской губернии: «По местному преданию, здание костела построено литовцами еще со времен язычества как капище. В книге “Порядок Богослужения”, находящейся в этом костеле, сохранилась запись, что костел основан Павелом Сапегою около 1530 г.; археологическими исследованиями, производившимися в Сувалковой губернии в 1893 году, постройка Сапежишскаго костела отнесена к XIV или к XV векам. Кажущееся противоречие между преданием и записью в богослужебной книге о времени возникновения костела вполне устраняется, если допустить, что Сапега не возвел костельнаго здания, а лишь переделал его из языческаго капища в христианский храм… Внутри костела находятся три алтаря. В главном алтаре помещен чудотворный образ Спасителя. При входе в костел прежде всего бросается в глаза висячая на цепи под потолком оленья голова, сделанная из дерева с натуральными оленьими рогами. Что означает эта голова – точных сведений об этом не имеется. Предание о ней говорит: 1) что она означает герб Сапеги – основателя этого костела; 2) что голова эта была идолом язычников-литовцев и 3) что на этих рогах приплыл будто бы по реке Неману вышеупомянутый чудотворный образ Спасителя… в 1812 году часть французской армии, проходя чрез Сапежишки, остановилась на 24 ч на отдых, и солдаты ставили лошадей в костеле, привязывая их то к скамьям, то решетке перед алтарем, на которых и по сие время видны следы конских зубов»[817].

Однако подобными рассказами исчерпать проблему репрезентации польского прошлого было нельзя. История у западных соседей, вне всякого сомнения, была; вопрос только в том, какая история. Здесь оказался востребован медиевальный подход: забывалась недавняя история, история последних лет польской государственности, разделов Речи Посполитой и борьбы Польши за свое освобождение[818]. Акцент делался на средневековой истории как, с одной стороны, экзотической, с другой – настолько древней, что уже не способной оказывать влияние на современные дискурсы. Получалось, что у этих земель имеется славное европейское средневековое прошлое (свое собственное). Зато настоящее прочно укоренено в Российской империи.

Примером подобного медиевального подхода является описание бывшей столицы Великого княжества Литовского Вильно и Виленской губернии[819]. Оно четко делится на две части – средневековую и современную имперскую. В средневековой – много памятников истории древней Литвы: курганы, городища, замки, крепости, места битв (например, сражение 1432 г. Сигизмунда и Свидригайло). Делается акцент на языческом прошлом Литвы[820]. Фундамент кафедрального католического собора в Вильно определяется как капище Перкунаса, а в соборной башне якобы сохранилось окно, через которое жрец Криве-Кривейто вещал древним литовцам волю богов. Не упускаются редкие примеры православного прошлого края. Это камни на реке Двине в Дисненском уезде: «красноречивые свидетели того, что Белоруссия – искони русская и православная страна»[821].

В описании XVI–XVIII столетий – перерыв. Упоминания памятников, относящихся к этому времени, единичны (вроде мест ночлегов Петра I). Зато XIX век преисполнен памятников русским солдатам и офицерам, царям – последним Романовым, православных храмов и монастырей и т. д. По аналогичной схеме (древние замки vs памятники русским императорам, а также солдатам и офицерам, погибшим при покорении Польши) строится описание Варшавской губернии[822].

В описании Плоцкой губернии[823] преобладают рассказы о руинах «замков крестоносцев». Следует отметить, что составители описания всячески подчеркивали принадлежность замков немецким крестоносцам и затушевывали их связь с Польшей. Это замок в Радзики Дуже, ошибочно приписанный к крестоносцам XII в. (на самом деле относящийся к 1405–1466 гг. и принадлежавший роду Радзиковских)[824]. Это замок в Бобровниках, возведенный в середине XIV в. Владиславом Гарбачем, князем Добжинским[825]; но в описании об этом ни слова, зато подчеркивается, что с 1398 г. замок принадлежал крестоносцам. Замок в Цеханове приписан Янушу Старому Мазовецкому (1346–1429 гг.), хотя историки связывают его строительство с Земовитом III Мазовецким, плоцким князем в 1370–1381 гг.[826]

В описании Плоцкой губернии не упоминается о других более поздних памятниках, связанных с польской историей и культурой, кроме статуи св. Антония в Лисино, поставленной в XVIII в. Зато есть три памятника в честь чудесного спасения российской императорской семьи в 1888 г., которые символизируют связь с имперской властью в регионе.

Аналогично построено описание Лифляндской[827] (замки, памятные места, связанные с Петром I, и набор памятников последним Романовым), Могилевской[828] (есть 1000 курганов и древних городищ, чья история неизвестна, памятник битвы при Лесной 1708 г., замки и ратуши XVIII в. и традиционный набор памятников Романовым), Люблинской[829], Келецкой[830], Калишской[831], Седлецкой[832] губерний. В последней присутствует несколько средневековых замков. Одним словом, за Польшей безусловно признается право на древнее прошлое. Только это прошлое в упадке: постоянно подчеркивается руинированный характер замков, образ разорения и запустения, лежащий на памятниках чужой истории. Например, замок Бар: «В настоящее время территория замка обращена в сквер и засажена деревьями»[833]. Замок Ярмолинцы: «Внутренняя площадь укреплений принадлежит ныне крестьянину Павлу Сленике, которым почти до основания раскопаны с трех сторон валы и насажены фруктовые деревья»[834]. Ливский замок называется Ливскими развалинами, подчеркивается, что памятник постепенно разрушается.

Присутствие Российской империи в Седлецкой губернии маркируется памятниками в честь побед войск А. В. Суворова над поляками и несколькими памятниками последним Романовым. При этом судьба самих поляков в годы разделов Речи Посполитой никак не фиксирована. Например, про Т. Костюшко упоминается только в связи с замком в Сосновцах, где сохранился стол, за которым он в юности давал уроки своей ученице, то есть о нем маркируется память как об учителе, а вовсе не как о воине и вожде освободительного движения.

Некоторые новые аспекты появляются при описании Подольской губернии. Виден дилетантизм авторов документа. Они слабо разбирались в польской религиозной скульптуре, поэтому на всякий случай записали придорожные статуи Христа, Богоматери, святых в памятники древней истории (чьей – при этом неизвестно). В латинских надписях разбирали только год, и то, если он выбит арабскими цифрами. Зато, если находилась греческая надпись (костел в Летичеве, 1546 г.), то отмечалось, что она «повреждена католиками»[835].

В Сувалкской губернии[836] это непонимание католической культуры вылилось в утилитарное использование храмовой скульптуры для нужд имперской идеологии. В городе Липно статуя Богородицы на паперти костела была объявлена возведенной в память… чудесного избавления Александра III при крушении царского поезда в 1888 г. В деревне Влуке в честь того же события на камне была размещена католическая икона Богоматери.

Зато в истории Подолии появляется новый мотив – казацкая история. При этом казаки выступают в роли злой, темной силы, аналогичной татарам, которая накатывает на Подолию и хочет ее разорить (места «опустошены казацким и татарским мечом»[837]). Барский замок выступает памятником именно этой истории и связан с именами Б. Хмельницкого, Кривоноса, П. Дорошенко, И. Выговского и др. Редкий случай – упоминание Тарговицкой конфедерации и памятника победе над ней, установленного в местечке Тульчино графом Ф. Потоцким.

Российское влияние проявлялось как в традиционных памятниках, связанных с последними Романовыми (например, в Каменце-Подольском монумент у гарнизонной гауптвахты в месте, где Николай I сошел с лошади), так и в некоторых новых. В уже упоминавшемся костеле Летичева находилась икона Иверской Божьей Матери с надписью, посвященной присоединению Подолии к России.

Медиевализм применительно к Подольской губернии оказался востребованным в необычной для западнорусских губерний роли: для доказательства исконной принадлежности этих земель к России. Бар объявлен одним из центров Галицко-Волынского древнерусского княжества. Замок в Межибоже в 1146 г. принадлежал князю Святославу Всеволодичу, о его стены позже разбились монголо-татарские орды во время нашествия XIII в.

Примечательно описание Витебской губернии[838]. Здесь древнерусское прошлое затушевывается прошлым, связанным с Немецким орденом. Описаний «инфлянских замков» (Динабург, Люцин, Мариенгаузен, Крейцбург и др.) больше, чем описаний древностей Полоцкого княжества и Витебской земли. Замчища – и в Полоцке, и в Витебске – остались вне внимания чиновников. Полностью отсутствуют и «крепости Ивана Грозного» – полоцкие пригороды, построенные в 1560–1570-х гг. как пригородные крепости вокруг Полоцка, хотя у каждой из них сохранились городища. Из древнерусского периода описаны только Спасо-Евфросиньевский монастырь, Благовещенский храм в Витебске и двинские Борисовы камни. Зато основной акцент сделан на памятники Отечественной войне 1812 г. и традиционные памятники в честь последних Романовых.

Все эти модели совершенно не применимы к описанию памятников истории столицы империи – Санкт-Петербурга[839]. Создается ощущение, что он находится в другой стране. Описание не содержит никакого пропагандистского набора памятников последним Романовым, в нем нет пропусков важных монументов. Собственно, перечень памятников истории Санкт-Петербурга полностью соответствует современным представлениям, в нем учтены все важнейшие здания, исторические места, статуи исторических деятелей и т. д. Он будто бы составлялся другими людьми, весьма квалифицированными в истории, исходившими из совсем иных принципов увековечения прошлого. В отличие от других городов, в Петербурге оказывается много мест, связанных с культурой: поэтами, художниками и т. д.

Московская губерния[840], в отличие от Петербурга, – это земля русской святости. В списках памятников истории – множество церквей и монастырей XVII–XIX вв. Они составляют подавляющее большинство. Среди необычных памятников – обелиск в Троице-Сергиевой лавре в память обороны от поляков в годы Смуты (одновременно – спасению Петра I от стрелецкого бунта в 1689 г.). В Измайлово, в сарае, хранился знаменитый ботик Петра I. В Спасо-Вифанском монастыре стоял обелиск в честь посещения обители императором Павлом I (памятников Павлу в России было мало). В Коломне – башня, в которой в заточении «от тоски» умерла Марина Мнишек. Из памятников Бородина выделена могила Багратиона (об остальных памятниках почти не говорится).

Описание памятников делалось по ведомствам, в ведении которых они находятся: МВД, Синод и др. В отдельную категорию выделялся список памятников Новейшего времени, воздвигнутый в честь высочайших особ и в память исторических событий. Эти памятники и составили основную массу попавших в перечень. Древностей оказалось гораздо меньше, чем могло бы быть. Из них фиксировались самые очевидные: крупные соборы, крепости и т. д. Большинство церковных памятников относились к XVII–XIX вв. По крупным памятникам составлялись исторические справки и чертежи. Они были довольно профессионально сделаны и содержали уже элементы исторической критики. Например, в описании строений Рязанского кремля упоминается архиерейский дом 1656 г., «который местные жители называют дворцом князя Олега»[841]. При этом последняя точка зрения передана как малодостоверная[842].

Разделение памятников по ведомствам отражало определенное противостояние государства и церкви в те годы. В 1908 г. Русская православная церковь заявила, что церковные памятники не подлежат юрисдикции государства, в том числе его учету и охране. Каждое ведомство, с точки зрения Синода, должно самостоятельно заниматься охраной принадлежащих ему памятников старины. В губерниях было 35 епархиальных церковно-археологических комитетов. По мнению Синода, этого вполне достаточно для изучения и охраны церковных древностей[843]. Церковь организовывала собственные древлехранилища в губерниях, куда не особо допускались светские власти, и максимально противилась в 1901–1905 гг. переписи церковных памятников, их постановке на учет. Распоряжения светских властей откровенно саботировались[844]. Государство же пыталось сосредоточить дело охраны памятников в своих руках. В 1909 г. Николай II велел Синоду запретить перестраивать и реставрировать старинные храмы без согласования с Археологической комиссией. 30 ноября 1909 г. Синод выпустил соответствующий указ для епархий[845].

Перепись памятников 1901–1903 гг. фиксирует новую тенденцию. «Приведение в известность» русской древности перестало быть актуальной задачей. Изначально, с 1826 г., выявление древних объектов затевалось как открытие для нации русского Средневековья, его исконной истории. Даже Петровские времена не казались древностью. К концу XIX в. выяснились две вещи: 1) среди выявленных памятников довлеет материал XVII–XIX вв.; 2) история памятников Средневековья с трудом поддается реконструкции. Не хватало знаний, квалифицированных археологических и искусствоведческих изысканий. В то же время свою задачу мобилизация Средневековья через памятники истории в общем к этому времени выполнила, свою роль в нациестроительстве сыграла.

К началу XX в. на первый план вышла иная задача: оформление современного правления династии Романовых как значимого исторического события[846]. Апофеозом здесь стало празднование 300-летия династии в 1913 г. Доходило до того, что в честь юбилея назывались культовые сооружения других религий – буддийские дацаны и исламские мечети[847]. Сам по себе юбилей Романовых выходит за рамки рассмотрения нашей книги, поскольку с медиевализмом его связывает только общее родство с символикой Московской Руси. Строго говоря, 1613 г. относится не к Средневековью, а к раннему Новому времени, и в начале XX в. средневековую Русь также отделяли от России первых Романовых.

Произошло расширение понятия «памятники истории» на объекты XIX–XХ вв. А. А. Формозов считал, что в начале XX столетия в России сложилась целая наука об историко-культурном наследии[848]. При этом готовился закон о сохранении этих памятников. Его проект был представлен в Государственную думу 10 декабря 1911 г. и передан в комиссию для рассмотрения законопроекта по охране древностей. Он был рассмотрен на ее заседаниях 9 и 19 апреля 1912 г.[849]

Закон в итоге принять не успели из-за начавшейся в 1914 г. Первой мировой войны, а вскоре революция 1917 г. радикально изменила русскую историческую политику. В нее был внесен новый элемент: насильственное забвение, специальное уничтожение памятников истории; но это уже история российской исторической культуры XX в.

Апофеоз Романовых: монументальная политика второй половины XIX – начала XX века

В 1829 г. вышел циркуляр МВД «О сооружении памятника святому равноапостольному князю Владимиру» на развалинах Херсонеса Таврического, где совершено его крещение[850]. В 1843 г. ректор Академии художеств В. И. Демут-Малиновский подал «Проект на сооружение в городе Киеве на высшей крутости угла Александровской горы, над самым тем местом, где совершилось крещение русского народа, памятника святому равноапостольному князю Владимиру» на высочайшее рассмотрение. Проекты реализованы не были, вместо этого в 1848 г. было решено строить храм Св. Владимира в Севастополе[851]. В 1853 г. памятник в честь св. Владимира был открыт в Киеве. В 1888 г. он стал центром коммемораций, посвященных 900-летию Крещения Руси[852]. Это были первые празднества на государственном уровне, посвященные событию древнерусской истории.

В 1852 г. киевскому губернатору был подан проект сооружения памятника в честь Нестора-летописца[853]. Проект так и остался нереализованным, в основном из-за отсутствия средств, но показательно, что впервые в русской истории был поставлен вопрос об увековечивании памяти не просто исторического деятеля, а средневекового историка-летописца.

В императорский период высшим проявлением презентации памяти о средневековом прошлом России стал памятник «Тысячелетие России» по проекту М. О. Микешина, И. Н. Шредера и В. А. Гартмана, торжественно открытый в Великом Новгороде 8 сентября 1862 г. Конкурс был объявлен по инициативе Министерства внутренних дел в 1857 г., в нем участвовало 52 проекта[854]. В памятнике воплотился целый ряд новых идей: он был установлен не в одной из столиц, воплощавших официальное деление на периоды русской истории (Киев, Москва, Петербург), а в Великом Новгороде. Впервые столько внимания в монументальной скульптуре было уделено доромановскому времени: призванию варягов, Крещению Руси, борьбе с татарами и свержению ига, истории самодержавного Русского царства. Это говорило о развитии национального самосознания – историческая политика формировала идею старой, долго живущей русской нации. Раньше такие идеи в коммеморациях не воплощались. Собственно, и во второй половине XIX в. будет только несколько случаев – открытие памятника 1000-летию России, празднование 900-летия Крещения Руси, торжества в честь 500-летия Куликовской битвы и т. д.

Не обошлось и без загадок. Скульптурное изображение царя Ивана Грозного не решились поместить на памятнике. Парадоксально, но несомненные достижения царствования Ивана Грозного при этом оказались приписаны… Ивану III. Именно Ивану III коленопреклоненный татарин дает знак власти – бунчук, что может быть соотнесено с покоренными в 1552 г. Казанью и в 1556 г. Астраханью, но никак не соотносится с Иваном III, который сверг власть Большой Орды в 1480 г. на реке Угре, но не покорил ни одного татарского ханства и не принимал от татар знаков власти (их принимал Иван Грозный). У ног государя со сломанным мечом лежит поверженный ливонец, но Иван III очень мало воевал с Ливонией, зато ее уничтожил в 1561 г. Иван Грозный в ходе Ливонской войны. Мало того, за спиной Ивана III помещена фигура сибиряка – символ грядущего освоения Сибири, которое начнется спустя столетие после «государя всея Руси», в 1582 г., при Иване IV. В результате получилось, что на памятнике – две (sic!) фигуры Ивана III. Одна на среднем ярусе, в окружении покоренных татар (которых он на самом деле не покорял) и разбитых ливонцев (которых он не разбивал), и другая – на фризе, среди государственных людей. В связи с этим возникает предположение, что Иван Грозный все-таки был «замаскирован» среди фигур памятника под видом одного из Иванов III. Принять эту версию мешает то, что ни малейших намеков на это обстоятельство нет ни в одном тексте XIX в., связанном с монументом.

На памятнике помещены фигуры современников Ивана Грозного: Максима Грека, митрополита Макария, первого казанского архиепископа Гурия, священника Сильвестра, Алексея Адашева, воеводы Михаила Воротынского, Ермака Тимофеевича, даже первой жены царя Анастасии Романовой, а вот мужа ее нет. Согласно расхожей версии, так произошло, потому что памятник ставился в Новгороде, и новгородцам был памятен кровавый опричный погром 1570 г. Ни одно царствование до Ивана IV не дало столько персонажей, которым нашлось место на памятнике (больше дали только царствования Петра I, Екатерины II, Александра I). Но в отношении Ивана Васильевича Грозного сбылось пророчество Карамзина: «История злопамятнее народа»[855].

Особого церемониала, высочайше утвержденного, по открытию памятника «Тысячелетию России» не было. Существовало лишь высочайше утвержденное повеление о порядке освящения памятника. Оно было приурочено к 8 сентября – дню Куликовской битвы. «На всем протяжении Волхова берега близь деревень были украшены декорациями из зелени, вензелями Их Высочеств и разноцветными флагами». Прозвучали пять выстрелов орудийного салюта, затем народ впустили в Кремль. Император объехал построенные войска, потом слушал литургию в Софийском соборе, молебны в своей императорской палатке. «Государь и весь народ преклонили колена и соединились в общей молитве о счастии России»[856]. Читали особую молитву, специально написанную московским митрополитом Филаретом. Памятник окропили, Александр благословил наследника и прижимал его к груди своей. Перед парадом царь пожал руку скульптору Микешину, наградил его орденом Св. Владимира и пенсией в 1200 руб. Затем он во главе парада проходил церемониальным маршем мимо памятника.

На площади было поставлено 360 столов для угощения войск. Угощали 12 000 солдат. На столах – жареные бараны с позолоченными рогами, пироги, еда и водка. Около столов – пиво в чанах. Для царя был накрыт стол в отдельной палатке, но он обошел ряды с обедающими солдатами. На обеде в Новгородском дворянском собрании были подняты тосты: первый – за благодетелей России, второй – дворянами за государя, третий – государем за дворянство. Вечером император поехал на Рюриково городище отдать дань памяти основателям Русского государства и династии Рюриковичей. Вечером Новгород был иллюминирован[857]. Подчеркнем, что празднования 1000-летия России были масштабными и проходили не только в Новгороде, но и в обеих столицах и других городах империи[858].

Подобные коммеморации были направлены прежде всего на восхваление и укрепление царствующей династии, происходившие через актуализацию прошлого, обращение к истории, главным образом к истокам Руси, средневековой эпохе. В популярной брошюре с характерным названием «Беседа у памятника тысячелетия Русской земли» прямо рифмовались эпоха Рюрика и царствование Александра II: «19-го февраля 1861 года последовало освобождение крестьян – вот подвиг, за который век будет молить Бога Русская земля за Государя своего Александра II. Избавились мы от рабства татарам, отбились от иноземцев, теперь избавились и от домашнего рабства. Кончен расчет с прежним тысячелетием, в которое боролись мы за свободу свою с врагами внешними и внутренними. Добилась Русская земля своей свободы, и в новую жизнь вступает она с новым тысячелетием. Вперед же, братцы, в новую жизнь, на новые мирные гражданские подвиги!»[859] По словам современного историка А. И. Буслаева, «власть, выступая организатором исторической памяти, воскрешала прошлое, порождая параллели с настоящим. Юбилей обрамляла естественная канва первого и последнего царствования. Точка отсчета – призвание Рюрика и варягов – была выделена как начальное событие русской истории, эпохальное по своему характеру и значению. Переживаемый момент – настоящее царствование Александра II – рисовался не менее важным в силу уже проделанных реформаторских преобразований»[860]. Таким образом, медиевализм в императорской России оказался прочно мобилизован на службу современной политике.

Традиция воинских мемориалов была продолжена проектом архитектора А. В. Щусева возвести на Куликовом поле храм-памятник Сергию Радонежскому[861]. Идею высказало тульское духовенство. Храм строился в 1913–1917 гг., но развитию мемориала помешала революция. В 1909 г. в Москве был поставлен памятник первопечатнику Ивану Федорову[862], а в 1910 г. в Плёсе – основателю города великому князю Василию I[863].

В 1909 г. шло обсуждение установки в Казани памятника Ивану Грозному. В ходатайстве председателя и членов Казанского Царско-народного общества профессора Владислава Залеского, мещанина Степана Голубева и других говорилось: «Западноевропейские народы, в самодовольной гордости своей, упрекают нас, русских, за то, что мы не умеем де чтить память наших великих людей. И действительно, не только многие знаменитые и замечательные люди из числа русских подданных не почтены до сих пор памятниками, но даже многим из великих незабвенных государей наших не сооружено до сих пор памятников – нет памятника воссоздателю России после Московского разорения – царю Михаилу Федоровичу, нет памятника царю Алексею Михайловичу, многотрудное царствование которого ознаменовалось великими и благими результатами царственных забот его, нет памятника первому собирателю Руси, великому князю Иоанну Даниловичу Калите, нет памятника безвременно погибшему еще более раннему собирателю – великому князю Андрею Боголюбскому и многим другим благоверным великим государям, царям и великим князьям.

Казанское Царско-народное русское общество, с благоговейною умильною благодарностию вспоминая великого государя, покорителя Казанского царства, Иоанна Васильевича Грозного, осмеливается повергнуть к священным стопам Вашего Императорского Величества всеподданнейшую просьбу о всемилостивейшем соизволении на сооружение в Казани памятника царю Иоанну Васильевичу Грозному… Во создании памятника славным делам русского царя могут тогда принять участие все русские люди, любящие свое Отечество и хранящие память о минувших великих событиях»[864]. Парадоксальность ситуации состояла в том, что открытие памятника в Казани царю Иоанну Васильевичу Грозному планировалось ко дню празднования 500-летия покорения Казани, то есть ко 2 октября 1952 г.

В 1910 г. была высказана идея об установке в Ярославле памятника Ярославу Мудрому: «Этим осуществится давнишняя мечта некоторых ярославцев воздвигнуть памятник основателю города, составителю “Русской Правды”, перед бывшим дворцом его, где ныне находится Демидовский юридический лицей, на набережной реки Волги при впадении в нее реки Коротосли, на высоком месте, откуда издали будет виднеться памятник при приближении к Ярославлю вверх по Волге от Костромы, – недалеко от того места, где, по преданию, Ярослав Мудрый убил медведицу, отчего изображен медведь на гербе Ярославской губернии»[865]. В 1911 г. в Киеве был поставлен многофигурный памятник основателям славянской святости и культуры: в центре – фигура княгини Ольги, а по бокам на отдельных постаментах – апостол Андрей Первозванный, Кирилл и Мефодий[866]. В 1913 г. по инициативе Общества ревнителей истории во главе с герцогом Г. Н. Лейхтенбергским начался сбор средств для установки в Санкт-Петербурге памятника князю Александру Невскому[867].

Во второй половине XIX – начале XX в. наблюдается увеличение количества памятников персонажам русского Средневековья, что может создать некоторую иллюзию роста медиевальных тенденций в монументальной области. Однако эти памятники – капля в море сотен монументов и часовен, которые в последней трети XIX – начале XX в. ставились последним Романовым – Александру II, ему же как царю-освободителю от крепостного права[868], Александру III, Николаю II (оказавшемуся первым русским правителем, который ставил памятники сам себе). Это была целая монументальная пропаганда, нацеленная на возвеличивание 300-летней династии[869].

Другое дело, что этот пример демонстрирует полную неэффективность такой пропаганды в исторической перспективе: в 1917 г. выяснилось, что, несмотря на обилие памятников, никто монархию защищать не собирается. Все, на что пригодились эти монументы: их пьедесталы кое-где послужат для памятников павшим героям Гражданской войны, которые в 1918–1920-х гг. будет возводить уже новая, советская, власть.

Русский стиль второй половины XIX века

Русский стиль второй половины XIX в. интересен тем, что он захватывает не только культовую архитектуру, что было характерно для него в первой половине столетия, но увеличивает свое присутствие и в гражданской архитектуре, что было мало присуще первоначальному этапу его развития. В русском стиле строят особняки, доходные дома, дачи, а также выставочные павильоны, музеи, железнодорожные станции, промышленные сооружения и т. п. Увеличивается не только сфера его применения, но и стилистические разновидности. Появляется фольклорный (демократический) вариант стиля, официальный и др.

Архитекторы фольклорного варианта русского стиля отказываются от иерархичности классицистической архитектуры. Они применяют свободную планировку, асимметричность, разноэтажность. Проявляется их тяга к свободе и в выборе «демократических» материалов. Зодчие активно используют в реализации своих проектов фасонный кирпич, изразцы, дерево, ткань и т. п. Мотивами декоративных элементов их зданий служат мотивы народной вышивки, резьбы и пр. Изменение акцента в стилевом решении отчасти связано и с расширением круга заказчиков. Большую роль в становлении фольклорной архитектуры начинают играть заказы от купечества.

Так, по заказу Ф. И. Мамонтова, представителя одной из богатейших купеческих семей России, В. А. Гартман строит в фольклорном варианте русского стиля дачу в подмосковном селе Кирееве. Дом, увенчанный сложнопрофильной кровлей, украшенный резьбой, стал местом отдохновения большого семейства и представителей русской культуры.

Но если имя Федора Мамонтова сейчас мало известно, то имя его брата Саввы Ивановича – еще одного заказчика Виктора Гартмана – до сих пор на слуху. Именно для этого мецената, основоположника знаменитой Частной оперы, в которой начинал свою карьеру Федор Шаляпин, именно для этого купца, основавшего Абрамцевский кружок, куда входили Илья Репин, Виктор Васнецов, Михаил Врубель, Матвей Антокольский и многие другие знаменитые художники и скульпторы России, Виктор Гартман строит в Абрамцеве небольшую мастерскую в русском стиле. Впоследствии в фольклорном стиле в этом знаменитом имении будет построена по проекту архитектора Ивана Ропета баня (более известная как «Теремок»), а на основе замысла художника Виктора Васнецова – «сказочный» павильон «Избушка на курьих ножках» со знаменитым камнем-указателем.

Изменения в составе заказчиков показывают одну из тенденций эпохи формирования капиталистических отношений – упадок дворянской усадебной культуры, которой так славилось время ампира, и становление купеческой усадебной культуры. Здесь были и отрицательные, и положительные стороны. Если Гартман создает для своих заказчиков эксклюзивные постройки, то другие архитекторы разрабатывают типовые проекты. К примеру, знаменитые проекты деревянных дачных домиков в русском стиле буквально заполонили издание Анатолия Рейнбота «Мотивы русской архитектуры». На их основе возводились дачи для тех представителей интеллигенции, которые не могли содержать имение, но хотели отдыхать летом на природе.

Эту тенденцию, когда разорившиеся дворянские имения скупали купцы и на их землях, разбитых на небольшие наделы, возводили дачи для сдачи внаем, прекрасно отразил А. П. Чехов в своей пьесе «Вишневый сад». Один из героев пьесы Еромолай Лопахин после приобретения на аукционе заложенного-перезаложенного «дворянского гнезда» произносит следующее: «Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню… Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду, как упадут на землю деревья! Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь…»

Эта типизация, породившая усредненность, погубит фольклорный вариант русского стиля, ставшего именно из-за подобных дачных проектов нарицательным «петушиным» стилем, оставившим недобрую память о себе как о стиле слащавом, близком к китчу.

Но такая оценка произойдет позднее. Для большинства же современников развития фольклорного варианта русского стиля он был прогрессивным явлением. Его зачинателями были Н. В. Никитин, А. М. Горностаев и др. Но наиболее яркое развитие этот стиль получит в творчестве уже упоминавшихся архитекторов В. А. Гартмана и И. П. Ропета. Уже в первых проектах, решенных Гартманом в новом варианте русского стиля, архитектор заявил о себе как неординарный творец. Больше всего эта неординарность проявилась еще в одном начинании эпохи – проведении многочисленных разнохарактерных выставок как международного, так и российского уровня.

Для выставочных павильонов пригодилась неудержимая фантазия мастера. Если для знаменитой Мануфактурной выставки 1870 г., состоявшейся в Петербурге, Гартман разрабатывает проекты интерьерного решения в русском стиле, то для Политехнической выставки 1872 г., проходившей в Москве, он создает примеры экстерьерного решения русского стиля – это Военный павильон и Народный театр.

В записке, представленной на рассмотрение в Московскую городскую Думу, Гартман предлагает построить здание Военного павильона из несгораемых материалов (железа, камня, стекла и т. п.), имеющее сборно-разборную конструкцию, которое после выставки можно было бы перенести на другое место и использовать под крытый рынок[870]. Такая возможность экономного использования средств Думой была упущена. В результате Военный павильон был построен из дерева, стекла и холста[871] и носил, как и все здания выставки, временный характер.

Перед Гартманом стояла трудная задача – вписать новое строение в сложившийся средневековый ансамбль Московского Кремля, и он с ней успешно справился. Главный вход в Военный павильон был им решен в виде приземистой башни с шатровым завершением. Вокруг башни полукругом раскинулось основное здание, состоящее из 12 отсеков. Это сооружение перекрывали 12 высоких двускатных крыш, расположенных в радиальных направлениях. Павильон был украшен деревянной резьбой. Его башня образно перекликалась с кремлевскими шатровыми башнями, а зубчатый абрис невысокого монолита подковообразного объема хорошо гармонировал со стенами древнего Кремля.

Политехническая выставка была задумана в честь 200-летия со дня рождения Петра I. В связи с этим отметим, что основное здание Военного павильона, которое, как отмечалось выше, состояло из 12 отсеков, несколько напоминало по своей композиции знаменитое произведение петровской эпохи – здание Двенадцати коллегий, возведенное по проекту архитектора Д. Трезини. Естественно, что они разнились по стилям: деревянный Военный павильон был построен в русском, здание Петровской эпохи – в стиле европейского барокко. Отличались они и по размещению в пространстве: здание Двенадцать коллегий было вытянуто вдоль линии канала, словно подчеркивая четкую планировку молодого европеизированного города Нового времени; а здание Военного павильона располагалось дугообразно, напоминая о кольцевой системе градостроительства Средневековья. Еще одна знаковая деталь привлекала внимание посетителей Военного павильона – скульптурный бюст Петра I в башне, увенчанной шатром.

Создавался своеобразный парадокс. Политехническая выставка была посвящена, как уже отмечалось, 200-летию со дня рождения Петра I, который всегда стоял за европеизацию России, а тут – весь архитектурный выставочный комплекс был решен в традициях древнерусской архитектуры. Все новейшие достижения науки и производства были представлены в залах, украшенных деревянной народной резьбой, вышитыми холстами и т. п. В этом обрамлении был выставлен скульптурный портрет российского императора, стремившегося отказаться от старорусского стиля. В таком решении не было вызова Петру I, недовольства его деятельностью. Здесь скорее был показ проявления самобытности России, ее силы. Россия уже стала настолько самостоятельной, что подобно Франции, Германии и другим странам, могла себе позволить обратиться к архитектурным формам, выработанным в недрах ее Средневековья, тем самым органично связав прошлое и настоящее.

Объекты московской выставки были размещены в разных районах. Одним из удаленных от центра выставки сооружений, возведенных по проекту Гартмана, был Народный театр, построенный на Лубянской площади. Театр позднее был разобран, хотя мог еще продолжать служить по своему предназначению. Его модель утеряна. Судить о театре можно по воспоминаниям современников, по акварели, изображающей деталь убранства крыши с маской раешника, по литографиям, изданным в «Мотивах русской архитектуры» (1875 г.), а также по масштабным чертежам, снятым с модели театра учеником Академии художеств В. Пруссаковым, по рисункам в печатных изданиях того времени («Всемирная иллюстрация»).

Театр ярко доказывает то, что и при возведении объектов, где, казалось бы, существовали определенные нормы, следование которым мало способствовало проявлению национальной индивидуальности постройки, происходит отход от штампов. Это здание отличалось от всех ранее построенных по европейским образцам театров России. Его архитектура выражала идею именно народного театра. Произошло редкое явление – облик театра соответствовал репертуару, состоящему из пьес, направленных на воспитание народа.

Здание было возведено из дерева. При строительстве использовались сборно-разборные конструкции. Толчком к их применению послужили конструкции рыночных балаганов, создаваемых по тому же принципу. Ассоциацию с балаганом подчеркивала и смеющаяся маска раешника, украшавшая здание и как бы зазывающая посетителей. Аполлон с музами и колесницей – привычный атрибут театров классицизма – был здесь неуместен. Деревянная резьба фасадов также подчеркивала народный характер театра.

Демократичен был и его интерьер. Верхний «регистр» поражал открытыми раскрашенными стропилами. В оформлении лож использовались «демократичные» материалы, например холст, а не привычный бархат (ставший, наверное, самым официальным материалом); в их декоре присутствовали народные мотивы – геометрический орнамент, «петушки» русских вышивок, имитация вологодских кружев; да и цветовая гамма была в народном характере – сочетание красного и белого с вкраплениями синего и черного.

Впоследствии в русском стиле возводились павильоны не только для отечественных выставок, но и для международных. Так, по проекту И. П. Ропета был построен павильон России на Всемирной выставке в Париже в 1878 г. Но Ропета в отличие от Гартмана не особо волновал поиск новых композиционных и пространственных решений. Демократический вариант русского стиля он в своем творчестве превратил в сухую догму. Е. И. Кириченко так характеризовала Главный павильон России на Парижской выставке: «Сложный конгломерат башен и башенок, выступающих вперед объемов, крылец и галерей, скомпонованных по строгим правилам композиций классицизма, щедро изузоренный и пестро раскрашенный по столь же строгим правилам “русского” стиля»[872]. Но именно благодаря подобным павильонам, выполненным в подобном стиле, за рубежом стали воспринимать русскую архитектурную школу как самостоятельную.

Тенденция возведения выставочных павильонов в русском стиле сохранится вплоть до времен модерна. Так, по проекту Ф. О. Шехтеля в 1901 г. на международной выставке в Глазго был возведен ансамбль павильонов в традициях национальной архитектуры.

Возвращаясь к Политехнической выставке 1872 г., обратим внимание на то, что после ее проведения было решено построить постоянное здание для демонстрации наиболее значимых выставочных экспонатов. Благодаря такому решению в Москве было возведено здание Политехнического музея (1875–1877 гг.) по проекту архитекторов И. А. Монигетти, Н. А. Шохина в русском стиле. Так черты национального стиля появились и в каменной архитектуре.

С зодчими, работавшими в русском стиле, соотносится еще одна тенденция отечественного искусства – приход в театр архитекторов в качестве создателей решений декораций и костюмов. Во второй половине XIX столетия в театре возникла необходимость в знатоках древнерусского искусства, умеющих художественно воплощать свои знания в реальность. Эта необходимость была связана с тем, что в театре того времени начали активно ставить спектакли на темы из русской истории и фольклора, а знатоков древнерусской архитектуры и быта в театре не хватало. Тогда за помощью обратились к архитекторам, живописцам, археологам. Среди них В. Шварц, В. Прохоров, И. Горностаев, В. Гартман. Их работы обогатили театрально-декорационное искусство того времени. Шварц внес психологизм в образы героев театральных эскизов, Прохоров – археологическую верность в исторические костюмы, Горностаев – точность в изображение архитектуры той или иной воссоздаваемой на сцене эпохи, Гартман – сказочную феерию.

Отметим, что русский стиль в театрально-декорационном искусстве бытовал в нескольких вариантах, развивавшихся сродни архитектурным вариантам стиля. Ведущими были фольклорный и официальный. Сказочно-фольклорный стиль наиболее удался Гартману в оформлении оперы М. И. Глинки «Руслан и Людмила» (постановка 1871 г.). По эскизам архитектора были созданы декорации, бутафория и костюмы к отдельным сценам представления. Зрителей поражали костюмы в русском стиле, волшебный столик и кушетка, появляющиеся перед Людмилой в волшебных садах Черномора.

Рецензент отдела «Музыкальное обозрение» еженедельного журнала «Всемирная иллюстрация» писал об этом спектакле следующее: «Новые прекрасные декорации, роскошные, правдивые костюмы, замещение всех ролей – даже второстепенных – первоклассными артистами русской оперы, возобновление многих интересных номеров, никогда еще не слышанных публикой, – все это является признаком религиозной почтительности к произведению русского художника, отрадным пробуждением общества к народному самопознанию»[873]. Спектакль так впечатлил Илью Репина, что он задумал картину «Садко». Это произведение стало одним из первых в творчестве художника, отразившим его увлеченность русским фольклором.

Более бытовой характер носило оформление В. Гартманом оперы А. Серова «Вражья сила» (постановка 1871 г.). Одной из ярких сцен этого произведения была «Масленица». Народный праздник, воссозданный на сцене, привлекал своим языческим характером. Сохранились эскизы, созданные архитектором к этому спектаклю. Среди них «Поезд масленицы», где художник запечатлел в санях главного героя праздника – соломенное чучело Масленицы. Интересны выражающие буйство и ухарство праздничного веселья образы ряженых, созданные архитектором на многочисленных эскизах костюмов к опере. Это и задорный заяц-балалаечник, и хмурый медведь-гармонист, и медвежонок-плясун, и важный гусь, и великанша, и человек-бочка…

Воссоздание быта, овеянного традициями Средневековья, все больше интересует деятелей искусства того времени. И очень часто они обращаются за помощью к тем источникам, которые еще не утратили свою связь с далеким прошлым. Одним из таких кладезей древней культуры как раз и являлись масленичные гуляния. Музыканты прислушивались к песням, которые сохранил народ с далекой языческой поры, а потом воссоздавали их в своих произведениях. Примерами могут служить пьеса «Февраль. Масленица» из фортепианного цикла «Времена года» П. И. Чайковского или сцена «Проводы Масленицы» из оперы Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка».

Художники тоже стремились изобразить этот старинный праздник. Так, живописец К. Е. Маковский пишет картину «Народное гулянье во время масленицы на Адмиралтейской площади в Санкт-Петербурге» (1869 г.), а В. И. Суриков создает полотно «Взятие зимнего городка» (1891 г.), где запечатлевает одно из действ, входящих в цикл масленичных событий. Судя по постановке оперы Серова «Вражья сила», театр также не остается в стороне от показа масленичного действа. Создается ощущение, что поколение творцов прекрасного второй половины XIX в. хотело сохранить в своих произведениях эту частичку русской культуры. Ведь спустя какой-то десяток лет масленичные балаганы перестанут проходить на Адмиралтейской площади. А. Бенуа вспоминал: «“Общество трезвости” (дворец возглавлявшего его августейшего попечителя, принца А. П. Ольденбургского, выходил окнами прямо на Марсово поле) добилось того, чтобы эти сатурналии были удалены из центра. Еще несколько лет балаганы влачили жалкое существование на далеком и грязном Семеновском плацу, а потом их постигла участь всего земного – эта подлинная радость народная умерла, исчезла, а вместе с ней исчезла ее специфическая “культура”; забылись навыки, забылись традиции»[874].

Но театр и последующих времен не забывал эту тему несколько безумного буйства Масленицы, сохраняя в своих творениях частичку прошлого. Вспомнить, к примеру, балет «Русских сезонов» С. П. Дягилева «Петрушка», созданный в 1911 г. композитором И. Стравинским, художником А. Бенуа, хореографом М. Фокиным и танцовщиком В. Нижинским. Вне сомнений, на музыку этого балета повлияло и воспоминание об опере А. Серова. Тем более что оперный певец Федор Стравинский – отец композитора Игоря Стравинского – исполнял партию Еремки, одного из главных героев «Вражьей силы». Получается, что будущий реформатор музыкального искусства, неоднократно слышавший это произведение, нашел новое решение старой темы.

Да и Бенуа, создавая прекрасные эскизы костюмов и декораций к балету Стравинского, стремился к воспроизведению быта недавнего прошлого. Прошлое же всегда выглядит из настоящего немного сказочным. Гартман сумел своим оформлением придать черты сказочности и настоящему. Ему удалось это сделать в границах русского стиля.

Еще одна тенденция, развившаяся во второй половине XIX в., – приход архитекторов в декоративно-прикладное искусство. По проектам зодчих, работающих в русском стиле, создаются произведения мебели, стеклоделия, ювелирного искусства и т. д. Здесь находят свою реализацию разные линии развития русского стиля. К примеру, если В. Гартман продолжает и в декоративно-прикладном искусстве развивать фольклорную линию, то И. Монигетти – официальную.

Так, Гартман создает эскиз футляра часов «Избушка на курьих ножках», где жилище сказочной Бабы-яги предстает обрамлением для функциональной вещи. Очевидно, эскиз был сделан для воплощения предмета в ювелирном искусстве. Заметим, что в нем русский стиль нашел одно из ярких воплощений. Мастера-ювелиры из фирм Фаберже, Сазикова, Хлебникова, Овчинникова не только обращались к средневековым формам предметов – братинам, чаркам, ковшам, блюдам, подносам, но и к техникам – финифти, скани, эмали.

Возвращаясь к эскизу Гартмана, заметим, что образ футляра часов в русском стиле, созданный архитектором, настолько «эмоционален», что композитор М. П. Мусоргский сочиняет под впечатлением от него пьесу «Баба-Яга», вошедшую в его знаменитый фортепианный цикл «Картинки с выставки» (1874 г.). А по проекту Монигетти мебельщики создают в русском стиле функциональные предметы – женские туалетные столики, но они настолько вычурны, что вызывают недоумение как у рецензентов популярных журналов, так и у профессиональных критиков искусства.

Рецензент «Всемирной иллюстрации» не без иронии писал об этих предметах мебели, представленных на одной из мануфактурных выставок, следующее: «На настоящей выставке деятелем русского стиля, преимущественно перед другим, оказывается профессор И. А. Монигетти, что и обязывает нас отнестись к его композиции серьезно, как требует того важность предмета и новизна его. Мы не хотим сказать этим, чтобы уважаемый профессор измыслил что-нибудь оригинально новое, кроме туалета из белого дерева “в старинном роде”, тогда как в старину на Руси туалетов и не было, но тем не менее, это произведение считаем мы лучшим из всего того, что носит его имя на выставке. Изящество формы – первая потребность в подобном произведении, и здесь профессор Монигетти вышел с честью из предстоящей ему борьбы вкуса со стилем»[875]. И далее о другом творении архитектора: «Туалет по рисунку профессора И. А. Монигетти из серебра, материи и кружев, обративший августейшее внимание ее императорского величества, замечателен более игривою идеею и принадлежит, так сказать, к минутным игрушкам. На столике, покрытом, как и в туалете русского стиля, нами описанном, – узорным полотенцем с каймою, на ножках, наискось поставлено овальное зеркало в серебряной с жемчугом раме. Над ним утвержден серебряный колокольчик с поднизью и фатою, концы которой, падая на стол, образуют над ним и над зеркалом род подзора, сквозного, узорного и осужденного на неблагодарную роль: остаться в забвении, как только потемнеет белизна его кружев»[876].

Стасов четче выражает подспудно проступающее недовольство рецензента эклектичным характером этих вещей. Он писал о «кружевном» туалете, придуманном И. Монигетти, следующее: «Хотелось бы мне отозваться с похвалой про туалет будто бы в русском стиле, который выставлен у г. Штанге и который, кажется, особенно нравится публике. Но мне невозможно на этот раз согласиться с публикой. Правда, я вижу тут и русское кружево и русское шитье серебром, в виде повойника с поднизью, вверху драпировок над зеркалом. Но все вместе кажется мне каким-то смешением “французского с нижегородским”, как будто одним из тех произведений, где иностранец жантильничает с чуждыми ему национальными формами»[877].

Действительно, официальную линию русского стиля поддерживали высокопоставленные заказчики. Это можно наблюдать во всех видах искусства. Интересно и то, что во второй половине XIX в. вновь начинает большую роль играть теория «Москва – Третий Рим», известная еще со времен Средневековья, но несколько потерявшая пальму первенства в первой половине того же века из-за поддержки новой теории «Православие. Самодержавие. Народность». Впоследствии все эти теории будут мирно сосуществовать, давая идеологическую поддержку официальному варианту русского стиля. Наиболее ярко это проявится во времена правления Александра III.

В 1883 г. состоялась коронация Александра III, особо подчеркивающая, в отличие от предыдущих, связь царя и народа. Был создан коронационный альбом, в оформлении которого принимали участие не только художники-академисты, но и художники-передвижники, в чем проявлялось стремление Александра III поддержать национальную школу живописи. Заметим, что до этого в создании коронационных альбомов принимали участие в большей степени иностранные живописцы. Для коронационного банкета в Грановитой палате палехские мастера «восстановили» живопись Симона Ушакова, стараясь придать интерьеру палаты вид XVII в. Меню банкета иллюстрировал в русском стиле художник В. М. Васнецов. Он изобразил бояр в старинных одеяниях, несущих царские регалии – шапку Мономаха, скипетр, державу и крест. Торжественное шествие государственных мужей сопровождали рынды. Рисунок имел подзаголовок: «Несение русских регалий в Успенский собор из Оружейной палаты». Все это было связано с миром православной, патриархальной Руси. Музыка, сопровождавшая коронационные торжества, тоже имела русский характер. Это и хор «Славься» из оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя», и единственное произведение П. И. Чайковского в архаическом национальном стиле – кантата «Москва» на слова Ап. Майкова. В этой кантате также отражена национальная идея «Москва – Третий Рим». Вот фрагмент из нее с обращением к русскому царю-богатырю:

Ты для всех теперь для восточных стран,

Что звезда взошла Вифлеемская,

Во своей святой каменной Москве!

Возлюбил тебя и избрал Господь —

Повязать тебе Константинов меч

И венчаться венцом Мономаховым,

Сирых быть тебе да защитником,

Поплененных быть избавителем,

Веры правыя быть поборником!

О Москве ж твоей есть пророчество:

«Пали два Рима – третий стоит —

А четвертому не быть».

Но визуализация идеи «Москва – Третий Рим» во времена правления Александра III порой перемещается из Москвы в Петербург. Наиболее точно этому явлению отвечает постройка храма Воскресения Христова (Спаса на Крови) (1887–1907 гг.), возведенного по проекту архитектора А. А. Парланда и архимандрита Игнатия (И. В. Малышева) на месте смертельного ранения Александра II. По желанию царственного заказчика Александра III храма его архитектура должна была восходить к русскому зодчеству XVI–XVII вв., и авторам проекта это сделать удалось.

Храм Воскресения Христова напоминает собор Василия Блаженного – знаковый памятник культовой архитектуры XVI в., времени правления Ивана Грозного. Образной перекличке храмов дают различные объяснения. Одно из них связано с теорией «Четвертого Рима» – Санкт-Петербурга. К. Г. Исупов писал об этом следующее: «В одной точке Невского проспекта есть поразительный по символической сакрально-исторической насыщенности топос, где мы видим перекресток трех “Римов”. Если встать возле памятника Кутузову и спиной к Адмиралтейству, то направо от нас обнаружится творение А. Н. Воронихина (1801–1811), которое является архитектурной “цитатой” собора Св. Петра в Ватикане (Рим Первый), а налево – Спас на Крови – “цитата” из собора Василия Блаженного (Рим Третий), и все это в пространственных рамках Рима Четвертого – Петербурга»[878].

Действительно, храм Спаса на Крови – это своеобразная реплика храма Василия Блаженного. И эта близость наблюдалась не только во внешней схожести: под центральным куполом воспроизвели молитву Василия Блаженного. А в композиции храма – пятиглавый собор с пристроенной к нему колокольней – явно просматривается влияние архитектуры XVII в., времени правления первых Романовых. Ориентация на архитектуру XVII в. просматривается и в Петропавловском соборе в Петергофе, возведенном по проекту В. В. Суслова в 1895–1904 гг., и в Покровской церкви на Боровой улице в Петербурге, построенной по проекту Н. Н. Никонова в 1890–1897 гг., и в других культовых постройках конца XIX в.

В изобразительном искусстве к этой тенденции пришли еще в 1860-х гг. Подтверждением тому является творчество В. Г. Шварца. Если в начале своей деятельности он обращался к личности Ивана Грозного (XVI в.), то позднее – ко времени Алексея Михайловича (XVII в.), например в картине «Вешний царский поезд на богомолье во времена Алексея Михайловича» (1868 г.).

Отметим, что и в живописи русского стиля просматриваются несколько линий развития:

1) историко-официальная, показывающая официальную трактовку истории;

2) историко-аристократическая, показывающая в основном частные исторические события из жизни высшего общества средневековой Руси;

3) историко-демократическая, представляющая чаще всего события важной исторической значимости, где наряду с правителями важную роль играют и представители народа;

4) историко-фольклорная, обращающаяся к наследию народных традиций, сюжетам и героям русских сказок, былин и т. д.

Первая из этих тенденция – историко-официальная – находит отражение в академической живописи. Ярким ее примером является картина П. Шамшина «Вступление Ивана IV в Казань» (1894 г.). Эта картина, полная «застылой» героики и дидактики, отражала то понимание национального в искусстве, которое было свойственно для российской официальной элиты, жаждущей в прошлом найти такие сюжеты, которые подчеркивали престиж государства и содержали образцы поведения для подрастающего поколения.

Вторая тенденция – историко-аристократическая – прослеживается в основном в салонной живописи. Эта тенденция также характерна для высшего общества, но не на официальном, а на семейном уровне. Русская аристократия стремилась подчеркнуть свои национальные корни на бытовом уровне, но не отрешаясь от европейского лоска, насажденного Петром I, а напоминая, что и русская знать Средневековья имела высокую культуру и чтила традиции старины. Наиболее ярко эта тенденция нашла отражение в картине К. Е. Маковского «Боярский свадебный пир в XVII веке» (1883 г.).

Третья тенденция – историко-демократическая – просматривается в реалистической живописи. Художники этой линии развития русского стиля чаще всего обращаются к драматическим событиям русской истории. Живописцев интересует религиозный (В. И. Суриков «Боярыня Морозова», 1884–1887 гг.) или социальный перелом (В. И. Суриков «Утро стрелецкой казни», 1881 г.), или личная драма, чреватая трагедией для всего народа (И. Е. Репин «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», 1885 г.).

Антураж русского стиля здесь может служить для аллюзий с действительностью. Так, картины Сурикова, посвященные реформам прошлого, – это своеобразный ответ на осмысление реформ настоящего, а упомянутое выше произведение Репина было написано под воздействием впечатлений от казни народовольцев.

Четвертая тенденция – историко-фольклорная – интересна своим обращением к живописным традициям прошлого и одновременно поисками нового стиля в живописи. Художники этой тенденции даже исторические события облекают в былинно-сказочный контекст. Не только тематика их работ восходит к далекому прошлому, но и живописные приемы они порой заимствуют из арсенала живописцев Византии и Древней Руси или тех художников Нового времени, которые продолжали создавать лубки. Для художественных приемов этих живописцев характерны уплощение пространства, локальность цвета, декоративность. К представителям этой линии можно отнести В. М. Васнецова и А. П. Рябушкина.

Приведенные выше черты присущи работе Васнецова «Иван Грозный» (1895 г.). Это и близость композиции к иконным образам, заимствованным Русью из Византии, и поза предстояния, наиболее популярная в живописи «восточных греков», и включение в образный строй картины двуглавого орла – герба византийских императоров. Да и сам «горбоносый», «яроокий» лик Ивана Грозного напоминает образ Пантократора Средневековья. Те же плоскость и декоративность, присущие живописи этой работы Васнецова, открывают путь и новому стилю – модерну, а точнее, его национально-романтическому варианту, который придет на смену неорусскому стилю эклектики.

В отечественном искусстве второй половины XIX в. русский стиль находит воплощение в произведениях архитектуры, изобразительного, прикладного и театрального искусства. И для всех этих видов искусства характерны различные линии развития стиля. Самые яркие из них – демократическая и официальная. Они воплощаются в фольклорном и бытовом, салонном и академическом характере произведений русского стиля, тем самым находя признание как у представителей народа, так и у высокопоставленной элиты. Но в связи со своей разнонаправленностью русский стиль, который должен был соединить все слои общества в патриотическом единстве, не всегда справлялся с этим предназначением. Однако предпринятая деятелями русской культуры попытка через обращение к сюжетам, образам, формам и мотивам Средневековья отразить в искусстве народное и национальное, старинное и современное, героику и повседневность до сих пор привлекает к этому стилю представителей всех видов искусства, желающих вновь отразить всю сложную гамму чувств, связанную с выражением национального самосознания средствами художественной выразительности.

Разумеется, следует учитывать и возрастающую роль художественных музеев в презентации медиевальных сюжетов. Неслучайно в экспозиции Русского музея имени императора Александра III, торжественно открытого для публики в 1898 г., значительную нишу занимали картины, связанные с образами русского Средневековья. Другое дело, что, как отмечается в литературе, в первые 20 лет существования музея их состав постепенно менялся. По наблюдениям одного из исследователей была «заметна тенденция к увеличению числа предметов, связанных с далекой древностью, в то время как сюжеты послемонгольской Руси (особенно затрагивающие фигуру Ивана Грозного) вытеснялись»[879]. Вероятно, это обстоятельство вполне отражало героическую версию памяти о Средневековье и соответствующую политику памяти, транслируемую властью. Для посетителей музея эпохи Первой мировой войны Древняя Русь являлась «золотым веком» – временем героев и славных сражений. До некоторой степени подобная тенденция наблюдалась и в экспозиции Третьяковской галереи (открыта для свободного посещения в 1881 г.), однако в этом собрании, ориентированном в большей степени на общественный запрос, нежели на государственный заказ, количество живописных и скульптурных изображений травматичного для национальной памяти Ивана Грозного, сокращаясь в процентном отношении, росло в абсолютных величинах, и в этой экспозиции он являлся единоличным лидером, опережая не только других персонажей русского Средневековья, но и русской истории в целом[880]. Наибольший общественный резонанс среди изображений царя, выставленных в собрании Третьяковых, разумеется, вызывало полотно «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», которое в сознании и художника, и общества того времени было прочно связано с темой покушения на Александра II и казни его убийц. Появление картины (1885 г.) вызвало восторг публики и гнев власть предержащих (по настоянию обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева полотно даже несколько месяцев было убрано в запасники), а в 1913 г. картина была изрезана ножом старообрядцем-иконописцем А. А. Балашовым, что явилось новым потрясением для русского общества[881].

Маркировка территории: церковные архитектурные памятники в русском стиле

Во второй половине XIX – начале XX в. по периметру огромной территории Российской империи начинается активное строительство православных церквей в русском стиле. Они выполняли не только роль культовых сооружений, но и демонстрировали имперское владычество на этих территориях.

Одним из самых значительных храмов на окраине Российской империи, построенных во второй половине XIX столетия в русском стиле, стал Успенский собор в Гельсингфорсе (Хельсинки). Храм сооружался в 1861–1868 гг. по проекту архитектора А. М. Горностаева – одного из ярких представителей национального стиля второй половины XIX в. Именно к нему обратился граф Ф. Ф. фон Берг, генерал-губернатор Финляндии, когда возникла необходимость построить в Гельсингфорсе православный храм. Для его возведения было выбрано скалистое возвышение острова Катаянокка (Скатудден). Площадка, на которой был возведен храм, имеет доминирующее положение. Оно способствовало тому, что храм был виден издалека, и его силуэт хорошо читался и с Сенатской площади – нового центра российской Финляндии.

А. М. Горностаев в своем проекте обратился к русскому и западноевропейскому Средневековью. Он сумел создать образ, в котором переплетаются две художественно-культурные традиции. В. Г. Лисовский писал об этом следующее: «Главенство “русской” темы утверждает венчание собора в виде высоко поднятого шатра, водруженного на барабан, декорированный кольцевой аркатурой. С основным коническим шатром перекликается другой – пирамидальный, который завершает отдельно стоящую колокольню. Своеобразно трактовано Горностаевым традиционное пятиглавие; крохотные боковые главки размещены на верхних углах щипцов, завершающих каждый фасад. “Вертикализм” композиции значительно усиливают “пинакли”, фланкирующие щипцы и тоже увенчанные четырехгранными шатрами; эти формы, несомненно, близки западной средневековой архитектуре – так же как и многие другие декоративные мотивы фасадов явно романского происхождения. С ранним западным Средневековьем собор сближает и общий характер художественного образа, в котором преобладают суровые, даже мрачные оттенки»[882].

Красная кирпичная кладка стен собора ассоциируется не столько с фасонными кирпичами средневековых русских построек, отличающихся «узорочьем» в переплетении кирпичей, а скорее с мощностью, характерной для английской кирпичной готики. Храм до сих пор поражает своим несколько романтизированным величием. Построенный во времена правления Александра II, давшего Финляндии большую автономию, он не подвергался перестройке, какую испытали многие православные церкви, построенные на окраинах Российской империи и выражающие в той или иной мере тенденцию русификации этих территорий.

В меньшей степени повезло храмам, построенным на рубеже веков, во внешнем облике которых в большей степени проявились черты русского стиля. Одним из самых грандиозных проектов этого времени было возведение православного собора в центре российской части Польши – Варшаве. Художник М. В. Нестеров вспоминал о появлении замысла строительства этого собора следующее: «…нам – соборянам (художникам, расписывающим собор Св. Владимира в Киеве. – Авт.) – стало известно, что Прахов (руководитель постройки Владимирского собора. – Авт.) сумел внушить мысль генералу Гурко, варшавскому генерал-губернатору, а тот подал мысль государю, – создать в Варшаве грандиозный православный собор. Эта мысль была принята, и на постройку собора правительством ассигнован миллион рублей, и была открыта подписка по империи»[883].

Эта версия носит скорее констатирующий характер. Постройка грандиозного православного храма в Варшаве имела более глубинный смысл. В связи с этим объективнее выглядит версия американского историка Р. Уортмана, согласно которой строительство собора входило в общий комплекс мероприятий, направленных на русификацию Польши. По его словам, «в Польше появление русских православных церквей также выражало решимость новой власти навязать русский язык, образование и административную власть над подданными. Генерал-губернатор Варшавы И. В. Гурко рассматривал строительство православных церквей как важнейший знак того, что Польша является частью Русской земли. В 1890-е годы в Варшаве было возведено почти двадцать русских православных церквей, по большей части для подразделений русской армии. Они были выполнены в русско-византийском стиле в соответствии с древнерусской моделью имперской архитектуры. Так же, как Шаховской, Гурко закончил свою губернаторскую карьеру строительством большого собора, который должен был продемонстрировать полякам факт покорения»[884].

По инициативе Гурко в Варшаве был воздвигнут огромный Александро-Невский собор (1894–1912 гг.) по проекту архитектора Л. Н. Бенуа. Проект был выбран на основе конкурса, а также одобрения Александра III. Стилистические предпочтения в конкурсных проектах собора также были предопределены – русский стиль. Понимая, что собор будет строиться хоть и на подвластной, но польской территории, и власть предержащие, и победивший в конкурсе архитектор понимали, что русский стиль русскому стилю – рознь.

Архитектор Л. Н. Бенуа (в отличие, например, от А. Н. Померанцева, предоставившего проект собора, где он развивал тему «узорочья») отказался от декоративизма в пользу монументальности образа. В качестве первоисточника он выбрал монохромную мощь владимиро-суздальского зодчества XII в., а не изысканную пестроту московско-ярославского строительства XVII столетия.

Александр III выразил свое одобрение и отметил, что «православный собор в стиле русских церквей XII века, весьма близком греко-романскому, более гармонировать будет с общим стилем выдающихся зданий Варшавы»[885]. Царь принимал во внимание, какой вариант русского стиля будет более приемлем не только для архитектурно-пространственной среды Варшавы, но и для польского менталитета. Удачно было выбрано и место строительства. Собор возвели на Саксонской площади Варшавы, расположенной в центре, но все же удаленной от исторического Старого города.

Варшавский собор стал одним из самых лучших образцов национального стиля в Российской империи. Живописное убранство храма было выполнено при активном участии В. М. Васнецова – одного из создателей русского стиля в религиозной живописи. Под его руководством работали Н. Н. Харламов, В. В. Беляев, Н. А. Кошелев, А. П. Рябушкин и др.[886]

Но был и художник, который отказался от участия в этом проекте. Это М. В. Нестеров. Позднее он так мотивировал свое решение: «По мысли Прахова, собор должен был быть построен в древнемосковском стиле (это в Варшаве-то!) и расписан русскими художниками… Было и мне предложено принять в нем участие, но я, занятый росписью дворцовой церкви, построенной цесаревичем Георгием Александровичем в Абастумани, имел полное основание уклониться от варшавского заказа, о чем никогда не сожалел. А когда после войны поляки решили срыть собор до основания, стало очевидно, что инстинкт меня тогда не обманул»[887].

Итак, несмотря на то, что в стилистическом решении архитектуры собора за основу была взята не «промосковская» характеристика, столь ненавистная полякам, все же и выбранный вариант русского стиля был для них вариантом, ассоциировавшимся с русским владычеством над Польшей. К тому же колокольня, возведенная рядом с собором, решенным в традициях владимиро-суздальской архитектуры, сильно напоминала колокольню Ивана Великого Московского Кремля.

Да и время начало постройки собора – 1893 г., который Гурко позиционировал как столетие «прекращения обид западно-русскому народу», поляки ассоциировали со столетием второго раздела Польши. А время окончания постройки – 1912 год – рифмовался со столетием войны 1812 г. Во всех православных храмах, в том числе и в варшавском соборе, проводили службы в память победы в войне с Наполеоном. В Польше же Наполеон воспринимался как национальный герой, были сильны романтизированные воспоминания о его любви к прекрасной полячке Марии Валевской, так как отчасти именно с этой любовной историей некоторые польские политические круги начала XIX в. связывали надежды на то, что Наполеон поможет Польше обрести независимость.

Когда же в конце 1910-х гг. Польша обрела столь желанную независимость, стало понятно, что собор как символ российского владычества был обречен. Его снесли в 1924–1926 гг. Не пощадили и другие церкви, в обличье которых ярко просматривались черты русского стиля. Их либо сносили, либо перестраивали. Сохранились единицы.

Один из современных священников отмечал следующее по этому поводу: «Уничтожались элементы, наиболее значимые символически, которые свидетельствовали о специфике и задачах сооружения, декларировались храмостроителями – и в таком случае вызывали особую неприязнь противников русского влияния. По характеру перестроек храмов видно, что элементами, воспринимавшимися как символы русификации, были в первую очередь луковичные купола и в меньшей степени – другие формы завершений, в частности шатры. Снос завершений храмов, их символическое “обезглавливание”, приводило и к потере их значения в качестве градостроительных доминант. Русский храм, по мнению властей, не должен был главенствовать в застройке польского города и служить напоминанием об имперском периоде. Сносились в первую очередь церкви, занимавшие важное градостроительное положение в центрах городов, а скромные кладбищенские или периферийные храмы могли сохраниться (Варшава, Плоцк, Сосновец) или даже отстраиваться вновь (Станиславово)»[888].

Особую неприязнь вызывали полковые церкви, построенные в русском стиле: «Церковь во имя святых Петра и Павла (1902–1904) при Кексгольмском полку в 1921 г. стала гарнизонной лютеранской кирхой, в 1931–1934 гг. ее перестроили с уничтожением элементов русской национальной архитектуры. Вскоре после 1919 г. были разрушены величественная трехпрестольная церковь св. Арх. Михаила (1892–1897) при лейб-гвардии в Литовском полку на Уяздовской аллее из-за ее слишком русского характера в духе узорочья XVII в. (на этом месте был сооружен танцевальный зал), св. Ольги (1901–1906) – также “в русском стиле XVII в.” при Гродненском гусарском полку и преп. Мартиниана (1903–1906, арх. Л. Н. Бенуа, стр. П. А. Феддерс) при 1-м Уланском полку в Лазенках с чертами новгородского и московского зодчества»[889].

Более удачно складывалась судьба эстляндского Александро-Невского храма в Ревеле (Таллин). Храм был построен в русском стиле в 1895–1900 гг. по проекту архитектора М. Т. Преображенского. Возведенный, как и варшавский собор, в честь св. Александра Невского – патрона Александра III, храм являлся также символом русификации территории Прибалтики. Губернатор Эстляндии С. В. Шаховской, как и Гурко, активно вел кампанию по обращению местного населения в православие и способствовал поощрению строительства православных церквей.

Для возведения храма был выбран склон Домберга (Вышгород, или Тоомпеа), который в Ревеле воспринимали как место владычества прибалтийских немцев. Так что появление здесь храма в честь победителя рыцарей Тевтонского ордена имело образное значение. О понимании имперскими властями роли месторасположения храма Р. Уортман отметил, что российским властям пришлось оказать давление, чтобы получить территорию на Домберге. В ревельском комитете, который дал соответствующую рекомендацию, председательствовал товарищ министра внутренних дел В. К. Плеве. Однако конфискация земли на площади нарушала ряд статей прибалтийского гражданского кодекса, в связи с чем началась длительная переписка. В ней участвовали министр внутренних дел, министр юстиции и сам император. Уортман пишет: «В конце концов министр юстиции Н. А. Манасеин пришел к выводу, что невозможно строить собор на какой-либо другой площади, потому что в этом случае он будет расположен ниже уровня ревельских лютеранских церквей. Закон не смог обуздать символику»[890].

Но если Бенуа старался найти созвучие своему храму с окружающими постройками, то Преображенский, напротив, противопоставлял свое детище Домскому собору, башне Длинный Герман и другим знаковым строениям Домберга. По словам В. Г. Лисовского, историческое окружение М. Т. Преображенский демонстративно не принял во внимание, не только включив в созданную им композицию совершенно чуждые этому окружению формы русского зодчества XVII в., но и значительно увеличив по сравнению с расположенными рядом старинными постройками абсолютные размеры храма. Как было отмечено, «в результате осуществления проекта М. Т. Преображенского, в ансамбль ревельского Вышгорода вошла явно диссонирующая с ним тема, однако нельзя отрицать и того, что с постройкой Александро-Невского собора город приобрел и своего рода “экзотическую” достопримечательность, интерес к которой со временем отнюдь не ослабевает»[891].

Когда Эстония стала независимой, то в 1928 г. храм собирались снести по идейным и политическим соображениям как символ российского владычества, но его отстояли эстонские священники. В советское время, в 1960-х гг., собор пытались перестроить в планетарий. Патриарх Алексий II утверждал, что в его бытность на Таллинской кафедре именно он противодействовал этому желанию властей. Величественный пятиглавый православный храм, посвященный Александру Невскому, до сих пор привлекает и верующих, и толпы туристов.

На южных окраинах империи также возводили православные храмы. Еще в 1871 г. была основана Туркестанская епархия Русской православной церкви. Ее центром стал город Верный (Алма-Ата). В конце XIX столетия в Верном решено было возвести грандиозный православный храм. По примеру соборов, построенных на западных территориях, храм на юге проектировался в русском стиле. Автором проекта стал архитектор К. А. Борисоглебский, инженером и ответственным за строительство – А. П. Зенков. В результате был создан пятику-польный храм Вознесения Господня с шатровой колокольней (1904–1907 гг.). Интересно, что к празднованию 300-летия дома Романовых храм был выкрашен в цвета российского триколора. Так наглядно читалась знаменитая триада «Православие. Самодержавие. Народность». Так же, как и на западе, после революции храм на юге подвергся перестройке и разграблению; но его здание, претерпев переделки по надобности не культовой, а гражданской деятельности, в настоящее время вновь функционирует как храм.

Конечно же, на окраинах Российской империи строились и храмы, в которых отражались черты местной средневековой архитектуры. К таким постройкам можно отнести собор Александра Невского в Абастумани (Грузия), построенный по проекту архитектора Отто Симонсона в 1896–1898 гг. В нем прослеживается влияние грузинской средневековой традиции. Такое художественное решение русского православного храма было в большей степени возможно для частного заказа, в меньшей – для государственного. И хотя заказчиком выступил великий князь Георгий Александрович Романов – член Императорского дома, родной брат Николая II, – постройка храма в грузинском стиле – это все же проявление личных художественных предпочтений заказчика.

На территории Российской империи строились и храмы, предназначенные для других конфессий. К примеру, в Гельсингфорсе архитектором К. Л. Энгелем был возведен лютеранский Николаевский собор (1830–1852 гг.), в котором черты классицизма переплетаются с чертами византийского стиля, отразившимися в пятиглавии.

Историки архитектуры в большей мере обращают внимание на художественное достоинство храмов, эволюцию в них русского стиля, нежели на идеологический подтекст. Мы же хотим сделать акцент на медиевальном аспекте этого процесса: для маркировки имперских территорий привлекались прежде всего устойчивые средневековые образы. На окраинах империи после 1888 г. возводились памятники и монументы, посвященные 900-летию Крещения Руси (хотя исторически регионы в Азии и на западных окраинах империи не были связаны с данным событием). Кроме Киевской и Владимирской, они стояли в Подольской, Гродненской, Казанской губерниях и Семипалатинской области, точно так же маркируя пространство владычества скипетра Романовых.

Средневековье в Серебряный век русской культуры

Если во второй половине XIX в. обращение к национальному наследию в области искусства и архитектуры иногда грешило «археологизмом», что было обусловлено стремлением к тщательному изучению памятников прошлого и более точному воспроизведению того, что открывалось в процессе этого изучения, то на рубеже XIX и XX вв. создатели произведений прекрасного уже могли свободно стилизовать образцы, на которые они ориентировались.

Этот процесс наблюдается во всех видах искусства. Наиболее ярко он обозначился в архитектуре. Но если в Москве национально-романтический вариант модерна в архитектуре осмысливается и реализуется в русском стиле, то в Санкт-Петербурге превалирует обращение к скандинавским традициям прошлого. Такое своеобразие характеризуется как менталитетом жителей двух столиц, так и региональными особенностями и личными пристрастиями заказчиков и архитекторов. Еще одна линия в стилистическом развитии архитектуры, характерная для обеих столиц, – это обращение к наследию западноевропейской средневековой готики.

Одним из ярких архитекторов, в творчестве которого можно наблюдать все варианты вышеуказанных разновидностей интерпретации Средневековья, был Ф. О. Шехтель. Самым грандиозным его объектом, построенным в национальных традициях, стало новое здание Ярославского вокзала (1902–1904 гг.). В связи с тем, что вокзал занимал знаковое положение не только в градостроительном ансамбле привокзальной площади, но и связывал старую столицу с Русским Севером, его строительство в таких традициях было предопределено.

Уже современники отмечали, что здание вокзала должно было отражать историческое значение тех станций, через которые проходили поезда, отправляющиеся с Ярославского вокзала. В таком понимании была изначально заложена определенная проблема. Ведь настоящее должно быть связано с прошлым не только в образном плане, но и техническом. И техническая сторона также имела право быть отраженной в фасаде, но акцент в программе внешнего вида фасада вокзала делался на историзме. Отчасти такая программа повлияла на то, что здание, по сути, стало своеобразной декорацией, скрывающей новые технические достижения.

Оставив в стороне эту проблему, обратимся к более детальному анализу исторической программы, которая должна была найти отражение в фасаде здания. Ее изложил начальник Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги Н. Казаков в одном из докладов, сохранившихся в архиве: «При проектировании фасада здания Московского вокзала Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги… принять во внимание историческое значение тех мест, которые соединяет упомянутая железная дорога… Все перечисленные линии соединяют с Москвой такие города, с которыми тесно связаны воспоминания как о выдающихся исторических лицах по государственно-общественной их деятельности, так и о знаменитых событиях, важных в истории развития Российского государства. Ближайшим в этом отношении местом является Троицкая лавра Сергия Преподобного, благословлявшего Великого князя Дмитрия Ивановича Донского в 1380 году на освободительную войну с татарами. Та же Лавра повторила свою вдохновляющую деятельность в религиозно-освободительной борьбе в 1612 году… Расположенный далее по дороге Александров есть бывшая Александровская слобода, 17 лет служившая местом пребывания Царя Иоанна Васильевича Грозного. Затем: Ростов Великой, основанный в отдаленнейшие времена, памятный в истории удельной эпохи, а также по почитаемым церковью Князьям Борису и Глебу и по известному ревнителю православия Митрополиту Дмитрию Ростовскому; Ярославль, основанный в XI веке одним из ближайших потомков Рюрика Ярославом, сыном Владимира Святого, собиравший в 1612 году дружину князя Пожарского, выступившего отсюда на освобождение Москвы, а в 1613 году встретивший первоизбранника из дома Романовых на престол Российского юнаго Царя Михаила Федоровича… Наконец, далее рельсовый путь соединяет более выдающиеся города Севера: Вологду и Архангельск, издавна вошедшие в район коммерческо-предпринимательской деятельности новгородцев и памятные по самоотверженным носителям света христианства на дальнем Севере Святых Зосиме и Савватию, угодникам обители Соловецкой». Казаков отмечал, что вокзал «должен быть северно-русского, историко-национального характера, с некоторым монастырским оттенком». В цитируемом документе также отмечалось, что проект фасада «составлен в стиле русском, в характере церквей и монастырей северного края, а именно: Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерний эпохи XVI столетия. В некоторых частях послужили образцами, между прочим, церковь в с. Дьякове и бывший Коломенский дворец под Москвой. Фронтон над входом вестибюля несколько в характере ворот Спасского монастыря в Ярославле. Орнамент верхнего парапета по коньку в характере подзоров церкви Иоанна Предтечи, находящейся также в городе Ярославле»[892].

Действительно, многосоставной объем Ярославского вокзала несколько скрывает свое функциональное предназначение, но он включает в себя и «воспоминание» о культовой архитектуре – это просматривается в башне, имеющей шатровое завершение; и интерпретацию средневековой крепостной архитектуры – это читается в «гипертрофированных “машикулях”»[893], выступающих из стены объема, фланкирующего главный вход; и неожиданную отсылку к жилой дворцовой архитектуре – это угадывается в центральной части главного фасада, увенчанной щипцом с ажурным металлическим козырьком. Итак, в этом фасаде мало что свидетельствует о том, что это фасад здания железнодорожного вокзала, но в его образном характере проявляется многогранная характеристика архитектуры и истории северорусских земель.

Об образном характере архитектуры вокзала, в котором отчасти прослеживаются «средневековые источники», писала еще Е. И. Кириченко. Так, завершение главного объема здания вокзала, где расположен вход, напоминал ей следующий ассоциативный ряд: «деревянные дозорные вежи русского Севера, юрту кочевника-оленевода и кокошник праздничного одеяния девушек северных губерний»[894].

Н. М. Петухова писала об отделке здания Ярославского вокзала в ракурсе интерпретирования модерном национальных средневековых сочетаний материалов (к примеру, любовь зодчих прошлого к поливной керамике и открытой кирпичной кладке) следующее: «Богатая гамма фактурно-цветовых сопоставлений отделочных материалов (кирпич, камень, штукатурка) дополнена рельефами, майоликовыми панно и изразцовыми фризами, выполненными по мотивам северной флоры и фауны. Фактура и цвет материала в модерне и, в частности, в произведениях Шехтеля обретают значение композиционных средств первостепенной важности»[895].

Интересное, но спорное мнение о стиле здания высказывает М. В. Нащокина. Она считает, что Ярославский вокзал построен в стиле северного модерна. Но в отечественном искусствоведении это понятие соотносится с влиянием национальных средневековых традиций в северных европейских странах (Швеции, Финляндии, Норвегии), в меньшей степени с воздействием на архитектуру рубежа XIX и XX вв. средневековой архитектуры Севера России. Отчасти в таком решении относительно постройки Шехтеля Нащокина опирается на мнение современников архитектора, опубликованное в № 1 журнала «Московский архитектурный мир» за 1912 г.: «Ф. О. Шехтель до мозга костей европеец, и ему совершенно чужда та неуклюжесть и варварство, которых так много бывает у Малютина. Шехтель – архитектор большого вкуса, и если от его Ярославского вокзала отдает немножко Галеном и Норвегией, то все же это одно из красивейших сооружений в Москве, и притом… вполне оригинальное и полное северного характера. <…> Как кстати использованы в барельефах формы северной флоры и фауны…»[896]

Все же подлинный северный модерн на территории России в полной мере заявил о себе в Петербурге. А Шехтель, обращаясь к средневековым традициям, опирался не только на отечественные первоисточники, но и на западноевропейские, но этим источником стала английская готика. К примеру, увлеченность неоготическими элементами так или иначе просматривается в особняке З. Г. Морозовой на Спиридоновке (1893–1897 гг.), а также в собственном особняке архитектора в Ермолаевском переулке (1896 г.). И здесь вновь наблюдается интересная тенденция. Если в первой половине XIX в. пристрастие к неоготике демонстрировали аристократы, то во второй половине XIX – начале XX столетия в этом начинании лидирующее положение занимает русское купечество. Оно становится законодателем мод.

Новое поколение российских купцов прекрасно знает несколько иностранных языков, разбирается в искусстве, занимается меценатством. Так, и С. Т. Морозов – заказчик особняка в готическом стиле – прекрасно знал первоисточник этого стиля, так как обучался в Манчестере и Кембридже. В одном английском городе он познавал новинки текстильного производства, в другом – совершенствовал свои познания в области прикладной химии (для окраски тканей). Его обращение к английской старине – это и дань уважения традициям просвещенной страны, и просто проявление личных предпочтений. Еще один показатель лидерства купечества в увлечении неоготикой – в Петербурге в этот период появляется особняк в неоготическом вкусе (архитекторы В. Шене, В. Чагин, К. Шмидт, 1897–1903 гг.), построенный на средства Варвары Кельх – богатейшей наследницы купеческого рода Базановых. Действительно, в Петербурге с его исходной установкой на европеизацию проявления неоготики выглядели органичнее в общей городской застройке, нежели в Москве, всегда тяготевшей к русскому Средневековью.

И все же в области интерпретации средневековых традиций в Петербурге в этот период процветала не неоготика, а северный модерн. Наиболее яркое воплощение он нашел в творчестве российского архитектора шведского происхождения Ф. Лидваля. Уже в первой своей знаковой постройке – доходном доме Лидвалей (1899–1904 гг.) – он обращается к тем материалам и тому декору, которые ассоциировались с образностью средневековых построек Европейского Севера. Б. М. Кириков, знаток петербургского модерна, писал об этих чертах постройки Лидваля следующее: «Интерес к миру северной природы проявился и в изобразительных мотивах, и в использовании гранита и горшечного камня. Изображения ночных птиц – совы, филина – станут неизменным атрибутом этого направления (северного модерна. – Авт.). <…> Новый для Петербурга материал – талькохлоритовый сланец, часто применявшийся в средневековом и современном строительстве Скандинавии и Финляндии, прекрасно подходил для создания резных рельефов, для выявления игры фактур»[897]. Можно утверждать, что национально-романтический вариант модерна в Петербурге в большей мере проявляется в обращении к скандинавскому и финскому наследию, порожденному не только архитектурой, но и фольклором. Иногда в описании стиля в прессе того времени появлялся даже термин «чухонский модерн».

В Петербурге были сильны также традиции обращения к английской средневековой архитектуре, и здесь наблюдается интересный процесс. В большей мере архитекторы увлекались даже не каменным строительством, а фахверковым зодчеством Средневековья. Это обнаруживается в основном в возведении дач. Среди таких зданий дача великого князя Бориса Владимировича в Царском Селе (1896–1897 гг., Шернборн и Скотт), собственная дача К. К. Шмидта в Павловске (1902–1903 гг.) и др. Здесь можно отметить, что архитекторы применяли не только образный язык «англосаксонских» построек Средневековья, но и конструкции прошлого. Заметим, что в период эклектики архитекторы в большей мере обращали внимание на декор готики, нежели на конструктивные решения этого стиля.

Конечно же, в Петербурге строились сооружения и в русских средневековых традициях, но это в большей мере было уже характерно для ретроспективизма. Е. И. Кириченко писала об этой тенденции следующее: «Распространению “русского” ретроспективизма благоприятствовали рост мистических настроений после поражения революции 1905 г., подъем националистических чувств в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, и сама война. По своим социальным симпатиям он смыкается с умирающей и делающей отчаянные попытки “официальной” народностью, с худшими сторонами национализма газеты “Новое время”, с “черной сотней”. Строительство в духе “русского” ретроспективизма ведется в основном кругами, близкими двору и непосредственному окружению Романовых. Средоточием и очагом его является резиденция последних императоров в Царском Селе. На базе осуществляемого там строительства формируется общество “Возрождения художественной Руси”, в числе создателей которого все те же лица из ближайшего окружения Романовых. Это нечто вроде официального стиля, образование немощное, беспочвенное, имеющее черты даже не бутафории, а маскарада, разновидность театра для себя, вызванного судорожным желанием убежать от действительности, убедить себя и окружающих в существовании прочных устоев, ассоциирующихся с Московией “тишайшего” царя, святым союзом православия и самодержавия»[898].

Но и здесь наблюдается некоторое разграничение. Если храм Христа Спасителя («Спас-на-Водах») на набережной Новоадмиралтейского канала Петербурга, возведенный в 1910-х гг. по проекту архитектора М. М. Перетятковича[899], носит, по сути, копийный характер, воспроизводя Дмитриевский собор (1194–1197 гг.) во Владимире, то есть является ретроспективным по своему характеру, то постройки В. А. Покровского, среди которых Федоровский собор в Царском Селе, «балансируют на грани между национально-романтическим вариантом модерна и ретроспективизмом»[900].

Средневековье привлекало внимание и живописцев. Среди них тоже наблюдается многообразие подходов. Живописцы создавали картины, посвященные русской средневековой истории, народному фольклору, сказкам. Их привлекало язычество и христианство. Они интересовались не только сюжетами Средних веков, но и средствами выразительности, характерными для творчества художников Древней Руси. М. А. Врубель – яркий мастер модерна и символизма – еще в один из ранних своих периодов творчества – киевский – участвует работе над фресками Кирилловской церкви, а также создает для нее четыре иконы (Христос, Богоматерь, Кирилл, Афанасий). О влиянии на него в процессе этой работы образов Средневековья П. К. Суздалев отмечал следующее: «В киевский период в результате познания византийского, древнерусского искусства, живописи венецианских кватрочентистов он нашел притягательную выразительность возвышенного, величавого в “каменной оцепенелости” фигур византийских мозаик, икон и фресок VI–XII веков и духовную глубину в реалистической простоте венецианских живописцев XV века, которые оказались ближе его собственному видению образа. В средневековой живописи он открыл мир суровых и вдохновенных ликов, полных напряженной и загадочной жизни, той таинственной и величавой жизни духа, выражения которой он искал в своей живописи тех и последующих лет»[901]. И хотя его эскизы к росписи еще одного киевского храма – Владимирского собора – остались не реализованными, они говорят нам о своеобразии решения художником канонических средневековых религиозных композиций («Надгробный плач», «Воскресение»). Н. М. Тарабукин писал по этому поводу следующее: «В не принятых к исполнению эскизах “Надгробного плача” Врубель показал себя художником исключительного замысла и такого художественного пафоса, равного которому можно искать только среди стенописцев Средневековья»[902].

Мечтал о возрождении возвышенного стиля росписи древних церквей и В. М. Васнецов. Именно он стал основным воплотителем живописного убранства Владимирского собора в Киеве. Художник создал большие сюжетные композиции, к примеру «Крещение святого князя Владимира», были им написаны и образы выдающихся русских деятелей, прославившиеся служением в разных сферах деятельности. «Это воины, отстаивавшие независимость родной земли, – князья Александр Невский, Андрей Боголюбский, Михаил Черниговский и Михаил Тверской; люди, стоявшие у истоков русской культуры, – летописец Нестор и первый иконописец Алипий, просветитель вяточей преподобный Кукша; первые канонизированные русские святые – мученики Борис и Глеб; совершившие подвиг служения Богу – юродивый Прокопий Устюжинский, княгиня Евфросинья Полоцкая и многие другие»[903].

Если изначально произведения художника приняли с восторгом, то со временем, после более тщательного изучения русской иконописи, отношение к работам Васнецова начинает меняться. К примеру, П. А. Флоренский высказывался против метода создания икон светскими художниками, восходящим к реальному образу, а не к духовному первообразу: «Так, соборный разум Церкви не может не спросить Врубеля, Васнецова, Нестерова и других новых иконописцев, сознают ли они, что изображают не что-то, вообразившееся и сочиненное ими, а некоторую в самом деле существующую реальность и что об этой реальности они сказали или правду… или неправду… не происходит ли здесь величайшего духовного смятения и смущения и не сказал ли художник кистью неправды о Богоматери? …если они не могут удостоверить правдивости своего изображения и даже сами в себе в том не уверены, то разве это не значит, что они притязают свидетельствовать о сомнительном, берут на себя ответственнейшее дело святых отцов и, не будучи таковыми, самозванствуют и даже лжесвидетельствуют?»[904]

Но и об образах, написанных художниками Серебряного века, создавались легенды (например, об образе Богоматери, запечатленным Васнецовым в киевском соборе Св. Владимира). «На многих произвел огромное впечатление ходивший по Киеву рассказ о чуде, которое привело изображение Богоматери на алтарную стену. Большинство комиссии по отделке храма склонялось к тому, чтобы в алтарной апсиде поместить образ св. Владимира. Но сырые пятна, выступившие в этом месте на штукатурке, воспроизвели очертания васнецовской Богоматери. Это и определило судьбу художественного замысла и еще более восприятию его как иконы»[905].

Художников рубежа веков привлекала не только религиозная живопись, но и историческая, связанная со средневековыми сюжетами и образами. И здесь стоит отметить одну тенденцию – обращение живописцев к малоизвестным историческим событиям и героям, а также интерес к раннему Средневековью. Одним из художников, обращавшихся к языческому Средневековью, к жизни древних славян был Н. К. Рерих. Еще в 1897 г. молодой художник написал картину «Гонец. “Восста род на род”». Эта картина из цикла, первоначально называвшегося «Славяне и варяги. Мотивы из культурной жизни новгородских славян конца IX века», была представлена в том же году на выставке. Картина привлекла внимание П. М. Третьякова. И известный коллекционер приобрел ее для своей галереи. На полотне художник изобразил двух мужчин, плывущих на утлой лодчонке к городищу. Лодка тихо скользит по темной глади реки. В свете восходящей луны ярко белеют рубахи гонцов и конские черепа на частоколе, окружающем поселение, куда подплывают гонцы с вестью о нападении другого племени. Если в колористическом плане картина выдает в Николае Рерихе ученика Архипа Куинджи, то в сюжетном плане он вполне самостоятелен. Уже современники обратили внимание на необычность сюжета, раскрывающего особенности мира древних славян. Вот отрывок из рецензии на выставку, на которой было представлено полотно начинающего живописца: «От картины г. Рериха… веет покоем, тишиною. Все в ней так жизненно правдиво; все, что изобразил молодой художник, ни в чем не разнится с теми представлениями о старинных славянских городищах, какие у нас сложились»[906].

Интересна не только сама картина, но и рама. Она выполнена из дерева, рогожки, песка и твореного золота. На грубой рогожке отчетливо выделяются золотистые изображения стилизованных животных, выполненных в технике присыпки песком по трафарету. Исследователям они напомнили тотемных животных древних славян. Они распознают в них фигурки собачек (или коньков) и зайчиков[907]. Появление этих изображений на раме не случайно. Рерих писал картину в родовом семейном имении Извара недалеко от Гатчины. Еще в юности будущий художник увлекся археологией, так как недалеко от «Извары почти при каждом селении были обширные курганные поля от X века до XIV»[908]. Н. К. Рерих участвовал в раскопках, проводимых археологом Л. К. Ивановским в 1894 г. недалеко от Извары. Сам Рерих об участии в подобных раскопках писал следующее: «Щемящее приятное чувство первому вынуть из земли какую-либо древность. Непосредственно сообщиться с эпохой давно прошедшей. Колеблется седой вековой туман; с каждым взмахом лопаты, с каждым ударом лома раскрывается перед вами заманчивое тридесятое царство; шире и богаче развертываются чудесные картины… Словно бы синее становится небо. Ярче легли солнечные пятна… Полноводные реки несут долбленые челны. На крутых берегах, защищенных валом и тыном, с насаженными по кольям черепами, раскинулись городки. Дымятся редкие деревушки… У мужчин зверовые шапки, рубахи, толстые шерстяные кафтаны. На ногах лапти…»[909] Судя по записям Рериха, можно сказать, что и замысел картины «Гонец. “Восста род на род”» родился в процессе раскопок.

После смерти Ивановского обобщение материала, собранного им во время раскопок, завершил А. А. Спицын, издав монографию «Курганы Санкт-Петербургской губернии в раскопках Л. К. Ивановского»[910]. К работе над иллюстрированием издания был привлечен и Н. К. Рерих. В этом труде отмечается, что подвески в виде коньков (собачек) были известны в древностях владимирских, приладожских, лифляндских и курляндских. Относительно подвесок в виде зайчиков трудно указать памятник, ставший источником заимствования. Возможно только предположить, что и этот образ связан с верованиями древних славян. Исследователи полагают, что художник изобразил на раме тотемы двух родов для того, чтобы и стилизованные изображения, наряду с живописью самой картины, подчеркивали ее содержание – борьбу родов, тему междоусобиц славянских племен[911].

Порой художников привлекали и языческие верования, сохранившиеся в христианской Руси. Так, художник И. А. Дженеев обращается в своем произведении «Коромыслова башня» (1901 г.) к одному из вариантов легенды, связанному со строительством башни Нижегородского кремля. В «Путеводителе по Волге» А. Бесчинского читаем следующее: «О Коромысловой башне рассказывают такую легенду: когда приступили к постройке кремля и стали закладывать первую башню, то, по народному поверью, для благополучного окончания работ надлежало в фундамент сооружаемой постройки зарыть первое живое существо, которое сюда придет. Только что рабочие порешили это, как к месту подошла молоденькая женщина. Она шла на Почайну за водой и мимоходом завернула сюда, желая взглянуть на работу. Рабочие схватили ее и, невзирая на ее мольбы, зарыли ее живою вместе с ведрами и коромыслом, отчего башня и прозвана была Коромысловой»[912].

Художник изобразил молодую женщину (легенда сохранила ее имя – купеческая жена Алена) в окружении мужчин, подтаскивающих ее к выкопанной яме фундамента. В поведении строителей нет злобы. Они «свято» выполняют обычай. Их движения ритуально деловиты: кто-то из них заламывает руки жертве, кто-то поднимает ведро, упавшее с коромысла, кто-то держит на изготовке лопату, чтобы приступить к закапыванию ямы с жертвой…

На сопротивление женщины не обращают внимания. Сцена изображена на фоне старой кремлевской стены. Вдалеке виден княжий стольник, выходящий из крепостных ворот. Но и он не вправе нарушить обычай. Новый кремль должен быть неприступен, так как:

Есть обычай у нас,

Что велит зарывать без пощады

Всех, кто первым пройдет в день начала работ

Там, где стену закладывать надо.

Тот обычай не вздор, он идет с давних пор,

Самый Новгород тем ведь и крепок,

Что под башней одной, за Софийской стеной,

Там зарыт был один малолеток[913].

Заметим, что картина И. А. Дженеева наряду с другими историческими полотнами российских художников демонстрировалась на Всемирной выставке 1904 г. в Сент-Луисе. Акцент на экспонирование в Америке картин на сюжеты из русской истории был вызван желанием привлечь зрителей[914]. Это объясняется рядом прецедентов. Так, на международной выставке в Чикаго в 1893 г. были представлены исторические полотна И. Е. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (1891 г.), А. Н. Новоскольцева «Последние минуты митрополита Филиппа» (1889 г.), Г. С. Седова «Иван Грозный любуется на Василису Мелентьеву» (1875 г.) и другие картины, которые пользовались успехом у американцев.

В США получали признание не только экспозиции русского искусства, но и отдельные художники и их картины. Так, картина К. Е. Маковского «Боярский пир» (1883 г.) была приобретена в 1885 г. американцем, владельцем ювелирной фирмы Чарльзом Вильямом Шуманном. Благодаря его усилиям (выставки картины, выпуск ее хромолитографических изображений и т. п.) произведения художника стали так же популярны в Америке, как и в России[915]. Большинство из этих работ были посвящены сюжетам из истории и быта Древней Руси.

Еще одна сюжетная линия Средневековья, привлекающая российских художников Серебряного века, – сказочная. К ней обращались В. М. Васнецов («Иван-царевич на Сером Волке», «Богатыри»), М. А. Врубель («Царевна-лебедь», «Богатырь»), И. Я. Билибин (иллюстрации к русским сказкам). В своих работах они обращаются к художественным приемам прошлого – декоративизму, применению локальных цветов, уплощению пространства. В скульптуре и мелкой пластике можно наблюдать сходные процессы. К примеру, М. М. Антокольский в конце XIX в. создавал образы исторических деятелей, продолжая своеобразную портретную галерею героев Средневековья, начатую им еще в 1871 г. скульптурой «Иван Грозный». Среди созданий тех лет – и «Нестор-летописец» (1890 г.), и «Ярослав Мудрый» (1889 г.), и «Ермак Тимофеевич» (1886 г.), но по характеру исполнения они близки эпохе историзма, тогда как М. А. Врубель, создавая портреты сказочных героев, творил в стиле модерн. Он создал целую серию скульптурных образов языческого прошлого – Леля, Купавы, Мизгиря, навеянных музыкой Н. А. Римского-Корсакова к опере «Снегурочка». Следует отметить и ту линию развития скульптуры, в которой явно просматриваются формы и образы религиозного искусства. Особенно ярко это проявляется в работе Д. Стеллецкого «Знатная боярыня» (1910 г.). В этой скульптуре боярышни, спрятавшиеся за Марфой-посадницей, напоминают своими ликами ангелов древнерусских икон.

Не менее интересно развивается в русле обращения к средневековым формам, сюжетам и мотивам декоративно-прикладное искусство рубежа веков. Приверженные этому направлению мастера обращаются не только к формам предметов русского Средневековья – кубкам, подносным блюдам, поставцам и т. д., но и к техникам прошлого. Например, они вспоминают разные виды эмали, применявшиеся на Руси ювелирами далекой эпохи. А мастера фирмы К. Фаберже создавали камнерезные фигурки «русских типов», словно продолжая традицию, начатую еще на фарфоровом предприятии Гарднера в XVIII столетии. В Абрамцеве усилиями Е. Г. Мамонтовой и В. Д. Поленовой была организована столярно-резная мастерская по изготовлению мебели в «народном вкусе». Ее организация несколько напоминала средневековые артели[916], а также была близка английскому движению «Искусства и ремесла», возглавляемому Уильямом Моррисом[917].

Обращение к Средневековой тематике характерно и для театра той поры. В сфере театрального искусства мы можем наблюдать те же сюжетные линии, что и во всем искусстве России рубежа XIX и XX вв. – это собственно историческая и фольклорно-сказочная, христианская и языческая. В Серебряный век русской культуры начало процесса обращения к русской старине в области театрального искусства было положено опять-таки в Абрамцеве. Все начиналось с домашних спектаклей. Еще в 1881 г. В. М. Васнецов создает эскизы костюмов и декораций для пьесы А. Н. Островского «Снегурочка». В 1882 г. ее поставили на домашней сцене в Абрамцеве. И с той поры интерес к русскому фольклору и русской истории возобновился с новой силой. Васнецов создает и эскизы для оперы «Снегурочка» Н. А. Римского-Корсакова, которая была поставлена в Частной опере С. И. Мамонтова в 1885 г. Позднее к «русским» спектаклям для Частной оперы будет создавать эскизы и М. А. Врубель. Декорации и костюмы, выполненные по его эскизам к опере Римского-Корсакова «Царская невеста», покорили зрителей своей эстетизацией и стилизацией русской старины.

Театральные постановки на русские средневековые темы ставились и в Императорских театрах. Над созданием художественного оформления этих постановок работали А. Я. Головин и К. А. Коровин. Знакомили с русской стариной, интерпретированной театром, и зарубежного зрителя. Эту миссию взяли на себя «Русские сезоны» С. П. Дягилева. Уже в первом сезоне, состоявшемся в 1908 г., на суд парижской публики была представлена опера М. П. Мусоргского «Борис Годунов». Главную партию пел Ф. И. Шаляпин. Декорации были выполнены по эскизам Головина. Самому художнику понравились только декорации к сцене венчания на царство. Но портрет Шаляпина в образе Бориса Годунова, исполненный живописцем, стал не только «портретом в роли». Очень часто его воспринимают как портрет исторического царя[918]. В этом заключена сила характеров двух его создателей.

В 1910 г. на суд европейского зрителя был представлен и сказочный балет «Жар-птица». Его оформление было выполнено по эскизам двух художников – А. Я. Головина и Л. С. Бакста. Лев Бакст создал рафинированный образ Ненаглядной Красы и чудесной Жар-птицы, где переплетались восточные и русские черты. В 1913 г. в Париже состоялась премьера балета «Весна священная». Заметим, что если первые постановки «Русских сезонов» основывались на спектаклях Мариинского театра, то последующие были результатом самостоятельного развития дягилевской антрепризы. Именно к таковым и относится «Весна священная». Балет показывал «варварскую» Русь. Его сюжет основывался на языческом обряде «поцелуя земле» и принесении в жертву юной избранницы.

Музыка, созданная И. Ф. Стравинским, одновременно покоряла и своей образностью, рисующей красоты рассвета, и рваным ритмом, характеризующим пробуждение земли и первозданное слияние человека с природой. Хореография, разработанная В. Ф. Нижинским, еще более усилила отрыв, пропагандируемый прогрессивным балетом той эпохи, от классического танца. Сложный ритм движений, «профильный» рисунок танца, чередующийся с хороводным «топтаньем», вводящим в транс и экзальтацию, переносил зрителя в обрядовую Древнюю Русь.

При создании эскизов костюмов Н. Рерих опирался в том числе и на свои впечатления, полученные им в археологических раскопках. Вот как он описывал наряды древних славян: «На груди и в поясу много всяких привесок и бляшек… Подвески-собачки, знакомые чуди, ливам и курам; кошки – страшные с разинутой пастью, излюбленные уточки, ведомые многим русским славянам. У девок ниже пояса на ремешках спускаются эти замысловатые знаки, звенят и гремят на ходу, привешанными колокольчиками и бубенчиками; священный значок хранит девку»[919]. Эти сведения помогли ему в работе над костюмами к балету. Художник создал прекрасные образы щеголих, старцев-шаманов, юношей…

Как отмечалось выше, балет возрождал языческую Русь, но вместе с тем в нем были и отголоски раннехристианского искусства. В. Красовская, знаток истории русского балета, писала об этом следующее: «Дягилев научил Нижинского любить русскую икону. И тайный хоровод девушек представился образом северной весны, увиденной глазами богомаза и стилизованный в духе древнего примитива»[920]. В 1914 г. была попытка поставить и религиозный балет «Литургия», но она не удалась. Сохранились прекрасные эскизы Н. С. Гончаровой к этому балету, в которых она соединила манеру старых мастеров с приемами авангарда.

Но если авангард не получил реализацию в «религиозных» дягилевских балетах, то он получил воплощение в постановках сказочной тематики. Таковыми стали «Русские сказки» (1917 г.) в оформлении М. Ф. Ларионова и Н. С. Гончаровой… А в Петербурге, на родине «Русских сезонов», покоривших Европу и Америку, сформировался еще один театр, воскрешающий Средневековье. Это Старинный театр, созданный по инициативе Н. Н. Евреинова и барона Н. В. Остен-Дризена в 1907 г. Но если в спектаклях дягилевской антрепризы Средневековье было только одним из источников сюжетов, то для театра режиссера Евреинова оно стало основным источником.

Разница между двумя театральными объединениями ощущалась и в решении формы спектаклей. Так, если создатели и участники «Русских сезонов» разрабатывали новые формы театрального искусства (например, одноактные балеты), то организаторы Старинного театра, напротив, старались возродить средневековые (например, жанр мистерий). Все эти начинания обогатили искусство Серебряного века, сделав его одним из самых знаковых периодов в истории нашего искусства.

Коммеморации Средневековья: 900-летие крещения Руси

Праздники и юбилейные мероприятия Российской империи были долгое время в первую очередь связаны с событиями из жизни царствующего дома Романовых и церковными днями. Отмечались также недавние знаменательные даты (например, из петровской истории)[921]. Однако постепенно в область коммемораций начинают привлекать и средневековые сюжеты. О. С. Абрамкин показал, что со второй трети XIX столетия в календари все чаще включают сюжеты из истории русского Средневековья – Невскую битву, освобождение от татаро-монгольского ига, освобождение Москвы народным ополчением в 1612 г. и т. д.[922] В 1847 г. впервые отмечалось 700-летие Москвы, причем инициаторами праздника выступили славянофилы – М. П. Погодин и К. С. Аксаков. К 500-лет-нему юбилею Куликовской битвы в селе Монастырщино на Куликовом поле, где, по преданию, находились братские могилы павших воинов, прошли праздничные мероприятия. Выше упоминалось про празднование 1000-летия России в Новгороде при открытии памятника в честь этого события.

Самым масштабным актом коммеморации, который был напрямую связан с медиевальной датой, стали торжества в честь 900-летия Крещения Руси в 1888 г., масштабно отмечавшиеся по всей Российской империи. Они носили медиевальный характер: главной целью, по указанию обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, было через праздник подчеркнуть «спокойное течение нашей общественной и политической жизни среди трудов над развитием экономических, общественных и государственных сил страны под охраной единой правящей высочайшей воли, в соответствии с настроением времени… Сегодня празднуем мы память благоверного, равноапостольного князя Владимира, того, кто привел себя и весь народ свой к крещению в водах днепровских, которая послужила купелью нашего спасения. Едва ли где когда столь мирным и бескровным путем вождь народный приводил людей своих в веру Христову, и не лишено значения, что у нас сельские жители издавна носят название христиан, тогда как на западе называются доселе по преданию именем язычников… Издревле послушен русский народ своим князьям, потом государю. Единодержавие, возросшее у нас вместе с церковью, укрепило, собрало и спасло государственную целостность Русской земли и создало Государство Российское»[923].

То есть средневековый повод использовался в современных идеологических целях. Современники так определяли смысл праздника: «Постановление Святейшего Синода о праздновании 900-летия Крещения Руси глубоко отзовется в сердце каждого русского. Со времени просвещения нашего Отечества святою верою, православный русский народ в первый раз призывается к торжественно-молитвенному воспоминанию события, равного которому нет в нашей истории по своему влиянию на судьбы его, на жизнь личную, общественную и государственную. Праотцы наши в вере Христовой, свидетели этого события и их ближайшие преемники не имели нужды в особых случаях для торжественных воспоминаний о нем. Вся духовная жизнь их являлась непрерывным живым о нем воспоминанием. Иларион, Нестор, Иаков и др. оставили нам в своих писаниях высокие образцы этой непрерывной жизни памятию и духом величайшего события. Скоро затем наступили времена тяжких испытаний для всей Руси. Долгая борьба с дикими азиатскими ордами и тяжкое иго монгольское более и более отвлекали внимание от прошедшего и приковывали его к мрачному будущему. Сама купель нашего крещения, столица просветителя Руси, Киев, отторгнута от Руси: враждебные руки затирали там даже следы нашего просвещения св. верою. Постепенно сгущался мрак над колыбелью нашего Отечества и покрыл самое начало нашего пакибытия. Смутно казалось прошедшее, грозно стояло пред глазами будущее. Но рука Провидения раскрыла путь, к которому приготовляла русский народ долгими испытаниями: тяжкое монгольское иго пало, Киев возвращен русскому царству, и вот мрак, покрывавший нашу старину, постепенно начал рассеиваться: оживали следы нашего просвещения св. верою, поднимались из пыли архивной хроники»[924]. Здесь важно отметить, что сам прецедент празднования столь древнего события, его значение и актуальность для современности прекрасно осознавались. Акт Крещения Руси воспринимался все еще действующей скрепой империи – недаром в регионах стремились поставить памятники в честь Крещения как символ «единой и неделимой»[925].

Важно подчеркнуть, что именно в дни торжеств в честь 900-летия Крещения Руси в Киеве был открыт знаменитый конный памятник Богдану Хмельницкому с надписями на постаменте: «Волим под царя восточного, православного» и «Богдану Хмельницкому единая неделимая Россия». Как точно заметил А. И. Буслаев, «праздничной риторикой Богдан Хмельницкий поднимался до уровня древних крестителей Русского государства, которые, благодаря единой религии, смогли объединить некогда разобщенные родственные племена. На памятнике гетман был изображен безусловным предводителем своего народа, который направляет его на повиновение русскому царю»[926]. Тем самым медиевализм оказался полезен в обосновании «собирания империи» под скипетром Романовых.

17 февраля 1888 г. Святейший Синод вынес определение № 375 «О праздновании 900-летия крещения русского народа». В нем определялись основные параметры празднования: провести 15 июля во всех храмах литургию, «с произнесением соответствующих воспоминаемому событию поучений», затем «молебствие с крестным ходом на реку или источник для водоосвящения по чину, положенному на 1 августа». Было запланировано читать акафист Владимиру, провести всенощное бдение, целодневный звон. В речах и проповедях наряду с Владимиром велено поминать Кирилла и Мефодия. День 15 июля следовало отнести к средним церковным праздникам и отмечать в месяцесловах крестом в полукруге. Остальные особенности праздника зависели от губернаторов, которые могли в своих регионах дополнять их на собственное усмотрение.

Праздничные мероприятия, длившиеся с 11 по 17 июля, охватили Киев, Санкт-Петербург, Москву, Херсонес, Новгород и другие города империи. Фактически в каждом были по крайней мере крестный ход и церковные мероприятия. В Херсонесе была смоделирована «та самая купель», где крестился Владимир. Она была «открыта» среди развалин древнего храма, причем и храм, и купель объявили подлинными, в которых произошло крещение киевского князя в 988 г. Руины храма были на 1 м в высоту облицованы мрамором и помещены внутри новой церкви Рождества Богородицы, торжественно открытой в 1888 г.[927] В честь святого равноапостольного князя Владимира было заложено несколько храмов (в Иркутске, Воронеже, Астрахани, Саратове). Основные торжества прошли в Киеве. Они начались 11 июля, в день кончины Ольги, литургией в Десятинной церкви у гробниц Ольги и Владимира «с молитвою об упокоении благоверных князей его племени». Крестный ход из всех киевских церквей вышел на Трехсвятительскую гору, где был языческий жертвенник, здесь служился соборный молебен «за избавление Киева и всей Русской земли от тьмы язычества и идольского суеверия». 12 июля, в День свв. Федора и Иоанна, мучеников до крещения киевлян, прошла литургия в Киево-Печерской лавре у гробницы первого киевского митрополита Михаила. По окончании службы проведена панихида по всем митрополитам киевским «первого периода истории Русской церкви». В тот же день настоятель Никольского Киевского монастыря с монашествующими и духовенством совершил крестный ход на Аскольдову могилу, «где погребен обладатель Киева Аскольд, принявший святое крещение в Царьграде с дружиной своей за 100 лет до Св. Владимира и тем содействовавший началу христианской веры в Киеве». Здесь прошла панихида «по всем скончавшимся в истинной вере и по всем православным воинам, положившим свой живот за веру и отечество». В ночь на 15 июля проведено торжественное всенощное бдение в Киево-Печерской лавре. Киев был красиво украшен, в том числе многочисленными изображениями Кирилла и Мефодия, Ольги и Владимира. 15 июля состоялись торжественная литургия в Киевском Софийском соборе и многочисленные крестные ходы к Св. Софии из киевских монастырей и церквей. Оттуда процессии спустились к памятнику святому Владимиру, где была отслужена лития, а в днепровской купели совершено водосвятие. По его окончании было провозглашено многолетие государю и всему царствующему дому, Святейшему Синоду, всему священному клиру, правительствующему синклиту, христолюбивому воинству и всем православным христианам. Последовал салют из 101 орудийного выстрела. Празднования в виде торжественных обедов, гуляний, пароходных прогулок и т. д. продолжались вплоть до 17 июля[928].

Современники остались под впечатлением от юбилея – общее мнение выразили журналисты, писавшие: «Вчера я видел картину необычайной красоты и величия несказанного, картину, подобную которой вряд ли увидит кто-либо еще раз, по крайней мере, ранее ста лет, ибо ни одно государство в мире не в силах устроить у себя что-либо идентичное со вчерашним всероссийским торжеством в Киеве»[929]. Примечательно, что власти строго режиссировали празднество, при этом следили, чтобы оно не приняло стихийный характер и не дало повода для проявлений нежелательных тенденций. Опасение администрации вызывали две вещи. Во-первых, как это ни парадоксально, не хотели, чтобы юбилей Крещения Руси стал манифестацией панславистской идеи; вплоть до того, что Победоносцев отрицательно отнесся к идее пригласить в Киев иерархов иностранных славянских церквей. Во-вторых, установка памятника Хмельницкому должна была символизировать имперское единство Украины с Россией, но ни в коем случае не манифестацию казацкой идеи, хотя киевское общество как раз видело в этом пропаганду «малороссийства»[930]. Несмотря на эти нюансы, 900-летие стало ярким примером медиевализма в исторической политике Российской империи. Опыт организации этого праздника будет воплощен в грандиозных торжествах в честь 300-летия Дома Романовых в 1913 г., но эта юбилейная дата (1613–1913 гг.) выходит за рамки Средневековья, поэтому мы ее рассматривать не будем.

Русский бал 1903 года: неудавшаяся симфония с Московской Русью

Костюмированные балы в русском стиле были известны еще с XVIII в., но и в последующие времена они не потеряли своей актуальности и притягательности. Так, в 1849 г. в Москве в доме московского генерал-губернатора графа А. А. Закревского состоялся бал «Англия и Россия»[931], на котором аристократы представляли в старинных костюмах разные местности России[932].

На костюмированном балу было представлено более 50 губерний. Каждую из них демонстрировала дворянская чета. Впереди четы шел мальчик с гербом губернского города в руках. Была и пара с мальчиком, олицетворяющая Петербург – город в силу своей истории, не имеющий сильных национальных традиций, связывающих его с русской стариной. Но князь А. С. Долгорукий, княгиня В. А. Черкасская, князь Д. Б. Голицын, которым было доверено олицетворять имперскую столицу, были в русских костюмах. Сохранилась изображающая их акварель Д. Карбоньера (в альбоме, посвященном балу, который графиня А. Ф. Закревская преподнесла императрице Александре Федоровне на память о торжестве)[933]. На этой акварели княгиня Черкасская была изображена в наряде, напоминающем официальный костюм в русском стиле, введенный Николаем I. Об официальности мероприятия свидетельствовал фон, где были нарисованы классицистические памятники архитектуры и скульптуры имперской столицы – Александровская колонна, Адмиралтейство, спуск к Неве с каменным львом.

Более органично в национальных костюмах выглядели аристократы, олицетворяющие Москву. На акварели А. М. Воробьева из того же альбома представлена княгиня С. В. Мещерская в роскошном русском наряде, отороченном мехом и украшенном нитями жемчуга. Граф В. П. Апраксин был в богатом старинном костюме с горлатной шапкой думного боярина. Юный граф В. А. Ростопчин предстал в кафтане, шароварах, красных сапожках и шапке, несколько напоминавшей шапку Мономаха. В руках граф держал изображение герба Москвы.

Шествие аристократических пар, персонифицирующих различные регионы, на этом балу время от времени прерывали «исторические лица», среди которых были и герои Средневековья. Очевидец писал: «Среди этой пышности в величавой простоте явился русский мужик села Домнина, Иван Сусанин, в смуром кафтане, в черных рукавицах, с дубиной в руке, весь занесенный снегом. Тут, под Нижним Новгородом, шел князь Димитрий Михайлович Пожарский, в ратной одежде древнего воеводы, со своим верным Кузьмою. За Архангельском бежал в Москву учиться рыбацкий сын с Холмогор, 16-ти лет, в нагольном тулупе, накинутом на плечо, с сетью в одной руке, с арифметикой Магницкого в другой. Добрыня, открывавший шествие, ливонский рыцарь посередине, Ермак в заключение, еще умноживший свои сибирские племена, были по-прежнему величавы»[934].

Подобный костюмированный бал состоялся и в 1851 г. По воспоминаниям одного из современников, он был задуман «по поводу двадцатипятилетия со дня вступления на престол Николая I… приветствовать императора должны все различные народности, входящие в состав империи»[935]. На этом балу также были пары, олицетворявшие различные местности России, и мальчики, которые несли гербы этих местностей. Так, юный князь Петр Алексеевич Кропоткин (будущий знаменитый анархист) в костюме персидского царевича нес на балу герб Астраханской губернии. А. А. Назимова, также представлявшая Астрахань, была в великолепном костюме персидской царицы. В нарядах Назимовой и Кропоткина нашло отражение представление об этой части империи, как об исконно восточной, но развивавшейся под властью русского царя.

Кропоткин вспоминал о бале следующее: «Громадный зал московского Дворянского собрания был наполнен гостями. Каждому из детей вручили жезл с гербом одной из шестидесяти губерний Российской империи. На моем жезле значился орел, парящий над голубым морем, что, как я узнал впоследствии, изображало герб Астраханской губернии. Нас выстроили в конце громадного зала; затем мы попарно направились к возвышению, на котором находились император и его семья. Когда мы подходили, то расходились направо и налево и выстроились таким образом в один ряд перед возвышением. Тогда по данному нам приказанию мы склонили все жезлы с гербами перед Николаем… Апофеоз самодержавия вышел очень эффектным. Николай был в восторге. Все провинции преклонялись перед верховным правителем»[936].

Другой очевидец бала зимнего сезона 1850–1851 гг. у графини Н. А. Орловой-Денисовой – граф М. В. Толстой – также отмечал, что «композиция» бала служила прославлению императора. Он вспоминал, что в русской кадрили «олицетворялись все области и города России, составляющие полный императорский титул». Танцевальные пары, воплощающие эту идею, описывались им следующим образом: «Впереди всех выступал седовласый старец Киев в пышном боярском наряде, ведя под руку молодую женщину в сарафане из серебристой ткани, осыпанной драгоценными камнями. Во второй паре шел также боярин, но менее старый (граф Ростопчин); он изображал собой Москву. Казанская пара была наряжена в Татарском вкусе. Сибирские дикари разных племен шли под начальством Ермака, которого представлял Дашков, колоссального роста, покрытый с головы до ног стальными доспехами. Самая изящная пара (князь Сер. Александр. Оболенский с красавицей княгиней Н. Б. Шаховской) представляла собой Польшу»[937].

И хотя перечисление графом пар не точно соответствует последовательности титула российского императора[938], интересно то, что идея наглядного показа персонификаций территорий, подвластных русской короне, была «прочитана» современниками.

Традицию проведения «русских балов» продолжили и в последующие царствования. В 1883 г. младший брат Александра III – великий князь Владимир Александрович, возглавлявший Академию художеств, устроил костюмированный бал, на котором присутствовало более 200 гостей. Все они явились в костюмах, в своей основе воспроизводящих одеяния допетровской Руси. Бал уже не имел той сложной композиционной схемы, которая была направлена на показ подчиненности всех территорий России власти императора, но и его идея отражала связь современности с прошлым. На торжестве были возобновлены старинные обычаи. Так, царя с царицей хозяева встречали хлебом с солью. Да и пировали гости в столовой дворца, решенной архитектором А. И. Резановым в русском стиле. Со стен столовой на гостей взирали герои полотна В. П. Верещагина «Илья Муромец на пиру князя Владимира», словно устанавливая связь между современной элитой и древней историей.

Наряды хозяев бала и гостей отражали разные времена. По замечанию очевидца, «все костюмы вообще были роскошны, изящны и исторически верны»[939]. Действительно, в процессе их создания обращались к достоверным источникам. Это отражает тенденцию археологизма, черту, ставшую во второй половине XIX в. основной в создании произведений исторического характера, в том числе и костюмов. Приглашенные на бал щеголяли в костюмах, воспроизводящих одеяния варягов и печенегов, русских витязей и ливонцев далекого Средневековья. Здесь были и гости, наряженные думными и посольскими дьяками, ловчими, кравчими, сокольничими времен Ивана IV. Были и попытки отразить в костюмах конкретных персонажей средневековой истории. К примеру, «князь А. С. Долгорукий – костюмом и гримировкой напоминал тип Иоанна Грозного»[940].

Особым великолепием все же отличались костюмы, ориентированные на XVII в. – время правления первых Романовых. Так, хозяева бала были в боярских нарядах, воспроизводящих богатство именно этого «золотого» века. Очевидец так описывал их наряды: «…великий князь Владимир Александрович был одет в кафтан русского боярина XVII века, сделанный из темно-зеленого бархата и отороченный собольим мехом, причем боярская шапка, кушак и воротник шелковой рубашки были унизаны драгоценными каменьями. Великая княгиня Мария Павловна изволила быть в праздничном, роскошном костюме того же века. На голове Ея Высочества был высокий кокошник (новгородского образца). Кокошник, шубка и ферязь золотой парчи были унизаны разноцветными драгоценными камнями и жемчугом»[941].

Императрица Мария Федоровна появилась на балу в наряде, отражающим XVII в. «На Ея Величестве была надета из дорогой золотой парчи ферязь, украшенная бриллиантами, изумрудами, рубинами, жемчугом и другими драгоценностями; на оплечье – бармы, украшенные драгоценными камнями; парчовая шубка с золотыми цветами, отороченная собольим мехом и с разрезными рукавами. На голове Ея Величества была надета серебряная шапка-венец, отороченная соболем и украшенная большими бриллиантами, изумрудами и крупным жемчугом, который в несколько ниток ниспадал с шапки на оплечье»[942].

Не были забыты и последующие времена. Принц Александр Петрович Ольденбургский оделся в костюм преображенца времен Петра I, князь Николай Николаевич Оболенский – в военный мундир времен Елизаветы Петровны. Александр III появился на балу в современном генеральском конно-артиллерийском мундире. Император, который своим обликом напоминал современникам русского былинного богатыря, словно не желал быть ряженым. Царь, поддерживающий русский стиль, не «играл» в него. Эту традицию – присутствие императора на балу в военном костюме – нарушит только Николай II, когда он предстанет на костюмированном балу 1903 г. в историческом наряде.

Действительно, исторический бал 1903 г. покорял всех тем, что наряды его участников соответствовали одной исторической эпохе, а именно – XVII в. Но бал, направленный на то, чтобы объединить общество единой целью – сплоченностью вокруг династии Романовых, показал оторванность аристократии от других классов. В то время, когда страна переживала преобразования, стремление повернуть все вспять не не соответствовало духу времени. Это понимали и отдельные представители правящего дома. Так, великий князь Александр Михайлович в своих «Воспоминаниях» отмечал следующее: «Внешность кавалергардов оставалась все та же, но лицо Империи резко изменилось. Новая, враждебная Россия смотрела чрез громадные окна дворца. Я грустно улыбнулся, когда прочел приписку в тексте приглашения, согласно которому все гости должны были быть в русских костюмах XVII века. Хоть на одну ночь Никки хотел вернуться к славному прошлому своего рода»[943].

Попытка воскресить эпоху Тишайшего царя явственно просматривалась в том, что Николай II и Александра Федоровна были в костюмах, ориентированных на наряды царя Алексея Михайловича Романова и царицы Марии Ильиничны Милославской. Костюм Николая Александровича даже содержал некоторые подлинные вещи Алексея Михайловича. Так, образ молодого императора в наряде, ориентированном на его далекого предка, дополнял подлинный жезл Тишайшего царя, доставленный из Оружейной палаты Московского Кремля[944]. Но исторический костюм не способствовал приданию императору внешней величественности. Великий князь Александр Михайлович (двоюродный дядя императора и муж Ксении Александровны, родной сестры Николая II) отмечал, что «Государь для своего роскошного наряда был недостаточно велик ростом»[945]. Едкое замечание в устах двойного родственника… Действительно, фигура Николая II в историческом наряде несколько терялась за высокими фигурами великих князей и полковых офицеров, явившихся на бал в не менее роскошных исторических костюмах.

Поистине величественно выглядела фигура Александры Федоровны. Впрочем, холодность в общении молодой императрицы с подданными не способствовала превращению императорской четы в законодателей мод в деле возрождения русскости в бытовании аристократической верхушки, да и чувства единения с народом не порождала. Лидирующее положение среди женщин на балу завоевали великая княгиня Елизавета Федоровна и княгиня Зинаида Юсупова. Их соревнование в русской плясовой на балу никого не оставило равнодушным. Танец великосветских красавиц мог возродить в памяти слова из великого романа Л. Н. Толстого «Война и мир», посвященные инстинктивному пониманию духа русского танца Наташей Ростовой: «Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движение плечами и стала. Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел и они уже любовались ею. Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке»[946].

Русские наряды Елизаветы Федоровны и Зинаиды Николаевны, впрочем, как и большинства участниц бала, покоряли своим великолепием. Фотографии и сохранившиеся подлинные костюмы дают нам представление о дорогих сарафанах и верхних распашных платьях с откидными рукавами, кокошниках и повязках, украшенных драгоценными камнями и нитями жемчуга. Бал по своей красоте, величию, чистоте стиля, соответствующего XVII в., затмил даже некоторые мероприятия, посвященные 300-летию дома Романовых. И несмотря на то, что после него еще были балы, в памяти участников русский бал 1903 г. навсегда остался последним великим балом империи.

Однако массовая культура той эпохи десакрализировала память об этом бале. По желанию императрицы его участники были запечатлены знаменитыми фотографами. Впоследствии был выпущен альбом с этими фотографиями. Образы героев бала в исторических костюмах стали популярны настолько, что в 1911 г. на основе этих изображений на немецкой фабрике карточных игр фирмы Дондорф были разработаны эскизы для колоды карт «Русский стиль». В этой колоде Николай II стал прообразом для короля червей, великая княгиня Елизавета Федоровна послужила прообразом для дамы треф, а ее визави по русскому танцу княгиня Зинаида Юсупова – для дамы пик. Подобная участь постигла и других героев знаменательного события. Не обошлись в карточной колоде и без Ивана Грозного. Образ этого царя с картины А. Д. Литовченко «Иван Грозный показывает сокровища английскому посланнику Горсею» послужил основой для короля пик.

Карты были отпечатаны в Петербурге, на Александровской мануфактуре, к 300-летию дома Романовых. Так, стремление последнего русского императора к возрождению соборности общества и устоев исторического прошлого обернулось тем, что благодаря действиям дельцов от бизнеса его образ из сакрального стал профанным. Винить в этом один русский бал 1903 г. вряд ли уместно. Процесс развенчания сакральности власти императора проходил постепенно, и последний знаменитый бал империи стал лишь маленькой частичкой в цепочке событий, ведущей к низвержению правящей династии. А сам русский бал показал, что обращаться в прошлое для будущего нужно только для усвоения уроков, чтобы двигаться вперед. Задуманная симфония императорской России с Московской Русью не состоялась, произошел диссонанс, спровоцировавший рождение новой формы. Кто-то в ней слышит какофонию, а кто-то – новую гармонию, дающую не только смятение, но и очищение…

Возродить художественную Русь!

В 1915 г. было учреждено Общество возрождения художественной Руси. Идея создания этого общества родилась на заседаниях Комитета по постройке домов при Феодоровском Государевом соборе. Монархическая идея нуждалась в подкреплении, и таковое решили искать в древнерусской традиции. Устроители Общества полагали, что «воскрешение в новом храме художественных форм старины – высшая точка, которой достигло в настоящее время возникшее и укрепляющееся под милостивым царским взором благотворное движение в русском искусстве»[947], а потому данное начинание следует всячески поддерживать и по возможности институциализировать. «Мысль создать русский дом, дающий и внешним видом, и внутренним убранством образ подлинной древнерусской красоты и снабженный утварью, которая, отвечая требованиям современной жизни, являла бы формы старинного русского художественного мастерства, так заманчива и дорога сердцу, что на осуществление ее можно положить все силы»[948].

Таким образом, Общество возникло в процессе возведения архитектурного комплекса при Феодоровском соборе – так называемого Феодоровского городка Царского Села. В уставе Общества, утвержденном 17 марта 1915 г., декларируется, что «Общество возрождения художественной Руси имеет целью распространение в русском народе широкого знакомства с древним русским творчеством во всех его проявлениях и дальнейшее преемственное его развитие в применении к современным условиям»[949]. Основатели общества полагали, что «общественное внимание к родной старине стало в последнее время вырастать до размеров, позволяющих считать его уже не простым вниманием только, но широким общественным движением»[950]. Общество ставило целью перенести интерес к истории и культуре Древней Руси из сферы академического интереса в область практическую, связанную с формированием общественного сознания и менталитета. Своеобразно понимаемый медиевализм должен был отвлечь внимание общества от военной и революционной тематики и обратить в сторону созидательную.

Среди учредителей Общества, кроме представителей императорской фамилии, под протекторатом которой оно создавалось, встречаем как авторитетных ученых, так и представителей придворной среды, а также церковных иерархов. Так, научный мир был представлен именами искусствоведов Д. В. Айналова, А. А. Бобринского, А. В. Прахова, К. К. Романова, академика А. И. Соболевского, А. И. Успенского, директора Петербургского археологического института Н. В. Покровского, историка архитектуры В. В. Суслова, председателя Московского археологического общества П. С. Уваровой, организатора иконописных школ и краеведа В. Т. Георгиевского, директора Румянцевского музея В. Д. Голицына, представителей историко-филологической науки Е. В. Барсова, Н. П. Лихачева, А. В. Орешникова, И. А. Шляпкина, художников В. М. Васнецова и Н. К. Рериха, архитектора А. В. Щусева. Председателем Общества стал А. А. Ширинский-Шихматов, обер-прокурор Синода, видный общественный, политический и церковный деятель, много сделавший для организации охраны памятников древнерусского искусства.

29 марта 1916 г. по инициативе архиепископа Владимирского и Суздальского Алексия (Дородницына) был учрежден Владимирский отдел Общества[951]. В рамках деятельности этого отдела была открыта мастерская народной вышивки, которую ее устроители позиционировали как «учебно-показательную мастерскую изящных рукоделий»[952].

С момента своего существования Общество приступило к популяризации памятников древнерусского искусства. Так, издавались открытки с рисованными видами древнерусских городов. В древнерусском стиле изготавливались образцы «деревянных изделий в виде боярина, боярыни, укладок, чернилиц и т. п.» с целью их тиражирования и широкой продажи[953]. Планировалось издание серии научно-популярных книг под общим названием «Художественная Русь»[954].

В начале 1915 г. предполагалось, что Общество будет состоять из трех отделов: художественного, издательско-экскурсионного («изданий, чтений, осмотров и поездок») и библиотечно-музейного («книго– и древлеханилищ»)[955]. Однако уже в течение 1915 г. вместо запланированных появились разряды, названные несколько иначе: 1. Художественный и издательский. 2. Словесности. 3. Хождения по Руси и собирания художественных памятников. Последний разряд планировал заняться организацией публичных чтений в разных местностях Российской империи и изданием путеводителей о местных древностях[956].

В 1916 г. наиболее активные члены Общества А. А. Ширинский-Шихматов и М. С. Путятин принялись за составление «Азбучного справочника для замены иностранных слов русскими». Этот памятник медиевализма предполагалось издать в 1917 г., и только революционные потрясения воспрепятствовали данному начинанию. Издание справочника осуществлено Ю. В. Шабаровой по корректурным листам. Таким образом, мы можем составить довольно полное представление об этом проекте. Суть его состоит в том, чтобы произвести полную замену всех слов, заимствованных из западноевропейских языков, на слова исконно русские или церковнославянские. Некоторые предложенные здесь замены утвердились в языке (грузовой автомобиль – грузовик, авиатор – летчик и др.), другие замены оказались абсурдны и даже анекдотичны (автомат – самодвиг, живуля, кукла; генерал – воевода; дипломат – вьюн, ловкач; космополитизм – вселенщина и др.)[957].

В деятельности Общества самое непосредственное участие принимал ктитор Феодоровского собора, гвардейский полковник Д. Н. Ломан – главный вдохновитель и строительства собора, и создания Общества. Видимо, именно Ломану принадлежит идея привлекать к мероприятиям Общества и к службе в Феодоровском городке поэтов и писателей из народа. Одним из первых был Н. А. Клюев, который привел к Д. Н. Ломану начинающего поэта С. А. Есенина. В дошедшем до нас письме Клюева Ломану (февраль 1917 г.) он цитирует стихи Есенина, сопоставляя их с памятниками древнерусского искусства:

Голубиный Дух от Бога,

Словно огненный язык,

Завладел моей дорогой,

Заглушил мой слабый крик.

Ведь это то же самое, что в гурьевских росписях церкви Златоуста, что на Коровниках, в Ярославле. Ведь это те же фрески, и в них открывается совершенно новый эстетический мир, необыкновенно поучительный для понимания русской души[958].

В это же время Есенин готовит сборник стихов «Голубень», в котором остается верен тому же образному ряду:

Молочный дым качает ветром села,

Но ветра нет, есть только легкий звон.

И дремлет Русь в тоске своей веселой,

Вцепивши руки в желтый крутосклон.

Н. А. Клюев был, без сомнения, более подготовлен к деятельности, для которой создавалось Общество. Он оказался основательнее Есенина начитан и в отношении древнерусской литературы. Именно по этой причине в стихах Клюева прослеживаются идеи Общества, а также древнерусские литературные источники:

Пусть камнем стану я, корягою иль мхом, —

Моя слеза, мой вздох о Китеже родном…

Но все же в истории Общества и Феодоровского городка Есенин оставил заметный след. Его появление в Феодоровском городке произвело большое впечатление на сына Д. Н. Ломана Юрия, который вспоминал спустя многие годы: «Появился Клюев, все такой же благостный, каким я привык его видеть. Он мне напоминал попа-расстригу, а они у нас тоже время от времени появлялись. На этот раз Клюев был не один. С ним пришел молодой кудрявый блондин в канареечного цвета рубахе и русских цветных сапогах на высоченном каблуке. Я на него глянул, и мне показалось, что этот парень похож на Ивана-царевича, словно он только сошел с серого волка»[959]. Есенин проходил военную службу в лазарете при Феодоровском соборе и выступал на концертах, устраиваемых в Феодоровском городке. По воспоминаниям Ю. Д. Ломана, свое стихотворение «В багряном зареве закат кипуч и пенен» Есенин посвятил устроительницам лазарета, императрице Александре Федоровне и великим княжнам – ее дочерям[960].

Послереволюционное творчество Есенина пошло, как известно, иным путем. Все реже в стихах Есенина мелькали слова «Русь», «образ», «святое» и им подобные. Менялась и ритмика его стихов, их образный строй. Насколько это было благотворно для его таланта – решать специалистам. Здесь же важно подчеркнуть, что на заре своей творческой деятельности Есенин оказался в тренде тогдашнего медиевализма и многое почерпнул из его идей.

В целом деятельность Общества возрождения художественной Руси имела значение в части актуализации средневековых образов и идей, что оказало влияние на развитие народных промыслов, а также на творчество художников (А. М. Васнецова, И. Я. Билибина), поэтов (Н. А. Клюева, С. А. Есенина), архитекторов (С. С. Кричинского, А. В. Щусева). Без участия в деятельности Общества таких крупных специалистов по древнерусской истории и культуре, какими были Н. П. Лихачев, А. И. Соболевский, Д. В. Айналов и другие, отмеченное влияние едва бы состоялось. Представляется важным, что имели место не лекции или беседы в стиле «повышения квалификации», а общие собрания, концерты, подготовка выставок и изданий, над которыми трудились члены Общества.

Таким образом, Общество возрождения художественной Руси явно не справилось со своей основной задачей спасения монархической идеи путем подкрепления ее древнерусской традицией. Однако русская культура Серебряного века изрядно обогатилась именно благодаря Обществу, в деятельности которого был осуществлен синтез гуманитарной науки и искусства – задача, которую не в силах решить наши современники.

Русское Средневековье на страницах учебников и учебных программ[961]

Вторая половина XIX – начало XX в. (до начала Первой мировой войны) – эпоха становления массового образования в Российской империи, к концу которой большинство российских детей оказалось вовлечено в процесс школьного обучения, в том числе в процесс изучения родной истории. В этом контексте значение образовательной политики и школьных учебных практик в формировании представлений массового исторического сознания резко возрастает.

Другое дело, что эта политика была достаточно разнородной. Для второй половины XIX – начала XX в. характерны постоянные изменения в учебном процессе гимназий, прогимназий и реальных училищ. Как правило, они не носили кардинального характера и главной их целью было приспособление программ под новые уставы средних учебных заведений. Тем не менее именно эти изменения, вносившиеся в учебные планы, позволяют проследить тенденции в преподавании сюжетов, связанных с историей допетровской России. В качестве источников, которые количественно помогают проследить эти тенденции, выступают учебные планы, использовавшиеся в средних учебных заведениях во второй половине XIX – начале XX в.

В последние годы царствования Николая I содержание образовательного курса принимало все более охранительный характер, больше внимания уделялось догматизированию и заучиванию материала[962]. В связи с этим отметим деятельность особого Комитета для рассмотрения постановлений и учреждений по Министерству народного просвещения и новые учебные программы 1852 г.[963]

Относительно интересующих нас дисциплин, транслирующих систему представлений о прошлом, отметим наставление преподавателям русского языка и словесности в гимназиях Санкт-Петербургского учебного округа, составленное известным профессором Санкт-Петербургского университета И. И. Срезневским, который был известен своими славянофильскими симпатиями. Программы старших классов гимназии содержали установку на своеобразную «санкционированную свободу» учителя и гимназиста. Так, согласно программе 1852 г. каждый ученик 7-го класса был обязан представить историческое сочинение или же, в качестве альтернативного варианта, подробный конспект лекции учителя по истории. Также программа предусматривала составление сочинений на заданные темы прямо в классе, при этом такие практические занятия должны были проводиться по крайней мере в последних двух классах.

Таким образом, учителя (и вслед за ними гимназисты) могли трактовать преподаваемый материал, однако это была свобода в рамках официального государственного подхода к отечественной истории, заданного рекомендованными министерством учебными текстами. Иначе говоря, государственно-патриотический, отчасти «правительствующий» или «великокняжеский» дискурс оставался господствующим в 1850-х гг. В качестве образчика укажем на несколько школьных текстов 1850-х гг.[964]

В предисловии к «Руководству всеобщей и русской истории» И. Шульгина и А. Шакеева, в контексте рассуждений о месте России в ряду других государств, мы встречаем такие мысли: «Изобразить жизнь этого народа есть настоящая задача русской истории; другие народы, живущие в России, или никогда не имели истории, или перестали иметь ее; в изложении судеб русского народа упоминается об них, чтобы показать, как жизнь их сливалась с жизнью народа русского, и как из этого слияния образовалась общая государственная жизнь России»[965]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в этом учебнике большой раздел посвящен описанию правления Ивана III – великого князя, занимавшегося централизацией русских земель. Авторы указывают, что князь концентрировал все силы на внутренней политике, отодвигая внешнюю на второй план: «Этим новым приведением Казани в зависимость от Москвы оканчивается внешняя деятельность государствования Иоанна, во все время которой было исполнено много полезных и важных внутренних дел для государства. Главнейшие заботы Иоанна были посвящены образованию России, так что почти все сношения с иностранными державами оканчивались просьбами Иоанна прислать в Москву людей “художных”»[966].

Для «Русской истории» профессора Санкт-Петербургского университета Н. Г. Устрялова (1855 г.) характерно следование теории официальной народности. Однако не все представители династии Рюриковичей получали однозначно позитивные оценки своей деятельности. Вот, например, какие итоги историк подводит царствованию Ивана Грозного: «Иоанн оставил сыну своему Феодору государство, истомленное продолжительной войной с Ливонией, еще более жестоким правлением его, в неприязненных отношениях ко всем соседям…»[967] Н. Г. Устрялов даже отказывал первому русскому царю в заслуге присоединения Сибири: «В последние годы Иоанова царствования, впрочем без ведома, даже против воли его, положено основание русскому владычеству в западной Сибири»[968].

1850-е гг. становятся в определенной мере переходным периодом в преподавании истории России. В это время уже намечается тенденция на постепенное уменьшение количества часов, отведенных на изучение русского Средневековья. В то же время в содержании учебных текстов безоговорочно преобладают традиционные трактовки истории России как истории двух царствующих династий – Рюриковичей и Романовых. В учебниках уже обозначена необходимость изучения истории народов России, однако пока подобные задачи только ставятся. Идеологические установки и требования, предъявлявшиеся к учебникам в конце царствования Николая I, хорошо видны из так называемого «дела Кулжинского». Коллежский асессор Иван Григорьевич Кулжинский (1803–1884) в 1849 г. представил в Министерство народного просвещения рукопись «исторической хрестоматии для простолюдинов» под названием: «Историческая книга о русском государстве». Министерство сформулировало задачу: «…составить историческую хрестоматию, основываясь на том уважении, что простонародью, чуждому всякого предварительного образования, неудобно предложить чтение отечественной истории вполне. Желая доставить ему чтение, ознакомливающее с событиями прошлой жизни Отечества, и в месте того рода, чтобы даже и злонамеренность не имела никакого средства искажать или превратно перетолковывать события». В книгу вошли «статьи, написанные в народном духе, приличным языком, приноровленные к понятиям простолюдинов, [которые] могли бы распространять между ними полезные сведения о стране отечественной и возбуждать чувства благоговения к вере, преданность к самодержцам и уважение к народной силе. И. Г. Кулжинский, представляя свою рукопись, говорит, что в ней от первой страницы до последней развита мысль, что после Православия любовь к самодержавному государю есть первое, исходное начало русской жизни»[969].

Кулжинский выделил в своем труде три трудных момента: «1. О призвании Рюрика – чтобы не произвести недоразумения по поводу невольного вопроса при чтении книги: “кто был первый государь русский”, тем более, что избрание Рюрика есть дело Всевышняго Промысла; 2. Удельный период нашей истории рассказан таким образом, чтобы очевиднее представить истину, что Россия должна быть единым нераздельным государством под скипетром самодержавного государя и 3. Период Годунова и междуцарствия – во-первых, потому, что грамотные простолюдины знают об этом периоде из книг Четьи-Минеи, а во-вторых, с этою эпохою тесно связан рассказ о славных подвигах Св. Сергиевской лавры, духовенства, Минина, Пожарского, Сусанина и др., наконец, чтобы предупредить многие неосторожные вопросы о Дмитрии Самозванце и других лицах и событиях этого времени»[970].

Содержание книги предлагалось следующее. Она открывалась темами: «Начало Русского государства – Новгород», «Введение в Русской земле христианской веры. Киев», «Великий князь Ярослав 1-й», и заканчивалась «Покорением Парижа и великодушием Александра Благословенного. Низвержением Наполеона» и «Распространением просвещения при императоре Александре I» (всего около 30 тем). Сочинение Кулжинского собрало отзывы, которые очень показательны для понимания идеологических установок в области образования: «Сочинение это составляет необыкновенное и вместе приятное явление в литературе отечественной истории: она пополняет собою весьма ощутительный доселе недостаток русской истории для простонароднаго чтения, и пополняет самым блистательным образом… Все исторические события… указывают самим проявлением своим и ходом, очевидно руководимые десницею Промысла Божия, на двоякое высокое назначение России: благоденствовать дома под сенью православия, самодержавия и народности и в сонме Европейских государств – миротворить и обуздывать своеволие и безначалие, – и доказывают это тем убедительнее, что значение этих событий находит для себя уяснение и опору в словах Священного Писания… в этой книге простолюдин найдет все драгоценные сердцу его сокровища, в продолжение тысячелетия свято сохраненные и переданные ему предками: теплую, непоколебимую веру в учение Православной церкви, беспредельную, благоговейную, верноподданическую любовь и преданность самодержавному Царю-батюшке, к престолу и Отечеству, и наконец справедливое, благородное сознание своего достоинства как Русского человека, как Русского подданного. Судя по сметливости и здравому смыслу Русского народа, нет сомнения, что историческая книга о русском государстве г. Кулжинского сделается со временем настольной книгою всякого грамотного простолюдина и вытеснит собою все сказочные книги и сонники, которыми снабжают их доселе разносчики-букинисты» (из отзыва члена Комитета И. И. Игнатовича)[971].

Тем не менее пособие Кулжинского было первоначально отвергнуто. Причина – «слишком сложно». Н. Г. Устрялов писал в своем отзыве: «И нужно ли простолюдину знать о Марфе-посаднице, о мятежах новгородских, о стрельцах и староверах? Не лучше ли взять избранные черты из Русской истории, которые не возбуждали бы в простом уме никаких тревог и недоумений?»[972] Охранительность режима ставилась выше всего даже профессиональными историками. Средства ее достижения видели в медиевализме, в обращении к недискуссионным, устоявшимся, нетравматичным страницам отечественной истории.

Великие реформы царствования Александра II знаменовали новый этап модернизации российского общества по европейским лекалам. Сравнив учебные программы 1852 и 1864 гг., можно увидеть, что количество учебных часов по русскому языку и словесности не изменилось: в классических гимназиях остались прежние 24 часа, в то время как в реальных гимназиях (училищах) количество часов, отведенных на преподавание русской словесности даже увеличилось до 25, а количество часов по истории увеличилось на 2 (до 12)[973]. Однако эта ситуация не продлилась долго. Политический кризис, связанный с делом Каракозова, привел к существенным сдвигам в правительственной политике. В частности, он вознес к руководству Министерством народного просвещения Д. А. Толстого (занимавшего параллельно с министерским пост обер-прокурора Священного Синода)[974]. Idée fixe Толстого было насаждение системы так называемого классического образования, так как, по его мнению, только оно было способно сформировать гражданские чувства у подрастающего поколения, отвлечь юношество от воинствующего материализма[975]. Забавно, что в сознании европейски просвещенных консервативных реформаторов эпоха Античности как «золотого века» была предпочтительнее «русских древностей». На практике новая политика в области образования означала усиленное преподавание древних языков, изучение памятников античной литературы и истории. Как показано в литературе, такой курс, связанный с присвоением древней европейской истории, отнюдь не способствовал преданности самодержавию со стороны молодежи в Российской империи, а, напротив, вел к усвоению весьма опасных для самодержавия гражданских ценностей[976].

В 1872 г. было принято и новое Положение о городских училищах, согласно которому все предметы (кроме Закона Божьего, гимнастики и пения) преподавал один учитель. При этом отдельного предмета «история» в городских училищах не преподавалось. Вместо него в учебном плане значилась «география и история Отечества с необходимыми сведениями из всеобщей истории и географии». Кроме того, 25 мая 1874 г. было утверждено действовавшее до 1917 г. Положение о начальных народных училищах. Цели народного образования были в нем обозначены следующим образом: «Охранение дела народного образования от посторонних пагубных влияний поддержанием и упрочением оного в духе религии и нравственности…»[977] Ситуация с начальным образованием могла серьезно измениться лишь перед Первой мировой войной, когда в 1913 г. Государственная дума рассматривала законопроект о всеобщем начальном образовании, но из-за начавшейся войны этот закон так и не был принят.

Негодование по поводу проведенных реформ было огромным, против них выступали даже консервативные деятели. Противники классической системы образования также были не согласны с увеличением числа часов на преподавание древних языков за счет сокращения времени на изучение естественных наук[978]. Под воздействием волны общественной критики Министерство народного просвещения вынуждено было пойти на уступки. В 1877 г. в гимназической программе восстанавливался курс истории русской словесности.

Попытки реформирования средней школы и изменения ее программ осуществлялись на рубеже XIX и XX вв., вплоть до революции 1917 г. Последним этапом разработки реформы средней школы стала деятельность министра П. Н. Игнатьева[979]. При нем был создан новый проект устава средней школы. Согласно этому проекту, первые три класса были обязательными для всех, а с 4-го класса начиналась специализация по четырем направлениям – двум классическим и двум гуманитарным. Были также разработаны учебные программы, максимально приближенные к требованиям времени, направленные на развитие самостоятельности учащихся, творческого отношения к учебному процессу. Эти программы позволяли учителям проявлять инициативу в выборе учебного материала. Но тем не менее этот проект не имел продолжения из-за трудной ситуации в стране: сначала Первая мировая война, а затем и Февральская революция не дали этим планам воплотиться в жизнь[980].

Таким образом, на протяжении всего рассматриваемого периода, несмотря на менявшуюся политическую ситуацию в стране, никаких существенных изменений в преподавании истории и русской словесности не происходило. На наш взгляд, это объясняется прежде всего тем, что власти находились в заблуждении относительно консервативного духа гуманитарных классических программ, которые на протяжении всей второй половины XIX – начала XX в. оставались в центре системы школьного образования. В обязательный круг чтения молодого поколения россиян было включено максимально большое число исторических и литературных текстов, состав которых определялся в соответствии с установками государственной политики.

Следствием этого стало то, что в содержании школьного образования второй половины XIX – начала XX в. наглядно отразился конфликт двух политик памяти – официальной государственной и общественной, формировавшейся преимущественно входящими в учебные планы классическими художественными текстами[981].

Разумеется, в пореформенную эпоху в числе рекомендованной для народного чтения оставалась разного рода лубочная литература, рассказы для детей разных сословий соответствующего содержания. В качестве яркого примера охарактеризуем созданную в николаевскую эпоху, но неоднократно переиздававшуюся в XIX столетии «Историю России в рассказах для детей» детской писательницы А. О. Ишимовой. Определяющими факторами национальной истории, согласно положениям этого сочинения, являются православие и самодержавие. Наступление Смуты объясняется изменой русского народа Богу и своему правителю. Одним из кризисных периодов отечественной истории является царствование Ивана Грозного, однако и он, согласно А. О. Ишимовой, был Божьим ставленником, а потому русский народ любил царя и терпел его выходки: «…добрый народ забывал свои страдания, забывал слободу Александровскую со всеми ее ужасами и, гордясь величием России, помнил только, что Иоанн – царь его! Это имя, священное для русских, производило в такие минуты свое чудесное действие над сердцами их: им казалось, что они любили Иоанна»[982].

Парадокс, однако, заключался в том, что в качестве учебников тексты наподобие сочинения О. А. Ишимовой уже не использовались. Установки Министерства народного просвещения пореформенной эпохи увязывали образовательный процесс с достижениями науки. Российская же историография, начиная с середины XIX в. выработала принципиально новые концепции национальной истории, связанные с разными интерпретациями, так называемой государственной теорией, идеями «борьбы леса и степи», «закрепощения» и «раскрепощения» сословий, «идеей государства», «теорией феодализма» и т. д. При всех различиях интерпретаций и схем русской истории С. М. Соловьева, В. О. Ключевского, Н. И. Костомарова, К. Н. Бестужева-Рюмина, А. С. Лаппо-Данилевского, П. Н. Милюкова, С. Ф. Платонова, Н. П. Павлова-Сильванского, А. Е. Преснякова и других наиболее влиятельных историков второй половины XIX – начала XX в., их объединяло представление об истории как о многофакторном эволюционном процессе. Благостный нарратив в стиле учебников И. К. Кайданова и О. А. Ишимовой стал уже невозможен.

Передававшиеся посредством университетских аудиторий и текстов представления распространялись как непосредственно в гимназиях, так и через ассоциированные с ними учебные заведения второго порядка – Высшие женские курсы, историко-филологические институты, педагогические и учительские институты. Министерство, разумеется, пыталось контролировать процесс трансляции университетских исторических схем, но скорее в целях адаптации для школьной аудитории. В этом смысле школьные учебники пореформенной эпохи – плод своеобразного компромисса между научным знанием, педагогико-методическими приемами и пропагандой охранительных начал, от которого власть, разумеется, также не отказывалась.

Для более полной характеристики учебного материала нами были отобраны учебники по истории Д. И. Иловайского, И. И. Беллярминова, В. О. Ключевского; по русской словесности анализировались учебные пособия А. И. Кирпичникова, А. Д. Галахова, А. И. Незеленова. Все эти учебники на протяжении долгого времени (1850–1917 гг.) использовались в гимназиях, и потому являются репрезентативным источником проведенного исследования[983]. Данные книги выдержали большое количество изданий.

Представленные сведения демонстрируют тенденции в изменениях количества сюжетов об истории России средневекового периода в учебных программах второй половины XIX – начала XX в. (табл. 2).

Учебная литература, с нашей точки зрения, вполне отражала (а может быть, и предопределяла) характер памяти о средневековой Руси в пореформенной России. Историческая память носила ярко выраженный героический характер – в ее основе находилось не представление о событиях и политической истории, а образы выдающихся правителей российского государства. При этом в России второй половины XIX – начала XX в. интерес вызывают не только князья-воины, но и правители, прославившиеся в деле укрепления российской государственности в относительно мирное время – Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Иван Калита, Иван III. В дальнейшем представители милитаристского дискурса будут преобладать в числе наиболее востребованных героев русского Средневековья.

Таблица 2. Тенденции изменения количества объектов исторической памяти о допетровской Руси по учебным планам курса истории во второй половине XIX – начале XX в.[984]

Наиболее популярные персонажи средневековой истории в России второй половины XIX – начала XX в. – князья и цари. Наиболее востребованный, по нашим подсчетам, в пореформенной России, Владимир Святой неизменно присутствует в учебной литературе, но нельзя сказать, что ему уделяется особенное внимание. В учебниках по истории России, независимо от принадлежности текста к либеральной или традиционалистской концепции, отмечается значимость Крещения Руси, однако авторы подробно не останавливаются на личном вкладе Владимира. Исключением является только текст И. И. Беллярминова, в котором изложена легенда о выборе веры. Владимир предстает на страницах учебника мудрым правителем, готовым прислушиваться к своим советникам.

При этом само крещение описано в несколько идиллических тонах: «В назначенное время киевляне обратились к Днепру, неся на руках малолетних детей; они вошли в воду, а священники на берегу читали молитвы»[985]. Интересно, что Д. И. Иловайский, который традиционно относится к охранительному направлению в историографии, описывает процесс крещения в более критических для Владимира выражениях: «Перун по его повелению был привязан к конскому хвосту, и осыпаемый палочными ударами, свезен в Днепр; народ плакал, смотря на такое поругание. Священники между тем ходили по городу и проповедовали христианство»[986]. Однако сам князь у Иловайского также чудесно преобразуется после принятия христианской веры и кардинально меняет свою внешнюю политику. Отныне он не выступает агрессором и созывает дружины лишь для отражения вражеских набегов: «Сделавшись христианином, Владимир не стремился более к расширению русских пределов, а заботился о том, чтоб обезопасить их от внешних неприятелей, особенно со стороны печенегов <…> он нередко выходил в поле с своей храброй дружиной, чтобы отражать набеги степных варваров; или посылал воевод усмирять мятежи и разбои язычников, которые из городов бежали в леса и степи и там собирались в многочисленные шайки»[987]. В том же ключе повествование о Владимире ведет и А. О. Ишимова: князь-братоубийца так изменился после принятия христианства, что даже «сделался наконец так милостив, что самых ужасных злодеев боялся наказывать смертью и позволял им откупаться от наказания деньгами»[988].

Ярослав Мудрый имеет в учебниках по отечественной истории исключительно позитивный образ правителя-созидателя, уделявшего большое внимание как внешней, так и внутренней политике: «…Ярослав старался заселять пустынные места и укреплять границы построением новых городов… Ярослав занимался также устроением христианской Церкви, любил духовенство, особенно монахов, прилежно читал священные книги, собирал писцов и заставлял переписывать рукописи или переводить книги с греческого на славянский язык. Он любил строить и украшать храмы… Ярослав пользуется славою первого русского законодателя»[989]. Анализ дореволюционных учебников, равно как и иных значимых источников формирования исторического сознания, позволяет утверждать, что Ярослав Мудрый являет собой пример безусловного консенсуса национальной памяти.

Иван Васильевич Грозный в пореформенный период наряду с Владимиром Святым был одним из самых востребованных героев отечественного Средневековья. В учебных пособиях, придерживавшихся традиционалистской концепции, Иван IV представлен могущественным монархом, который всеми силами борется с оппозиционно настроенным боярством, желающим взять всю власть в свои руки. Все действия царя направлены на сближение с народом, из которого он и набирает себе новых соратников для совместного решения государственных проблем. При этом царь всегда может ответить на все происки недругов самодержавия и России.

Д. И. Иловайский подчеркивает, что именно тяжелое детство Ивана IV под гнетом бояр сделало его тираном: «Иоанн имел от природы необыкновенно живые способности и пылкий, впечатлительный характер, к несчастию, никто не позаботился дать ему хорошее воспитание. Бояре обходились с ним грубо, делали его свидетелем позорных сцен, часто оскорбляли самолюбие дитяти и тем ожесточали его сердце. С ранних лет уже Иоанн начал обнаруживать большую жестокость, которая проявлялась и в самых детских его забавах; так, он находил удовольствие мучить животных…»[990]

А. И. Незеленов в своей «Истории русской словесности» также акцентирует внимание на переменчивом характере царя: «Царь изображен в былинах о нем человеком крутым и страстно увлекающимся, быстро переходящим от безудержного гнева к сердечному сокрушению и милости, от необузданного пира к покаянной молитве»[991]. Авторы учебных пособий либерального толка отмечают то обстоятельство, что, несмотря на многие таланты царя, в том числе литературный, в борьбе с боярской оппозицией он зачастую переходил черту и его действия выходили за рамки закона. Наиболее резок по отношению к Ивану Васильевичу один из признанных лидеров российской либеральной историографии В. О. Ключевский, который в своем учебном пособии приходит к выводу о том, что прямым следствием правления Ивана Васильевича Грозного стала Смута, принесшая столь огромный ущерб России[992].

Наряду с Владимиром Святым и Иваном Грозным к числу наиболее интересных российскому обществу второй половины XIX – начала XX в. героев относится Александр Невский. Резюмировать основные положения учебников по истории России и словесности можно так: Александр Ярославич Невский – это великий полководец, обладавший выдающимися дипломатическими способностями. В учебнике Иловайского Александр Невский предстает князем, сочетающим в себе все черты идеального русского князя: «Это был самый замечательный из всех современных князей: с блестящею храбростью он умел соединить осторожность и холодную расчетливость»[993]. И. И. Беллярминов в свою очередь приводит слова Батыя, милостиво принявшего Александра Невского у себя в ставке: «Все, что ни говорили мне о нем, все правда. Нет подобного этому князю»[994]. В то же время В. О. Ключевский характеризует Александра Невского лишь как предшественника московских князей и не удостаивает его специального рассмотрения[995].

Помимо этих героев отечественного Средневековья, востребованных в большинстве наиболее значимых источников конструирования исторической памяти второй половины XIX – начала XX в., существует целый ряд персон второго ряда, которые, однако, являются ключевыми фигурами для создания учебных нарративов по истории России. Авторы дореволюционных учебников зачастую давали яркие характеристики их деятельности. Например, А. И. Кирпичников приводит краткое, но очень емкое описание летописца Нестора: «Он был человек грамотный и очень уважал чтение»[996]. Во все учебниках по истории мы встречаем обстоятельный рассказ о деятельности Андрея Боголюбского. Ключевский дает ему такую характеристику: «Сам этот князь Андрей является крупной фигурой, на которой наглядно отразилось действие колонизации <…> Это был настоящий северный князь, истый суздалец-залешанин по своим привычкам и понятиям, по своему политическому воспитанию»[997]. Герой Куликовской битвы Дмитрий Донской в пореформенную эпоху традиционно описывается в связи с Сергием Радонежским. И. И. Беллярминов в своем сочинении даже приводит слова напутствия Сергия московскому князю перед сражением: «Господь Бог будет тебе заступник и победит врагов твоих»[998].

Из деятелей позднего Средневековья наиболее востребованным во второй половине XIX – начале XX в. был, безусловно, Борис Годунов, который в рассмотренном материале учебников предстает ярко выраженной болевой точкой памяти. В схожих схемах истории в учебниках Д. И. Иловайского и И. И. Беллярминова Борис Годунов занимает совершенно разные позиции. Если у Беллярминова он незаконно (в традиционном плане) занял царский престол, а потому был нелюбим народом и принимал политически неверные решения[999], то у Иловайского Борис Годунов – это прежде всего правитель, которому не повезло со временем царствования. При этом царь Борис принимает совершенно правильные меры, но все они не оказываются полезными из-за общего кризиса в стране, обострившегося в условиях массового голода и мора.

Подводя краткие итоги анализу пореформенных учебников и учебных программ, мы можем констатировать, что история России преподносилась исключительно как история Российского государства. История самодержавия подменяла собой историю страны и являлась той единственно правильной версией отечественной истории, которую вступающие в жизнь поколения должны были услышать в школе. Средневековье продолжает играть значимую роль в концептуальных построениях авторов учебников в том отношении, что оно репрезентуется как своеобразный «золотой век» (в основе школьных нарративов – консенсусные герои и события). Конфликтные объекты национальной памяти, например такие, как городские восстания, выпадают из поля зрения авторов учебников (что характерно, вокруг подобных объектов будут строиться учебные тексты по истории России в советское время). Безусловно важным фактором повышенного внимания к русскому Средневековью в образовательной системе пореформенной России являлась необходимость легитимации самодержавия Романовых посредством непрерывного изложения хода истории государства Российского от правителя к правителю. В этом смысле образовательная политика пореформенного периода продолжала линию николаевского царствования.

Однако были и важные различия. Во-первых, древняя история России постепенно приобретает такой же далекий характер «вымышленной страны», как Античность с вымышленными героями, некоторые из которых могут быть и злодеями. Так, в сознании гимназистов пореформенной эпохи, например, уже определенно формируется образ Ивана IV как тирана, а опричнины как беззакония. Во-вторых, эта эпоха рисуется уже не просто как предыстория Новой истории России, а как источник проблем, которые новой России пришлось преодолевать (прежде всего крепостного права). Наконец, в-третьих, события допетровской Руси все меньше занимали фактического внимания и времени в учебном процессе (на протяжении исследуемого периода количество средневековых сюжетов в учебных программах колеблется от 75 % от общего количества изучаемых тем в 1877 г. до 54 % в 1909 г.), естественным образом отходя на второй план, уступая место изучению явлений новой России.

Появление медиевальной рекламы[1000]

Дореволюционная российская реклама имела довольно агрессивный характер, и масштабы ее распространения были сопоставимы с сегодняшним днем. Уже во второй половине XIX столетия использовались такие площадки для размещения наружной рекламы, как рекламные столбы и киоски, железнодорожные станции, пароходные пристани, остановки конки и, естественно, стены домов, предприятий и магазинов[1001]. В таких условиях рекламные плакаты стали неотъемлемой частью городского пейзажа. Производители товаров и услуг старались любыми средствами привлечь внимание потенциальных покупателей. В царствование Александра III одним из таких приемов стало обращение к национальным мотивам в рекламе. Русский стиль приобрел довольно большую популярность, он применялся и в годы царствования императора Николая II. Характерной чертой дореволюционных «исторических» реклам является отсутствие изображения конкретного исторического персонажа, но соблюдается общий контекст эпохи, с которой он ассоциировался. В силу этого в названиях товаров и услуг имена исторических средневековых деятелей не встречаются. Значительно чаще можно встретить такие бренды, как «Пастила боярская»[1002] (Товарищество А. И. Абрикосова и сыновей, Москва, 1915 г.) или «Парфюмерия русских бояр»[1003] (Товарищество А. Ралле и K°). Очевидно, что использование эпитета «царские» не приветствовалось, поэтому товары высшего качества стремились наделить характеристикой «боярские».

Образ бояр зачастую использовался на плакатах, рекламирующих открытие выставок. Например, на рекламном плакате «Международной выставки пивоварения, хмелеводства, прочих соответствующих культур и машиностроения»[1004], проходившей в Конногвардейском манеже Санкт-Петербурга с 1 июня по 1 июля 1909 г., изображен боярин с кружкой пива в руке и стоящей рядом бочкой. На плакате «Первая международная выставка костюмов»[1005] (выставка проходила в Таврическом дворце Санкт-Петербурга в 1902–1903 гг.) на первом плане изображена боярская чета. Любопытно, что представители других эпох представлены в черно-белых цветах и только бояре в цвете. Можно предположить, что таким образом автор плаката (Е. П. Самокиш-Судковская) пыталась сосредоточить внимание зрителя именно на этих образах. На некоторых рекламных плакатах образ тяжело идентифицировать как однозначно средневековый, но можно предположить, что именно такие ассоциации вызывали у зрителя изображения, подобные рекламе IV Международной автомобильной выставки (Санкт-Петербург, май 1913 г.), Первой промышленно-кулинарной выставки (Санкт-Петербург, с 20 января по 20 февраля 1907 г.)[1006], Международной выставки художественных афиш (Санкт-Петербург, 1897 г.)[1007] и др. Вообще выставки рубежа XIX и XX столетий часто использовали в своей рекламе средневековые, фольклорные или этнографические мотивы. Например, на афише «Международной выставки новейших изобретений»[1008], проходившей в Санкт-Петербурге в апреле – июне 1909 г., изображен летучий корабль, выполненный в древнерусской стилистике.

Образы Средневековья зачастую использовались и в социальной рекламе или агитационных материалах патриотического характера времен Первой мировой войны. Так, на плакате авторства А. Ф. Максимова «Военный заем. Вперед за Родину!» изображен древнерусский воин, скачущий на фоне триколора. Целая группа плакатов, в которых используется средневековая стилистика, рекламировала мероприятия, посвященные сбору денег на нужды российских солдат. Чаще всего на таких плакатах изображается женщина в средневековом наряде (например, плакат Сергея Виноградова «Москва русским воинам в плену 31 октября – 1 ноября 1915 г.», 1915 г.). На плакате «Сибирский день, 1582–1915 гг.», на котором анонсируется мероприятие по сбору помощи больным и раненым воинам, изображен Ермак. Иногда отсылки к Средневековью в плакатах содержатся не в изображении, а в тексте. Например, на одном из плакатов 1916 г. размещен такой призыв: «Почта, телеграф, телефон. 21–23.IV.1916. Как мы стремимся передавать быстро ваши вести, так и вы, всегда отзывчивые, помогите быстрее заполнить наши кружки на нужды русских чудо-богатырей». К этой же группе плакатов можно отнести и работу Г. Алексеева, рекламирующую сбор средств для Румынии, на которой изображена женщина в боярском костюме, символизирующая Россию, которая поддерживает раненого румынского солдата. Изображение сопровождает текст: «Давним и верным братьям по оружию, льющим кровь за общее дело свободы народов» (1916 г.).

Возвращаясь к боярским образам, приведем еще примеры их использования при продвижении различных продуктов. Компания «Зингер», известная производством швейных машин, неоднократно использовала при рекламе своей продукции образы девушек в исторических костюмах, которые можно условно обозначить как боярские[1009]. Этот же прием использовал пивоваренный завод «Калинкин»[1010], Товарищество «Лаферм» при рекламе папирос «Добрый молодец»[1011], фабрика торгового дома Бр. Кальфа при рекламе папирос «Студенческие».

Еще один характерный типаж дореволюционной отечественной рекламы – богатырь или древнерусский воин. Так, на рекламе папирос «Важные» (Товарищество табачной фабрики «А. Н. Богданов и K°») изображен воин в кольчуге и с бердышом, закуривающий сигарету марки «Важные». На рекламе общества «Богатырь» 1912 г. воин с мечом и в доспехах рассматривает галошу на фоне средневековой Москвы. В свою очередь на рекламе Товарищества Вейнеровских пивоваренных заводов в Астрахани отображен известный эпизод «Витязь на распутье» (аналогия с картиной В. М. Васнецова), только камень заменен на бутылку с алкогольным напитком, в этикетку которой пристально вглядывается богатырь.

Крайне редко в дореволюционной рекламной традиции встречается использование при продвижении товара и услуги образа конкретного исторического персонажа. К числу немногих исключений можно отнести рекламу завода сельскохозяйственных машин «С. Х. Рандруп»[1012] в Омске. На двух рекламных плакатах этого завода изображен Ермак, символизирующий собой, очевидно, первооткрывателя, завоевателя новых земель. Кроме того, на плакате «Всероссийского земского союза помощи больным и раненым»[1013] представлен Дмитрий Донской в полном боевом облачении и со стягом. Надпись над изображением Донского гласит: «Жертвуйте жертвам войны. 1380–1914. Дмитрий Донской». Тем самым подчеркивается судьбоносный характер начавшейся мировой войны. Очевидным аналогом ее в истории России для автора плаката стала борьба с татарами, а символом освобождения от зависимости – Дмитрий Донской.

Таким образом, коммерческая реклама в дореволюционной России почти не эксплуатировала простые локальные объекты (конкретные события и персонажи), используя только сложные объекты, не определенные во времени и пространстве (боярство, богатыри, Русь)[1014]. При этом, по нашим наблюдениям, это касалось не только Средневековья, но и более позднего времени. Причина очевидна: объекты консенсуса (среди персонажей допетровской Руси таковых большинство) было неэтично эксплуатировать в коммерческих целях (тем более что среди них были и канонизированные церковью), конфликтные же объекты вряд ли могли восприниматься как рекламный инструмент.

Глава V

Медиевализм в советскую эпоху

…А попробуй, спроси —

Да была ль она, братие,

Эта Русь на Руси?

Эта – с щедрыми нивами,

Где родятся счастливыми

И отходят в смиреньи.

Где как лебеди – девицы,

Где под ласковым небом

Каждый с каждым поделится

Божьим словом и хлебом…

Но ведь где-то, наверное,

Существует – Она?!

Та – с привольными нивами,

Та – в кипеньи сирени,

Где родятся счастливыми

И отходят в смиреньи…

Я молю тебя: – Выдюжи!

Будь и в тленьи живой,

Чтоб хоть в сердце, как в Китеже,

Слышать благовест твой!..

А. А. Галич

«Отречемся от старого мира»: от угасания медиевализма в революционную эпоху к сталинскому медиевальному ренессансу

В 1917 г. память о средневековом прошлом как отрезало. Между февралем и октябрем 1917 г. в политической полемике разные стороны иногда вспоминали о новгородском вече или земских соборах, как «исконно демократической» форме правления в России, но все это быстро перестало быть актуальным. На повестке дня были новые образы, идеи, символы. Медиевализм проявлялся минимально. Например, и со стороны белых, и со стороны красных в пропаганде использовались образы богатырей. Именно в классических былинных позах на целом ряде плакатов нарисованы красноармейцы с винтовками вместо копий. Есть плакат, где Л. Д. Троцкий изображен в виде Георгия Победоносца, поражающего копьем змея контрреволюции. Аналогичны плакаты белых, где их воины в образах древнерусских витязей поражают красных и возрождают «Единую и неделимую Россию». Много было антирелигиозных плакатов, на которых изображались церкви, но вряд ли здесь имелось в виду Средневековье.

В истории Гражданской войны есть один таинственный эпизод, якобы связанный с медиевализмом. 7 мая 1918 г. вышел приказ наркома Л. Д. Троцкого № 326 о разработке новой военной формы для Красной армии. Была учреждена специальная комиссия, куда включили художников, чья манера была близка к русскому стилю и его модернистским трактовкам (В. М. Васнецов, Б. М. Кустодиев и др.). Они создали эскизы новой формы, в которой головной убор внешне был схож с древнерусским шлемом-ерихонкой, а на шинели были нашивки, сходные с элементами костюма московских стрельцов. Новые военные головные уборы называли «фрунзевками», «богатырками», в истории за ними закрепилось название «буденовки». Они использовались в Красной армии вплоть до 1940–1941 гг. (в милиции и тыловых частях до 1945 г.)[1015]. Как отметил историк А. С. Степанов, «воины РККА, по мысли авторов военной формы, должны были напоминать этаких былинных русских богатырей»[1016].

Подобная древнерусская стилистика – собственно, единственный подобный случай в истории первых лет советской власти. Она настолько выбивалась из советской идеологии, что возникло предположение, что большевики не впадали в медиевализм, а использовали форму, пошитую еще в царской России. Согласно этому предположению, в 1915–1916 гг. на фабрике Н. А. Второва якобы были изготовлены комплекты формы в древнерусском стиле, сделанной по эскизам того же художника В. М. Васнецова[1017]. Эта форма предназначалась для будущего парада победы русских войск после окончания Первой мировой, который должен был состояться в Берлине или Константинополе. Новые шлемы для солдат назывались «богатырки». Символика парада должна была быть выдержана в русском стиле правления Николая II. Поскольку в 1918 г. молодой Советской России было явно не до налаживания производства пошива крупных комплектов обмундирования, то Троцкий просто воспользовался имеющимися на складах комплектами и уже опробованной линией производства.

В пользу этой версии говорит уникальность новой формы – ни до, ни после советские проекты не были отмечены присутствием средневековой символики (ни Троцкому, ни его наркомату интерес к Средним векам, в отличие от николаевской эпохи, был совершенно не свойственен). Необходимых документальных подтверждений этой версии, однако, нет. Такого рода проекты и заказы должны были оставить большой след, от разработки проектов формы до финансовых документов, но никаких архивных свидетельств царского времени не сохранилось, версия о николаевской «богатырке» бытует только в публицистике, а вот история создания советского обмундирования хорошо задокументирована.

Средневековье между тем всячески изгонялось из советской жизни. Например, в 1920-х гг. была целая кампания по вскрытию мощей в церквях – для обличения религиозного «дурмана», разоблачения «нетленности» святынь[1018]. Били по церквям, но фактически уничтожалась память о прошлом – древние некрополи, святыни. Кампания началась 22 октября 1918 г. со вскрытия мощей Александра Свирского в одноименном монастыре и затем продолжилась по всей Центральной России. Согласно отчету VIII (ликвидационного) отдела Народного комиссариата юстиции VIII Всероссийскому съезду Советов в 1920 г., было разорено 63 могилы. В документе содержатся описания древнерусских захоронений, содержащих кости от разных трупов, восковые куклы, современную одежду, вату и т. д.[1019] Подобные разоблачения были направлены на десакрализацию церкви, ликвидацию ее высокой роли в обществе. Эффект усиливался кампанией по физической ликвидации священнослужителей и массовому уничтожению древних храмов в 1920–1930-х гг. Помимо их разрушения, проходили акции по обмирщению церквей – превращению их в склады, клубы, дома культуры и т. д. Вместо снесенного в 1933 г. знаменитого кремлевского собора Спаса на Бору, символа государственности Великого княжества Московского, были сделаны буфеты и курительные комнаты для делегатов партийных съездов. Нанося удар по церкви, Советское государство одновременно уничтожало память о Руси, русском Средневековье. Кто поверит в славу князя, вместо которого в гробнице лежит матерчатая кукла в белых чулках? Атеизм бил по религии, а убил отечественную историю.

Поразительна судьба памятников древнерусского искусства, прежде всего русской иконы, в эти годы. В Историческом музее был разгромлен отдел религиозного быта, репрессиям подверглись работники Центральных государственных реставрационных мастерских. В местных музеях иконные собрания иной раз уничтожались просто физически: иконы жгли на кострах, рубили топорами. В 1929 г. Наркомпрос принял решение о передаче разоренных собраний икон в Государственную Третьяковскую галерею. При этом им отказывалось в статусе произведений искусства – иконы использовались в антирелигиозных выставках для иллюстрирования той или иной антирелигиозной идеи, разоблачения «феодально-разбойничьей эпохи»[1020].

Между тем еще в 1928 г. вышло постановление СНК СССР «О мерах по усилению экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства». Вскоре на продажу была подготовлена первая партия икон и серебряных окладов[1021]. Советская власть поняла, что русским Средневековьем можно весьма выгодно торговать. Масштабы экспорта произведений древнерусского искусства в 1930-х гг. ширились, вырученные деньги шли на индустриализацию. В отдел торговли предметами древности – «Антиквариат» – было передано, согласно данным Л. Осокиной, около 2500 икон (количество проданного и возвращенного в музеи устанавливается только приблизительно)[1022]. В 1929–1932 гг. за границей прошла первая в истории выставка русских икон, целью которой была пропаганда за рубежом шедевров древнерусского искусства для активизации их последующей продажи.

Успех советской торговли иконами в 1930-х гг. породил в конце XX в. легенду, будто бы в сталинских лагерях были специальные «шарашки», в которых заключенные мастера-иконописцы делали копии знаменитых древнерусских шедевров. Дальше версии разняться: по одной из них, в СССР были налажены поставки за границу этих копий-подделок, то есть подделывали памятники русского Средневековья и выгодно торговали ими с иностранцами. По другой, за границу как раз продавали драгоценные подлинники, а копии-фальшивки вместо них размещали в советских музеях. Л. Осокина приводит аргументы, что убедительных доказательств существования системы подделки древнерусских икон для их экспорта нет[1023], но сам факт хождения таких слухов, попытки легендирования истории коммерческой «мобилизации Средневековья» советской властью показательны.

Примером подобного «прагматичного» отношения к Средневековью является культ былин в СССР в межвоенное время. Цари, князья, церковники из истории вычеркивались, а вот народность была нужна. Требовалось показать высокий уровень народной культуры, начиная со Средних веков, а это в первую очередь фольклор, древнерусские былины. А. В. Луначарский в 1919 г. написал статью «Илья Муромец – революционер», в которой доказывал классовый характер бунта против князя Владимира народного богатыря-атамана Ильи Муромца. В наши дни он опять встал во главе голи, но ведет ее не в кабаки, а по широкой стезе свободы. Илья «стоит защищать Русь, воспрянувшей рабочей и крестьянской голи, от идолища поганого – капиталистического империализма»[1024].

В 1930-х гг. выходят новые издания былин, создаются центры по их изучению. Мало того, новые взгляды советских ученых на особенности развития фольклора предполагали, что создание исторических песен и былин не может ограничиваться Средневековьем. Предполагалось, что после взлета народного творчества в Древней Руси оно стало угасать из-за феодального, а затем капиталистического гнета. Теперь же народ освобожден, и должен наступить новый подъем русского эпоса. Так возникли «новины» – советское подражание былинам, посвященные советским вождям и героям. Образы былинных богатырей и князя Владимира замещались персонажами Нового времени – Ленина, Сталина, Ворошилова и Буденного. В новинах действуют красная конница и советские пограничники[1025]. По своей сути это был не эпос, а искусственное выполнение социального заказа советской власти. Народные сказители поймали конъюнктуру. От народного и былинного в этих новинах была только попытка стилизации, к настоящему фольклору не имевшая отношения. Как только власть перестала нуждаться в таких поделках, они исчезли.

Ситуация в СССР принципиально меняется в преддверии Второй мировой и в годы Великой Отечественной войны. Происходит бурный ренессанс медиевализма. Индикатором смены ориентиров стала ситуация вокруг оперы-фарса «Богатыри», поставленной в 1936 г. А. Я. Таировым на музыку А. П. Бородина, текст к которой написал знаменитый пролетарский поэт Демьян Бедный. Он изобразил князя Владимира идиотом и алкоголиком, Рогнеду – распутницей, богатырей – хулиганами и пьяницами. Первые три картины постановки посвящались выходу богатырей и князя Владимира из запоя. Потом они устроили пьяный дебош, кидались в воду и загоняли в нее людей. Современники приняли это бесстыдство за Крещение Руси. Положительным героем пьесы оказался народный разбойник Угар, который победил богатырей и дал им такую характеристику:

Вся их доблесть —

Пьянство да пронырство,

На что сучьи дети

Свели богатырство.

Ползают на брюхе

У княжеских дверей,

Как самая бесстыжая дворня.

Вырастим, братцы,

Своих богатырей

Из нашего, народного корня.

Целью Демьяна Бедного было ударить по византинизму, в котором он видел «ужасы», причину поворота России на неправильный, восточный, а не западный путь развития. Заодно он хотел разрушить дореволюционный миф о богатырях как древнерусских героях, но вышел конфуз. 12 ноября 1936 г. постановку посмотрел Председатель Совета народных комиссаров В. М. Молотов. Он был в шоке от увиденного. Уже 13 ноября вышло постановление Всесоюзного комитета по делам искусств при СНК «О пьесе “Богатыри” Демьяна Бедного». Его сочинение квалифицировали как «антиисторичное и издевательское», запретив как чуждое советскому искусству. Таирова сняли с руководства Камерным театром, а Демьяна Бедного после долгой проработки в конечном итоге исключили из партии и выгнали из Союза писателей СССР[1026].

После 1934 г. в СССР меняются подходы к преподаванию истории в школах и вузах (о чем будет сказано далее). Делается упор на патриотизм, героическое прошлое народов в СССР в борьбе не только с капиталистическими эксплуататорами, но и с иноземными захватчиками. Начался поиск «полезного прошлого». Для этого были востребованы подвиги героев Гражданской войны, лидеров большевиков. Их не всегда и не во всем хватало, да и многие персонажи оказывались неоднозначными (учитывая массовое превращение во «врагов народа» героев Гражданской войны и красных командиров в 1930-х гг.). Персонажи более древней русской истории в этом смысле были надежнее, а трактовки их подвигов – очевиднее. На Средневековье стали переносить актуальные политические ценности: объединение Русских земель (по аналогии с созданием СССР), стремление к культурному и научному прогрессу (его дало Крещение Руси, его несли ученые, поэты, мыслители начиная со Средних веков), оборона своей Родины от врагов (начиная с подвигов Александра Невского и борьбы с монголо-татарским игом).

Интерес к изучению Средневековья проявляется и в сфере художественного образования 1930-х гг. Так, в Академии художеств в 1938/1939 учебном году предполагали открыть искусствоведческий факультет[1027], где планировалось преподавать и историю искусства Древней Руси.

В связи с развитием культа личности Сталина возникает заказ на создание фильмов, литературных и музыкальных произведений о сильных правителях прошлого – Петре I, Иване IV и т. д.[1028] Наиболее известны здесь фильмы С. М. Эйзенштейна об Александре Невском (1938 г.)[1029] и Иване Грозном (1944–1946 гг.)[1030], романы В. И. Костылева «Иван Грозный» (1943–1947 гг.), В. Г. Яна «Чингиз-хан» (1939 г.) и «Батый» (1942 г.) и др. В 1938 г. советский поэт К. М. Симонов написал поэму в семи главах «Ледовое побоище», в которой сравнивались бои красноармейцев под Псковом в 1918 г. с немцами, где, согласно официальной версии, родилась Красная армия (в СССР в честь этих событий был установлен праздник 23 февраля – День Советской армии). Победа на Чудском озере принимала символический смысл, выступая предостережением для немецких агрессоров 1930-х гг.:

Сейчас, когда за школьной партой

«Майн Кампф» зубрят ученики

И наци пальцами по картам

Россию делят на куски,

Мы им напомним по порядку —

Сначала грозный день, когда

Семь верст ливонцы без оглядки

Бежали прочь с Чудского льда.

Заканчивалась поэма о «Ледовом побоище» 1242 г. строфой из «Интернационала», который тогда был гимном СССР:

И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас все так же солнце станет

Сиять огнем своих лучей!

Поэма Константина Симонова цитировалась в советских учебниках по истории и книгах для чтения, то есть имела определенный резонанс и влияние на население.

В Третьяковской галерее в 1939 г. открылась выставка, посвященная русской исторической живописи. В Государственном историческом музее была организована выставка, посвященная Александру Невскому, в московском Литературном музее – «Слову о полку Игореве». Древнерусские герои приобретают воистину народную популярность: зимой 1938 г. в московском парке «Сокольники» были сделаны ледяные скульптуры Александра Невского, Дмитрия Донского и др.[1031]

В киноиндустрии СССР средневековая тематика долгое время оставалась в тени, не отвечая идеологической составляющей культуры[1032]. В 1938 г. на экраны СССР вышел фильм режиссера Сергея Эйзенштейна про Ледовое побоище и Александра Невского, который считался одним из лучших исторических фильмов советской эпохи[1033]. Эйзенштейн получил за него Сталинскую премию. В 1941 г., когда началась Великая Отечественная война с Германией, фильм с грандиозным успехом шел во всех кинотеатрах страны. Кадры из него были использованы в пропагандистском фильме «Почему мы сражаемся. Битва за Россию» (США, 1943 г.). Как справедливо заметил В. А. Потресов, «необычайная популярность этой битвы (Ледового побоища. – Авт.) по сравнению с другими победами Александра Невского и других средневековых военачальников определялась, по крайней мере для старшего поколения советских людей, фильмом Сергея Эйзенштейна»[1034].

Картина не только прозвучала громким патриотическим призывом к сплочению народа перед лицом опасности, но и буквально сконструировала героический образ Александра Невского в общественном сознании[1035]. Фильм, не во всем соответствуя реалиям прошлого[1036] (академик М. Н. Тихомиров назвал его «издевкой над историей»[1037], найдя массу ошибок и несуразностей), тем не менее приблизил зрителей к Средневековью с помощью понятных и осязаемых визуальных приемов, которые впоследствии стали традиционными для многих лент мирового кинематографа, снимавшихся в средневековом антураже. Значительное влияние «Александр Невский» оказал на последующие биографические фильмы, посвященные средневековым правителям и снятые в Восточной Европе после Второй мировой войны. Образ Александра Невского в фильме оказался настолько удачным, что изображение актера Н. Черкасова в роли князя стало замещать портреты реального Александра Невского. Даже на ордене Александра Невского изображен профиль именно Черкасова. Знаменитая фраза, приписываемая князю Александру: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет», – на самом деле тоже фраза из фильма, а не из исторического источника.

Молодому князю в фильме чужды самодержавные настроения: поначалу он даже отказывается взять в руки власть, но, будучи борцом за свободу своего народа, он принимает на себя тяжелую ношу своеобразного «отца нации». В данном контексте национальная идея является ключевой, а битва на Чудском озере преподносится чуть ли не как определяющая в судьбе русского народа. Таким образом, на основе отдельно взятого события далекой и таинственной, но при этом визуально понятной зрителям эпохи, авторы фильма выстроили целый комплекс художественных образов. Эти образы были направлены в актуальное, советское смысловое русло, служили главной идее – борьбе народа с немецкими захватчиками.

Не обошли авторы фильма и важную для Средневековья тему религии. В социалистическом кинематографе про Средние века религия зачастую выступала исключительно как негативный фактор. Подобное присутствует и в фильме С. Эйзенштейна, где антирелигиозная пропаганда напрямую перекликается с антифашистской. Католические священники в фильме изображены в негативном ключе: они спокойно смотрят, как германские рыцари кидают маленьких детей в огромный костер[1038].

Одной из важнейших и противоречивых исторических персон Средневековья в отечественном кинематографе был Иван IV. Одним из первых фильмов о нем стала картина «Крылья холопа» режиссера Ю. Тарича (1885–1967), вышедшая еще в 1926 г. Примечательно, что особую популярность она приобрела на Западе, где была известна под названием «Царь Иоанн Грозный», став предметом жарких споров в среде русских эмигрантов[1039]. Суть спора заключалась в том, что одна часть эмигрантов хвалила художественные достижения фильма, другая же подвергала его жесткой критике, обвиняя в намеренном антиисторизме. В целом последнее можно признать справедливым.

Особенно интересными в этом контексте представляются слова сценариста фильма Виктора Шкловского: «Мы не столько стремимся своей новой постановкой к исторической правдоподобности – нам хочется показать не нарядную, а рабочую Русь, и Грозного не на приеме послов, а на приеме купцов – хитрого, немножко подобострастного с англичанами тирана и льняного торговца. Мы думаем, что удастся поставить новую вещь и найти в старой России совсем другие вещи, чем те, к которым мы привыкли в исторических фильмах. Самое имя “исторического фильма” должно быть уничтожено в советской кинематографии»[1040]. Данная позиция В. Шкловского, конечно, не может служить отражением взглядов всех советских кинематографистов, однако некоторые ее аспекты мы так или иначе можем найти во многих других фильмах о Средних веках. Медиевализм зачастую становится удобным инструментом идеологической борьбы и манипуляции, поскольку с его помощью авторы могут пытаться в силу тех или иных причин изменить представление людей об истории.

С развитием в 1930-х гг. культа личности образ Ивана IV претерпевает значительные изменения. Показательным в этом отношении стал фильм «Первопечатник Иван Федоров» (режиссер Г. Левкоев, премьера 12 мая 1941 г.), прославляющий не только первого русского книгопечатника, но и первого русского царя[1041]. Наиболее значительным фильмом советского периода об Иване IV является двухсерийная картина С. Эйзенштейна «Иван Грозный». Первая часть, вышедшая в 1945 г., имела огромный успех, удостоившись Сталинской премии. Тем не менее вторая подверглась жесткой критике Центрального Комитета ВКП(б), который отметил невежество в отображении исторических фактов, слабохарактерность и безволие экранного Грозного, а также нелицеприятный показ опричников[1042]. При этом стоит отметить, что сам Эйзенштейн подходил с большой серьезностью и интересом к изображаемой в его кинофильме эпохе: «Я тщательно изучаю летопись, исторические труды, народные песни и былины о Грозном. Предо мною стоит задача – в фильме воссоздать черты этого “поэта государственной идеи XVI века”, как назвал его кто-то из историографов прошлого. По правдивости содержания хочется идти за летописью, фиксируя в фильме исторические черты дел Ивана IV. По форме же хочется следовать былине и песне, которые воссоздают характер живого Грозного, не гоняясь кропотливо за датой, за хронологической последовательностью… Этим путем, я думаю, единственно возможно дать почувствовать через фильм величие дела Ивана Грозного»[1043].

Средневековье смотрело на зрителя через экранизацию русских народных сказок. В СССР наиболее известным представителем жанра сказки стал режиссер А. Роу (1906–1973)[1044]. Для визуального решения своих сказок он использовал стилизованную архитектуру, быт и костюмы времен Ивана Грозного. В 1938 г. вышла его первая киносказка «По щучьему велению», а уже через год – картина «Василиса Прекрасная» (1939 г.). Как и произведение С. Эйзенштейна, фильм «Василиса Прекрасная» нес в себе патриотическую идею защиты Родины, в связи с чем первая его половина в визуальном отношении снята достаточно строго, реалистично, что является отсылкой к фольклорным истокам – несказочной прозе[1045]. 31 июля 1941 г., в самом начале войны, состоялась премьера другого фильма А. Роу по сказке П. Ершова «Конек-Горбунок» (1941 г.). Работа по съемкам киносказок продолжилась в 1944 г. Так, уже 27 мая 1945 г. был начат прокат фильма «Кащей Бессмертный». Совместив сказочную тематику с яркими элементами средневекового быта, А. Роу, как и С. Эйзенштейн, смог приобщить зрителя к традиционной средневековой культуре, при этом, что немаловажно, создав произведение, доступное для всех возрастов.

Сам А. Роу отмечал актуальность Средневековья для современного зрителя: «Для нас важно перекинуть мостик от древних времен к современности. Мы стремимся увидеть в фольклоре главную идею, созвучную нашим дням, раскрыть языком кино ее смысл»[1046]. Примечательно, что жанр киносказки позволял ему вносить в сценарии своих фильмов откровенно христианские элементы, которые каким-то образом проходили мимо советской цензуры.

Так, в «Кащее Бессмертном», являющемся очевидной аллюзией на войну против Гитлера, один из персонажей, Гусляр, поет: «Ох, и гой еси, Владимир – князь Красно Солнышко! Много еще на Святой Руси богатырей. Одолеют они идолище поганое»[1047]. В конце же фильма показывается русское воинство, держащее стяг с ликом Христа[1048]. Как уже отмечалось выше, в фильме «Александр Невский» вражеские рыцари шли рука об руку с католической церковью, а русские, казалось бы, не имели религии вовсе. В противоположность этому, в картине А. Роу образ врага явно ассоциируется с языческими идолами, которые противопоставляются православным богатырям Святой Руси. Таким образом, наблюдается два совершенно разных подхода к Средним векам при создании патриотических фильмов, фактически посвященных одной и той же теме.

Средневековые образы использовались еще в целом ряде фильмов 1920– 1940-х гг., но в целом медиевальная тематика занимала периферийное положение в советском кинематографе. Из огромного массива советских художественных фильмов лишь 26 (менее 1 %) были посвящены истории России допетровского периода. Наибольший интерес вызывали сюжеты из истории России XVI (23 %) и XVII (26,9 %) столетий. Наименее востребована была эпоха раннего Средневековья (IX в. – 3,8 %, X в. – 7,6 %). События XIV в. отдельного освещения в рамках советского кинематографа не получили вовсе[1049].

Обращение к истории России, в том числе некоторое привлечение медиевальных образов в государственной пропаганде накануне Второй мировой войны, способствовало развитию патриотизма у советских людей. Это формировало почву, на которой будет строиться патриотическая пропаганда в 1941–1945 гг., когда обращение к национальной истории станет еще более актуальным.

Новые взгляды на историю: школьные программы 1920–1930-х годов и медиевализм

В СССР принципиально изменились взгляды на историю и сущность исторического процесса. Применительно к средневековому периоду это проявилось в том, что пришедшие к власти в 1917 г. большевики видели в историческом материале обоснование для неизбежности победы социализма. Книги по истории наполнились примерами классовой борьбы, начиная с Киевской Руси. Средневековый период при этом неизбежно уходил на задний план, поскольку при всем желании не мог содержать колоритных примеров социалистического выбора, сделанного смердами и холопами. Да и с примерами классовой борьбы в древности было трудно, все-таки основная масса известных выступлений против властей начиналась с «бунташного» XVII в. В СССР вся «история царей» воспринималась как символ темного прошлого, эпохи угнетателей и эксплуататоров. К ней обращались, когда были нужны негативные примеры из прошлого.

Средневековье пригодилось для обоснования неизбежности победы коммунизма в другом. Социалистическая доктрина стояла на пятичленной марксистской схеме, согласно которой история человечества представляла собой последовательную смену пяти формаций: первобытного строя («первобытного коммунизма»), рабовладельческого, феодального, капиталистического и коммунистического с его первой фазой – социализмом. События Октября 1917 г. считались социалистической революцией, которая должна привести к построению социализма. Чтобы вписать это в схему мировой истории и доказать неизбежность, закономерность происходящего, требовалось доказать предыдущую схему смены формаций, реализацию в прошлом пятичленной схемы (которая, естественно, отсутствовала в трудах дореволюционных историков). Трудность тут была в том, что в России не было Античности с ее классическим рабовладельческим строем (причерноморские греческие и римские колонии – не в счет). История Древней Руси – это средневековая история. Следовательно, надо было либо найти в ней рабовладение и показать переход от рабовладельческого строя к феодальному, либо объяснить, почему на Руси возник сразу феодализм и как он в дальнейшем придет к смене его капитализмом.

Вот почему одними из бурных научных дискуссий в 1920–1930-х гг. станут дискуссии о природе социально-экономического строя Киевской Руси (хотя, казалось бы, трудно найти более неактуальную тематику в революционные и постреволюционные годы)[1050]. Про наличие в Древней Руси феодализма ученые говорили и до революции (работы Н. П. Павлова-Сильванского)[1051]. Но это была одна из точек зрения, причем не господствующая. Перед историками-марксистами встала задача вписать средневековую историю Руси в пятичленную схему и тем самым обосновать ее состоятельность. Первым это сделал М. Н. Покровский, который нашел в Древней Руси феодализм, но кроме того обнаружил общинное землевладение, «дворища» и «печища», которые назвал «остатками подлинного коммунизма», восходящими к первобытному коммунизму[1052]. Взгляды Покровского получили развитие в работах Н. А. Рожкова[1053] и С. В. Юшкова[1054]. Рожков ввел понятие «феодальная революция» (к которой он отнес период X–XII вв., а проявлениями классовой борьбы считал народные восстания). П. И. Лященко, отстаивавший правильность пятичленной схемы, увидел в Древней Руси рабовладельческий строй[1055]. Ю. В. Готье назвал древнерусский кодекс законов – Русскую правду – «уложением о капитале»[1056]. Использование подобной терминологии приучало читателей к новым историографическим реальностям, и новые трактовки средневековой истории здесь сыграли свою важную роль.

Однако подобный плюрализм мнений был недопустим, поскольку мог посеять сомнения в правильности самой схемы, если вокруг нее идут споры. Правильное мнение предполагалось выработать на научных дискуссиях. В 1928–1930 гг. такие диспуты развернулись вокруг книги Д. М. Петрушевского[1057], в которой рассматривалась теория феодализма на западноевропейском материале, вокруг проблем периодизации мировой истории и схемы социально-экономических формаций и т. д.[1058] Наконец, в 1933 г. состоялась большая дискуссия в Государственном институте истории материальной культуры вокруг доклада Б. Д. Грекова «Рабство и феодализм в Древней Руси»[1059]. Во второй половине 1930-х гг. точка зрения Грекова на древнерусское общество как на феодальное победила, войдя в школьные и вузовские учебники. Последний аспект очень важен – научные дискуссии не носили сугубо академического характера. Они задавали вектор в трактовке истории в сфере образования, а следовательно, в формировании мировоззрения населения.

В 1920-х – первой половине 1930-х гг. единой учебной литературы по истории СССР как таковой не существовало[1060], поэтому говорить о какой-либо единой концепции в преподавании отечественной истории в первые годы советской власти не приходится. До 1934 г. в средних учебных заведениях рекомендовалось использовать учебное пособие М. Н. Покровского «Русская история в самом сжатом очерке»[1061], созданное по заказу В. И. Ленина. Оно многократно переиздавалось и перерабатывалось[1062]. Одна из главных задач этого издания, очевидно, заключалась в критике традиционного стиля повествования отечественной истории, сложившегося в дореволюционный период: «Вообще летописцы всячески старались возвеличить князей; это именно из летописей Киевской Руси новейшие историки извлекли разные сказки о том, будто князья явились на Русь, чтобы установить порядок, прекратить преступления, защитить обиженных и т. д. – сказки, которые и теперь можно прочесть в плохих исторических книжках, распространявшихся царским правительством»[1063].

К числу немногих исторических деятелей отечественного Средневековья, которым дана оценка в «Русской истории в самом сжатом очерке», можно отнести Ивана Грозного, при том что такие персонажи, как Владимир Святой, Александр Невский и Дмитрий Донской не получили в этом тексте сколько-нибудь подробного освещения своей деятельности. Опричнину же историк прямо называет террором, в котором не видит ничего страшного. Надо отметить, что это одно из положений, которые не были принципиально пересмотрены и в более позднее советское время. С этой точки зрения «ползучая реабилитация» Ивана IV началась еще в 1920-х гг.

Процесс выработки новой учебной программы школьной истории[1064], рождения новой «конвенции» и схемы истории в советской историографии хорошо изучен[1065]. Он связан с поворотом к национальной истории в середине 1930-х гг. На совещании в Народном комиссариате просвещения 8 марта 1934 г. было выработано решение о необходимости создания единого учебника истории, конспект которого обсуждался на уровне политбюро. Особо в замечаниях «вождей» был раскритикован учебник по истории России[1066]. По итогам рассмотрения Правительственной комиссией, возглавляемой А. А. Ждановым, первая премия не была присуждена ни одному из представленных учебников, а второй премии удостоился учебник под редакцией А. В. Шестакова[1067].

Отметим основные отличия новых «сталинских» учебников 1930–1940-х гг. от марксистских пособий по истории раннесоветского времени. Прежде всего, нельзя не обратить внимания на лапидарность изложения русской истории вплоть до начала XVIII столетия на страницах уже упомянутого текста М. Н. Покровского: из 524 страниц текста этому периоду посвящены лишь первые 67 страниц. Покровский дает обзор русского Средневековья, акцентируя внимание лишь на некоторых деталях. В его тексте хронологический принцип не имеет принципиально важного значения. Практически не выделяются личности князей, а создается некий обобщенный образ князя как классового врага трудового народа. Учебник под редакцией А. В. Шестакова (как и все последующие школьные учебники по истории СССР) построен именно по хронологии. В нем гораздо подробнее освещаются события героического прошлого русского народа и персоналии героев, в том числе и князей-полководцев, таких как Александр Невский и Дмитрий Донской.

Исходя из положения, что нервом исторического процесса является борьба классов, учебные тексты 1920-х – начала 1930-х гг. акцентировали внимание на социальных столкновениях, активно конструируя мифы об антифеодальных восстаниях и войнах. Например, в учебниках по истории СССР 1920-х – начала 1930-х гг. большую роль играет изучение городских восстаний XI в. – сюжета, которому не уделялось такое пристальное внимание в последующие годы. Тема городских восстаний использовалась для иллюстрации резкого недовольства народных масс политикой власти и произволом ростовщичества. Покровский даже называет эти выступления древнерусскими революциями: «Вымогательства ростовщиков становились все наглее и наглее, причем гнездом ростовщичества был княжеский двор: князь был первым спекулянтом, торгуя солью и т. п.»[1068]

На смену концепции Покровского в интерпретации русского Средневековья пришла схема Б. Д. Грекова, в которой причудливым образом сочетались установки государственной школы русской историографии и марксисткой формационной теории. Общим местом советских учебников истории СССР после Покровского является появление объектов консенсуса национальной памяти из средневековой отечественной истории. К их числу принадлежат Александр Невский, Дмитрий Донской, Ледовое побоище, Невская битва, Куликовская битва и др.

Начиная с середины 1930-х гг. большое внимание на страницах советских учебников по истории и литературе уделяется борьбе русского народа с иноземными захватчиками в XIII в., и сосредоточено оно преимущественно на знаковых событиях этой борьбы – татаро-монгольском нашествии, Невской битве, Ледовом побоище. Большая часть учебников по истории указывает, что первостепенным стало негативное влияние ига на экономическое развитие страны. Формулируется концепция, что древнерусское государство выступило своеобразным щитом для Европы. Согласно этой теории, сама Русь из-за ига сильно отстала по всем направлениям культурного развития и не смогла преодолеть это отставание вплоть до социалистической революции 1917 г. Выдающимся подвигом русского народа в то тяжелое время стало массовое выступление против иноземного ига, возглавленное князем Дмитрием Донским и закончившееся Куликовской битвой[1069].

Таким образом, перестройка образования в 1930-х гг. привела к тому, что школа стала давать обществу два важных посыла, связанных с медиевализмом: патриотический (оборона страны как следование великим подвигам и традициям предков) и классовый (осуждение князей и церкви, культ народной борьбы против эксплуататоров начиная со Средневековья). На этих положениях советское школьное образование стояло вплоть до развала СССР.

Медиевальные образы в советской пропаганде в годы Великой Отечественной войны

В ходе Великой Отечественной войны меняется отношение к русским национальным и историческим ценностям. Была обновлена политика в отношении церкви, причем в ряде случаев верующим даже возвращали мощи святых[1070]. Началась массовая пропаганда подвигов предков, большими тиражами издавались научно-популярные брошюры о борьбе России с внешними врагами, особенно с немцами, начиная со Средневековья[1071]. Русские богатыри заняли прочное место на военных плакатах, призывавших к мужеству, стойкости, победе над врагом[1072].

Во время Великой Отечественной войны актуализируется интерес к образу Александра Невского, победителю немцев в знаменитом Ледовом побоище 1242 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР 29 июля 1942 г. учрежден орден Александра Невского. Им награждали командиров Красной армии за выдающиеся заслуги в организации и руководстве военных операций. Заметим, что даже во внешнем виде ордена интересно переплетались элементы советской символики и образы Средневековья – сам орден был решен в виде красной звезды, в центре которой был помещен профиль Александра Невского-воина[1073]. Обрамленный лавровым венком, в нижней части ордена помещен гербовый щит с серпом и молотом, на втором плане представлены перекрещенные бердыши, меч, копье, лук и колчан со стрелами.

В художественной среде также растет интерес к образу Александра Невского. В 1942–1943 гг. живописец П. Д. Корин создал живописный триптих «Александр Невский», художник В. В. Серов в 1942 г. написал картину «Ледовое побоище», а позднее – в 1945 г. – полотно «Въезд Александра Невского во Псков после Ледового побоища». Скульптор С. М. Орлов, прославившийся в середине 1950-х созданием памятника в Москве другому знаменитому герою Средневековья Юрию Долгорукому, в начале 1940-х сделал станковую многофигурную композицию «Александр Невский». Театральная среда не отставала в этом начинании. В 1943 г. композитор Г. П. Таранов сочинил оперу «Ледовое побоище»; а в драматических театрах страны шла пьеса «Александр Невский» О. С. Литовского и К. Осипова[1074]. Фильм С. М. Эйзенштейна «Александр Невский» сохранял зрительскую популярность на протяжении всех военных лет.

Произведения искусства были сложны по своему характеру, им было присуще переплетение ассоциативных черт, взаимодействие искусств. Н. А. Яковлева отмечает, что образ Александра Невского, созданный художником П. Д. Кориным, прошедшим обучение у знаменитого художника религиозной живописи М. В. Нестерова, ближе к иконе, нежели к светской живописи. «Александр Невский Корина – воплощение ничем не оборимой силы, несокрушимой отваги и несгибаемой уверенности в победе. Именно такой символ нужен был русскому народу в самый тяжелый год войны. При этом перед советскими людьми, еще совсем недавно радостно сносившими купола с церквей, бросавшими в костер иконы и богослужебные книги, предстал образ Небесного защитника, ибо Корин создал в сущности икону. Поступившись существенным, но невозможным в произведении советского художника символом – нимбом, художник использует все остальные средства, разработанные великими изографами Руси, и создает образ заступника изнемогающей, истекающей кровью страны. Как Архангел Михаил 1300 года, как святые страстотерпцы Борис и Глеб на иконах той же эпохи, князь предстоит зрителю… Так советский художник в трудную годину призвал Силы Небесные на помощь русскому народу»[1075].

Образ Александра Невского, запечатленный Кориным, имеет связь не только с традициями иконописи, но и с современным искусством. Н. А. Яковлева отмечает, что живописный образ героя Ледового побоища напоминает образ князя средневековой Руси, созданный актером Николаем Черкасовым, исполнившим роль Александра Невского в знаменитом фильме 1930-х гг.[1076] Позднее к центральному полотну художник добавит две боковые части – полотна «Северная баллада» и «Старинный сказ», в которых явственно прослеживается не только обращение к традициям религиозной, но и фольклорной живописи. Вместе с центральной картиной они составят триптих «Александр Невский».

Не менее интересно во время войны был решен и образ Ивана Грозного. Уже в речи историка Р. Ю. Виппера «Иван Грозный», произнесенной им 17 сентября 1943 г. в Колонном зале Дома Советов в Москве, прозвучали аллюзивные настроения. Виппер в своем выступлении сравнивает идеи захвата Московии, которые немец-опричник Генрих Штаден после бегства со службы у русского царя Ивана IV предоставил в виде проекта императору Священной Римской империи Рудольфу II, с проектами современной Германии завоевания Советского Союза.

Он говорил об этом следующее: «В фашистской Германии наших дней “Записки” Штадена имели необычайный успех. Фашистская наука пыталась истолковать проект немецкого опричника XVI века как обвинительный акт против русского народа, как предисловие к замышляемому походу на Советский Союз, построенное на историческом основании. С каким увлечением читала фашистская публика заголовок штаденовского проекта “План обращения Московии в имперскую провинцию”! С каким восторгом воспринимала она проект разорения русской земли! А там так сказано: “Города и деревни должны стать свободной добычей воинских людей!” С какой жадностью воспринимались насмешки немца-опричника над невежеством, необразованностью русского народа, его неспособностью защищать родину! “Записки” Штадена стали в фашистской Германии пророчеством и программой будущего. Возобновленный при их помощи злостный миф о неспособности русского народа защищать родину опровергнут Отечественной войной, развеян по ветру героическими бойцами Красной Армии»[1077].

Аллюзивные настроения отражены и на картине художника П. П. Соколова-Скаля «Иван Грозный в Ливонии» (1937–1943 гг.), где он изобразил один из эпизодов Ливонской войны – победоносный вход русский войск в Кокенгаузен. Освобождение воинами Ивана Грозного этого города, известного как старинная русская крепость Кукейнос, некогда захваченного Ливонским орденом, воспринималось как историческая параллель с победоносным шествием Советской армии, освобождающим свои города, бывшие под властью немцев.

Картине присуща некоторая театральность. Художник изобразил момент поднесения Ивану Грозному ключей от города-крепости. Русский царь, восседающий на коне, ассоциируется с вавилонским владыкой. Его мощная фигура, темная волнистая борода, орлиный профиль напоминают больше изображения ассирийских властвующих особ далекой древности, нежели изображения самогó Ивана Грозного, знакомого по гравюрам, парсунам и иконам XVIXVII вв. Впрочем, такое сравнение не вступает в противоречие с замыслом художника – показать сильную личность самодержца. Ведь известно, что восточные цари – обладатели безграничной власти. По сути, художник создает обобщенный образ властителя, характерный для всех времен.

Соколову-Скале – художнику реалистической школы живописи – в этой картине все же несколько изменяет чувство меры. Так, европейский воин, склоняющийся перед Грозным, выглядит щеголеватым танцором. Да и его шпага, которую он отдает на милость победителю в церемонном расшаркивающемся поклоне, слишком невесома для того, чтобы быть серьезным оружием в битве. Не лишен гротеска и образ бургомистра, предлагающий Ивану Грозному ключи от Кокенгаузена. Также преувеличена порочность образа католического священника, включенного в состав «поклонной» делегации. Не испытывает симпатии художник и к изображаемым им мирным европейцам, выходящим из завоеванной крепости. Даже женщины на его полотне напоминают скорее разнузданных маркитанток, нежели добропорядочных матерей семейств…

На этом фоне русские воины, по замыслу художника, должны выглядеть как олицетворение добродетели. Действительно, живописец изображает пушкарей, усталых после трудного боя, смелого и решительного воеводу… Используется прием сопоставления положительных «своих» и отрицательных «чужих», характерный не только для живописи, но и для всего искусства военного времени в целом. Вспомним, какими нелепыми, трусливыми, глупыми показывали немецких фашистов в некоторых советских фильмах военного времени, противопоставляя им смелых, доблестных, умных воинов Красной армии. Кстати, эти черты проявляются и в живописном полотне Соколова-Скаля «Штурм Севастополя» (1944–1947 гг.), посвященного уже не старинному, а недавнему событию. Такая общность приемов в показе исторических и современных событий еще больше подчеркивает аллюзивный характер полотна «Иван Грозный в Ливонии».

В фильме С. Эйзенштейна «Иван Грозный» (1944 г.) вновь находит отражение идея «Москва – Третий Рим». На этот раз она воспринимается направленной уже не только на «рассказ» о средневековой Руси или имперской России, поддержавшей тезис, высказанный Филофеем еще в XV столетии, а ассоциируется частью публики с новой империей – Советским Союзом. Отметим, что не только сам фильм, но и сценарий к нему, написанный Эйзенштейном, является произведением искусства. Идея «Москва – Третий Рим» обозначена там в сцене «Успенский собор», а точнее, в сцене венчания Ивана Грозного на царство. Вот как прописано это в сценарии фильма:

И сквозь бурю ярости

послов,

бояр,

духовенства —

в ураган свивая,

в вихрь взметая

людей растерянных,

страсти,

пенье,

бешенство —

заключительно Иван бросает:

«Два Рима пали,

а третий —

Москва —

стоит,

а четвертому не быть!

И тому Риму третьему —

державе Московской —

единым хозяином

отныне буду я

один»[1078].

Идея «Москва – Третий Рим» будет звучать и в дилогии писателя А. Н. Толстого «Иван Грозный» (1943–1944 гг.). Уже в театральном сезоне 1944/1945 г. первая часть дилогии «Орел и орлица» под названием «Иван Грозный» была поставлена на сцене Малого театра, а в 1945 г. в Московском художественном театре готовили постановку второй части дилогии – пьесу «Трудные годы».

Идеи сильного государства, единовластия, восстановления государства в своих границах и борьбы за это с внешним врагом звучали в духе военного времени как прошлого, так и настоящего. Они были характерны и для мирного советского времени. Тезис «Москва – Третий Рим» отвечал общему имперскому настрою культуры сталинских времен.

В целом политическую патриотическую пропаганду 1940-х гг. стоит расценить как эффективную, и немалую роль в ее успехе сыграло обращение к медиевальным образам, которые воскрешали в народном сознании традиционные национальные ценности. Д. Бранденбергер считает, что тем самым закладывались основы «сталинского руссоцентризма» – своеобразного «советского» варианта русского национализма и нациестроительства в контексте СССР[1079]. Иными словами, медиевализм вновь выступил на службе у национальных идеологем, несмотря на совершенно новый политико-идеологический контекст.

Стоит заметить, что германская пропаганда на оккупированных территориях также иногда прибегала к медиевализму. После оккупации нацистами Великого Новгорода в 1941 г. фашисты были озабочены доказательством немецкого происхождения этого города и правившей в нем немецкой династии Рюриковичей. Для германских солдат даже выпускались специальные путеводители, излагавшие историю Новгородской земли в пронемецком ключе. Найти «немца-Рюрика» в этом контексте было бы очень кстати, и фашистская администрация в 1942 г. на оккупированной территории организовала раскопки курганов у деревни Надбелье Оредежского района Ленинградской области. Причиной послужили рассказы местных крестьян о «золотом гробе» Рюрика, который якобы захоронен в местных насыпях. Работами руководил новгородский бургомистр В. С. Пономарев. Результаты раскопок пропали в годы войны[1080].

Формирование памяти: советские военные мемориалы, посвященные Средневековью[1081]

Патриотический импульс, полученный советским обществом в 1940-х гг., оказался очень силен. Во многом он нашел отражение в памяти о Великой Отечественной войне, но затронул и другие эпохи, в том числе память о победах, связанных с культовыми событиями русской истории – Невской битвой, Ледовым побоищем, Куликовской битвой.

Память о средневековой битве и Александре Невском оказалась востребована в связи с празднованием 250-летия Ленинграда в 1953 г. Ветеранские организации города решили поставить памятник в честь Невской битвы. В 1957 г. гранитную стелу установили на правом берегу Ижоры, напротив развалин церкви. На ней написано: «Здесь 15 июля 1240 г. произошла битва, в которой русское воинство Александра Невского наголову разбило превосходящие силы врага, вторгшегося на территорию нашей Родины. Установлено в связи с 250-летием Ленинграда от военной общественности города». Памятник напоминает воинское захоронение-мемориал в строгом стиле 1950-х гг. Символическое рифмование с Великой Отечественной войной очевидно[1082].

В послевоенные годы возник феномен экспедиции 1956–1962 гг. Г. Н. Караева – А. С. Потресова по поиску места Ледового побоища – экспедиции, являющейся уникальным событием в истории советской науки. В ней были объединены энтузиасты, ученые-гуманитарии и ученые-гидрологи, военные и гражданские, речники и авиаторы, школьники и местные деревенские старожилы. Все искали место Ледового побоища, которое к тому времени насчитывало около десятка научных локализаций по разным берегам Чудского озера.

Считается, что экспедиция Караева – Потресова нашла Вороний камень и место Ледового побоища, хотя другие локализации предлагаются вновь и вновь. Во всяком случае, выводы экспедиции на сегодня носят наиболее комплексный и аргументированный характер, а по широте и глубине обследования региона ее результаты не превзойдены до сих пор[1083].

Теперь встал вопрос об увековечивании памяти битвы, постановке памятника. Уже в 1963 г. Г. Н. Караев и А. С. Потресов обратились к властям с призывом создать памятник Ледовому побоищу. 20 января 1966 г. в «Литературной газете» было опубликовано письмо писателя С. М. Голицына с таким же призывом. Обсуждался вариант с установкой двух памятников: на месте сражения и во Пскове[1084].

21 января 1967 г. вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 58 о сооружении монумента государственного значения в память Ледового побоища 1242 г. на Чудском озере. Единого взгляда на то, каким должен быть памятник, не было. Инициатор проекта Караев предполагал, что памятник «должен находиться на возвышении и быть достаточно высоким, чтобы господствовать над окружающей местностью… компоненты памятника могли быть такими: широкое и высокое основание может нести барельефы, изображающие момент битвы и торжественный въезд Александра Ярославича в Псков с пленными рыцарями. Над ним обелиск, колонна или иное высокое сооружение со скульптурой русского воина в полном вооружении того времени с лицом, обращенным на запад»[1085].

В 1968 г. Министерством культуры СССР был проведен конкурс проектов памятника[1086]. 11 марта 1969 г. в Пскове состоялось обсуждение представленных проектов. На нем присутствовали представители Художественно-экспертного совета Министерства культуры СССР, представители властей Пскова, работники Псковского музея, Псковского государственного педагогического института (ПГПИ), художники, архитекторы, представители творческой интеллигенции города. Заседание вел заместитель председателя Псковского облисполкома Павел Степанович Марковский.

В Государственном архиве Псковской области хранится протокол этого собрания, отражающий настроения псковской интеллигенции в отношении памятника. Московским жюри, предварительно рассматривавшим проекты, были забракованы все варианты, кроме проекта московского скульптора И. И. Козловского и псковского архитектора П. С. Бутенко: «Единодушное одобрение получило это скульптурное решение… Памятник вызывает чувство уважения к значимости событий. Интересно решена пластическая задача и завершение памятника металлическими вертикалями»[1087]. Псковичи же поддерживали проект В. П. Смирнова, который вызвал протест жюри: «По силуэту памятник ассоциируется с храмом или церковью. Стоит ли, имея в Средние века 34 храма, ставить в XX тридцать пятый?» По мнению жюри, стилевой характер предложения отличен от псковской архитектуры, монумент напоминает театральную декорацию, является сценой к действиям с образом Александра Невского. В центре композиции Смирновым помещен Георгий Победоносец – какое отношение он имеет к Ледовому побоищу?

Псковские деятели науки и культуры подвергли проект Козловского резкой критике: «…одобренный советом проект Козловского традиционен, повторяет уже один раз сказанные формы» (Е. А. Маймин, заведующий кафедрой русской литературы ПГПИ). «Испокон веков русские отмечали свои исторические события, воздвигая архитектурные памятники. Скульптура для русского древнего искусства не характерна. Памятник И. Козловского я считаю неудачным в силу его тривиальности. Эта композиция неоднократно встречалась нам на плакатах и сувенирах… Удачный проект группы Смирнова. Этот проект… современными формами выражает идею события… Там использованы традиции древнего зодчества, но это не храм. В этом проекте связаны XIII и XX века. В проекте Козловского скульптурное решение сочетается с архитектурными формами (закомары, шлемы), это как раз храм, но его вариант не встретил возражений у совета… тема прапоров лучше использована группой Смирнова. В их проекте отмечен Вороний камень» (С. И. Колотилова, председатель Псковского областного совета Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, заведующая кафедрой русской истории ПГПИ). «Сейчас современные памятники не вызывают интереса у туристов, их интересуют памятники древней архитектуры, хотя архитектура и менее понятна, чем скульптура. Я хорошо знаком с местом для проектируемого памятника. Оно ответственное. Скульптуры там быть не может. Проект Козловского не приемлем… Считаю проект Смирнова – Катаева лучшим» (Б. С. Скобельцын, знаменитый псковский краевед, реставратор). «Проект Смирнова похож на парашютный десант, это ребус, который надо разгадывать, расшифровывать. Есть недостатки и у проекта Козловского. В проекте есть дружина, но нет народа. Победу в Ледовом побоище выиграл народ, а не дружина. Надо ввести при дальнейшей разработке проекта народ» (И. Н. Ларионов, самодеятельный художник, пенсионер). «Победа в Ледовой битве – тяжкая победа народа, она потребовала много жертв и сил… Проект Козловского эпигонский и эклектичный. Эти кони и доспехи уже были в других произведениях искусства, это уже всем приевшаяся стилизация. В образе памятника нет чувства, он создан в тиши московской мастерской… Скульптура велика, она подавит человека своими размерами… Предложение группы Смирнова вызывает радостное и светлое чувство… Это подлинный памятник 20-го века 13-му» (Е. И. Скобельцына, заведующая художественным отделом Псковского музея). На вопрос, какие решения предшествовали проекту Козловского, Скобельцына ответила: «Афиша Интуриста, картины Корина, Васнецова, сувениры, кинокартины, барельеф на станции метро “Площадь Александра Невского”».

Приведем еще несколько высказываний: «Я очень хорошо знаю место, на котором планируется памятник. Хорошо изучил его погодные условия. Там часто бывают ветры ураганной силы, даже смерчи. Поэтому купола, придуманные в проекте Смирнова, может снести. Мы должны ставить навеки, надолго. Знамена, запроектированные этим проектом, будут сломаны ледоходом. Проект Смирнова – смелое архитектурное решение, но он не русский по формам, а восточный, это памятник Бисмарку. Козловский предлагает памятник прочный, монументальный, будет стоять веками» (А. С. Потресов, журналист, участник экспедиции по поиску места Ледового побоища). «Памятник Ледовому побоищу обязательно должен выражать идею победы… В первом проекте (Смирнова) я не вижу выражения идеи русской славы, в нем есть элементы людного формализма. Во втором проекте есть ясно выраженная идея, повтора же бояться не следует. Важно, что памятник будет понятен любому 14-летнему мальчишке…» (В. В. Хлебников, инженер областного отдела по делам архитектуры). «Невозможно найти лучшее место для памятника, оно единственно и неповторимо. Само это место, две единицы подхода воды и неба – элемент памятника… идея проекта должна быть бессмертной и титанической, она должна войти в души людей. Мне кажется, что проект группы Смирнова потенциален, его разработку надо продолжить. Скульптура Козловского неплохая, это традиционное решение, но, к сожалению, банальное. Эта вещь может стоять в разных местах, но она не может быть на льду Чудского озера, она может стоять в городе, в парке и т. д.» (С. С. Гейченко, директор мемориального музея-заповедника А. С. Пушкина «Михайловское»). «Проект Козловского сомнителен прежде всего по силуэту: издали он будет восприниматься как церковь с лошадиной головой. Стилистическое решение скульптуры относится к концу XIX века, когда моден был псевдорусский петушиный стиль. Нельзя идти в решении столь серьезной задачи по пути такой стилизации. Скульптура обречена на нравственное старение, она уже сейчас устарела» (Р. П. Погодин, писатель). «Архитектурное решение, предложенное Смирновым, – это ребус, намек, который понять окончательно нельзя, проект красив, оригинален, но это театральная декорация. В скульптуре же Козловского все ясно, нет никаких намеков… Памятник Козловского не устареет, это очень оригинальный памятник, очень торжественный, вызывает уважение своими большими размерами, это вещь, от которой хочется отойти и посмотреть. Проект Козловского не завершен, но содержание его ясно сразу. Он монолитен» (Г. А. Шульц, художник).

Дискуссия вылилась на страницы центральной прессы. 4 марта 1969 г. вышла статья А. А. Проханова, поддержавшего проект В. П. Смирнова: «Из озерной глади, как бы распарывая ее, взлетают ввысь белоснежные треугольные опоры, поддерживая на себе тонкие металлические полусферы. И семь этих чаш словно колышутся, бьются одна о другую, громоздятся, летят – готовы распасться и не распадаются»[1088].

В пользу проекта высказался также знаменитый филолог Д. С. Лихачев: «…прямо из воды поднимутся простые белые пилоны… Между пилонами повиснут в воздухе яркие золотые шлемы: те самые шлемы, которыми псковичи венчали свои храмы». При этом Лихачев критиковал проект Козловского: «Нелепо выглядела бы конная статуя Александра Невского. Выросшая из водной поверхности озера среди тесного островка, невесть как туда попавшая и не ведающая, как оттуда выбраться». Академик критиковал направление движения коня на запад – там в СССР живут мирные эстонцы, зачем им угрожать?[1089]

Против проекта Смирнова резко высказался писатель А. Югов: «Каждый может посмотреть и убедиться, что исполненный по заветам абстракционизма памятник русским богатырям будет представлять… огромные каменные зубья, словно бы уцелевшие от зданий после сильной бомбежки. Похоже и на гидротехническое сооружение, вроде бы на шлюзы. А в середине подвешены будут огромные позолоченные котлы, якобы шлемы». Против была и общественность: «…Я – народ, который должен понимать историю своего народа, и неужели будет сотворена такая глупость? <…> тут же в газете помещен снимок этого проекта, который в основном изображает свалку бетона XX века, и без инструкции к нему навряд ли народ поймет, что это такое! Применить абстрактное искусство к истории России 1242 года – ни с чем не вяжется, это равносильно тому, как Александра Невского посадить на танк» (А. И. Захаров, уроженец деревни Самолва)[1090].

Проект Козловского – Бутенко, по определению В. А. Потресова, имел прямую перекличку с образами псковской церковной архитектуры (мастерская Козловского была увешена фотографиями псковских храмов): «Образованная таким образом композиция – сомкнутое каре вокруг конной статуи князя, в известной степени символизировала внешний облик храма, заметьте, в советские годы! Впечатление усиливали верхние полукружия щитов воинов, особенно с левой стороны, напоминающие позакомарное покрытие апсид, шлемы воинов – главы храмов. Такие детали, как узкие прорези в центре щитов, оформление кольчуг воинов орнаментом, использующим мотивы древнерусских бегунков и поребриков, придавали образу былинность старопсковского стиля»[1091]. Это было продолжение древнерусской традиции постановки в честь битвы храма-памятника – завуалированное, но предпринятое в советские годы. Случай по-своему уникальный.

Проект Козловского – Бутенко получил одобрение Всесоюзного художественно-экспертного совета по монументальной скульптуре. Рабочие чертежи и сметы были согласованы Художественно-экспертным советом Минкульта СССР и утверждены Псковским облисполкомом (решение от 11 марта 1975 г. № 98).

Памятник первоначально планировали установить на острове Сиговец, поскольку Вороний камень ушел под воду[1092]. Псковский порт собирался наладить регулярные перевозки туристов на Сиговец[1093]. Однако работы стоили по тем временам фантастическую для СССР сумму в 5 млн рублей[1094], поэтому почти сразу возник другой вариант – поставить памятник недалеко от Пскова, в устье реки Великой у деревни Писковичи. Требовавшихся на реализацию проекта гигантских средств у СССР не было, и государство переложило всю нагрузку на невеликий местный, псковский бюджет. Совмин РСФСР распоряжением от 7 января 1976 г. № 25-р разрешил Псковскому облисполкому потратить на сооружение монумента 498 тыс. руб. за счет доходов, дополнительно получаемых при исполнении бюджета области[1095]. В 1976 г. Козловский изготовил модель памятника в размер сооружения, и ее перевезли в Псков. Случился пожар (причем ходили слухи о сознательном поджоге со стороны «соперничающей группировки архитекторов»), причинивший непоправимый ущерб фрагментам памятника[1096].

В 1978 г. комиссией Министерства культуры СССР и Совета министров РСФСР было определено новое место постановки памятника – на горе Соколихе в излучине реки Великой. Эту идею поддержал Г. Н. Караев. В письме от 15 марта 1979 г. Тумановой о переносе памятника из-за слабости грунта в районе битвы говорилось: «Разрешение этого вопроса ожидает псковская общественность, ожидаем мы, участники семилетней экспедиции АН СССР (их было несколько сот человек ученых и учащейся молодежи) и местное колхозное крестьянство, которое всячески содействовало нам на всем протяжении работы экспедиции»[1097].

23 декабря 1981 г. это новое место утвердили председатель Совмина РСФСР М. С. Соломенцев и министр культуры П. Н. Демичев[1098]. Свою роль здесь сыграло ходатайство Псковского обкома КПСС и облисполкома, в котором было указано, что перенос памятника в створ устья реки Великой «исторически оправдан тем, что еще перед Ледовым побоищем воины под командованием Александра Невского освободили Псков от ливонских захватчиков, что здесь псковичи встречали победителей после окончательного разгрома “псов-рыцарей”, своих избавителей от грозившего… городу, его округе полного разорения, и не только, а и от смертельной угрозы для русской культуры, свободы и независимости земли Русской». Место удачное – «высокий естественный холм, створ устья реки Великой, Псковское озеро и монумент – все это выглядит весьма масштабно, впечатляюще, глубоко эмоционально раскроет идею великого исторического события». При этом составители ходатайства делали внезапный поворот и объединяли Ледовое побоище с событиями февраля 1917 г., созданием армии: «Все это говорит о том, что как зарождение Красной Армии, первые отряды которой остановили интервентов недалеко от Пскова, увековечено величественным монументом в городе, так и Ледовое побоище в предместьях Пскова не пойдет вразрез с исторической правдой»[1099].

Кроме дороговизны строительства, существовала еще одна проблема – опасность вандализма, надругательства над памятником со стороны местного населения. Еще в 1970 г. на Сиговце была поставлена фанерная модель-силуэт памятника в натуральную величину. Псковский архитектор П. С. Бутенко вспоминал: «Уже были готовы макеты, формы (по первоначальному плану было решено делать композицию из декоративного бетона), оставалось на следующий год приехать да начать строительство… На месте будущего монумента мы оставили обыкновенный строительный вагончик, но когда весной с группой строителей приплыли на Сиговец, то поразились. Непрочный каркас времянки был разворован полностью, а его стены расстреляны из ружей. И когда я представил, как точно так же какой-нибудь полупьяный охотник будет целиться в наш памятник, расстреливая ни в чем не повинную скульптуру, то предложил новое место – гору Соколиху»[1100]. Для полной художественной достоверности Бутенко хотел вырыть на Соколихе перед памятником водоем, на берегу которого стоял бы памятник, но эта идея показалась чрезмерной[1101].

Строительство продолжало затягиваться, прежде всего по нехватке финансов: только создание в 1978 г. гипсовой модели памятника в натуральную величину обошлось в 700 тыс. рублей – колоссальная по тем временам сумма.

В советское время возведение памятника Ледовому побоищу так и не было завершено. Медиевальный бум в монументальной скульптуре начнется в постсоветскую эпоху. В СССР ставились памятники средневековым персонажам русской истории, но это был непростой процесс.

В то же время, отношение к средневековым военным мемориалам в СССР не всегда было уважительным. Приведем отрывок из воспоминаний В. М. Фалина: «Решаем с женой возложить на месте действий цветы в память о подвиге Дмитрия Донского и его дружины. Добрались на машине до Тулы. Спрашиваем постового милиционера, как проще доехать до Куликова поля. В ответ слышим: “А что это за поле такое?” Одолели-таки ухабы и объезды. Перед глазами картина, не вдохновляющая – слава Богу, щусевские аллегорические сооружения не обрушились, несмотря на отсутствие должного ухода. Интересуемся, а что там за нелепые постройки вдали. Оказалось, свинарники. Право, за державу обидно. Пишу записку М. А. Суслову, заодно докладываю, во что превращена церковь Рождества Богородицы и как обстояло дело с захоронениями Пересвета и Осляби. На могилах двух монахов-героев, сражением которых с татарскими батырами открывалась Куликовская битва, завод “Динамо” установил компрессоры. Скандал. Под напором Суслова кое-что было подправлено, хотя к юбилею прорехи залатать так и не поспели»[1102]. Как мы видим, кто-то воспринимал памятники прошлого без пиетета, для других они были святыней, при этом память о Средневековье выступала как область сакрального, территория истинных ценностей в отличие от вульгарного настоящего.

Монументальная политика в области средневековой истории в послевоенные годы

Первым большим послевоенным праздником в СССР стали торжества в честь 800-летия Москвы в 1947 г. В 1946 г. был проведен конкурс среди проектов памятника основателю Москвы Юрию Долгорукому, а 6 сентября 1947 г. во время юбилейных торжеств памятник был заложен на месте бывшего монумента советской Конституции и статуи Свободы (1918–1941 гг.). До революции на этом месте стоял конный памятник генералу М. Д. Скобелеву (1912–1918 гг.), уничтоженный советской властью.

Конный монумент Юрию Долгорукому работы скульптора С. М. Орлова был открыт в 1954 г. Есть легенда, что когда при открытии памятника сняли покрывало, из толпы одновременно прозвучало две реплики: «До чего ж похож!» и «Не похож!»[1103] Коммунистическими идеологами памятник был воспринят плохо: они видели в нем отступление от ленинского плана монументальной пропаганды, и указывали, что князю не место на Советской площади. Были планы перенести памятник к Новодевичьему монастырю, но они не воплотились в жизнь.

Примечательно, что авторы проектов памятника воспроизводили не исторические, а художественные образы. Князь был изображен в виде былинного богатыря (как шутили современники – прямо с картины В. М. Васнецова). Очень необычен был неутвержденный вариант В. И. Мухиной (автора знаменитой скульптуры «Рабочий и колхозница»): Юрия Долгорукого предполагалось изобразить в «сусальном» стиле, в пышной древнерусской княжеской одежде с золотой вышивкой. По замыслу, монумент должен был быть цветным, покрытым эмалями. В 1958 г. на родине Александра Невского в Переславле-Залесском был поставлен бюст Александра Невского работы скульптора С. М. Орлова. При этом скульптурное изображение было очень похоже на лицо актера Н. К. Черкасова, сыгравшего князя в известном фильме С. М. Эйзенштейна 1938 г.

Во всех этих случаях мы видим, что происходит обращение к средневековым сюжетам, но они востребованы современной культурой и воспроизводятся средствами актуальной, современной культуры. Культ «Слова о полку Игореве», которое было каноничным произведением в школьной программе, своего рода культурным символом Древней Руси, породил сразу несколько памятников. В 1970 г. на Караул-горе над рекой Белая Калитва в Ростовской области был поставлен памятник битве князя Игоря с половцами. На мемориальной табличке написано: «Воинам Игоревой рати – храбрым русичам 1185 года». Место битвы выбрано совершенно гипотетично, но памятник создавался при большой поддержке общественности. У его подножья замурованы капсулы с землей из Киева, Путивля, Новгорода-Северского, Трубчевска, Рыльска и Курска – по числу городов, которые послали своих воинов в войско князя Игоря. Примечательно, что в изготовлении капсул приняли участие члены школьного исторического кружка школы поселка Шолоховского Белокалитвинского района. В 1975 г. в Трубчевске был поставлен памятник легендарному Бояну (скульптор А. И. Кобылинец). Аналогичные памятники были поставлены в Брянске (1985 г.) и Новгороде-Северском (1989 г.). В 1983 г. в Путивле на древнем городище был поставлен памятник княгине Ярославне (скульптор В. Н. Клоков). Сам князь Игорь был удостоен памятника в Новгороде-Северском (1989 г.).

В последующие годы существования СССР продолжали ставиться памятники основателям городов (Юрию Долгорукому в Переславле-Залесском в 1963 г., памятник основателям Киева Кию, Щеку, Хориву и Лыбеди в 1982 г. и др.). К 600-летнему юбилею Куликовской битвы (1980 г.) скульптор О. К. Комов создал и передал музею скульптуру Дмитрия Донского. В 1983 г. в Белой Церкви к 950-летию города был поставлен памятник Ярославу Мудрому (скульптор М. В. Константинова). В 1985 г. был реализован проект еще первых лет советской власти – перед музеем иконописи в Москве в Андрониковом монастыре поставили памятник Андрею Рублеву.

В целом в послевоенные годы памятники, посвященные средневековым персонажам, значительно расширяли историко-культурный ландшафт, но при этом выбор сюжетов находился в русле достаточно ограниченных и традиционных исторических парадигм. Резкое расширение области монументальной политики наступит в постсоветскую эпоху.

Для полноты картины необходимо упомянуть попытки конструирования памятных мест, связанных со Средневековьем, реализуемые в духе романтического национализма XIX в. Как правило, они были связаны с почитанием каких-то местных объектов. В Батецком районе Новгородской области у Передольского погоста находится необычная многоступенчатая сопка – Шум-гора. С ней местные краеведы-энтузиасты стали связывать захоронение Рюрика. В XX столетии было записано местное предание: «Была битва поздней осенью, на северном берегу. Рюрик был тяжело ранен и погиб. Холодно было, земля смерзла, тело его засыпали камнями… Весной тело Рюрика… перенесли на южный берег реки Луги, где похоронили в большом кургане, в золотом гробу»[1104]. Археологические раскопки не дали результатов, позволяющих подтвердить атрибуцию Шум-горы как места захоронения князя Рюрика[1105].

В 1980 г. М. В. Фехнер интерпретировал наконечник ножен меча из кургана возле Искоростеня как вещь, принадлежавшую князю Игорю Святославичу. Курган, таким образом, определялся как подлинная могила Игоря. Находка была передана в дар Государственному историческому музею и имела свою легенду: ее якобы подобрал в время Великой Отечественной войны архитектор П. Д. Барановский, который взял ее у неизвестных солдат, раскопавших под Искоростенем в огромном кургане могилу мужчины с мечом[1106]. Поскольку верифицировать результаты солдатских раскопок не представляется возможным, данный сюжет стоит отнести к аналогам «романтических интерпретаций» XIX в.

Практики коммемораций: праздники и дни памяти

В СССР была продолжена и значительно расширена практика коммемораций – памятных мероприятий в честь того или иного события или юбилея. Советская идеология вообще активно использовала коммеморации для пропаганды и охвата этой пропагандой больших масс населения[1107]. Однако средневековых сюжетов там было немного – несколько крупных юбилеев (800-летие Москвы в 1947 г., 950-летие Ярославля в 1960 г., 600-летие Куликовской битвы в 1980 г., 1500-летие Киева).

По-особому прозвучал 800-летний юбилей Москвы, который отмечали 6–7 сентября 1947 г. Только что окончилась Великая Отечественная война, и праздник воспринимался не только как «день рождения» столицы. Здесь срабатывал уже описанный нами в первом томе книги эффект обостренного ощущения сохранения историко-культурного наследия перед лицом смертельной опасности, острое ощущение спасения и восстановления собственной жизни через актуализацию памяти о прошлом. Праздник получился апофеозом демонстрации победных настроений, триумфом победителей. Поэтому он вылился в классический советский массовый праздник, с торжественным заседанием партийной и государственной элиты, гуляниями, иллюминацией, салютом, концертами и т. д.[1108] По улицам даже прошла процессия из слонов и танцующих вокруг них клоунов. Москва и ее ведущие предприятия и учреждения (метрополитен, больница имени Боткина и др.) были удостоены ордена Ленина. Собственно, медиевальным в празднике было только два события: закладка памятника Юрию Долгорукому (открыт в 1954 г.), и основание Музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Зато много было советской праздничной атрибутики. Как причудливое смешение эпох надо отметить танки, выставленные на улицах, с юбилейными надписями: «1147–1947». К памятной дате в 1947 г. был приурочен выход научно-популярных изданий[1109], песенников с композициями о Москве[1110], каталогов скульптурных памятников столицы[1111], художественных произведений[1112] и много другого[1113]. Интересно, что юбилей 1947 г. послужил своеобразным спусковым крючком для формирования мифа об отце-основателе города Юрии Владимировиче Долгоруком, нашедшего отражение в многочисленных публицистических и художественных нарративах советского времени[1114].

Примечательно, что по предложению Г. М. Попова, председателя исполкома Московского городского Совета народных депутатов, празднование юбилея Москвы увязывалось со 135-летием Бородинского сражения, поэтому дату и перенесли на сентябрь. Выбор параллельного события показателен: это тоже война, только первая Отечественная, это также триумф русского оружия. От-маркировать юбилей предполагалось путем строительства восьми «сталинских высоток», по высотке на век. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 сентября 1947 г. была учреждена юбилейная медаль в честь 800-летия Москвы (художники И. Дубасов, С. Тульчинский). На медали был изображен Юрий Долгорукий в древнерусском шлеме. Ею было награждено более 1,7 млн человек. Медаль № 1 была вручена И. В. Сталину[1115].

Юбилей Ярославля в 1960 г. отмечался в похожем стиле: минимум памяти о прошлом, максимум глорификации советского. В Ярославле к юбилею были построены новые улицы и предприятия, детские сады и жилые массивы. Прошли торжественные заседания, театрализованные представления, народные гуляния[1116]. Другие города дарили Ярославлю подарки: Москва – троллейбус Сокольнического завода, Владимир – трактор «Владимирец», Иваново – пианино, Кострома и Ленинград – вазы с символикой юбилея, Вологда – льняные скатерти и кружевные изделия, Тула – самовар. На Волге прошел парад судов: суда на подводных крыльях «Ракета», катера, в том числе военные, модели стругов и т. д. На стадионе, где проходило театрализованное представление, старые большевики вручили молодежи модель космического спутника с вложенным в нее письмом потомкам, которые будут отмечать 1000-летие Ярославля, то есть к ярославцам 2010 г. Почти ничего не говорилось в послании об исторической памяти, зато много о будущем коммунизме: «Здравствуйте, дорогие наши потомки, граждане XXI века! Из далекого, но прекрасного 1960 года мы шлем вам, счастливым жителям коммунистической земли, доброе слово привета! Когда в день тысячелетнего юбилея нашего славного города Ярославля вы, дети, внуки и правнуки наши, соберетесь, чтобы отметить этот знаменательный день, вспомните и о нас, живших в эпоху строительства коммунистического общества и боровшихся за его торжество. Не будем скрывать от вас, что жизнь и труд наши проходили в сложных условиях. Во многих странах Европы и Азии развивался и укреплялся социализм. Но в то же время на земном шаре еще сохранялся капитализм, сторонники которого предпринимали все, чтобы помешать созданию нашей счастливой жизни… И мы, ярославцы, так же, как и весь наш двухсотмиллионный советский народ, под руководством испытанной Ленинской партии коммунистов боролись за счастливое будущее всего человечества. Мы боролись за ваше счастье, наши дорогие потомки»[1117].

Масштабным было и празднование воссоединения Украины с Россией и юбилея Киева как древнейшего города Киевской Руси. В рамках праздничных мероприятий Киев был награжден орденом Ленина в связи с 300-летием воссоединения Украины с Россией и большим значением Киева в истории русского, украинского и белорусского народов. 24 мая 1954 г. в Киеве состоялась массовая демонстрация. Митингующие несли в руках плакаты, на одном из них значилось: «Хай живе вiкщвiчна дружба Росiського i Украiнського народiв!»[1118] Примерно такое же название имела написанная украинским художником М. И. Хмелько к юбилейной дате (и впоследствии широко растиражированная) картина «Навеки с Москвой, навеки с русским народом» (1951 г.). Это не единственное художественное произведение, созданное специально для юбилея. Так, например, известен художественный фильм «300 лет тому…» режиссера В. М. Петрова (1956 г.). Памятная дата была увековечена в названиях Днепропетровского университета и Черкасского государственного педагогического института. Нельзя не упомянуть также многочисленные конференции и научные сессии, которые были посвящены воссоединению Украины с Россией[1119]. В качестве же главного символистического акта этой коммеморации высшим советским политическим руководством рассматривалась передача Крыма из РСФСР в состав Украины[1120], что обусловило возникновение конфликтной ситуации вокруг полуострова после распада Советского Союза.

Празднование 1500-летия Киева было условной датой – юбилейный год увязали с 982 г., датой похода Олега на Киев и объединения Северного и Южного центров Руси под властью князя Олега со стольным градом Киевом. Но тогда получалось всего 1000 лет. Тут на помощь призвали археологов во главе с П. П. Толочко, которому помогал в Москве академик Б. А. Рыбаков. Вопрос решался на заседании ЦК Компартии Украины. Академик П. Т. Тронько настаивал на том, что Киеву 2000 лет, но для этого нужна была хоть какая-то аргументация, кроме эмоциональной. Победили аргументы Толочко, чья экспедиция обнаружила при раскопках городища на Старокиевской горе византийские монеты V–VI вв. Их и сочли решающим аргументом, сойдясь на возрасте в 1500 лет. И ученые, и власти понимали условность юбилея, но считали необходимым его отметить в политических целях. В. В. Щербицкий завершил дебаты в Центральном Комитете КПСС характерными словами: «Отметим 1500-летие при жизни нынешнего поколения, а если потомки решат, что мы были не совсем точны, пусть и себе отпразднуют юбилей»[1121].

Согласно легендам, юбилей Киева решили проводить в 1982 г., чтобы опередить и тем самым нивелировать другую юбилейную дату – 1000-летия Крещения Руси (988–1988 гг.). На Украине 1500-летнюю дату воспринимали с энтузиазмом, Киев «обгонял» по древности Москву! Выпускалось много продукции с древнерусским брендом: торт «Старокиевский», водка «Древнекиевская» и т. д. Ходили слухи, что водку хотели назвать «Киевская Русь», но такое название запретила Москва, и тогда именование «Древнекиевская» присвоил лично секретарь ЦК Компартии Украины В. В. Щербицкий[1122].

Юбилей, как это часто бывает, сыграл положительную роль для воссоздания памятников Древнего Киева. Был обустроен мемориал на Старокиевской горе – поставлен памятник в виде высеченной стилизованной под древнеславянскую грамоту фразы «Повести временных лет»: «Се повѣсти времѧньных лѣт · ѿкуду єсть пошла рускаѩ землѧ · кто въ Києвѣ нача первѣє кнѧжити и ѿкуду рускаѩ землѧ стала єсть». Рядом с ним располагались условные реконструкции фундаментов построек древнерусских князей. Туристам показывали остатки вала и рва града Кия (конец V–VI в.), фундамент первой русской церкви – Десятинной церкви, фундамент княжеского дворца X в., памятный камень на месте града Кия, памятный знак в честь первой древнерусской школы, бывшее языческое капище (не иначе как Владимира, ликвидированное во время Крещения Руси), напольную мозаику Десятинной церкви, крест на братской могиле жертв монгольского нашествия 1240 г. Были реконструированы Золотые ворота, около которых возведен памятник Ярославу Мудрому. На центральной площади Киева поставлен памятник Кию, Щеку, Хориву и сестре их Лыбеди. Тем самым средневековый Киев был визуализирован в памятниках и символах.

В честь юбилея Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 мая 1982 г. была выпущена медаль (художественное исполнение – Е. Г. Кудь). Ею наградили более 780 тыс. человек, а медаль № 1 была вручена Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу. Медиевального в облике награды было немного: на аверсе изображен киевский монумент в честь Великой Октябрьской социалистической революции, на реверсе – медаль «Золотая Звезда», надпись: «Городу-герою слава!», здание Верховного Совета Украинской ССР и Софийский собор, правда, не в древнерусском облике, а в поздней барочной перестройке. Это объяснялось тем, что храмы на советские медали помещать было нельзя, даже средневековые. Изображение св. Софии позиционировалось как образ современного музея, а не древнерусского собора[1123].

Несмотря на советскую стилистику и тематику всех вышеописанных юбилеев, в них все-таки был и медиевальный момент. Напомним, что медиевализм – это использование средневековой образности, символики и т. п. для нужд современной политики, культуры и т. д. И хотя праздники были абсолютно советскими, поводом к ним был юбилей средневекового города. Он использовался для глорификации современности. Здесь следует помнить, что в рамках официальной парадигмы Киев оставался «матерью городов русских», а древние киевские князья Владимир и Ярослав традиционного эксплуатировались для доказательства «общности» исторической судьбы русского и украинского народов[1124].

В большинстве же случаев юбилеи, связанные со средневековыми сюжетами, носили камерный характер культурных событий/мероприятий регионального/местного масштаба. Как правило, к празднованию подобных юбилеев приурочивались также научные конференции[1125]. Чаще всего памятные даты, связанные с городскими юбилеями, отмечались выпуском книги или брошюры, содержащей сведения по истории города[1126], и не сопровождались массовыми мероприятиями. В рамках обзора коммеморативных практик советского периода, вероятно, следует упомянуть выпуск юбилейных изданий Русской православной церковью. Чаще всего эти труды, содержащие сведения по церковной истории России, выходили в связи с очередным юбилеем восстановления патриаршества в России[1127].

Пожалуй, единственной религиозной коммеморацией всесоюзного масштаба стало празднование 1000-летия Крещения Руси. Широкое празднование этой юбилейной даты стало возможно в контексте процессов эпохи перестройки, либерализации советского режима и начавшегося идеологического сближения между властью и РПЦ. Следует отметить и призыв Генеральной ассамблеи ЮНЕСКО отметить «1000-летие введения христианства на Руси как крупнейшее событие в европейской и мировой истории и культуре». 29 апреля 1988 г. в Кремле состоялась встреча М. С. Горбачева с патриархом и членами Синода, после которой празднование 1000-летия Крещения Руси приобрело общенациональный характер. В частности, было принято решение о строительстве храма в Москве, посвященного этому событию. 3 июня 1988 г. ряд церковных иерархов были награждены орденами Трудового Красного Знамени и орденами Дружбы народов. В этот же период произошла передача Советским государством ряда церквей и реликвий РПЦ. Основные праздничные мероприятия состоялись в период с 5 по 12 июня 1988 г. в Москве и Загорске, куда съехались представители поместных православных церквей со всего мира. О государственном характере коммемораций говорит тот факт, что иностранных гостей принимал глава Совета министров СССР Н. И. Рыжков, а для благотворительных акций был предоставлен Большой театр. Ход праздничных мероприятий освещался в центральной прессе. Так, например, в одной из заметок партийной газеты «Правды» приведены слова патриарха Пимена, произнесенные им в качестве ответного слова на приветствие Совета министров СССР на заседании Поместного собора 6 июня 1988 г.: «Мы, подчеркнул Патриарх, продолжаем находиться под впечатлением от недавней встречи с нами Михаила Сергеевича Горбачева. Это историческое событие верующие нашей церкви <…> восприняли с большим воодушевлением. Они приветствуют восстановление ленинских принципов отношения к религии, к верующим, что служит укреплению единства всего нашего народа, достоинству и авторитету нашего Отечества»[1128]. К празднованию была выпущена юбилейная медаль, на аверсе которой был изображен Владимир Святой[1129]. Одним из событий юбилея, интересным в контексте рассмотрения церковно-государственной политики памяти в отношении допетровской эпохи, стала канонизация Дмитрия Донского[1130].

Так или иначе, большинство подобных мероприятий в советское время все же находились на периферии внимания как общества, так и государства. Открытие памятников и проведение исторических коммемораций, как правило, связано с мобилизацией памяти о конкретных событиях и личностях. Круг таких памятных событий, по существу, исчерпывался несколькими битвами, а личностей, которые удачно вписывались бы в пантеон героев русского Средневековья, было крайне мало. По сути, кроме вышеназванных Александра Невского и Дмитрия Донского, к нему можно добавить только Афанасия Никитина и первопечатника Ивана Федорова (остальные персонажи Московской Руси относятся уже к XVII в.: Степан Разин, Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, Семен Дежнев и др.). Другая очевидная причина, о которой мы уже писали выше, – принципиальная периферийность значения Средневековья в советской исторической политике. В рамках официальной исторической культуры оно воспринималось как «предыстория предыстории», то есть как предыстория эпохи капитализма и/или новой России, а собственно история «самого передового государства» начиналась в 1917 г.

Другим инструментом коммемораций, как и в дореволюционную эпоху, были календари, в которых отмечались даты и события[1131]. В основу советских календарей, как показано в исследовании О. П. Зыкова и Т. В. Рябовой, были положены некоторые принципы подбора и построения материала, позаимствованные у более ранних календарей-альманахов российских революционеров[1132].

Нами были отобраны семь календарей с интервалом в десять лет между изданиями[1133]. В качестве реперных точек были выбраны семь дат календарей 1927, 1937, 1947, 1957, 1967, 1977, 1987 гг. выпуска[1134]. В качестве точки отсчета выбран 1927 г., так как в этом году издательством «Московский рабочий» был выпущен отрывной календарь на русском языке, содержащий большое количество исторических справок и полностью отвечающий всем задачам проводимого нами исследования. Главная его особенность – насыщенность событиями недавнего революционного прошлого (71,14 % всех упомянутых фактов относится к истории XX в.). В последующих изданиях значительно уменьшается как общее количество описанных на страницах календаря фактов, так и постоянных отсылок к революционным событиям.

Однако уже в издании 1927 г. обозначились основные пропорции распределения материала по столетиям. Так, из 1102 упомянутых на страницах календаря событий Средневековью (IX–XVII вв.) посвящены всего 18 событий, или 0,7 % от общего количества. При этом русскому Средневековью посвящены лишь три даты, и все они относятся скорее к истории культуры: 1 марта 1564 г. – открытие первой типографии в России; 14 марта 1564 г. – выход в свет первой русской рукописной книги («Апостол»); 2 мая 1564 г. – выход в свет первой печатной книги в России.

В дальнейшем перечень медиевальных памятных дат был расширен (табл. 3).

Чаще всего упоминается в календарях имя Александра Невского, в большинстве случаев – в связи с Ледовым побоищем. Исключением является лишь запись от 29 июля 1977 года: «35 лет со дня учреждения (1942) ордена Суворова, ордена Кутузова и ордена Александра Невского». Во всех остальных случаях текст примерно одинаков. Несколько выделяется в общем ряду календарь за 1947 г., в котором противники Александра Невского вместо обычных «рыцарей», названы «псами-рыцарями», что, безусловно, свидетельствует о более яркой негативной оценке.

Тот факт, что в календарях многократно упоминается выход первой русской печатной книги, требует специального объяснения. По нашему мнению, это связано непосредственно с тем, что в советские годы составители календарей пытались выделить из многочисленных событий русского Средневековья те, которые можно, хотя бы условно, отнести к проявлениям светской жизни. В календаре 1927 г. сразу три даты можно отнести к этому событию: открытие первой типографии в России, выход в свет первой русской книги «Апостол» и выход в свет первой печатной книги в России. Кроме того, в календаре 1937 г. есть запись: «В России вышла первая русская книга» (10 марта 1564 г.), в издании 1947 г.: «Умер Иван Федоров, русский первопечатник» (16 декабря 1583 г.), в календаре за 1967 г. – «450 лет со дня выхода (1517 г.) первой белорусской печатной книги».

К записи о Куликовской битве (8 сентября 1947 г.) прилагался в качестве дополнительного материала довольно обширный отрывок из стихотворения К. Ф. Рылеева «Димитрий Донской». В отдельную группу можно выделить записи об основании городов: Орши в 106 г. (26 июня 1967 г.); Минска в 1067 г. (5 июля 1967 г.); Тобольска в 1587 г. (4 июля 1957 г.). Внимания заслуживают также и картинки, которые зачастую не привязаны к конкретной дате со страницы, на которой они изображены, но имеющие сопроводительный текст на обратной стороне листа. К их числу принадлежит рисунок «Москва в XII в.» со статьей профессора В. Сивкова «Первые упоминания о Москве в летописях». На странице за 5 апреля 1947 г. представлено изображение: «Московский Кремль при Иване Калите» и статья авторства того же В. Сивкова. Также в календарях представлены другие изображения, не имеющие сопроводительного текста, которые сложно привязать к конкретному периоду: «Пушечный двор в старой Москве» (30 мая 1947 г.), «Старая Москва. На Сухаревской площади» (9 сентября 1947 г.).

Таблица 3. События и герои русской средневековой истории (до начала XVII в.) по материалам советских отрывных календарей 1927–1987 гг. издания

Кроме того, нами были проанализированы отрывные календари за те годы, когда отмечались юбилеи наиболее популярных исторических событий из истории русского Средневековья – татаро-монгольского нашествия, Ледового побоища, Куликовской битвы, Стояния на Угре.

1930 г. – упоминания в календарях отсутствуют.

15 июля 1940 г. – 700 лет со дня разгрома шведов на Неве войсками Александра Невского (1240 г.).

8 сентября 1940 г. – 560 лет со дня Куликовской битвы (1380 г.). Изображение с подписью «Царь Иван III разрывает ханскую грамоту» с картины художника Н. С. Шустова.

8 сентября 1942 г. – Куликовская битва в 1380 г. – битва между русскими войсками Димитрия Донского и войском Мамая, окончившаяся победой русских.

5 апреля 1950 г. – Ледовое побоище – разгром немецких «псов-рыцарей» войсками Александра Невского на Чудском озере.

15 июля 1950 г. – 540 лет со дня победы при Грюнвальде в 1410 г. русско-литовского и польского войска над немцами – рыцарями Тевтонского ордена.

8 сентября 1950 г. – 570 лет со дня Куликовской битвы, закончившейся в 1380 г. победой русских войск Дмитрия Донского над татарскими войсками Мамая.

5 апреля 1952 г. – 710 лет со дня Ледового побоища – разгрома немецких псов-рыцарей войсками Александра Невского на Чудском озере (1242 г.).

15 июля 1960 г. – 550 лет со дня победы при Грюнвальде русско-литовских и польских войск над немецкими рыцарями Тевтонского ордена (1410 г.).

8 сентября 1960 г. – 580 лет со дня Куликовской битвы, закончившейся победой русских войск Димитрия Донского над монголо-татарскими войсками (1380 г.). Картина «Утро на Куликовом поле». Художник А. Бубнов.

1962 г. – упоминания в календарях отсутствуют.

8 сентября 1970 г. – 590 лет со дня Куликовской битвы, закончившейся победой русских войск Дмитрия Донского над монголо-татарскими войсками (1380 г.).

5 апреля 1972 г. – 4 апреля исполнилось 825 лет со дня основания Москвы (1147 г. – первое упоминание в летописи).

6 сентября 1980 г. – 8 сентября исполняется 600 лет со дня Куликовской битвы (1380). Картина «Поединок Пересвета с Челубеем на Куликовом поле». Художник М. Авилов.

1982 г. – упоминания в календарях отсутствуют.

15 июля 1990 г. – 750 лет со дня победы в 1240 г. русских войск над шведскими в битве на реке Неве (Невская битва).

Любопытно, что некоторые юбилейные события не нашли отражения в календарях за указанные годы. К их числу принадлежит, например, Стояние на Угре. В то же время на страницах календарей регулярно упоминаются юбилеи Невской и Грюнвальдской битв. Наиболее же востребована в качестве объекта памяти Куликовская битва. Упоминания о ней содержатся практически во всех календарях за юбилейные годы. При этом в 1942-м, неюбилейном для Куликовской битвы году, на странице календаря за 8 сентября даже содержится стихотворение А. Суркова:

От нас убегали монгольские орды Мамая,

Солдат Бонапарта мы в наших снегах погребли.

На полчища Гитлера кованый меч поднимая,

Мы грудью прикрыли просторы славянской земли.

Календари в советские годы были действительно значимым средством государственной пропаганды, о чем говорят их многомиллионные тиражи. На страницах календарей отражалась официальная позиция властей по отношению к тому или иному историческому событию, а сам набор дат, событий и имен отражал основные установки государственной исторической политики. Главенствующую роль играл милитаристский дискурс. Куликовская битва, Ледовое побоище, Невская битва, Грюнвальдская битва, деяния князя-воина Александра Ярославича Невского – вот наиболее популярные сюжеты на страницах календарей. Безусловно, на такие трактовки прошлого оказала значительное влияние Великая Отечественная война. Именно в военные годы особенно активно стали проводиться параллели между современными битвами и сражениями прошлых лет, демонстрироваться преемственность между древнерусскими воинами и советскими солдатами. Фашистские войска зачастую сравнивались с древними врагами Руси. Даже Иван III, известный как собиратель русских земель, в календаре предстает в образе защитника Руси от татар (фрагмент картины «Царь Иван III разрывает ханскую грамоту»). Таким образом, Средневековье оказывалось востребовано для актуальной военно-патриотической пропаганды, что довольно типично для медиевализма в XX столетии.

«Я эмигрировал в Древнюю Русь»: советский медиевализм как форма культурного диссидентства

В послевоенное советское время, когда в постсталинскую эпоху окончательно оформился социалистический исторический канон, темы по средневековой истории перестали интересовать коммунистическую партийную элиту. Им требовалась актуальная, социалистическая история и идеология. Средневековые образы по инерции продолжали быть востребованы в патриотической, пропагандистской сфере. Но в то же время обращение к тематике Средневековья понималось как скрытая оппозиция современности, а стало быть, и существующему режиму. Об этом точно сказал в одном из интервью академик А. М. Панченко: «Время было сложное, надо было бежать куда-то. Кто куда бежал. Кто в диссидентство, кто в эмиграцию, ну а вот мы – в Древнюю Русь. Тоже своего рода эмиграцию. Мне кажется до сих пор, что мы там нашли прекрасную страну. И Лихачев в нее убежал, и я убежал. Убежали и спаслись»[1135].

В эмиграции бурно развивается украинская национальная историография, похищающая у русских Киевскую Русь и делающая ее исключительно национальным достоянием Украины[1136]. Отдельным любопытным эпизодом было изготовление в русской эмигрантской среде в 1950-х гг. самой грандиозной подделки по истории Древней Руси – Велесовой (Влесовой) книги. На ее основе С. Лесной и другие пытались представить альтернативную историю Руси, противопоставляя ее официальным советским концепциям[1137].

Главной сферой, где обращение к Средневековью было завуалированном способом достичь творческой свободы и самовыражения, была культура, и прежде всего художественное искусство. Здесь сочетались и официальный канон, и поиски альтернативных художественных практик. После Великой Отечественный войны в советском искусстве вновь устанавливается линия преемственности истории с древних времен до настоящего. И в этой линии большую роль вновь играют события и герои Средневековья. Так, в оформлении потолка станции «Комсомольская»-кольцевая (1952 г.) Московского метрополитена в мозаичных панно была реализована целая программа, показывающая эту преемственность.

По эскизам П. Д. Корина были выполнены образы Александра Невского, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова. Конные портреты этих героев русской истории были решены в традициях русской школы, развивающейся от иконописи до живописи неоклассицизма. Современной истории были посвящены сюжетные сцены, представляющие советских воинов у стен рейхстага, Парад Победы и вручение гвардейского знамени. Все восемь мозаичных изображений были обрамлены лепными картушами, выполненными в духе московского барокко, переосмысление которого в 1950-х гг. можно назвать «сталинским барокко», по аналогии с выражением «сталинский ампир», давно устоявшимся и введенным в искусствоведческую терминологию. Заметим, что впервые проявление этого неостиля можно наблюдать в искусстве Ленинграда. К примеру, в этом стиле выполнено художником В. М. Измайловичем живописное монументальное панно «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» (1924–1926 гг.) для Ленинградского делового клуба, располагавшегося в бывшем особняке купца С. П. Елисеева-младшего на набережной реки Мойки, 59[1138].

Композиционное расположение мозаичных панно на потолке станции «Комсомольская» московского метрополитена напоминало последовательное чередование религиозных сцен, украшающих западноевропейские церкви эпохи Средневековья и Возрождения. Можно вспомнить фрески Сикстинской капеллы, выполненные Микеланджело. Такая ассоциативная связь интерьера метро с храмовым образом придавала значимости преобразованиям в стране Великого Октября. Только сюжетные композиции восходили не к событиям, запечатленным в Ветхом и Новом Заветах, к которым обращались художники Средних веков, а к программным речам лидеров новой страны. Герои средневековой Руси и императорской России вместе с героями советского времени с мозаик художника П. Д. Корина являли собой визуализацию знаменитой речи Сталина, произнесенной им на параде 7 ноября 1941 г., в которой, обращаясь к воинам Советской армии, он произнес следующее: «Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойны этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»[1139]

Так как две последние из перечисленных нами выше сцен, украшающих своды станции метро «Комсомольская», были связаны с образом Сталина, их переделали в результате начавшейся во времена правления Н. С. Хрущева борьбы с культом личности. В 1963 г. тот же Корин создает новые эскизы, по которым были выполнены мозаики: на одной из них запечатлено выступление Ленина перед красноармейцами, на второй – персонифицированный в виде женской фигуры образ Родины-матери.

В удивительном стиле была построена в Ленинграде станция метро «Площадь Александра Невского» Правобережной линии (1985 г.). Ее стены облицованы плиткой в виде древнерусского чешуйчатого доспеха, а особым образом устроенное освещение вестибюля давало на стены тени голов воинов в древнерусских шлемах. Тем самым вся площадь станции превращалась в древнерусскую крепость с тенями витязей на стенах. Светильники были стилизованы под бойницы.

В период оттепели советские художники более активно обращаются к религиозным образам средневековой Руси и традициям иконописи. В круг героев Средневековья, к которым обращаются деятели культуры той эпохи, входят художники-иконописцы. Так, в 1960 г. один из старейших отечественных художников Н. Чернышев написал двойной портрет-картину «Андрей Рублев и Даниил Черный»[1140]. Художник Д. Жилинский обратится не столько к образам средневековых деятелей, сколько к технике, разработанной в ту эпоху. Н. Яковлева писала по этому поводу следующее: «Дмитрий Жилинский с конца 1960-х годов переходит к новой технике темперной живописи по левкасу на дереве»[1141]. Заметим, что эта техника характерна именно для средневековых иконописцев.

В творчестве И. С. Глазунова наблюдается синтез старых художественных приемов и воплощение при их помощи образов средневековых героев на новом уровне восприятия. Так, в произведении «Иван Грозный» (1974 г.) художник решает трудную задачу показа сложного образа исторического правителя. Скупыми средствами передается противоречивость личности Ивана Грозного. Живописец изобразил царя на фоне величественного собора Василия Блаженного и лобного места перед этим храмом, где по обычаю того времени проводились казни. Заметим, что даже фон картины образно передает, что перед нами герой – завоеватель Казани (на что указывает храм Покрова на Рву и золотое небо над ним) – и одновременно тиран, жестоко расправляющийся с собственным народом (это иллюстрируется плахой с обреченной жертвой и палачом, занесшим над нею топор).

В этой работе художник прибегает к своему излюбленному приему – в живописное произведение он вносит элементы коллажа. Прием коллажа, который использовал художник, казалось бы, по времени своего применения близок к тем приемам, которые использовали в своих работах художники поп-арта в Америке и Западной Европе 1950–1960-х гг. Но стилистически эти поиски Глазунова были более близки работам художников русского авангарда 1910– 1920-х гг.

Царское одеяние Глазунов представляет сшитым из дорогой парчи, шапка вышита жемчугом и драгоценными камнями, так же украшен посох. Живописный фон со сценой казни решен декоративно, фигура царя спрятана за «тканевую декорацию», визуально «реален» при помощи светотеневой моделировки только страшный лик царя Ивана и рука, сжимающая зловещий посох. Этот прием вызывает в памяти древнерусские иконы в богатых окладах – убрусах, где за узорочьем из жемчуга и драгоценных камней видимыми оставались только лики и руки святых. И от этого весьма спорного (по средствам выражения) сопоставления святости и злодеяния еще явственнее проявляются противоречия личности Грозного царя.

В 1980 г. в России праздновали 600 лет со дня Куликовской битвы. Художественная элита ответила на это событие созданием целого ряда произведений. И. С. Глазунов написал серию картин, посвященных Куликовской битве, среди которых: «Канун» (1977 г.), «Ночь после битвы» (1980 г.), «Князь Дмитрий Донской» (1980 г.) и др. Художник отразил это событие и в иллюстрациях к «Задонщине».

Живописец Ю. М. Ракша создал триптих «Поле Куликово» (1980 г.). В центральной части «Предстояние» он изобразил московского князя Дмитрия Ивановича перед решительной битвой с татарами, после которой князь получит прозвище Донской. Живописец, основывается на легенде, что князь Дмитрий Московский участвовал в битве как простой ратник, а великокняжеское военное одеяние надел Михаил Бренок (Брянок). Это было им сделано специально, чтобы отвлечь силы татар, которые в битве стремились бы обезглавить русское войско, убив военачальника. После битвы Бренок был найден убитым.

Если образ великого князя художник создает идеализированным, наградив его теми чертами, какие он представляет у сильного и смелого славянина Средневековья, то образ Бренка имеет реального прототипа – это писатель, режиссер и актер Василий Шукшин – личность значимая для художественной интеллигенции 1970–1980-х гг. Живописец наградил воина, стоящего позади князя Дмитрия, своими чертами. Такое «перевоплощение» помогло ему не только точнее прочувствовать события той далекой эпохи, но и приблизить историческое событие к современности.

Правая часть триптиха получила название «Проводы войска». Здесь художник изобразил жен, сестер, матерей и детей воинов, отправляющихся на битву. Во главе их представлена княгиня Евдокия – жена князя Дмитрия. В этой части композиции художник близок классицистической традиции в показе чувств главной героини полотна. Евдокия в представлении Юрия Ракши, как и Андромаха с картины Антона Лосенко «Прощание Гектора с Андромахой» (1773 г.), будучи представительницей знати не позволяет себе на людях проявлять чувства. Как уже отмечалось выше, по неписаным, но устоявшимся еще со времен Средневековья правилам, стонать и рыдать прилюдно могут себе позволить лишь женщины низкого происхождения, что мы и видим на обеих картинах, которые русские художники писали с разницей более чем в 200 лет. Тем не менее они едины в представлении жен военачальников: негоже женщинам стенаниями ослаблять боевой дух воинства. Есть в группе провожающих еще один женский образ, который вызывает в памяти работы предшественников – это молодая боярышня в золотом плате, поклоном прощающаяся с воинством. Она напоминает боярышню, прощающуюся с боярыней Морозовой, на знаменитой картине известного русского художника В. И. Сурикова.

Левая часть триптиха получила название «Благословение на битву». Главными героями полотна стали Сергий Радонежский, князь Дмитрий и отрок Андрей. Художник, основываясь на жизнеописании преподобного Сергия Радонежского, изображает его на картине благословляющим князя Дмитрия на битву, которая положит начало концу татарского владычества на Руси. Но рядом со священником Юрий Ракша изображает и юного художника Андрея Рублева, с надеждой взирающего на уверенного в своей вере Сергия Радонежского. Изображая священника рядом с воином в полном расцвете сил и с мальчиком, только начавшим понимать законы прекрасного, Юрий Ракша обогатил образ одного из значимых святых на Руси, изобразив его одновременно вдохновителем воинов в борьбе за правое дело и художников в воспевании божественного великолепия мира.

Как мы видим, именно на основе медиевалистических рефлексий в живописи происходил поиск и новых техник, и выражение идей, далеких от социалистического реализма. Но стоит подчеркнуть, что в XX в. изобразительное искусство по степени воздействия на политические и национальные дискурсы стало уступать позиции новым формам. Главнейшей из них в XX столетии стало кино, куда тоже стал проникать медиевализм.

Средневековые образы в кинематографе СССР

В послевоенном советском кинематографе медиевальные темы распространились на новые жанры – сказку, комедию, хотя не была забыта и военно-патриотическая тематика. В сказках герои помещались в средневековый культурный и бытовой контекст и тем самым косвенно пропагандировали средневековые образы. В 1946 г. по одноименному произведению П. П. Бажова на основе литературной обработки уральского фольклора был снят фильм «Каменный цветок». Его режиссером стал А. Л. Птушко (1900–1973) – еще один знаменитый представитель жанра. В 1952 г. зрители впервые увидели его фильм «Садко», а в 1956 г. – «Илью Муромца». В картине об Илье ее авторы, отойдя от сказочности в сторону былин, смогли создать для советского зрителя образ русского средневекового героя. На примере этого фильма, снимавшегося около трех лет, хорошо видно, насколько вдумчивой была историческая цензура в советском кинопроизводстве. Корректировке в патриотическом плане подвергался образ князя Владимира, из которого «нельзя было делать хлюпика», поскольку, согласно постановлению худсовета «Мосфильма», он являлся «крупнейшим государственным деятелем». Но из фильма также пришлось устранять ряд мотивов, «могущих оскорбить национальные чувства народов Востока», в частности пришлось переименовать «Калин-собаку» в «Калина-царя»[1142].

Реальный исторический персонаж и эпоха нашли свое отражение и в фильме «Андрей Рублев» (1966 г.) режиссера Андрея Тарковского (1932–1986). Средневековье с точки зрения истории повседневности здесь было представлено на первый взгляд весьма реалистично, но, по словам самого режиссера, он не стремился к правде «археологической и этнографической», взамен создавая некую «физиологическую» правду, доступную для зрителя и не имеющую ничего общего с живописной стилизацией[1143]. Эти известные слова режиссера, тем не менее, несколько расходятся с его цитатой из интервью 1985 г. журналисту И. Померанцеву для немецкого журнала «Форум», где А. Тарковский, в ответ на вопрос о жестокости в своих фильмах, настаивает, что его интерпретация Средневековья гораздо мягче того, что было на самом деле: «… в этом фильме рассказывается об очень страшном времени. Или грубо говоря, если бы мы поставили целью не только правдиво, но в каких-то правдивых пропорциях рассказать об этих обстоятельствах, нам бы пришлось гораздо больше этих сцен жестоких употребить и обстоятельства вспомнить. Потому что, если мы будем говорить о том времени, то должен вам сказать, что со страниц этого исторического отрезка буквально капает кровь. Жуткое было время»[1144].

В связи с этим можно заключить, что в «Андрее Рублеве», несмотря на выразительную визуальную составляющую, Средние века как эпоха отступают на второй план. Для А. Тарковского, как и для многих других режиссеров, Средневековье представляет интерес не как реальная историческая эпоха, которая требует тщательного изучения для поиска достоверности, а как некий неоформленный художественный образ, из которого автор волен изготавливать историю, руководствуясь своими личными ощущениями. Таким образом, в «Андрее Рублеве» Средневековье осталось скорее антуражем на службе авторского замысла[1145].

В 1960-х и 1970-х гг. не утрачивал своей популярности жанр киносказки. В 1959 г. творчество А. Роу ознаменовано выходом картины «Марья-искусница», затем в ближайшие годы выходит еще несколько его сказок – «Морозко» (1964 г.), «Огонь, вода и… медные трубы» (1968 г.) и «Варвара-краса, длинная коса» (1969 г.). В целом, данные работы являются закономерным продолжением фильмографии А. Роу, где режиссер не отступает от своего авторского стиля. То же можно сказать и про А. Птушко, в 1972 г. снявшего экранизацию «Руслана и Людмилы». В этом же году А. Роу снимает фильм «Золотые рога» (1972 г.), ставший последним в фильмографии режиссера, скончавшегося в 1973 г. Тем не менее в 1975 г. Г. Васильевым (1940–1999) была снята картина «Финист – ясный сокол», в написании сценария которой А. Роу принимал участие незадолго до смерти. Таким образом, сам фильм во многих аспектах явился продолжением его традиции.

После смерти А. Роу жанр фильма-сказки практически исчез с советских экранов, однако ниша средневековой тематики была быстро занята фильмами о древнерусских правителях. Говоря о фильмах, посвященных Ивану Грозному, нельзя обойти вниманием и известную комедию «Иван Васильевич меняет профессию» (1973 г.), снятую режиссером Л. И. Гайдаем (1923–1993) по пьесе М. А. Булгакова «Иван Васильевич»[1146]. Согласно сюжету, в результате стечения обстоятельств царь Иван Грозный и советский управдом Иван Васильевич Бунша на время меняются местами и эпохами. Средневековье здесь выступает своеобразным контрастом по отношению к современности, а его атрибуты подаются в юмористическом ключе, причем даже те, которые не являются юмористическими по своей сути. Примечательно, что из-за подобного подхода картина подверглась нападкам цензуры, представителей которой возмутил излишне комичный образ Ивана Грозного[1147]. Тем не менее фильм был чрезвычайно успешен среди советских зрителей, сохраняя свою популярность вплоть до наших дней.

В картине «Ярославна, королева Франции» (1978 г.) режиссера И. Ф. Масленникова (1931–2022) действие происходит в XI столетии. Авторы фильма сосредоточивают свое внимание на опасном путешествии дочери Ярослава Мудрого Анны во Францию, где ей предстояло стать женой короля Франции Генриха I. Картина, снятая Г. Р. Коханом (1931–2014), «Ярослав Мудрый» (1981 г.) стала результатом совместного производства киностудии «Мосфильм» и Киевской киностудии имени А. Довженко. Данный фильм представлял собой подробную биографическую картину, освещавшую практически все ключевые моменты жизни князя Ярослава. Эту тенденцию продолжила «Легенда о княгине Ольге» (1983 г.) режиссера Ю. Г. Ильенко (1936–2010), также снятая на студии имени А. Довженко.

Тем временем в 1982 г. с фильмом Г. Л. Васильева (1940–1999) «Василий Буслаев» на экраны вновь возвращается жанр киносказки. В 1985 г. выходит еще один фильм Васильева, снятый по роману советского писателя В. Д. Иванова (1902–1975) «Русь изначальная» и имеющий одноименное название. Фильм повествует о раннем Средневековье, племенах антов и их отношениях с Византией, при этом отчасти сохраняя сказочный антураж. Фильм соответствовал прорусским настроениям «почвеннической» части интеллигенции накануне перестройки. Критики писали о нем: «Фильм “Русь изначальная”, снятый на киностудии имени М. Горького режиссером Геннадием Васильевым, подтверждает, что традиции русской культуры, русской военной науки появились задолго до VI века. На Руси была и письменность за несколько сот лет до крещения. Это уже позже к нам пришла общеславянская грамота, созданная великими просветителями IX века Кириллом и Мефодием… Людям необходимо время от времени вглядываться в свое прошлое. Необходимо спрашивать себя: кто мы, откуда мы? Почему мы такие? В чем истоки мудрой, неизбывно доброй силы русского народа? …Рано или поздно такие вопросы встают перед каждым. …Ответ может дать героическая история нашей земли: она помогает людям постигнуть непреходящую связь поколений, осознать самих себя, стать опорой на жизненном пути. Потому так важно сегодня появление фильма, в котором его авторы воссоздают образы наших предков такими, какими они были в то время, рисуют портреты умных работников, честных и незлобивых воинов, никогда не теряющих силы духа, стойких в беде и дружелюбных к другим племенам и народам»[1148]. Каким образом фильм XX в. может подтвердить исторические факты VI в., кинокритик не пояснил. Здесь мы видим откровенный медиевальный посыл: обращение к мифологемам на темы Средневековья для аргументации идеологических установок последней четверти XX в.

В 1987 г. зрители увидели фильм «Даниил – князь Галицкий», снятый на Одесской киностудии режиссером Я. В. Лупием (р. 1946). Картина посвящена истории Галицко-Волынского княжества XIII в. и, будучи выдержанной в реалистичной манере, представляет собой классический образец биографической драмы с большим количеством массовых сцен на натуре.

Значительное место среди советского экранного искусства занимала мультипликация. Средневековье встречалось здесь как в жанре киносказки, так и в жанре исторического мультфильма. Наиболее ярким примером последнего является творчество мультипликатора Р. В. Давыдова (1913–1988). В 1980 г. вышел его мультфильм «Лебеди Непрядвы», посвященный 600-летию со дня Куликовской битвы. Примечательно, что мультфильм имеет открытый религиозный подтекст, помимо самой битвы, в нем показывается ход подготовки к ней, включая благословение Дмитрия Донского святым Сергием Радонежским. Подобные мотивы, как мы видим, периодически проскальзывавшие на экраны, подтверждают высказанную выше идею об «эмиграции в Древнюю Русь» как способе выражения русских национальных идей, которые было бы невозможно декларировать прямо в условиях идеологической цензуры. Таким образом, медиевалистический инструментарий в СССР был востребован не только властью, но и ее идейными оппонентами.

Место средневековья в образовательных программах послевоенного СССР

В послевоенные годы в учебных программах количество часов, отведенных на изучение сюжетов, связанных с историей допетровской Руси, по программам истории СССР в средней школе неуклонно снижалось: в 1946 г. они занимали 26,4 % учебного времени, в 1954 г. – 24,3 %, в 1963 г. – 17,6 %, в 1971 г. – 18 %, в 1981 г. – 15,2 %[1149]. Связано это было не столько с падением интереса к Средневековью, сколько с расширением разделов, связанных с советским периодом. Эта часть программы естественным образом росла, соответственно сокращались менее важные разделы.

Вместе с тем эти годы отличались сравнительной идеологической стабильностью (в отличие от эпохи радикальных перемен исторических трактовок в годы правления Сталина). В учебниках складывается определенный канон изображения древнерусских персонажей. Хронологически наиболее ранним героем, которому дана позитивная оценка, является Святослав: «Сын Игоря, Святослав, всю свою жизнь провел в походах и сражениях. Не таясь от врагов, Святослав заранее предупреждал и устрашал их: “Хочу идти на вас”. Святослав нападал стремительно, так как в походе не брал с собой ни обозов, ни шатров, ни котлов для варки пищи. Князь, по свидетельству летописи, в походе ел конину, поджаренную на углях костра, спал, положив под голову седло и укрывшись попоной. Такими же бесстрашными и выносливыми были его дружинники»[1150]. Для авторов учебника Святослав являлся прежде всего выдающимся военачальником, а не представителем класса феодалов-эксплуататоров.

Одним из положительных героев в советской версии отечественного Средневековья, безусловно, является Ярослав Мудрый. Так, автор учебника 1957 г. издания хоть и оговаривается, что «свои войска Ярослав использовал для подавления народных восстаний против феодалов», все же дает его деятельности весьма лестную оценку: «…при Ярославе значительно расширились политические связи киевского великокняжеского дома с европейскими государствами <…> укрепились дружественные связи Руси с Болгарией, Польшей, Чехией, с народами восточной Прибалтики, Поволжья, Кавказа, Средней Азии»[1151]. Этот отрывок наглядно демонстрирует, что замечания И. В. Сталина не прошли даром – учебники истории с конца 1930-х гг. содержали в себе не только историю России, но и всех республик, входящих в состав СССР. Любопытно, что дружественные связи древнерусского государства времен Ярослава Мудрого очень напоминают европейскую зону влияния Советского Союза периода холодной войны.

Также традиционно позитивную оценку получает Владимир Мономах как князь, стремившийся к сильной единоличной власти: «Владимир Мономах был умный и храбрый князь. Он сурово расправлялся с непокорными князьями и на некоторое время подчинил их своей власти. Объединив русских князей, Владимир Мономах отразил нападения половцев на Русскую землю. При Мономахе успешно стали развиваться торговые и дипломатические связи Руси с другими странами»[1152].

Следствием того, что из школьного курса исключаются художественные произведения религиозного толка (что является одной из причин значительного падения популярности Владимира Святого), одним из немногих средневековых текстов, изучавшихся в школе, становится «Слово о полку Игореве». Это способствует популяризации образа князя Игоря Святославича Новгород-Северского[1153]. Вот какая характеристика дается ему в одном из советских учебников по литературе: «Готовясь к походу, он призывал князей стать под его знамена, чтобы выступить объединенными силами. Одним из князей, обещавших помощь Святославу, был Игорь, князь Новгород-Северский. Этот князь был известен своей храбростью и успешной борьбой с половцами»[1154].

Вообще же, для учебников этого периода более характерно замалчивание роли князей в битвах или косвенное упоминание о них. Однако это правило не работает для нескольких героев весьма востребованного национального пантеона. Например, для Александра Невского: «Русские люди готовились к защите родной земли. Новгородские плотники и кузнецы оставляли свой мирный труд и брались за оружие. Крестьяне вооружались топорами и рогатинами, спешили в войско. Жители разоренного Пскова присоединялись к общему делу. Даже из опустошенного монголо-татарами Владимира подошли отряды. Русские люди шли навстречу противнику. Во главе русского войска стал Александр Невский»[1155]. Действительно, Александр Невский в советские годы стал одним из наиболее востребованных героев русского Средневековья. Причина этого кроется в том, что его имя, благодаря школьным учебникам, находилось в прочной ассоциативной связи с Ледовым побоищем и Невской битвой – яркими событиями освободительной борьбы русского народа.

В этом смысле менее повезло, например, Владимиру Святому, отошедшему в исторической памяти советского общества на второй план. Его главное достижение – Крещение Руси – в советский период не воспринималось столь однозначно позитивно как прежде, а потому и Владимир Креститель оказался на вторых ролях[1156]. Вот как описывается деятельность Владимира по христианизации Руси в учебнике истории СССР 1962 г. издания: «Киевлян согнали к Днепру и крестили в нем по приказу князя. Киевская знать охотно приняла христианство – оно помогло ей властвовать над трудовым населением. Но народ во многих местах сопротивлялся новой вере, чувствуя, что князь хочет надеть на него новое ярмо. Во многих селениях продолжали молиться старым богам. Христианство вводили силой. В Новгороде вводившие христианство начальники Добрыня и Путята сожгли за сопротивление половину города»[1157].

В учебнике А. А. Вагина и Н. В. Сперанской Владимир также противопоставлен народу, так как именно по его приказу людей насильно обратили в христианскую веру: «Греческие священники учили народ покорности и послушанию, обещая за это “райское блаженство” после смерти. Феодалам Киевской Руси нравилось такое учение: оно помогало держать народ в повиновении <…> При сыне Святослава, князе Владимире (988 г.), христианство стало господствующей религией на Руси. Владимир приказал согнать в Днепр всех киевлян, и греческие священники окрестили их. Статуи Перуна и других языческих богов были сброшены в Днепр. В Новгороде княжеские дружинники “огнем и мечом” заставили народ принять христианство. Так было по всей Руси. Но в народе еще долго сохранялись языческие верования»[1158].

Интересно также соотношение образов Ивана Грозного и опричнины в советских учебниках 1930–1980-х гг. Примечательно, что образ опричников неизменно негативный, даже несмотря на то обстоятельство, что они отбирали земли у крупных землевладельцев, эксплуатировавших крестьян. Например, в учебнике М. В. Нечкиной и П. С. Лейбенгруба (1971 г.) дано даже четкое определение опричнине («система мер, направленных на укрепление самодержавия и дальнейшее закрепощение крестьян»)[1159].

Однако Иван Грозный, который был инициатором этой политики, воспринимается авторами учебников не столь однозначно. Зачастую в учебных текстах Иван IV – прогрессивный государственный деятель, стремившийся уничтожить боярскую оппозицию, лишить ее крупных земельных владений с одной только целью – укрепление власти перед лицом внешней опасности[1160]. В других учебниках Иван Грозный – деспот, жестоко расправляющийся как со своими подданными, так и с собственным сыном[1161]; правитель, уничтоживший крупное землевладение, что привело к раздаче земель мелкопоместным дворянам и еще большему увеличению эксплуатации крестьян[1162]. Ситуация в учебниках вполне отражала перемены в историографии, связанные с расширением «поля санкционированной свободы» и началом активных дискуссий как о характере древнерусского и московского государства, так и о знаковых в идеологическом отношении деятелей, таких как Иван Васильевич Грозный.

Интересно, что пословицы и поговорки, как выражение народной мудрости и смекалки, попали в пособия по литературе в советские годы и остались в них до настоящего времени, подменяя собой тексты духовного содержания, наполнявшие дореволюционные учебники. Неизменным оставался канон древнерусских произведений, кочевавший из одного учебника в другой, практически на протяжении всего советского периода: «Слово о полку Игореве», «Поучение Владимира Мономаха», «Задонщина», «Переписка Ивана Васильевича Грозного с Андреем Курбским», «Домострой». Большинство этих произведений имеют в своей основе повествование об исторических событиях, составляющих так называемый милитаристский дискурс отечественной истории, или описывают общественные порядки средневекового русского государства. Произведения религиозного толка, такие как «Похвала князю Владимиру», «Хождение игумена Даниила в Святую землю», «Послание игумену Кирилло-Белозерского монастыря», «Слово о житии и о преставлении великого князя Димитрия Ивановича, царя Русского», «Слово Даниила Заточника» исчезают из учебной программы советских средних школ[1163].

Интерес представляет и учебная литература в области искусств. Так, в 1953–1969 гг. была издана многотомная «История русского искусства». Издание было подготовлено к печати Институтом истории искусств Академии наук СССР под общей редакцией И. Э. Грабаря, В. Н. Лазарева, В. С. Кеменова. Первые тома были посвящены истории русского средневекового искусства (Том I. Истоки русского искусства, искусство древних славян, искусство Киевской Руси и Владимиро-Суздальского княжества; Том II. Искусство Новгорода и Пскова; Том III. Искусство великокняжеской Москвы и Московского государства; Том IV. Русское искусство XVII в.).

В издании были обобщены сведения по искусствознанию, археологии, реставрационной практике, архивным изысканиям в области русского средневекового искусства. Конечно, исследование было не свободно от патетики и идеологии, которыми особо отмечены вводные статьи. Так, во вступительной статье ко второму тому, посвященному искусству средневекового Новгорода, В. Н. Лазарев писал следующее: «В тяжелые для Руси времена, когда русский народ сполна познал всю тяжесть монгольского ига, Новгород отстоял свою независимость, а вместе с ней и свою самобытную культуру. На протяжении XIII и XIV веков ему суждено было стать оплотом против шведской и немецкой экспансии. Это был форпост русской культуры и хранитель ее лучших традиций, которые он передал позднее Москве, широко использовавшей его художественное наследие»[1164].

Несмотря на то, что ход развития русского искусства рассматривался авторами исследования порой в ракурсе советской идеологии, этот труд до сих пор остается актуальным для студентов художественных вузов.

В музыкальных учебных заведениях стали уделять внимание изучению истории музыки Средних веков. Так, в музыкальных школах и училищах была введена дисциплина «Русская музыкальная литература». Изучалась история музыки и в консерваториях. В рамках этих теоретических дисциплин уделялось внимание и истории музыки Средневековья, а также произведениям русских композиторов, посвященных событиям средневековой Руси (оперы М. И. Глинки, А. Н. Серова, М. П. Мусоргского, А. П. Бородина, Н. А. Римского-Корсакова и др.).

Так, в учебном пособии по русской музыкальной литературе, составленном Э. Л. Фрид, вышедшем в четырех выпусках[1165], большое внимание уделено именно этим темам. В первой главе первого выпуска пособия рассматривается история музыки до XVIII в. По аналогии с изобразительными искусствами история музыкальной культуры рассматривается по следующим разделам – «Музыкальная культура Киевской Руси», «Музыкальная культура Новгорода», «Музыкальная культура Московской Руси».

Наука и медиевализм: дискуссии в историографии и их влияние на общественную мысль

В послевоенный период историческая наука в СССР окончательно перешла на марксистские рельсы. Никаких альтернативных точек зрения, которые еще мелькали в 1920-х гг., не осталось. Выступления, не укладывавшиеся в русло генеральной линии партии, были возможны, но вытеснялись на маргинальную периферию (книги Л. Н. Гумилева, дискуссии вокруг «Слова о полку Игореве», инициированные работами А. А. Зимина[1166] и А. Л. Никитина[1167] и т. д.). Вместе с тем историки могут гордиться той эпохой: раз за их мнениями столь пристально следили – это означало, что их считали важными и с ними считались (достаточно привести пример, что чисто научной проблемой о времени создания «Слова о полку Игореве» занимался ЦК КПСС). Пожалуй, послевоенная советская эпоха – последняя эпоха в истории России XX в., когда голос ученых-гуманитариев глушился, но ценился. Когда после 1980-х гг. идеологические ограничения были сняты, писать стало можно все, только вот значимость высказываемого научным сообществом мнения и его резонанс в обществе резко упали. Впрочем, это обстоятельство – не тема данного исследования; мы рассмотрим дискуссии советской эпохи вокруг средневековых сюжетов, в которых явно проявилась медиевальная составляющая.

В послевоенные годы крайне идеологизированной оказалась дискуссия о происхождении Древнерусского государства – пресловутый «спор о варягах», норманнизме и антинорманнизме. Дискуссия оказалась вплетена в кампанию по борьбе с космополитизмом – «иностранным влиянием», из-за чего прибрела политическое, а не научное звучание[1168]. Здесь центральную роль сыграл Борис Александрович Рыбаков (1908–2001, член-корреспондент АН СССР с 1953 г., академик с 1958 г.). Он еще до войны выступал с концепцией, что славянские племена антов уже к VI в. достигли того уровня социального развития, на который варяги-норманны выйдут только к IX в.[1169] Из этого следовал логичный вывод, что никакие варяги не могли принести на Русь государственность, поскольку стояли на гораздо более низкой ступени социально-политической зрелости. Чтобы закрепить этот вывод, Рыбаков стал развивать гипотезу о преемственности «антского» и «русского» периодов в истории, удревнял происхождение древнерусской народности и политических структур Древнерусского государства[1170]. В окончательно оформленной концепции[1171] схема древнерусской истории возводилась к первым известным народам на территории нашей страны: геродотовым скифам-пахарям (сколотам), киммерийцам и т. д. Киевская Русь получалась одним из древнейших европейских государств, а русские – одним из самых древних народов. Когда остальные еще были варварами, у восточных славян уже были княжеские династии (киевичи с VI в.), крупные политические объединения («союз полян») и т. д.[1172]

Процитируем несколько показательных высказываний Б. А. Рыбакова, объясняющих, почему его идеи о Древней Руси оказались столь созвучны современности. Власти видели в них прежде всего инструмент самоутверждения СССР над буржуазной Европой:

«…понимание возникновения Киевской Руси, и ее как бы внезапного, триумфального включения в жизнь Европы и Востока IX–ХI вв.».

«Это позволяет утверждать, что “скифы-пахари”, кормившие Грецию своим хлебом, говорили на славянском (праславянском) языке. Этот вывод еще раз свидетельствует о необходимости глубокого хронологического зондажа для уяснения истинной предыстории Киевской Руси, которая на протяжении двух тысячелетий (от X в. до нашей эры до 860 г., с которого Нестор начал свой II том) пережила три эпохи усиленного подъема и два тягостных периода нашествий степняков и упадка».

«Для правильного понимания процесса хронологические рамки изучения необходимо раздвинуть примерно на полторы тысячи лет от Киевской Руси в глубь веков. Нулевая точка отсчета будет отстоять от начальной фазы Киевской Руси и от варяжских набегов примерно на столько же, на сколько Геродот или Перикл отстоят от наших дней»[1173].

Гипотезу Рыбакова о славянах как скифах-пахарях историки не разделяли, и она моментально исчезла со страниц учебников, как только в 1990-х гг. академик утратил свое влияние[1174]. Использование его идей представляло собой медиевализм в чистом виде: в угоду политической конъюнктуре XX в. (прежде всего советской идеологии, в таком причудливом историографическом виде утверждавшей приоритет советского/русского над «буржуазной» западноевропейской историей и исторической наукой) использовались интерпретации средневековой истории. Это были интерпретации весьма вольные и порожденные больше догадками, чем научной аргументацией (об этом свидетельствует моментальный отказ от них после смерти Рыбакова и полное забвение в современной историографии). Вместе с тем хотелось бы подчеркнуть, что неверно считать ученого конъюнктурщиком или политическим приспособленцем: он искренне верил в свои гипотезы, был убежден в своей научной правоте[1175]. А то, что они оказались востребованы идеологией политического момента, – результат усилий не столько Рыбакова, сколько властей. Его взгляды совпадали с официальной идеологией, но, чтобы обвинять его в сознательном приспособленчестве, нужны аргументы более весомые, чем совпадение взглядов[1176].

Дискуссии о норманнизме и антинорманнизме не прекратились, они продолжали восприниматься обществом как «споры о чем-то большем» (как минимум о свободе научного творчества, как форма протеста против «закрытых тем»). Здесь стоит сослаться на интереснейшее описание Л. С. Клейном диспута с И. П. Шаскольским на историческом факультете Ленинградского государственного университета в 1965 г.[1177] В центре полемики была, казалось бы, чисто научная проблема – выяснялось, какова доля «скандинавских древностей» в древнерусских археологических находках и как этот вопрос интерпретировать; но все стороны – и участники дискуссии, и руководство факультета в лице декана В. В. Мавродина, и партийное начальство – воспринимали происходящее как актуальное идеологическое противостояние. Что примечательно, язык спорящих при этом был «взаимно понятен». Чтобы победить противника его же оружием, Л. С. Клейн и его сторонники вооружились… знанием марксизма (малоизвестных цитат из К. Маркса) и громили оппонентов, обвиняя их (в частности, автора сочинения о «Влесовой книге» С. Лесного)[1178] в антисоветчине.

В подобном ключе – «споров о чем-то большем» разворачивалась дискуссия 1964 г. вокруг концепции А. А. Зимина о подложности знаменитого памятника древнерусской литературы «Слова о полку Игореве». Ее материалы опубликованы Л. В. Соколовой[1179]. И в данном случае чисто научная проблема воспринималась современниками (в том числе и самим А. А. Зиминым, который считал дискуссию о «Слове» важнейшей вехой своей жизни) как противостояние ретроградов и прогрессивного начала, обскурантов и борцов за научную свободу (хотя в научном плане правота была на стороне оппонентов Зимина).

Другая концепция, которая особых дискуссий в советское время не вызвала, но была медиевальной по своей сути, была концепция «древнерусской народности». В наиболее развернутом виде ее сформулировал в 1945 г. ленинградский историк В. В. Мавродин[1180] (хотя идея высказывалась и раньше, в 1930-х гг.)[1181], ее подхватили и быстро включили во все учебники. Ее сущность можно сформулировать следующим образом: в Древней Руси на базе средневекового государства сформировалась древнерусская народность, ставшая предком трех будущих народов: русских, украинцев, белорусов. Все они вышли из одного корня и являются братьями по происхождению и общей судьбе. Собственно, идея Мавродина развивала концепцию имперской историографии о разных ветвях единого российского народа, «общерусской нации» – великороссах, малороссах (а позже – и белорусах), которые едины по происхождению (трактовка Киевской Руси как колыбели русской нации)[1182]. Советская историография продолжила эти идеи[1183]. Идеологический конструкт «древнерусской нации» идеально подходил для исторической легитимации СССР как союза братских народов. Поэтому концепция Мавродина в послевоенный период оказалась весьма кстати, а с распадом СССР, когда новые национальные государства стали искать свои корни в Киевской или Полоцкой Руси, сразу же была подвергнута критике и отрицанию[1184]. Перед нами пример медиевализма в чистом виде.

Последний крупный интеллектуальный феномен СССР, который мы упомянем, – концепция Л. Н. Гумилева о «симбиозе Руси и Степи» в эпоху монгольского завоевания. В данном случае мы не анализируем его идеи этногенеза с научной точки зрения, а акцентируем внимание на рефлексии его исторической концепции в интеллектуальных кругах советской интеллигенции. Они вызвали особый резонанс (причем именно медиевалистского характера) прежде всего в кругах сочувствующих евразийским идеям. В системе смысловых координат послевоенной общественной мысли существовала определенная историческая иерархия отношений этносов: восточные кочевники нападали на Русь, она выступала щитом западной цивилизации против орд с Востока, монголо-татарское нашествие было катастрофой. Народы леса, прежде всего русские, исторически противостояли народам степи, тюркам, и были их непримиримыми антагонистами.

Гумилев эту схему ломал. Он изображал тюркские народы не хищными завоевателями, а акторами исторического процесса, частью мировой цивилизации. Между Русью и степью был не антагонизм, а своеобразный симбиоз, по словам Н. Г. Лагойды, «версия естественного братства русского народа с тюркскими и монгольскими народами»[1185]. Взгляды Л. Н. Гумилева отличались от классического евразийства[1186], они реанимировали роль Востока в русской истории, причем именно через трактовку средневекового периода как основополагающего для понимания роли народов в историческом процессе[1187]. Поэтому они и получили такую популярность у интеллигенции восточных республик Советского Союза, а в постсоветское время именем Гумилева стали называть университеты. Перед нами опять-таки пример медиевализма, когда интерпретация средневекового исторического материала использовалась для продвижения идей, актуальных прежде всего для XX–XXI вв.

Число примеров обращения к медиевализму в научной и научно-популярной мысли советского периода можно расширить. Важно, что все они в той или иной степени влияли на интеллектуальную и культурную жизнь общества. Одним из примеров такого влияния была сфера историко-культурного туризма.

Образ русского средневековья в историко-культурном наследии в СССР

Наиболее известным из российских экскурсионных маршрутов является маршрут «Золотое кольцо», идея которого была предложена в 1967 г. московским журналистом Ю. А. Бычковым[1188]. Он проехал на собственном автомобиле по маршруту: Москва – Владимир – Суздаль – Иваново – Шуя – Вичуга – Кинешма – Заволжск – Островское – Судиславль – Кострома – Ярославль – Ростов Великий – Переславль-Залесский – Загорск (совр. Сергиев Посад) – Москва[1189]. На страницах газеты «Советская культура» он опубликовал серию очерков, которые привлекли внимание общественности. В 1968 г. по намеченному маршруту проехала делегация Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, созданного в 1966 г., прошло обсуждение «Золотого кольца» в прессе и среди интеллигенции городов – потенциальных участников проекта. В результате был учрежден туристический маршрут № 401 «Золотое кольцо», и первые туристы поехали по нему в 1971 г. Тем самым был создан рекомендуемый для массового культурного туризма перечень древнерусских городов[1190]. Перечень средневековых объектов, рекомендуемых для посещения, предлагался и для других регионов[1191].

Создание туристической инфраструктуры позволяло сотням тысяч граждан Советского Союза за несколько дней посещать крупнейшие центры русской средневековой культуры: Загорск (Сергиев Посад), Переславль-Залесский, Ростов Великий, Ярославль, Кострому, Иваново, Суздаль, Владимир и Москву. В этом ряду чужеродным выглядит город Иваново, ведущий свою историю с 1871 г. и не имеющий никаких средневековых памятников или мест памяти. Однако для туристического маршрута был важен остановочный пункт между Костромой и Суздалем, а для советской идеологии промышленный город Иваново был значим как «город первого Совета», то есть место памяти о событиях революционного времени.

Выделение средневекового наследия в отдельный кластер туристической и просветительской деятельности тесно сочеталось с масштабными реставрационными и музейными работами, развернувшимися в СССР после войны. Характер и смысл этой деятельности был такой же, как в других славянских странах: воскрешение и ментальная реабилитация через восстановление образа прошлого как сокровища народа, наследия предков. Некоторые объекты были музеефицированы в руинах, как монумент, напоминающий о злодеяниях фашистских захватчиков (например, Успенский собор Киево-Печерской лавры, взорванный немцами в 1941 г.; в 1971 г. уцелевший придел Св. Иоанна Богослова был открыт как музей). Подвигом реставраторов стало восстановление практически уничтоженных памятников древнерусской архитектуры: церквей Спаса на Нередице (1956–1958 гг.)[1192] и Спаса на Ковалеве (1965–1970 гг.) под Новгородом.

Псковский кремль лежал в руинах, стены и башни из доломита были разрушены временем. Вместо них по периметру городища в центре города тянулись высокие холмы из земли и каменных обломков. В 1953–1973 гг. была в несколько этапов проведена реконструкция кремля. По сути, в центре Пскова был поставлен огромный каменный новодел, очень точно воспроизводящий древнерусскую крепость. Старые разрушенные стены были спрятаны внутрь новых, современных. Псковское Средневековье было в буквальном смысле реконструировано. Это одна из самых масштабных реконструкций древних крепостей во времена СССР. В 1972 г. на центральной стене Псковского кремля, на так называемых «персях Крома» («груди Кремля») было повешено символическое изображение меча. Оно было установлено в честь 730-летия со дня Ледового побоища, и меч символизировал победу Александра Невского. Большие реставрационные работы проводились на замках в Прибалтике, среди которых особо надо отметить восстановление в 1950–1986 гг. разрушенного войной замка в Нарве.

Реставрация архитектурных памятников Средневековья, разрушенных и поврежденных во время Отечественной войны, не только способствовала восстановлению исторического вида многих городов, но, как это ни парадоксально, дала возможность изучить их архитектурную структуру, обнажившуюся в ходе разрушительной войны, уточнить датировку некоторых построек, избавить средневековую архитектуру от наслоений последующих времен.

Пример такого решения – реставрация храма Св. Параскевы Пятницы (Пятницкий храм) в Чернигове, проведенная по проекту исследователя древнерусского зодчества П. Д. Барановского. В статье Т. Н. Соколовой даны краткие сведения по этому вопросу: «До разрушения в 1941–1943 гг. собор имел вид сооружения в стиле украинского барокко, исследован был мало, датировался разноречиво. Руины собора, представлявшие как бы диагональный разрез его с северо-западного угла к юго-восточному, дали возможность детального аналитического исследования. К 1943–1945 гг. относятся обследование и консервация памятника. В 1944 г. были проведены ремонтно-консервационные работы: укрепление грозившего падением пилона, удаление остатков поздних надстроек как дополнительной нагрузки на древние своды. Обнаруженные при этом детали показали, что собор полностью сохранился в древних конструкциях, лишь скрытых поздними переделками. Проведенные исследования позволили разработать аргументированный проект реставрации первоначального вида собора, возведенного на рубеже XII–XIII вв. В 1945 г. была укреплена кладка и устроены временные кровли. Затем встал вопрос о восстановлении первоначального облика памятника (проект был осуществлен в 50-е годы)»[1193].

Заметим, что и реставрационная деятельность не была свободна от советской идеологии. «В 1958 г. А. В. Ополовников сформулировал цель реставрации памятников деревянного зодчества Русского Севера, проводившейся им в течение многих послевоенных лет, как решение двуединой задачи: укрепление разрушающихся частей и восстановление прежнего архитектурного облика. Одним из положений его работы было отношение к поздним наслоениям. Все наслоения делились им на “прогрессивные” – относящиеся к народной культуре и на “реакционные”, или “чуждые”, выражающие “враждебную”, “официальную, господствующую” культуру. Им выделялись также “нейтральные” наслоения (имеющие некоторую ценность). Соответственно одни подлежали восстановлению, а другие безоговорочному удалению. Как “чуждое” наслоение подлежали разборке тесовая обшивка начала XIX в., поздние пристройки и колокольни, восстановлению – прежние типы покрытий, декор, крыльца, галереи, дверные и оконные проемы и т. д. Это нашло полное выражение не только в проектах реставрации – многие памятники были восстановлены в натуре. Практическое осуществление этих принципов вызвало массу возражений, но все же многие реставраторы применяли его методику. Несмотря на сомнительность самого метода, среди применявшихся Ополовниковым приемов были позитивные, что позже подтвердилось успешным использованием их не только на деревянных памятниках, но и на каменных сооружениях»[1194].

Реставрационная деятельность во второй половине XX века активно развивалась и в области восстановления икон средневековой Руси. Следует отметить, что в 1960–1980-х гг. продолжает развиваться активный интерес к средневековым иконам, причем как в государственной, так и частной сфере. Так, расширяются экспозиции иконописи в ведущих художественных музеях СССР. А в 1974 г. в московском Музее имени Андрея Рублева проходит выставка икон из частных собраний «Древнерусская живопись. Новые открытия». Отметим, что подобная выставка, состоявшая из памятников, происходящих только из частных коллекций, последний раз проводилась еще в дореволюционной России – в 1913 г.

Средневековью были посвящены экспозиции многих советских исторических музеев. Среди «чисто средневековых» надо отметить открытый в 1965 г. музей на Куликовом поле (с 1980 г. экспозиция была в храме-памятнике Сергия Радонежского на Красном холме). С 1955 г. как музеи открыты кремлевские Архангельский, Успенский и Благовещенский соборы. В 1960 г. образована организация «Государственные музеи Московского Кремля»: Оружейная палата и кремлевские соборы вывели из подчинения комендатуре[1195]. В 1959 г. существовавший с 1865 г. Новгородский музей был реорганизован в Новгородский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник республиканского значения. В его состав вошли Новгородский кремль, Ярославово Дворище и главные памятники средневековой архитектуры Новгорода. В 1962 г. открыт историко-краеведческий музей в крепости Корела (г. Приозерск), в 1970 г. – музей в средневековом замке в Выборге, а в 1971 г. – краеведческий музей в Старой Ладоге.

К наиболее удачным экспериментам советского времени следует отнести экспозиции, размещенные в памятниках средневековой архитектуры и позволяющие окунуться в мир Средневековья. Таковы, например, Дмитриевский собор во Владимире, Рождественский собор в Боголюбове (расположен в здании XVIII в., но с археологической экспозицией и раскрытыми фрагментами собора XII в.), церковь Бориса и Глеба в селе Кидекша, Софийский собор в Полоцке (расположен в цоколе здания XVIII в., но с раскрытыми фрагментами храма XI в.) и др. Экспозиция в этих храмах-памятниках выстроена таким образом, чтобы посетитель по возможности полно представил данное сооружение в том виде, в каком оно существовало в Средневековье. Подчеркнем, что это не просто музеефицированные памятники древнерусской архитектуры, каких довольно много, а специально организованные экспозиции, главным элементом которой выступает сохранившийся памятник. Зачастую в таких экспозициях представлены копии икон или утвари, украшавших данный храм в древности.

Можно назвать и другие музейные экспозиции, неудачные с точки зрения раскрытия образов Средневековья. Так, например, Музей древнерусской культуры имени Андрея Рублева, созданный в 1947 г. в архитектурном ансамбле бывшего Спасо-Андроникова монастыря, изначально представлял икону как произведение изобразительного искусства, а Андрея Рублева, соответственно, как великого русского художника (в одном ряду с И. Е. Репиным и В. И. Суриковым)[1196]. Таким образом, средневековому явлению оказались навязаны коннотации Нового времени. Безусловно, такой прием позволил сохранить и архитектуру Андроникова монастыря, и тысячи древнерусских икон, спасенных реставраторами и хранителями музея, а также придавал известную легитимность иконе в системе атеистической идеологии Советского государства. Однако на современном этапе этот подход значительно уступает, например, московскому Музею русской иконы или даже екатеринбургскому музею «Дом Невьянской иконы», где магистральной линией становятся не художественные достоинства иконы с точки зрения искусства Нового и Новейшего времени, а особенности средневековой иконографии и ее развитие в традициях Нового времени.

В целом для советской исторической политики Средневековье, бесспорно, было периферийной темой. В случаях, когда на объекте сочетались средневековая и революционная тематика, предпочтение однозначно отдавалось революции. Так, средневековая крепость Орешек в первую очередь была музеем царской тюрьмы для борцов с режимом и музеем героической обороны крепости в годы Великой Отечественной войны, затем шла петровская эпоха и только потом – медиевальная проблематика. Однако медиевалистические сюжеты занимали свою нишу в области сохранения историко-культурного наследия, патриотического воспитания, локальной истории. Создание специальных туристических маршрутов, таких как «Золотое кольцо», свидетельствует о востребованности и понимании важности этих сюжетов.

Глава VI

Медиевальный бум на постсоветском пространстве

Человек навсегда прикован к прошлому, как бы далеко и как бы быстро он ни бежал, цепь бежит вместе с ним.

Ф. Ницше

Возрождение медиевализма после распада СССР

Ретротопия («одержимость прошлым»)[1197] стала модной страстью на постсоветском пространстве, причем страстью, стабильно присутствующей во всех обществах без спадов и ремиссий. Этот ее статус вызван сочетанием двух факторов. Первым является то, что страны, образовавшиеся на обломках СССР, с разной степенью интегрированности вошли в мировой глобализационный процесс; поэтому в их культуре и социуме проявляются тенденции и влияния современного постмодерного и пост-постмодерного мира, о которых мы писали в предыдущем томе книги применительно к Центрально-Восточной Европе и Балканам.

Кратко перечислим их:

1. Рост национализма в новых национальных государствах постимперского мира, а где национализм – там всегда развивается медиевализм как часть исторической аргументации собственной национальной исключительности и злокозненности других наций (особенно былых хозяев).

2. Описанный А. Ассман конец темпоральной эпохи модерна с утратой конструктивных концепций будущего и неизбежном при этом обращении в поисках ментальной опоры к прошлому как к чему-то стабильному в катастрофичном мире[1198].

3. Дигитализация современной культуры, которая создает убедительную иллюзию тождественности с прошлым через компьютерные игры и цифровые реконструкции.

4. Проникновение в культуру глобалистских констант и образцов для подражания, связанных с образами прошлого (феномен поттерианы, толкиенизма, «Игры престолов» и прочих узнаваемых мировых медиевальных брендов).

5. Увлеченность ностальгией как на личностном, так и на локальном уровне (культ родословных, поиск предков, открытие местных музеев и мемориалов, причем тесно связанных с коммерциализацией памяти в туристических объектах и т. д.).

6. Коммерциализация истории и памяти, превращение истории в «науку высоких развлечений», развитие коллекционирования, торговли антиквариатом, использование исторических памятников как туристических брендов и др.

7. Реанимация образов прошлого в современном политическом языке, возникновение целого комплекса представлений о «новом Средневековье» как характеристике переживаемой эпохи.

8. Реабилитация презентизма в современной методологии истории, ее реполитизация, которая допускает использование, интерпретацию, переписывание прошлого в интересах современности. Медиевализм здесь выступает инструментом презентизма[1199].

Все названные феномены сегодня имеют общепланетарный характер и в той или иной степени проявляются в современной культуре. Россия и новые национальные государства постсоветского пространства здесь не исключение.

Однако у региона есть и своя специфика, и именно она является вторым фактором: слишком много радикальных перемен пришлось на судьбы населения бывшего Советского Союза с 1991 г., и человеческая психика не успевает адаптироваться к ним. Ретротопия здесь выступает в качестве защитной реакции, более обостренной, чем в западной культуре. В ней она также выполняет компенсаторную функцию, но это обусловлено в большей степени культурным и экономическим контекстом, а в нашем регионе более значимую роль играют политический, националистический и культурный контексты.

Можно выделить несколько ретротопических стратегий, которые в разной мере проявляются и сочетаются у акторов постсоветского пространства.

1. «Прошлое как легитимация настоящего». Настоящее для большинства новых стран (исключая Россию) – это национальное государство. Чтобы обосновать его историческую легитимность, активно реанимируются образы прошлого: Киевская Русь и казацкая Гетманщина для Украины, Полоцкая Русь и Великое княжество Литовское и Русское для Белоруссии, Великое княжество Литовское для Литвы, Золотая Орда сразу для целого ряда республик Российской Федерации (Бурятия, Татарстан, Башкортостан, Калмыкия и др.), Великая Алания для северокавказских республик и т. д.[1200] В принципе, семиотический инструментарий здесь похож на восточноевропейский: та же апелляция к средневековым королевствам, независимым от Российской империи и СССР, та же трактовка современной истории как восстановления былой государственности и достижение тем самым исторической справедливости.

2. «Прошлое как легитимация будущего». Желаемое будущее для западных стран постсоветского пространства – это вступление в Европу, ЕС и НАТО. Этот сценарий успешно реализован в странах Балтии, он является мечтой для Украины, Грузии и для некоторых политических сил в Беларуси и Молдове[1201]. Применительно к ретротопии он проявляется в активном поиске в своей истории родственных черт с Европой, доказательств своей сущности как части Европы. Поскольку в недавней истории этих черт не найти, то поиск ведется в прошлом, начиная со Средневековья.

3. «Прошлое как инструмент борьбы с прошлым». Борьба с имперским и советским наследием практически у всех новых национальных государств считается главной задачей исторической политики (кроме Беларуси с ее официальным культом Великой Отечественной войны, однако белорусские националистические движения придерживаются той же антироссийской направленности). Если в первых двух стратегиях интеллектуальные силы и пропаганда сосредотачиваются на конструировании картин своей истории, работающих на идею национального государства или европейского будущего, то в третьей стратегии все усилия направлены на критику России и СССР, разоблачение «преступлений» имперского и советского режимов[1202].

Какая стратегия реализуется в России? Парадокс в том, что здесь в разной мере присутствуют все три стратегии одновременно (и в этом ее отличие от более унитарных в плане исторической политики соседей)[1203]. В России сегодня нет единой исторической политики (несмотря на все попытки ее создать)[1204], а параллельно существуют сразу несколько. Идеи, внедряемые Москвой, далеко не всегда находят отклик в республиках (как пример можно привести дебаты по поводу внесения Стояния на Угре в список памятных дат России, что встретило категорическое неприятие в Татарстане). Уже сама возможность таких возражений и распространения альтернативных исторических взглядов (через региональные школьные учебники, СМИ, фильмы, музеи) говорит об отсутствии унитарной государственной исторической политики. Но и в российском обществе сегодня налицо культурный и идеологический раскол между патриотической, коммунистической и либеральной трактовками истории, степень конфронтации между которыми все больше возрастает.

Россия как многонациональная федерация сегодня гораздо более плюралистична в плане исторической политики и политики памяти, чем новые национальные государства постсоветского пространства[1205], что имеет свои плюсы и минусы. Главная проблема – все более усиливающаяся утрата общего языка и конвенциональных семиотических моделей как между Россией и новыми государствами, так и внутри разных идеологических группировок российского общества. Общее прошлое, как правило, объединяет, сближает носителей единой исторической судьбы. На постсоветском пространстве все наоборот: трактовки общего прошлого (пребывание в составе Российской империи и СССР) служат в большей степени разобщающим и конфронтационным фактором, нежели объединяющим. Люди не хотят помнить общее прошлое, или их воспоминания негативны.

Какое место в этой картине занимает медиевализм? Очевидно, что события XX–XXI вв. и их рефлексия в исторической памяти больше волнуют общество, и историческая политика больше сосредоточена на недавнем прошлом, в первую очередь на Новейшем времени и во вторую – на Новом[1206]. Средневековье оказывается в третьем эшелоне, что не исключает его периодического попадания в наиболее злободневные темы повестки дня. Связано это прежде всего с проблемой историко-культурного наследия (споры о том, чья Киевская Русь, чей князь Владимир Креститель, чье Великое княжество Литовское, какова роль Золотой Орды и т. д.)[1207].

В то же время в целом можно констатировать медиевальный бум на постсоветском пространстве. Ретротопия повысила интерес к истории в целом, но при этом востребованность средневековых сюжетов поднялась на высоту, которой она, наверное, достигала только в период романтического национализма начала XIX в. Маленькая иллюстрация к этому тезису: за период с XIX по XX в. (до 1991 г.) в Российской империи и СССР было поставлено около 20 памятников героям русского Средневековья. За последние 30 лет на том же пространстве их возведено более 500, причем почти 400 – в России[1208]. Такой стремительный рост нельзя считать случайным.

Процессы, происходящие сегодня, многогранны, масштабны, но очень мало изучены и осмыслены. Данная глава содержит несколько case-studies медиевализма на постсоветском пространстве. Мы сосредоточились на изучении славянского (русского, украинского и белорусского) медиевализма. Рассмотрение украинского и белорусского медиевализма невозможно вне российского контекста, потому что он используется в основном как инструмент эмансипации от России, и постоянно подразумевает апелляцию к русской истории. То же касается татарского, бурятского, башкирского и других медиевализмов тюркских народов. Для исследования Средней Азии и Кавказа необходим восточный (иранский, китайский, арабский, турецкий) контекст, а это тема совсем отдельного исследования. Именно поэтому мы их в данной работе не затрагиваем, хотя географически они относятся к России и постсоветскому пространству.

Кто подлинный наследник Киевской Руси? Медиевализм в национальной украинской идеологии

Украинский медиевализм своими корнями восходит к национальному романтизму украинских историков нового времени – В. Б. Антоновичу (1834–1908) и его ученикам, представителям так называемой «киевской школы»[1209]. Для нее был характерен акцент на местной, локальной истории, истории древнерусских городов и украинских местечек «казацкой эпохи». Тем самым разрывалась идеологическая триада непрерывности российской государственности: Киевская Русь – Московское царство – Петербург и Российская империя. Делался акцент на особенностях развития территорий, которые в Средневековье соответствовали украинским землям нового времени, подчеркивался их континуитет. Древнерусский период эмансипировался от общерусской истории и становился отправной точкой национальной истории Украины. Наиболее развитой и оформленной эта концепция предстала в «Истории Украины-Руси» М. С. Грушевского (1866–1934)[1210]. Сегодня она имеет множество последователей в украинской историографии и служит научным обоснованием исторической политики этой страны[1211]. Вплоть до того, что на уровне государственных чиновников звучат заявления, что Украину надо переименовать в «Русь-Украину», поскольку это ее подлинное название, а Россия на имя «Русь» претендовать не может[1212].

Вместе с тем стоит подчеркнуть, что медиевализм играет в украинской культуре третьестепенную роль. Главный конфликт исторических памятей лежит, как показал Г. Касьянов, между двумя нарративами памяти: национальным/националистическим и советско-ностальгическим[1213]. Средневековье в эту схему плохо вписывается. На первом месте среди актуальных политических дискурсов, безусловно, история XX в., тема первой Украинской республики, Голодомора, политики украинизации в СССР, история украинского национализма, Второй мировой войны и т. д. Далее следует история «гетмана Ивана Мазепы» и «казацкой Украины» XVII–XVIII вв. И только потом привлекаются эпизоды древнерусской истории. Причем, как правило, обращение к ним связано либо с локальной историей (князья-основатели, краеведческие знаменитые сюжеты, объекты, составляющие гордость местных жителей, – замки, храмы и др.), либо память о ней актуализируется в международной конфликтной ситуации (спор о «принадлежности» древнерусского исторического наследия, периодически вспыхивающий между Украиной и Россией).

Правда, надо заметить, что увлеченность конструированием национальной истории XVII–XXI вв. исходит от властей, националистических движений и не во всем разделяется украинским обществом. Конъюнктурность увлеченности в исторической политике XX столетием показал выбор украинцами традиционных исторических ценностей. В 2007–2013 гг. по разным номинациям («Семь историко-архитектурных чудес Украины», «Семь чудес Украины: замки, крепости, дворцы», «Семь туристических маршрутов Украины» и т. д.) проводились конкурсы «Семь чудес Украины»[1214]. Большинство объектов, которые фигурировали в списках – средневековые, что говорит о большей ценности в глазах граждан истории X–XVII вв., древнерусской истории и периода Великого княжества Литовского и Речи Посполитой до эпохи Хмельнитчины включительно, нежели истории XIX–XX столетий в официальной украинской трактовке. Правда, проект «Великие украинцы», проводившийся телеканалом «Интер» в 2007–2008 гг., показал иные результаты: в рейтинг из десяти человек вошел только один средневековый персонаж – Ярослав Мудрый (следующий по хронологии – Богдан Хмельницкий)[1215].

Элементы медиевализма в современной украинской исторической политике можно выделить в трех направлениях. Первое – это эмансипация украинской средневековой истории от российской, продолжение линии Антоновича – Грушевского. Второе – это обретение своего собственного прошлого в виде создания реперов, вех памяти в рамках локальных, региональных исторических проектов. Третье – несмотря на то, что казацкий дискурс в украинской истории в основном относится к XVII–XVIII вв., то есть выходит за рамки Средневековья, медиевальные начала иногда проявляются и в нем при обращении к предыстории казачества.

Все эти направления являются составной частью процесса национализации украинской истории, который был одновременно процессом политической суверенизации. Ее сценарий был стандартен для постсоветского пространства, и одним из его элементов был поиск «национальных черт в донациональных эпохах». По словам Г. В. Касьянова, «он основан на телеологической конструкции, в которой целесообразность “своей”, “национализированной” истории обусловлена необходимостью существования “своей”, уникальной нации и соответствующего государства. История представлена как онтологически выверенное движение к некоей высшей цели – возникновению национального государства… Цель (или следствие) прямо или имплицитно отождествляется с причиной»[1216]. То есть существование современного Украинского государства, украинизированной политической элиты и украинской нации делают необходимым поиск его истории, чем более древней, тем лучше.

Медиевализм в этих конструкциях проявляется по-разному, но в нем можно выделить несколько повторяющихся дискурсов. История Украины и история России (Московии) в национальном украинском нарративе преподносятся как разные истории. И как раз факт существования Киевской Руси здесь изображается «решающим» аргументом: на территории Украины государственность с центром в Киеве рождается в IX в., когда Москвы еще и не существовало. По мнению украинских историков, истоки Московии можно искать не ранее XII в., «Русь-Украина» старше[1217]. Киевская Русь – это не первый период истории России (Московии), а внешний фактор ее истории, такой же, как варяги-скандинавы, тюрки и т. д.

Россию/Московию, по украинской версии, надо выводить не из Поднепровья, а из Окско-Волжского междуречья. Русские историки должны искать истоки своей страны в тех землях, которые сегодня занимает Российская Федерация[1218]. Земли Киева и Чернигова, на которых зародилась русская государственность, с точки зрения украинских историков, России никогда не принадлежали; по их мнению, это с древности земли Украины и правящая династия на самом деле не Рюриковичей, а Владимировичей, берущая свое начало от украинского князя Владимира.

В данной конструкции Киевская Русь, по сути, воображается по аналогии с восточноевропейскими славянскими королевствами (недаром так популярен образ Даниила Галицкого как первого украинского короля). Согласно данной трактовке, было независимое средневековое государство Киевская Русь, Русь-Украина, завоеванное врагами (татарами, поляками, литовцами, московитами). Оно вошло в состав империи, и его история в дальнейшем – это история национально-освободительной борьбы, вплоть до восстановления своей государственности. Как мы видим, схема типичная для славянских «будителей» эпохи романтического национализма XIX в. Киевская Русь как уникальный исторический субъект, принадлежащий только Украине, здесь необходима в качестве отправной точки, легитимизирующей всю историческую конструкцию. Если убрать ее, признать Древнерусское государство общим наследием, истоком и украинской, и белорусской, и российской истории, то вся украинская история начинает выглядеть иначе. И тогда перед нами предстает не древняя нация, якобы восстанавливающая свои исконные права, а сконструированное интеллектуалами Нового времени сообщество, выходящее на политическую арену гораздо позже. Более престижно быть древней нацией, у нее больше исторических прав; поэтому присвоение исключительно Украине истории Киевской Руси абсолютно необходимо для современной украинской исторической политики, сконцентрированной на поиске обоснований нациестроительства.

Как выразился Г. Касьянов, благодаря приватизации истории Киевской Руси Украина получала свой миллениум, свою тысячелетнюю государственность и культуру. Даже украинский желто-голубой флаг был объявлен восходящим к Киевской Руси[1219] (тем самым он становился одним из древнейших государственных символов во всей Европе). В итоге уже к 2005 г., согласно соцопросам, почти половина украинцев (до 46 % в отдельных регионах) была согласна с утверждением, что Украина является единственной наследницей Киевской Руси[1220].

Отсюда попытка развития культа первых киевских князей, устройства мемориалов, размещение их на денежных купюрах (Владимира Крестителя и Ярослава Мудрого). Само название украинской валюты – гривна – носит медиевальный характер. В 2000 г. в Переяславе-Хмельницком поставлен памятник первому летописному упоминанию названия «Украина». В 1996 г. в Киеве восстановлен дореволюционный памятник княгине Ольге, Кириллу и Мефодию. Памятник Ольге установлен также в Коростене (летописный Искоростень). В 1997 г. учрежден орден княгини Ольги трех степеней. Образ древнерусского «князя-воителя» Святослава активно привлекается в милитаристской риторике. Памятники ему стоят в Киеве (2003 и 2004 гг.), Запорожье (2005 г.), селе Старые Петровцы (2008 г.), Мариуполе (2015 г.), а также в городе Кропивницком на территории 3-го полка спецназначения (2019 г.).

Целая серия памятников была возведена в украинских городах в честь князя Владимира Крестителя (Владимира Великого): во Владимире-Волынском (2001 г.), Лановцах (2001 г.), селе Зимнем Волынской области (2001 г.), селе Белогородке (2010 г.) Киевской области, селе Володимировке Запорожской области (2012 г.), Коростене (2015 г.). В 2015 г. вышел указ Президента Украины «Об увековечении памяти князя Киевского Владимира Великого – создателя средневекового европейского государства Руси-Украины»[1221]. Последний аспект подчеркивался особо: Украина в официальном политическом дискурсе изображалась как сделавшая свой исторический выбор в качестве неотъемлемой части европейской цивилизации еще с Киевской Руси, где главную роль сыграл князь Владимир.

В разных городах Украины стоят памятники княгине Ольге, князьям Борису и Глебу, Ярославу Мудрому и другим древнерусским князьям. Почитается память древнерусских богатырей: в городах Новоград-Волынский и Коростень, поселке Любеч Черниговской области поставлен памятник Добрыне Никитичу (2012 г.), в Киеве – Илье Муромцу (2018 г.). В 1995 г. учрежден орден Ярослава Мудрого пяти степеней, одно время являвшийся высшей государственной наградой Украины.

Князь, образ которого активно используется для поднятия исторического престижа Украины, – «первый восточноевропейский король» Даниил Галицкий. Он получил корону от папы Римского в 1253 г. и является единственным славянским князем в регионе, обладателем королевского статуса (в середине XIII в. также готовилась коронация великого князя литовского Миндовга). Королевский титул высок сам по себе, но особую ценность он приобретает в контексте продекларированного европейского выбора Украины – еще в Средневековье ее землями правили европейские короли, чья власть освящена римским папой. В 2003 г. учрежден орден Даниила Галицкого, являющийся воинской наградой. Памятники Даниилу Галицкому стоят во Владимире Волынском, Тернополе, Ивано-Франковске, Львове и Галиче. Именем галицко-волынского князя назван аэропорт во Львове и 24-я Бердичевская механизированная бригада Вооруженных сил Украины. Юбилей Даниила Галицкого, «первого короля Руси-Украины», был организован срочно (отсюда странная дата юбилея – 810 лет), но отмечался на государственном уровне[1222].

Любопытно, что в постсоветский период началась активная украинизация даже тех Рюриковичей, которые в историографической (в том числе украинской) традиции ассоциировались с московскими царями. Наиболее ярким примером является Владимир Мономах, который выступает в официальном дискурсе Киева как тесно интегрированный в европейский контекст украинец, защитник целостности украинского государства. Утверждению этих представлений в публичном пространстве способствует массовое переименование топонимов на Украине в эпоху декоммунизации – именем Владимира Всеволодовича были названы улицы в Борисполе, Вышгороде, Днепропетровске/Днепре, Изюме, Ровно и других городах страны[1223].

Происходит активная музеефикация древнерусского периода через создание исторических парков и музеев на основе современных реконструкций древнерусских городов и крепостей. В 1994 г. основаны музей-заповедник «Древний Галич», Вышгородский музей-заповедник; в 2008 г. – музей «Древний Любеч» с реконструкцией замка. Масштабным проектом стал «Парк Киевская Русь» (село Копачев Обуховского района Киевской области, в 45 км от Киева). На его сайте размещены слова президента (sic!) княжества «Киевская Русь» В. В. Янченко, объясняющие замысел парка: «Это воссоздание культурного и архитектурного образа Детинца Киева V–XIII веков в его исторических размерах, занимавшего площадь 10 га, и атмосферы Киевской Руси, с использованием всех научных знаний, имеющихся на сегодняшний день. Древний Киев в княжестве “Киевская Русь” – это грандиозный научный проект, который не имеет мировых аналогов, который поможет Украине и всему человечеству заглянуть в зарождение, в основы бытия и духа Украины и всей Восточной Европы, и как результат – понять замысел Божий относительно этой святой Земли»[1224].

В украинских регионах активно развивается локальный медиевализм – прославление местных князей, память об основателях городов, о магдебургском праве, о древних святынях и т. д. Наиболее колоритен пример Коростеня (летописный Искоростень, сожженный княгиней Ольгой, мстившей за смерть мужа, князя Игоря). В 2005 г. здесь был поставлен памятник князю Малу. На постаменте выбита надпись: «Князь Мал, непокоренный патриот земли древлянской. Боролся за независимость древлян в X в. От благодарных потомков». Почему борьба племени древлян за независимость от Киева в X столетии вызывает благодарность у местных жителей спустя 1000 лет, вопрос остается открытым. Что интересно, тут же в районе так называемой купальни Ольги стоит памятник княгине – той, что душила древлянскую независимость…

Еще одной страницей украинского медиевализма являются находки, интерпретируемые в стиле романтического национализма образца XIX в. Житель Запорожья Сергей Пьянков 7 ноября 2011 г. у острова Хортица выловил из Днепра меч и передал его в Музей истории запорожского казачества. Журналисты тут же заговорили о находке «меча князя Святослава»[1225]. В 2014 г. в Харьковской области была найдена декорированная серебряная рогатина XII в., которую атрибутировали как принадлежащую князю Игорю Святославичу из «Слова о полку Игореве», причем не просто атрибутировали, а буквально истолковали слова великой поэмы: «Можно с высокой вероятностью предполагать, что публикуемое копье было утрачено князем Новгород-Северским Игорем в стычке с отрядом пленивших его половцев там, где указано в “Слове” и летописи. Видимо, и фигурально, и буквально “преломил” князь Игорь Святославич “копье о конец Поля Половецкого”»[1226]. Вообще ситуация с мифом об Игоре Святославовиче Новгород-Северском, известном по шедевру древнерусской литературы «Слово о полку Игореве», четко характеризует состояние современной украинской культурной памяти о Древней Руси. «Слово» традиционно воспринималось в славянской культуре как главный «общий» памятник восточнославянских народов[1227]. После 1991 г. трактовка на Украине изменилась. Современный украинский учебник литературы рассматривает «Слово о полку Игореве» как «жемчужину украинского лироэпоса»[1228]. Украинские ученые – сторонники подлинности «Слова» – настаивают на том, что этот памятник принадлежит только украинской культуре, что рукопись «Слова» была вывезена в Ярославский монастырь из Чернигова игуменом Иоилем, который, по всей видимости, продал ее Мусину-Пушкину, а уже стараниями того произведение приобрело славу русского памятника.

Культ казацкой эпохи является важной составляющей исторической политики современной Украины. Казаки – уникальная составляющая именно украинской истории, ее бренд (хотя казачество было и в других регионах, но на столь высокий уровень его символика поднята только на Украине). Поскольку тема эта мало связана с медиевализмом, мы ее будем рассматривать только в одном аспекте – периодически возникающем поиске древних корней казачества[1229]. Торжественно отмечалось 500-летие Запорожской Сечи. Еще в 1990-е гг. при участии Коммунистической партии Украины эпоха «казацкой Украины» XVI–XVII вв. была объявлена временем рыночной экономики и процветания фермерских хозяйств, а украинское общество того времени – высокообразованным и гораздо более развитым, чем у соседей[1230]. В дальнейшем градус риторики был немного снижен, но все равно время казацкой Гетманщины было объявлено золотым веком Украины[1231].

Примечательно, что из украинского исторического дискурса почти полностью выпадает средневековое государство, которое реально существовало на этой территории между древнерусским и казацким периодами – Великое княжество Литовское и Русское. Связанные с ним темы малопопулярны в науке, а в исторической политике его образ слабо обозначен. Интерес в нему присутствует в основном на уровне локальных историй городов и местечек, историй отдельных замков и генеалогии местной знати[1232]. Это, безусловно, связано с общей ориентированностью украинского исторического самосознания. Великое княжество Литовское для него – чуждое образование, эпизодичное и не работающее на формирование национальной истории (при этом важное для «локального патриотизма»). Зато оно занимает центральное место в историческом дискурсе другого восточнославянского народа – белорусов.

Найти свое средневековое государство: дискурс Великого княжества Литовского в белорусском национальном конструкте[1233]

Белорусский медиевализм, с одной стороны, развивался в том же контексте, что и украинский. Во главу угла было поставлено создание своей национальной истории, начиная со Средневековья. С другой стороны, существенным отличием от украинского проекта была неочевидность средневековой белорусской национальной истории. Украинцам не надо было искать Киевскую Русь, а белорусам предстояло обрести собственное Средневековье. Проблема была в том, что в Средние века в Восточной Европе не было королевства или княжества с названием «Белоруссия».

Казалось бы, все просто – можно пойти тем же географическим путем, что и Украина, и обратиться к истории древнерусских городов и княжеств на землях современной Белоруссии. Недостатка в них не наблюдается. Так возник дискурс «Полоцкой Руси». Полоцк считается первым историческим городом Беларуси, ее первой столицей[1234]. Эта концепция заняла свое место в умах не сразу[1235]. Как показал И. А. Марзалюк[1236], идею о Полоцком княжестве как истоке современной Белоруссии создал И. В. Турчинович в 1855 г. (книга вышла в 1857 г.)[1237]. Стоит заметить, что одна из первых книг по истории Белоруссии М. О. Без-Корниловича, вышедшая в том же 1855 г., также начинается с истории Полоцкого княжества[1238]. Полоцко-кривичский миф о древней Белоруссии, отличной от Киевской Руси, обосновал в 1863 г. И. Г. Кулаковский. В начале XX в. его развивал В. Ю. Ластовский[1239].

В дальнейшем в трудах М. В. Довнар-Запольского идея о Полоцком княжестве как истоке современной Белоруссии легла в основу «концепции белорусской автохтонности»[1240], особо чистого славянского этнического типа: «Белорусское племя искони занимало ту самую территорию, на которой оно живет и поныне, за весьма небольшим исключением. Никакие иные народы никогда не занимали этой территории. Таким образом, белорусское племя сохранило наибольшую чистоту славянского типа, и в этом смысле белорусы, подобно полякам, являются наиболее чистым славянским племенем. В историческом прошлом Белоруссии нет никаких элементов скрещивания, потому что никакие народы в массе не поселялись в этой стороне. В этом смысле белорусы в сильной мере отличаются от украинцев и великороссов»[1241]. Отсюда был прямой путь к концепции В. Ю. Ластовского о «чистых» (в смысле сохранивших этническую чистоту) и «нечистых» (подвергшихся метисации) славянских народов. К «чистым» относили белорусов и в значительной степени украинцев, к «нечистым», смешанным с финно-уграми и татарами, – русских[1242].

Концепция «Полоцкой Руси» получила особое развитие в белорусской национальной публицистике после 1991 г., после образования национального государства[1243]. Наиболее откровенно логику обращения к ней объяснил Владимир Орлов. Концепция «древнерусской народности» и единого корня русских, украинцев и белорусов, по его мнению, – это «пророссийская концепция», поскольку единство происхождения предполагает историческое родство и правильность объединения в целое. А это целое и есть Россия, Российская империя, СССР. В противовес ей выдвигается идея изначального отдельного существования и развития украинцев, белорусов и русских. Здесь мы видим прямое развитие автохтонной идеи М. В. Довнар-Запольского, еще в начале XX в. высказавшего ее в «Истории Белоруссии».

Для древних белорусов, пишет В. Орлов, нужен был древний государственный центр. Если для украинцев это, несомненно, Киев, то для белорусов – Полоцк и Полоцкое княжество. Автор пишет: «[Мы] белорусы, рассказываем свою (не общую с кем-то, а именно свою, белорусскую) письменную историю, [начиная ее] с того же городища на берегу Полоты»[1244].

История Полоцка хорошо подходила на эту роль еще по двум обстоятельствам. Он рассматривался как колыбель православия Беларуси. Именно здесь была возведена третья Св. София восточнославянского мира (кроме киевской и новгородской). Тем самым в полоцкой истории соединялись все три необходимых компонента мифа об «origo gentis»: легенды о древних племенах (о кривичах и полочанах как о непосредственных предках белорусов), легенда о первом государстве и первых князьях (о Полоцком княжестве и Рогволодовичах), легенда об обретении веры и первых национальных святых (о Евфросинье – святой и христианской просветительнице первых белорусов).

Именно с Полоцком связано житие княгини Евфросиньи Полоцкой (1101/1105–1167 гг.). По мнению белорусских публицистов, она была знаменем борьбы Полоцка за независимость. Помимо нескольких памятников Евфросинье, установленных в разных городах Белоруссии, были восстановлены связанные с ней реликвии, утраченные в XX в. Это знаменитый напрестольный крест работы мастера Лазаря Богши (1161 г., утрачен в 1941 г., в 1997 г. брестским мастером Николаем Кузьмичом сделана точная реплика креста). В 2007 г. тем же мастером восстановлена рака Евфросиньи Полоцкой, уничтоженная в 1920-х гг. На церемонии ее освящения Президент Белоруссии А. Г. Лукашенко был награжден орденом Св. Владимира[1245]. Этим символическим актом провозглашалась не только религиозная, но и государственная преемственность Полоцкого княжества и современной Беларуси и ее правителей.

Вторая причина обращения к истории Полоцкого княжества – его суверенитет был утрачен в борьбе с внешними врагами. Тем самым находилось естественное объяснение, почему Белоруссия обрела государственность только в 1991 г.: виновата внешняя агрессия. Древняя Беларусь существовала как независимая держава, но погибла под неудержимым натиском врагов, которые и дальше не давали свободы белорусскому народу. В трактовках национальной истории формировался, по выражению И. А. Марзалюка, «образ захваченного края»[1246], своего рода комплекс жертвы. Национальная история до обретения независимости изображалась в русле концепции translatio servilium – «длящегося рабства». Именно из-за иностранных захватчиков белорусская государственность погибла и не заняла того места в истории, которое могла бы занимать.

Полоцкое княжество в качестве средневекового начала Белоруссии имело только один недостаток: название. В любых национальных концепциях имя играет первостепенную роль, а Полоцк никогда не назывался «Белой Русью», хотя это название в Средневековье было известно. Поиск обоснований древнего происхождения имени «Белоруссия» стал одним из направлений историографии и национальной мысли[1247]. Здесь важным этапом стали работы Алеся Белого[1248]. Они вызвали большой резонанс, несмотря на неоднозначное отношение к ним в среде профессиональных историков[1249].

Не углубляясь в полемику относительно семантики термина «Белая Русь» в Средневековье и раннее Новое время[1250], обратим внимание на идеологические аспекты поиска средневековой «Белой Руси» как предшественника современной Белоруссии. Во-первых, еще при описаниях Полоцкой Руси авторы подчеркивали ее демократический, свободолюбивый, прогрессивный характер. В идее Белой Руси данный концепт получил дальнейшее развитие. Высказывалось мнение, что «Белая» означает «вольная», «свободная» (прежде всего от монгольского ига, повлиявшего на русских самым роковым образом). Эта мысль звучала в работах М. П. Драгоманова, А. А. Потебни, М. В. Довнар-Запольского. Тем самым изначальная культурная сущность Белоруссии противопоставлялась «несвободной» Московии/России.

Во-вторых, в историографии присутствует концепция о переносе названия «Белая Русь» с одного субъекта на другой, с изначальной подлинной, белорусской «Белой Руси» на Россию. Об этом свидетельствуют названия: «белый царь» в титуле русских царей, «царь Белой России» в титуле Алексея Михайловича и т. д., «Белая Русь» как обозначение Новгородской республики до ее покорения Москвой и т. д., «Белая Русь» как наименование в XVI в. земель, захваченных русскими государями у Великого княжества Литовского, – Полоцка, Смоленска и т. д. Здесь присутствует довольно распространенный в национальных идеологиях Восточной Европы дискурс о «похищении названия». Отсутствие в Средневековье названия «Белоруссия» указывает, по мнению авторов, на сложный характер его бытования и несомненную связь этого названия с землями, подвергавшимися аннексиям со стороны Московской Руси.

В-третьих, несомненна, с точки зрения ученых, связь названия «Белая Русь» с европейской культурой. А. Белый писал, что название «Белая Русь» – уникальный памятник европейской (можно уточнить: латинской) культуры… оно может свидетельствовать о связи ее исторической судьбы с судьбой европейской цивилизации[1251]. Автор акцентировал внимание на том, что в европейских источниках название упоминается куда чаще, чем в восточнославянских. Тем самым еще раз подчеркивается европейский, западный культурный вектор развития, размежевание с Россией, отличие от нее.

Поиск «Белой Руси» в средневековых источниках и создание на этой основе интеллектуальных конструктов в какой-то степени отвечает задачам поиска национальной идентичности в прошлом. Все это не отменяет того факта, что данное название прилагалось к местности, к региону, но страны такой не существовало. Государство, в состав которого в XIII–XVI вв. входили современные белорусские территории, называлось иначе: Великое княжество Литовское и Русское. Исходя из общности территории, история княжества была отождествлена с белорусской историей.

На данную тему существует огромная литература, поэтому остановимся только на системообразующих аспектах проблемы. Первый – это спор о том, кто, собственно, такие средневековые литвины. Существует точка зрения, что за этим термином скрываются предки белорусов, а вовсе не литовцев. По мнению И. А. Марзалюка, возникновению этой теории способствовала прежде всего позиция российской имперской историографии, в которой в XIX столетии высказывались мнения о тождественности «Литвы» и «Руси»[1252]. Большую роль здесь сыграла концепция «западнорусизма», изображения литовцев и поляков как внешних оккупантов исконно русских земель, русскость которых восходила еще к Киевской Руси. Учеными утверждалось, что, несмотря на вхождение в состав Великого княжества Литовского, древнерусские княжества не утратили своей «русскости». Так, Н. Г. Устрялов писал: «Литвин… исчезал в огромной массе русского народа, не мог передать ему ни своей веры, ни своего языка, сам заимствовал от него и то, и другое… Там все было русское, и вера, и язык, и гражданские уставы, самые князья Литовские, рожденные от русских княжен, женатые на русских княжнах, крещенные в православную веру, казались современникам потомками Владимира Святого»[1253]. Ему вторил Е. Ф. Шмурло: «…при всем внедрении постороннего элемента Русь Литовская и в этот период продолжает оставаться русскою, и если она меняет свои государственные и социальные устои, то по-прежнему продолжает – в языке, в быте, в правовых понятиях, в литературе, в отношении своих религиозных связей с Русью Московской – исходить, как и та, из тех же начал, какие заложены были в сознании русского народа еще на самой заре его политического существования»[1254].

М. О. Без-Корнилович считал великого князя литовского Миндовга выходцем из рода русских князей[1255]. Еще более определенно высказывался историк М. О. Коялович в специальном издании, вышедшем в 1865 г. параллельно на русском и французском языках, целью которого было преподать Европе «правильную» версию истории западнорусских земель после подавления Польского восстания 1863 г.: «Народ Западной России… всегда называл себя русским народом, свой язык – русским языком, свою веру – русскою верою… это одно и то же имя и того народа, который дал бытие Русской империи, и того, который несчастными обстоятельствами оторван от восточной своей ветви и попал сперва под власть Литовскую, а потом Польскую»[1256].

Здесь требовалось только заменить «русский» на «белорусский». В знаменитой декларации М. В. Довнар-Запольского 1919 г. говорится о «Литовской Руси» как истоке Белоруссии, хотя Литва трактуется как покоритель белорусских земель (государственность последних восходит к Полоцкому княжеству)[1257]. В 1921 г. выходит очерк белорусского филолога Я. Лесика «Литва – Беларусь»[1258], в котором эти понятия отождествлялись. Литва была объявлена средневековой Беларусью, а литовцам оставили название «жмудины». Как точно отметил И. А. Марзалюк, подобные оценки во многом вытекали из контекста конфликтных отношений между Белоруссией, Литвой и Польшей в роковых 1917–1920-х гг.[1259] и были нацелены прежде всего на защиту прав молодой белорусской республики.

В последней четверти XX столетия в связи с перестройкой, распадом СССР и обретением Белоруссией независимости подобные взгляды получают в историографии новое обоснование и пользуются немалой популярностью в определенной среде. Их отстаивали историки и публицисты М. Л. Ермолович[1260] и В. К. Чаропка[1261]. Происходит дальнейшее развитие данной идеи (с разными вариациями)[1262], вокруг нее разворачиваются большие дискуссии[1263].

Произошло своего рода «присвоение» истории Великого княжества Литовского. Очевидно, что тем самым белорусы обретали все, что нужно: свою средневековую государственность (и какую – от Балтики до Черного моря!), целый сонм исторических героев, правителей, богатую многовековую национальную историю. Причем, что немаловажно, это была история европейского государства, с Магдебургским правом, религиозным плюрализмом, средневековой демократией, выборами короля, первыми университетами и школами, Ренессансом и т. д. Обретая Средневековье в виде Великого княжества Литовского, Белоруссия автоматически попадала в число изначальных держав Европы. Ее история – больше не история «обломка Российской империи» или республики СССР, это история самостоятельного государства, по своим параметрам не отличающаяся от других европейских стран.

Необходимо подчеркнуть, что мы не касаемся вопроса о реальной исторической преемственности белорусских городов и земель, исторически в XIIIXVI вв. входивших в состав Великого княжества Литовского, и их современных истории и культуры. Это было бы совсем другое исследование. Мы говорим только о дискурсе «Белоруссия как средневековое ВКЛ» и его интерпретациях в историографии и культуре.

Историческая память о прошлом Белоруссии сегодня конструируется как память о стране, которая все время находилась под властью других держав, и из-за этого даже была вынуждена носить не свое название (Великое княжество Литовское и Русское). Сперва Белоруссия (ВКЛ) оказалась в составе Речи Посполитой, первую скрипку в которой играла Польша, затем (с 1795 г.) – России, потом – СССР. Таким образом, при описании белорусского прошлого в первую очередь оказывались востребованы образы насилия, чужестранной агрессии, оккупации, эксплуатации народных сил и природных ресурсов и т. д.

При этом белорусский дискурс формировался не самостоятельно, а путем заимствования идей из польского и российского дискурсов. Из польского были взяты идеалы державы как культурной доминанты региона, гиперболизация военных побед, религиозная и этническая толерантность, антироссийская риторика. Из русского был взят прежде всего идеал державности, сильного, побеждающего государства.

И вот здесь белорусскому историческому дискурсу потребовалась война. Наличие славного военного прошлого и национальных героев войны – необходимый атрибут самосознания любого народа. У каждого из них есть Великая национальная битва (Косово 1389 г. у сербов, Куликово 1380 г. и Бородино 1812 г. у русских, Конотоп 1659 г. у украинцев, Грюнвальд 1410 г. и битва за Варшаву 1920 г. у поляков и т. д.). При обращении к истории ВКЛ такая битва появилась и у белорусов – ею стало сражение при Орше 1514 г., когда армия ВКЛ разбила российское войско. После 1991 г. день Оршанской битвы в Белоруссии был объявлен днем воинской славы.

Именно в день, когда произошла битва – 8 сентября, – в 1992 г. в Минске приносили присягу воины вновь созданной армии независимой Республики Беларусь. В публицистической литературе звучат высказывания, что «в 1514 г. решалась судьба будущего белорусской нации», «подвиг героев Оршанской битвы, которые разгромили втрое превосходящее войско Московского государства, всегда будет сиять яркой страницей в истории Беларуси и освещать путь нынешнему и будущему поколению патриотов»[1264]. Г. Н. Саганович отметил, что выбор Оршанской битвы в качестве национального ориентира имеет глубокий смысл: он символизирует поворот Белоруссии к Западу, противостояние Белоруссии с Россией, оборону ее суверенитета[1265]. В 2014 г. в Белоруссии и Литве прошли празднования в честь 500-летия победы в Оршанской битве, проводились многочисленные научные конференции и выходили юбилейные издания[1266]. Сегодня на месте битвы усилиями местных энтузиастов установлены памятники героям, к которым водят неофициальные экскурсии.

В дискурсе белорусского Средневековья (строго говоря, не Средневековья, а раннего Нового времени) кроме битвы появилась и своя масштабная война с Россией – Ливонская война 1558–1583 гг. Война оказалась важным звеном конструкции, подходящей под все компоненты белорусского дискурса. В ней была и оккупация белорусских земель (Полоцк в 1563 г.), и трагедия страны, на территории которой шла война, и комплекс жертвы (изнуренное войной Великое княжество Литовское вынуждено покориться Польше и подписать Люблинскую унию), и коварный заговор против Беларуси внешних врагов, как тайных (Польши), так и явных (Московии), и несколько блестящих побед, которые были приписаны не литовскому или польскому, а именно белорусскому оружию. Белоруссия уже в ранней национальной историографии рассматривалась как главный фигурант Ливонской войны, на территории которой проходили основные боевые действия[1267].

Главная идея этого милитаристского дискурса была сформулирована Зеноном Позняком, который утверждал, что «тысяча лет белорусской державности – это тысяча лет белорусской культуры и тысяча лет войны. Среди этих войн есть она, перманентная война, которая не прекращается никогда – эта цивилизационная война с Россией»[1268]. В размышлениях Позняка видно прямое копирование польского исторического дискурса, который теперь присвоен белорусами. Последние оказались «на самом краю христианства» и проиграли войну с Россией, потому что Европа не поддержала Белоруссию, так как никто на Западе не понял ее значения для обороны европейской культуры. «На краю христианства» страна оказалась одна, а ведь когда-то Беларусь уже прикрыла собой Европу – именно белорусы, по его версии, остановили монголо-татарское нашествие, разбив Орду на Синих Водах в 1362 г. Поглощение Белоруссии Россией в 1795 г., по мнению З. Позняка, привело в XIX–XX вв. к мировым войнам, потому что уже ничто не стояло между мирной Европой и агрессивной Москвой[1269].

Эпоха ВКЛ выступает своего рода золотым веком Белоруссии, к идеалам и достижениям которого удалось вернуться только после 1991 г. Очень характерно в этом плане содержание второй книги Вячеслава Ракицкого «Белорусская Атлантида». Он разбил книгу на три больших раздела: «Наше», «Ненаше наше», «Наше наше». К «нашему» он отнес Литву, «Старожитную Русь», славян и т. д. К «ненашему нашему», т. е. чужому, навязанному, которое стало частью своей истории, – все, связанное с СССР, Второй мировой войной и влиянием России. К «нашему (т. е. самому) нашему» – ВКЛ, Грюнвальд, Радзивиллов, Вильну и т. д.[1270]

Данная тенденция – изображать «лучшим временем» период нахождения земель в составе не России, а другой, европейской страны – характерна для историографий постсоветского пространства. В Прибалтике золотым веком считают время шведского господства в XVII в., на Западной Украине тепло говорят об австрийском владычестве.

В 1990–2010-х гг. в белорусских городах началось массовое возведение памятников средневековым персонажам: великому князю литовскому Миндовгу (г. Новогрудок), полоцкому князю Борису Всеславичу (г. Борисов), великому князю литовскому Ольгерду (г. Витебск), Евфросинье Полоцкой (гг. Минск, Полоцк), Кириллу Туровскому (гг. Минск, Туров), Франциску Скорине (гг. Минск, Полоцк, Речица, Лида), Всеславу Полоцкому (г. Полоцк), полоцкому князю Андрею Ольгердовичу (г. Полоцк), полоцкому купцу (г. Полоцк), княгине Софии Слуцкой (г. Слуцк), памятник Баркулабовской летописи (г. Быхов), печатнику Петру Мстиславцу (г. Мстиславль), волынскому князю Владимиру Васильковичу (г. Каменец), памятник 1000-летия Бреста (на постаменте – скульптуры волынского князя Владимира Васильковича, великого князя литовского Витовта и князя Николая Радзивилла Черного), князю Владимиру Васильковичу и его жене княгине Ольге Романовне (г. Кобрин), Рогнеде и Изяславу (г. Заславль), основателю полоцкой архитектурной школы, зодчему Иоанну (г. Полоцк), скульптура «Богатырь» (г. Свислочь).

Аналогичное явление наблюдается и в гербовнике современных белорусских городов, в котором тоже расцвела мода на Средневековье. В 1998–2011 гг. многие города и села республики получили новые гербы, а некоторые – еще и флаги. В разных областях до 25 % гербов содержали средневековые символы. Это средневековые замки и башни (г. Ляховичи Брестской обл., гг. Лоев и Хойники Гомельской обл., г. Мядель Минской обл., гг. Чериков и Глуск Могилевской обл., гг. Высокое и Каменец Брестской обл., г. Остина Гродненской обл.); средневековое оружие (гербы г. Бреста, а также гг. Белозерска, Дрогичина, Иванова, Пинска Брестской обл., пос. Воронцевичи Брестской обл., г. Толочин Витебской обл., г. Ельск Гомельской обл. и др.). На гербах плывут стилизованные средневековые ладьи (пос. Бешенковичи, г. Дисна, пос. Друя Витебской обл., г. Жлобин Гомельской обл.) или торговые корабли XVI в. (герб г. Полоцка).

Герб «Погоня», символ средневекового ВКЛ, в 1991–1995 гг. был официальным гербом Республики Беларусь. Позже его отменили, но и сегодня «Погоня» присутствует в гербах Витебской и Гомельской областей, городов Верхнедвинска и Лепеля, села Речицы Витебской области, города Могилева. Специальными президентскими указами возрождались гербы эпохи ВКЛ (XVI–XVII вв.): Витебска, Могилева, Речицы, Браслава, Видзы, Городка и Городокского района, Постав, Суража, Уллы и др. В гербы также вносится символика, связанная с бывшими владельцами городов и местечек эпохи Великого княжества Литовского и Речи Посполитой. Как указывает М. М. Елинская, «один из древнейших белорусских гербов – герб г. Несвижа (1586 г.) с черным гербовым орлом князей Радзивиллов… в гербе г. Слонима 1591 г. золотой лев держит в лапах родовой знак “Лис” канцлера Великого княжества Литовского Льва Сапеги. В Коссовском гербе на центральном портале замка размещен “Одровонж” – герб рода Хрептовичей. <…> в Государственный регистр внесены официальные геральдические символы Наровли с изображением герба “Побог” Горватов, Лагойска – с “Леливой” Тышкевичей, Кормы – с “Абшланк” или “Лопотов” Быковских, Копаткевичей – с “Корчак” Еленских, Житкович – с “Сестренец” Кучуков, Воложина и Ветки – с “Абданк”, Озарич – с “Дрыей” Козариных. При полном одобрении местных органов власти на гербе г. Ивацевичи размещена “Гоздава” Пацев»[1271]. Особый интерес представляет герб Хотимска Могилевской области, принятый в 2001 г. На нем изображен меч и две серебряные скобы. Это визуализация легенды о хотимском плотнике, спасшем польского короля Болеслава Храброго (967–1025 гг.), то есть налицо прямое обращение к образам героев Средневековья, причем польского.

Обращение к средневековым идеалам и образам для построения современной нации и преодоления имперской ситуации оказалось эффективным. Сегодня образ средневековой Белоруссии, предшественницы современной Республики Беларусь, – уже не только образ, не только интеллектуальный историографический конструкт, но константа национального самосознания. Конечно, опыт «мобилизации Средневековья» для Белоруссии был не во всем положительным, прежде всего во внешней сфере. Во многом нет понимания с Литвой и Польшей по части «наследия Великого княжества Литовского». В России празднование 500-летия Оршанской победы как победы белорусов над русскими было воспринято с недоумением.

Президентом А. Г. Лукашенко 2022 г. был объявлен в Республике Беларусь годом исторической памяти. По его словам, это «хороший повод для всех нас еще раз осмыслить тысячелетний тернистый путь народа к независимости и собственной государственности»[1272]. Отсылка к тысячелетней истории указывает на новое обращение к старым идеям «origo gentis».

Современный российский медиевализм: популярность в тени актуального прошлого

Обращение на страницах книги к современному российскому медиевализму только в третью очередь, после украинского и белорусского, на первый взгляд, кажется странным. Мы аргументировали перенос восточноевропейских зарубежных медиевализмов из первого, славянского, тома во второй, российский, именно тем, что их нельзя рассматривать вне русского контекста – и к этому контексту обращаемся в последнюю, третью, очередь. Однако такая последовательность оправдана спецификой российского медиевализма, не похожего ни на украинский, ни на белорусский. Он создает для них фон, является зеркалом, в которых отражаются медиевальные стратегии молодых национальных государств; но при этом он, что типично для России, идет своим особым путем.

Первой особой чертой надо назвать сравнительно слабую связь именно русского медиевализма (не путать с медиевализмом национальных республик в составе РФ) с национализмом. Это в принципе нетипично, мы на всех предыдущих страницах доказывали, что там, где развивается национализм, востребован медиевализм. Но современный русский национализм в истории отдает предпочтение другим ориентирам – это в первую очередь последние десятилетия существования Российской империи, царствование Николая II[1273], Белое движение в Гражданскую войну[1274], история Русской православной церкви (причем опять-таки с акцентом на новомучеников XX в.). Это связано с тем, что национализм, как конфликтная идеология, должен иметь своего врага, соперника – и таковым для русской национальной идеологии выступает в первую очередь прокоммунистический исторический проект. Он себя не изжил – напротив, в последние годы все больше актуализируется, имея на руках такие символические козыри, как образ Сталина[1275], гордость победой в Великой Отечественной войне, растущую ностальгию по «советскому» в современной культуре[1276].

Русский национальный проект успехам «сталинской модернизации» противопоставляет уровень развития страны при Николае II, героям Красной армии – героев Первой мировой войны и Белого движения. Он делает акцент на том, что в Великую Отечественную войну победили прежде всего патриоты своей Родины, русские, «наши», а не коммунисты. Сторонники либеральных идей вносят в споры свою лепту, критикуя и Российскую империю, и СССР. Для этой полемики медиевализм бесполезен, его образный ряд лежит совсем в ином информационном поле. Тем более что носители и националистического, и коммунистического, и либерального дискурса в равной мере почитают князя Владимира, Александра Невского, Дмитрия Донского и т. д. Некоторые дискуссии возникают только вокруг образа Ивана Грозного, который, впрочем, атакуется скорее с позиций «западников» и «либералов», а не приверженцев коммунистической или националистической идеологии[1277]. Это совсем не злободневный высокий градус конфликта исторических памятей вокруг фигур Николая II или Сталина.

Сюжеты, связанные с использованием средневековых образов в российской исторической политике, либо являются «полем консенсуса», либо вытеснены на периферию массового исторического сознания. В обществе нет споров по поводу открытия памятников князьям – основателям городов, Петру и Февронии как русским символам любви и верности, Александру Невскому или Илье Муромцу как защитникам земли Русской. Эти образы востребованы в текущей патриотической повестке (общегосударственной или локальной), в первую очередь работая на официальную государственную идею и конвенциональную национальную культуру. В этом отличие русского медиевализма от восточноевропейского, где медиевальные концепции используются в качестве питательной среды для радикальных националистических взглядов.

Подобные радикальные идеи в русском медиевализме также присутствуют, но они вытеснены на культурную периферию. Речь идет о попытках представить историю русских как историю древних ариев, сочинить некую «историю Руси до Древней Руси»[1278]. Типичным примером подобных интеллектуальных конструкций являются «Влесова (Велесова) книга» (подделка 1950-х гг., получившая популярность в 1990-е гг. благодаря публикациям А. Асова)[1279], «Славянские веды», «Славянские руны» и прочие фальсификаты, которые, впрочем, имели разную судьбу – в 1990-х гг. «Влесову книгу» даже преподавали в курсе русской литературы в некоторых школах. С подобными идеями, которые популяризируются феноменом славянского фэнтези, тесно связано движение неоязычников[1280]. Но назвать идею «арийской Руси» и ее производные важной составляющей русского медиевализма нельзя: они носят в культуре маргинальный характер и имеют ограниченную, очень специфическую аудиторию. Это не медиевализм, это идеология XX в. К тому же тема «арийства» развивается не только в России[1281].

Второй чертой современного русского медиевализма можно назвать его, если так можно выразиться, «догоняющий характер». Это проявляется в том, что в своих важнейших проявлениях он не генерирует идеи, а выступает в ответ на вызовы, брошенные кем-то извне. Он участвует в «войнах памяти» на постсоветском пространстве, но, как правило, не в качестве застрельщика, а как догоняющая, отвечающая сторона. Видимо, это связано с уже упоминавшейся второстепенной, слабой ролью русского медиевализма в формировании национальных идей по сравнению с историческими дискурсами XX в. (где как раз российская историческая политика гораздо более активна, например в отстаивании своей памяти о Великой Отечественной войне).

Приведем несколько примеров. Когда стало ясно, что концепция «Киев – мать городов русских» в современных геополитических реалиях не может звучать актуально (хотя бы в силу того, что поклонение национальным истокам в Киеве как «месте русской памяти» после распада СССР стало затруднительным), то стало необходимо найти свою, российскую древнерусскую столицу. И ее нашли, очень быстро сконструировав староладожский миф (в данном случае мы разбираем только его дискурсивную составляющую, не рассматривая вопрос о времени основания Ладоги, соотношения Ладоги и городища Любша и т. д.)[1282]. Первой столицей Руси (причем, естественно, еще древнее Киева) была объявлена Старая Ладога, куда впервые пришел и сел на княжеский престол Рюрик[1283]. Найденная при раскопках литейная форма была интерпретирована А. Н. Кирпичниковым как древнейший геральдический символ России, «герб Рюрика» – пикирующий сокол[1284]. С 2012 г. Старая Ладога стала отправной точкой туристического маршрута «Серебряное ожерелье». Проведены масштабные работы по реставрации крепости (правда, в основном относящейся к XV–XVI вв.). Раскопки посещали лидеры России В. В. Путин и Д. А. Медведев. В 2015 г. в Старой Ладоге был открыт памятник Олегу и Рюрику как основателям русской государственности и собирателям русских земель[1285].

Образ Старой Ладоги как истока России занял важное место в современной исторической политике Российской Федерации (какая страна без исходной точки?), потеснив в этой роли Киев и немного уступая второму древнейшему центру – Великому Новгороду на Волхове. Новгород стал готовиться для этой роли несколько раньше Ладоги. В 1999 г. ему было возвращено имя Великий Новгород, которое он носил в Средневековье (с конца XIV в.). В центре прошло массовое переименование улиц – на них прикрепили таблички со средневековыми названиями. В 2009 г. отмечалось 1150-летие города, хотя на территории современной застройки археологических слоев, связанных с 859 г. – условной летописной датой первого упоминания Новгорода, нет. Археология может отследить историю Новгорода с X в., на столетие позже.

Однако выход был найден еще в 1999 г., когда решением Новгородской областной Думы (Постановление № 261-ОД «О внесении изменений в городскую черту города Новгорода») в его состав было включено село Городище с памятником археологии «Рюриково городище», на котором есть слои IX в., связываемые с «варяжской крепостью» (условным князем Рюриком) и даже более ранние. Тем самым формально на территории Великого Новгорода оказалось древнее городище, вписывающееся в рамки 1150-летнего юбилея.

Сомнения в пошатнувшейся высокой роли русской государственности, порожденные кризисом и распадом СССР в 1980–1990-х гг., несколько неожиданно вызвали реанимацию антинорманнской полемики. Норманизм вновь был предан анафеме как покушающийся на устои и репутацию страны. Научной составляющей в новом витке споров было немного. Содержание обновленной антинорманнской идеи несло мало свежих мыслей – была востребована старая концепция С. А. Гедеонова и А. Г. Кузьмина, утверждавшая, что варяги – это на самом деле балтийские славяне[1286]. Апологетом и движущей силой борьбы с норманистами выступил историк В. В. Фомин, которому оказывал поддержку директор Института российской истории РАН А. Н. Сахаров. В корпорации профессиональных историков идеи Фомина не нашли поддержки, а в обществе они имели особый и не слишком масштабный круг потребителей, потому что звучали откровенно вторично. После ухода А. Н. Сахарова с поста директора ИРИ РАН Фомин и его сторонники утратили авторитетную поддержку в академических кругах.

Как ни парадоксально, одновременно с антинорманнскими идеями стал развиваться культ варягов/викингов, что проявилось в появлении «варяжских дружин» среди реконструкторов, постройке реплик кораблей викингов, развитии музея-заповедника «Гнёздово», устройстве развлекательных «деревень викингов»[1287], скандинавских ресторанов со «средневековым меню» и т. д. По всей вероятности, данная тенденция связана с влиянием на Россию глобальных культурных трендов, в которых викингиана занимает особую нишу в медиевализме.

Номенклатура средневековых героев в современной российской культуре не содержит неожиданных имен, но расстановка акцентов имеет свою специфику. По хронологии первыми востребованными персонажами оказываются славянские просветители Кирилл и Мефодий. Памятники им в 1990–2000-х гг. были поставлены в Москве, Мурманске, Ханты-Мансийске, Сыктывкаре, Брянске, Коломне, Дмитрове, Владивостоке, Черкесске, селе Становом (Липецкой области), Кронштадте, Курске, Смоленске, Самаре, Саратове, Екатеринбурге, Белгороде, Твери, Астрахани, Севастополе, Йошкар-Оле, Саранске[1288]. Перечень населенных пунктов на первый взгляд кажется странным: большинство из них не связаны не то что с Кириллом и Мефодием, но и не существовали в Древней Руси. Какое отношение к «солунским братьям» могут иметь Ханты-Мансийск, Кронштадт или Владивосток? Однако все становится на свои места, если рассматривать культ Кирилла и Мефодия не как почитание связанных с ними памятных мест, а как общий символ славянского единства, с помощью которого происходит маркировка территории, охваченной единой славянской – русской – культурой, грамотой и верой. Таким образом проявляется медиевализм: средневековые образы используются для манифестации современной политической идеи единства Славянского (читай: Русского) мира.

Примерно ту же функцию, только в несколько меньших масштабах, выполняют памятники былинному герою, богатырю Илье Муромцу. Они стоят в Муроме, Екатеринбурге, Ижевске и Владивостоке. Примечателен проект установки во Владивостоке памятника Илье Муромцу в виде гигантской статуи на… острове. Изначально он должен был встречать корабли, подходящие к Владивостоку (наподобие статуи Свободы в Нью-Йорке). Правда, в итоге памятник поставили в Адмиральском сквере. Пресс-служба администрации Владивостока так объясняла, почему памятник именно Илье Муромцу: «…богатырь является наглядной иллюстрацией к словам Владимира Ильича Ленина: “Владивосток далеко, но город-то нашенский”… русский дух в нем должен жить! А что может быть лучшим воплощением национальной силы, как не былинный силач»[1289].

В Муроме Илья Муромец стал туристическим брендом. На доме, который стоит на месте, где он родился, и в котором до сих пор живут его потомки, висит мемориальная доска.

Памятниками почитание не ограничивается. Первое празднование, приуроченное к Дням Кирилла и Мефодия прошло еще в СССР в 1986 г. в Мурманске и называлось «Праздник письменности». В дальнейшем мероприятия проходили: в 1987 г. в Вологде, в 1988 г. в Великом Новгороде, в 1989 г. в Киеве, в 1990 г. в Минске, в 1991 г. в Смоленске, в 1992 и 1993 гг. в Москве, в 1994 г. во Владимире, в 1995 г. в Белгороде. 30 января 1991 г. постановлением Президиума Верховного Совета РСФСР день 24 мая был объявлен Праздником славянской письменности и культуры, он стал государственным. Была официально продолжена традиция переноса места празднования из одного города в другой: его принимали Кострома (1996 г.), Орел (1997 г.), Ярославль (1998 г.), Псков (1999 г.), Рязань (2000 г.), Калуга (2001 г.), Новосибирск (2002 г.), Воронеж (2003 г.), Самара (2004 г.), Ростов-на-Дону и Новочеркасск (2005 г.), Ханты-Мансийск (2006 г.), Коломна (2007 г.), Тверь (2008 г.), Саратов (2009 г.). С 2010 г. основные мероприятия Дней славянской письменности и культуры проходят в Москве[1290].

Мемориализация древнерусских князей в монументальной политике начинается с фигуры св. Ольги (памятник ее предшественникам – Рюрику и Олегу в Старой Ладоге – единичный случай). В 2007 г. петербургскими археологами в очередной раз было объявлено о находке могилы княгини Ольги[1291]. В Москве в храме Св. Николы в Пыжах выставлялась икона с частицей мощей Ольги, «передававшаяся в одной из семей из поколения в поколение» (хотя сами мощи официально не обретены)[1292]. Памятники Ольге стоят во Владимире, Москве и Пскове. В последнем ее культ особенно развит, так как связан с мемориальной топонимикой, сформировавшейся не позднее XIX в. («Ольгины камни», «Ольгины поля», многочисленные часовни Ольги в сельской местности). К тому же княгиня считается основателем Пскова (легенда, восходящая к XVI в.). В церквях можно встретить иконы св. Ольги, и даже обретаются частицы ее мощей. Однако почитание Ольги носит большей частью церковный (в 2019 г. 55 церквей имели посвящение княгине Ольге) или локальный характер, в государственном дискурсе она фигурирует слабо. Не очень значительна роль и ее сына Святослава (памятники в селе Холки Белгородской области и в Серпухове). Причем белгородский памятник имеет несколько неожиданную трактовку: Святослав изображен как победитель хазар, что вызвало в обществе неоднозначную реакцию, вплоть до обвинений в антисемитизме. Тема, к счастью, развития не получила, но показателен ее медиевалистский потенциал.

Зато следующий князь – Владимир Креститель – оказывается одной из центральных фигур в современном политическом дискурсе. Сегодня мы наблюдаем всплеск интереса к Владимиру Святому как к объекту исторической политики и идеологии[1293]. В литературе обращается внимание на различные инструменты этой политики и источники формирования памяти – ордена[1294], иконопись[1295], историческую живопись[1296], литературную традицию[1297] и многое другое. В качестве официального канона предлагаются следующие оценки деятельности Владимира: «Его образ в массовом сознании россиян связан с началом становления России как великой христианской державы. Само имя Владимир в русском языке связано с идеей власти над миром, подразумевает сильного действующего политического лидера. Семантическое поле понятия мир широко, но его стержнем выступает идея солидарности, объединяющего начала во имя высшей сакральной цели, которая становится основой национальной идеи народа, а затем и его государства… Владимир Красное Солнышко – символ единого славянского государства, созданного его объединительными усилиями на основе христианских идеалов мира и согласия, заменивших вражду и межплеменные конфликты. Именно с него, представителя правящей династии Рюриковичей, начинается формирование русской идентичности как особого духовного уклада, комплекса идей, обеспечивающего нравственное и политическое единство новой исторической общности – русского народа»[1298].

В послании президента России В. В. Путина Федеральному Собранию 4 ноября 2014 г. в контексте слов о присоединении к России Крыма прозвучало имя князя Владимира Святого: «Ведь именно здесь, в Крыму, в древнем Херсонесе, или, как называли его русские летописцы, Корсуни, принял крещение князь Владимир, а затем и крестил всю Русь»[1299]. Через неделю, 11 ноября 2014 г. по результатам заседания XVIII Всемирного русского народного собора была принята «Декларация русской идентичности», содержащая, в числе прочего, следующее утверждение: «Каждый русский чувствует глубинную эмоциональную связь с главными событиями своей истории: Крещением Руси, Куликовской битвой и одолением Смуты, победами над Наполеоном и Гитлером»[1300].

Логичным следствием вышеупомянутых высказываний стало обсуждение Московской городской Думой 25 февраля 2015 г. постановления «О внесении изменений в постановление Московской городской Думы от 27 июня 2001 года № 97 “О Перечне предложений о возведении произведений монументально-декоративного искусства городского значения”» в связи с конкурсом Министерства культуры на лучший проект памятника князю Владимиру Святому[1301]. И ровно через два года после упоминания в послании Федеральному собранию Владимиром Путиным князя Владимира Святого у стен Кремля был установлен памятник, на открытии которого 4 ноября 2016 г. присутствовали сам президент, глава правительства Д. А. Медведев, Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, мэр Москвы С. С. Собянин, министр культуры В. Р. Мединский и многие другие почетные гости. В речи на открытии памятника В. В. Путин так охарактеризовал личность крестителя Руси: «Князь Владимир навсегда вошел в историю как собиратель и защитник русских земель, как дальновидный политик, созидавший основы сильного, единого, централизованного государства, объединившего в результате в одну огромную семью равные между собой народы, языки, культуры и религии»[1302].

Ярким отображением государственного заказа на конструировании образа Владимира Святого в национальном историческом сознании россиян явился художественный фильм «Викинг» (режиссер А. Ю. Кравчук), вышедший на экраны в самом конце 2016 г. На осуществление этого масштабного проекта с бюджетом в 1 млрд 250 млн рублей ушло, по словам создателей, более семи лет. Действие фильма, согласно устоявшейся еще с дореволюционных времен традиции, демонстрирует процесс преображения кровожадного князя в высокодуховную личность, открывшую для Руси христианство. В фильме также показаны воинская доблесть князя, его героизм в деле защиты своего народа от внешних врагов, однако его достижения как политика продемонстрированы не так явно. В частности, отсутствует традиционная для жизнеописаний Владимира сцена встречи с представителями различных религий.

После 1991 г. на территории России было установлено 11 памятников Владимиру Святому. На одном из памятников Владимир изображен вместе со своей бабушкой, княгиней Ольгой. При этом география расположения этих памятников обширна – от Пскова до Астрахани. Наиболее распространенный вариант образа – Владимир с крестом в правой руке[1303].

В постсоветский период были изданы и переизданы многочисленные художественные произведения, посвященные личности князя. Это исторические романы и повести А. И. Красницкого[1304], А. И. Лаврова[1305], Ю. А. Крутогорова[1306], Ю. А. Никитина[1307], И. Е. Брусенцева[1308], А. В. Мазина[1309], Б. Л. Васильева[1310], В. В. Колыванова[1311] и др. Памятники и художественные тексты, однако, не стали единственным каналом популяризации образа Владимира. Помимо вышеупомянутого фильма «Викинг», на протяжении последних 30 лет было снято уже по меньшей мере три художественных фильма и один мультфильм (не считая учебных и документальных), главным героем которых является князь Владимир. Наиболее масштабным из них, не считая «Викинга», является, вероятно, мультфильм «Князь Владимир» (2006 г.). Режиссер Юрий Кулаков снял 79-ми-нутную ленту бюджетом в 5 млн долларов, подключив к ее озвучиванию таких признанных звезд отечественного кино, как Сергей Безруков, Лев Дуров, Владимир Гостюхин и др.

Сцены из жизни князя Владимира запечатлены на полотнах современных российских художников, специализирующихся в жанре исторической живописи. В частности, ему посвящена серия картин художника Сергея Ефошкина. Его кисти принадлежат картины «Князь Владимир. Крещение», «Князь Владимир и князь Ярополк», «Князь Владимир. Встреча византийской принцессы Анны» и др. Можно с высокой долей вероятности утверждать, что Владимир Святой является одним из наиболее востребованных (наряду с Иваном Грозным) в исторической живописи героев русской средневековой истории. В современной России созданы десятки новых икон с изображением святого равноапостольного князя Владимира. Зачастую при продаже икон дополнительно указывается, что святой князь является небесным покровителем внутренних войск МВД России. Помимо икон, имя крестителя Руси прославляется в названиях храмов. Согласно данным «Карты Русской Православной Церкви»[1312], размещенной на официальном сайте Московского Патриархата, в РПЦ 196 храмов и часовен находятся под покровительством святого равноапостольного князя Владимира.

В России в 1997 г. была запущена в производство модель автомобиля Москвич-2142R5 «Князь Владимир». Любопытно, что помимо нее с конвейера сошли «Юрий Долгорукий» и «Иван Калита». Самым бюджетным был «Юрий Долгорукий», «Иван Калита» условно относился к премиальному сегменту, а «Князь Владимир» занимал среднюю ценовую категорию. Имя Владимира Святого носят также ряд общеобразовательных (в ряде случаев негосударственных) школ и Детская городская клиническая больница, расположенная в Москве. Кроме того, на Черном море совершает круизные плавания теплоход «Князь Владимир», в декабре 2017 г. прошел спуск на воду подводной лодки четвертого поколения с одноименным названием. В городе Владимире функционирует отель «Князь Владимир». Множество сувениров эксплуатирует имя святого: кружки, тарелки, магниты и даже подсвечники. Используется имя князя и в коммеморациях: проводится фестиваль творческих проектов «У святого князя Владимира», а с 2015 г. в Крыму проводится кинофестиваль «Святой Владимир».

Анализируя данные социологических опросов, следует понимать, что средневековые события и герои ожидаемо проигрывают в популярности своим хронологически более поздним «конкурентам». Например, согласно опросу 2011 г. (российских студентов 18–19 лет), среди персонажей допетровской Руси в рейтинге наиболее значимых деятелей отечественной истории присутствуют только Иван IV (4-е место), Александр Невский (12-е место), Владимир Святой (15-е место), Рюрик (18-е место). Однако ситуация меняется в случае выявления национальных героев, сыгравших наиболее выдающуюся положительную роль в судьбе страны. Здесь безусловным лидером является Петр I (14,2 % всех упоминаний), а на второй позиции оказался князь Александр Невский с 4,64 % всех упоминаний респондентами. Также в числе лидеров представлены Владимир Святой (10-е место), Иван IV (12-е место), Минин и Пожарский (19-е место), Рюрик (20-е место), что подтверждает гипотезу о консенсусном восприятии наиболее отдаленных событий[1313]. В русскоязычной Википедии (отражающей обращения не только россиян, но и всей мировой русскоязычной аудитории) страница Владимира занимает 2-е место среди средневековых героев по количеству просмотров в 2015–2022 гг. (после страницы Ивана IV). Интересно, что на фоне Владимира скромно выглядит культ Бориса и Глеба: насчитывается около 60 посвященных им храмов, а на государственном уровне память о них малозаметна.

В отличие от Владимира фигура Ярослава Мудрого воспринимается не столь однозначно[1314]. С одной стороны, сохраняется традиция восприятия времени Ярослава как золотого века Древней Руси, сформировавшаяся еще в советской историографии. С другой – в литературе определенного толка Ярослав противопоставляется Владимиру. Схема представляется таким образом: Ярослав – западник, проводивший в жизнь «идеи меркантилизма, приоритета материальных ценностей над духовными»[1315], который противопоставляется своему высокодуховному отцу-патриоту Владимиру, исповедовавшему истинное византийское христианство.

В современных художественных текстах Ярослав Мудрый фигурирует не часто, однако нельзя сказать, что его личность совсем обделена вниманием авторов. Из популярной беллетристической литературы этот киевский князь часто встречается в произведениях Б. Акунина (он же – А. Брусникин). В них создан образ исключительно прозорливого государственного деятеля, который смог создать прочную систему управления государством: «Прежняя Русь, Третий Рим и Второй Цареград, по-прежнему стояла на фундаменте, заложенном Владимиром Красно Солнышко и Ярославом Мудрым»[1316], «Их прогнал мудрый Ярослав, великий прапрапрадед, и после этого целых тридцать лет Русь жила спокойно, не ожидая с востока напасти. Про те блаженные, сытые годы можно прочесть в летописях, но верилось с трудом: как это возможно, чтобы за Смерть-рекой не ходили грозовые тучи, не рокотали громы, не посверкивали молнии?»[1317] Кроме того, Ярослав Мудрый стал главным героем произведений В. Н. Есенкова[1318], П. А. Загребельного[1319], В. А. Замыслова[1320], Н. П. Павлищевой[1321] и др.

Отличительной чертой статей о Ярославе Мудром в онлайн-энциклопедиях (таких как «Википедия», «Кругосвет», «Кирилл и Мефодий» и др.) является то, что в них, в отличие от школьных учебников, дано подробное описание эпизода борьбы Ярослава со своим отцом Владимиром Святым и братьями за киевский престол. Эти данные позволяют более критически взглянуть на личность князя, однако в целом его образ в интернет-ресурсах также позитивен. Помимо нарративных источников нельзя не упомянуть и про популяризацию Ярослава Мудрого через кино и музыку. Так, в 2010 г., к 1000-летию основания города Ярославля, на экраны вышел художественный фильм «Ярослав. Тысячу лет назад», повествующий о событиях его ростовского княжения. Кроме того, в 2002 г. в Московской консерватории состоялась премьера кантаты А. Розен-блата «Ярослав Мудрый».

23 октября 1993 г. в Ярославле президентом России Б. Н. Ельциным был открыт памятник Ярославу Мудрому. Вот как описано это событие на страницах «Комсомольской правды»: «Мне запомнилась одна деталь: когда Ельцин по просьбе хозяев города дернул за веревочку, чтобы с памятника спало покрывало, он, как мне показалось, долго и задумчиво смотрел на бронзового Ярослава. На одной ладони князь держал Ярославский кремль, а в другой крепко сжимал меч, спрятанный в ножны». Автор статьи проводит очевидные параллели между XI в. и современностью. Так, прогрессивная «Русская Правда» явно противопоставляется Конституции 1993 г., согласно которой не было отменено применение смертной казни в России (мораторий был принят лишь в 1999 г.): «Древнейший русский кодекс, кстати, был очень мягким и гуманным. Он совершенно не допускал смертной казни»[1322].

В России самая крупная на тот момент (2001 г.) купюра стоимостью в 1000 рублей изображала памятник князю в Ярославле. Бывший Новгородский сельскохозяйственный институт (с 30 июня 1993 г. – Новгородский государственный университет) 19 января 1995 г. получает название «Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого»[1323]. С 2009 г. в составе Балтийского флота ВМФ России находится сторожевой корабль «Ярослав Мудрый». Была попытка создания российского ордена Ярослава Мудрого[1324]. В 2005 г. Русской православной церковью был определен день памяти Ярослава Мудрого – 20 февраля. Согласно Определению Освященного Архиерейского Собора РПЦ об общецерковном прославлении ряда местночтимых святых от 2–3 февраля 2016 г., святой благоверный князь Ярослав Мудрый получил общецерковное почитание[1325].

Следующими по значимости в современном российском медиевализме выступают защитники Русской земли, чей культ восходит еще к XIX в. и получил новое развитие в советскую эпоху – Александр Невский и Дмитрий Донской. Трудно перечислить все поставленные в последние годы памятники Александру Невскому (Санкт-Петербург, Порхов, Псков, Курск, Старый Оскол, Переславль-Залесский, Великий Новгород, Петрозаводск, Волгоград, Александров, Павлодар, Кобылье Городище в Псковской области, Усть-Ижора в Ленинградской области и др.)[1326]. В 2016 г. партия «Единая Россия» выдвинула проект установления к 2021 г. по периметру границ России в местах боевой славы целой цепи памятников Александру Невскому[1327].

Установка памятников тесно связана с коммеморациями. Проиллюстрируем этот тезис на примере памятника Александру Невскому в Пскове, на горе Соколихе. Как уже было сказано, памятник хотели ставить еще в 1960–1970-х гг., но проект затянулся. В 1985 г. депутат Верховного Совета СССР И. С. Густов своими обращениями к властям помог активизировать решение вопроса о постановке памятника. Он писал: «Сегодня, когда угроза войны обретает слишком явные очертания, как никогда, вопрос воспитания патриотизма становится одной из основных задач идеологической работы. Именно этим целям служит в первую очередь монумент “Ледовое побоище”. Не случайно в годы Великой Отечественной войны был учрежден орден Александра Невского. В 1992 г. исполнится три четверти тысячелетия свято чтимой народом победы над немецкими рыцарями-крестоносцами»[1328].

В ноябре 1985 г. Госплан РСФСР вместе с Минкультом РСФСР и Минфином РСФСР рассмотрели просьбу Псковского облисполкома и поддержали ее. В 1987 г. проектно-сметная документация прошла экспертизу в Госстрое РСФСР и 19 марта 1987 г. за № С-394/4 отправлена в Совмин РСФСР. Псковский облисполком принял решение о сооружении монумента 12 января 1988 г.[1329] Работы шли медленно, в 1987 г. было проведено повторное общественное обсуждение проекта памятника, которое прошло на удивление вяло.

Памятник на Соколихе открыли только в 1993 г., в рамках празднования 1090-летия первого упоминания Пскова в летописи и святой равноапостольной княгини Ольги, а также 49-й годовщины освобождения г. Пскова от немецко-фашистских захватчиков. В праздничных мероприятиях на первый план вышел образ Пскова как города-воина, воплощенного в событиях, связанных с Ледовым побоищем, образом князя Довмонта, противостоянием Стефану Ба-торию, Густаву Адольфу, а также в событиях Великой Отечественной войны. Открытие памятника состоялось 23 июля 1993 г. с участием премьер-министра РФ В. С. Черномырдина, который перерезал ленточку[1330]. Торжества были оформлены в виде театрализованной постановки: на поле выехал с дружиной Александр Невский, произнес речь и после нее десантники Псковской дивизии ВДВ устроили показательный демонстрационный бой с пиротехникой, бронетехникой, артиллерией, пулеметами и т. д. В речах при открытии памятника звучали мотивы актуальности Ледового побоища в наши дни (в том числе упоминались Печорский и Пыталовский районы Псковской области – территории, в прошлом населенные народом сету и являющиеся спорными между Россией и Эстонией)[1331].

В почитании места Ледового побоища, которое развилось в начале XXI в., роль государства невелика, а вот деятельность патриотической общественности и энтузиастов по-настоящему масштабна. Само место битвы не осталось без памятника: 29 марта 1992 г. в Кобыльем Городище (населенный пункт, расположенный наиболее близко к месту битвы по версии Г. Н. Караева и А. С. Потресова) был открыт памятник – бюст Александра Невского (скульптор В. Г. Козенюк), очень схожий с монументом на месте Невской битвы. Также в Кобыльем Городище 29 марта 1992 г. был установлен деревянный памятный крест, который обветшал и в 2006 г. был заменен на бронзовый, отлитый по образцу знаменитого новгородского Алексеевского креста. Выполненный по проекту А. А. Селезнева, он отлит в Санкт-Петербурге на средства меценатов компании «Балтийские стали» (А. В. Остапенко). В 2007 г. в Кобыльем Городище по благословению архиепископа Псковского и Великолукского Евсевия была основана часовня-маяк Св. Александра Невского, однако ее строительство вызвало противодействие местной власти и было остановлено.

18 апреля 2012 г. в деревне Самолве энтузиастами во главе с В. А. Потресовым, сыном участника знаменитой экспедиции, был открыт музей, посвященный трудам и находкам экспедиции Караева – Потресова. С 1997 г. проходит ежегодная культурно-просветительская рейд-экспедиция по Северо-Западу Российской Федерации «для привлечения внимания общественности к истории России, подвигу Александра Невского на поприще политики, дипломатии и военного дела». Пробег стартует на площади Александра Невского в Санкт-Петербурге и движется по маршруту: Санкт-Петербург – Копорье – Ивангород – Сланцы – Спицино – Кобылье Городище – Псков – Выбуты – Изборск – Печерский монастырь – Пушкинские горы – Святогорский монастырь – Михайловское – Порхов – Великий Новгород – Старая Ладога – Усть-Ижора (место Невской битвы под Санкт-Петербургом). Он охватывает основные мемориальные точки средневековой Северо-Западной Руси, хотя волонтеры уделяют внимание не только Средневековью, но и воинским захоронениям Великой Отечественной войны, то есть налицо опять связь событий, которую протягивают через века. В деревне Самолве Псковской области регулярно проходят реконструкции средневекового сражения, которые собирают сотни реконструкторов из России и других стран. 11 сентября 2021 г. там состоялось масштабное открытие мемориального комплекса «Князь Александр Невский с дружиной», на котором присутствовали президент России В. В. Путин, патриарх Московский и всея Руси Кирилл, губернатор Псковской области М. Ю. Ведерников и многие другие высокопоставленные лица и общественные деятели.

Другое сражение князя Александра – Невская битва 1240 г. в устье реки Ижоры – также интенсивно мемориализировалось в 1990-х – начале 2000-х гг. Этот процесс был запущен празднованием в 1995 г. на государственном уровне (на основании указа президента Б. Н. Ельцина) очередной даты – 775-летия со дня рождения Александра Невского[1332]. В том же году была освящена восстановленная церковь – храм-памятник в честь битвы, в 2002 г. рядом с ней установлен памятник-часовня Александру Невскому, а в 2003 г. – памятник князю, попирающему доспехи поверженных шведов, на берегу в устье Ижоры. В 2009 г. открыт музей-диорама «Невская битва». Культ Александра Невского продолжает развиваться в Санкт-Петербурге: его именем назван скорый поезд в Москву и даже самый высокий жилой комплекс (здание высотой 126 м на проспекте Обуховской обороны, 2012 г.).

Северо-Западом Российской Федерации культ Александра Невского не ограничивается, он носит общенациональный характер. Орден Александра Невского – единственный в истории России, который существовал в Российской империи, в СССР и теперь является государственной наградой в Российской Федерации (с 2010 г.). В 2008 г. в конкурсе «Имя России» победил именно Александр Невский, обойдя И. В. Сталина и А. С. Пушкина. Кроме государства и общества, память о великом князе активно поддерживается церковью – в 2019 г. насчитывалось более 360 храмов, посвященных Александру Невскому.

Средневековые персонажи были привлечены и для «нашего ответа» Дню св. Валентина на российской почве. В 1990-х гг. местная администрация города Мурома стала активно отмечать праздник 8 июля как День семьи, любви и верности, покровителями которых выступают муромские святые князь Петр и княгиня Феврония. 2 августа 2002 г. в Муроме прошел съезд представителей древнейших городов России, чей возраст превышает 850 лет. На съезде была провозглашена новая организация – Совет старейших городов России. Она постановила регулярно проводить этнографические фестивали на родине Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича, учредила премию Ильи Муромца и попыталась провозгласить День Петра и Февронии новым праздником. По словам корреспондента, «идеальные образы святых супругов Петра и Февронии должны служить примером для русской молодежи, и этот праздник обязательно должен затмить модный, но чуждый нам День св. Валентина»[1333]. В 2006 г. от жителей Мурома поступило обращение, под которым подписались почти 20 тыс. человек, с просьбой учредить Всероссийский день супружеской любви и семейного счастья (в память благоверных князей Петра и Февронии Муромских). Инициативу поддержала Государственная дума, и 8 июля 2008 г. Фонд социально-культурных инициатив, возглавляемый С. В. Медведевой, супругой третьего (с 2008 по 2012 г.) президента Российской Федерации Д. А. Медведева, впервые провел этот праздник во всероссийском масштабе. Была учреждена медаль «За любовь и верность», с ликами Петра и Февронии, которая вручается Организационным комитетом, отвечающим за проведение Дня семьи, любви и верности в Российской Федерации. С 2009 г. в городах России в рамках общенациональной программы «В кругу семьи» устанавливают скульптурные композиции «Святые благоверные Петр и Феврония Муромские». Примечательно, что в основном это типовые памятники, изготавливаемые по одному из пяти вариантов, созданных выпускником Суриковского института скульптором Константином Чернявским. Они поставлены более чем в 60 городах России, и тем самым образы Петра и Февронии стали самыми тиражируемыми средневековыми образами в стране, по количеству монументальных символов обогнавшими даже памятники Александру Невскому. В стране также насчитывается более 40 храмов, освященных в честь этих муромских героев.

Другим святым, чье значение в современной монументальной пропаганде вышло за рамки локального культа, стал Сергий Радонежский. Памятники ему в последние годы были установлены в Радонеже, Белгороде, Сергиевом Посаде, Симферополе, Оренбурге и Нижнем Новгороде. Однако попытка сделать его вслед за Кириллом и Мефодием символом распространения православия на российской территории развития не получила, видимо, в связи с явной его аполитичностью и чисто церковным образом святого. Показательно, что в религиозном отношении он почти догоняет по популярности Александра Невского: в РПЦ на 2019 г. насчитывалось 294 храма, посвященных Сергию Радонежскому, причем их часто открывают как домовые храмы при больницах и онкологических центрах. Масштабной государственной коммеморацией с участием президента В. В. Путина и других государственных деятелей стало 700-летие Сергия, отмечавшееся в 2014 г.[1334] Показательно, что в официальном дискурсе, связанном с этим юбилеем, вновь транслировалась легенда о Сергии как активном участнике событий, связанных с Куликовской битвой[1335]. Д. А. Медведев, в то время Председатель Правительства, удачно совместил в ходе своего визита в Тулу празднование 634-й годовщины Куликовской битвы и 700-летия преподобного Сергия Радонежского[1336].

Для массового сознания Куликовская битва 1380 г. является символом русской победы, равнозначным битвам Александра Невского. Она почиталась изначально, как место памяти ее история складывается уже в XV–XVI вв.[1337], но в последние годы особенно много сделано для развития памяти о ней и культа Дмитрия Донского[1338]. В современном медийном пространстве Куликовская битва – предмет постоянного внимания и дискуссий[1339]. Для практик религиозных коммемораций ключевым событием, естественно, стало причисление в 1988 г. Дмитрия Донского к лику святых. В постсоветское время активно растет число и самых различных светских коммемораций, обращающихся к памяти о победе на Куликовом поле. Например, в декабре 2002 г. станции московского метро было присвоено имя «Бульвар Дмитрия Донского». Любопытно, что в Московском метрополитене эта станция единственная, название которой связано со средневековым историческим деятелем, в то время как «именных» станций в Московском метро довольно много. В постсоветский период именем Дмитрия Донского было названо большое количество улиц (в Калининграде, Коломне, Краснодаре, Новосибирске и т. д.), площадь (в поселке Дзержинском Московской области) и набережная (в Коломне). В 2002 г. имя «Дмитрий Донской» присвоено самой крупной в России атомной подводной лодке. Появляются новые памятники в Туле, селе Прохоровке Курской области, на Куликовом поле в Тульской области, в Москве, Коломне, поселке Дзержинском Московской области. В 2014 г. в Москве был открыт еще один памятник, освященный патриархом Кириллом в присутствии премьер-министра России Д. А. Медведева и мэра Москвы С. С. Собянина[1340]. Канонизация и связанные с ней регулярные коммеморации постоянно подпитывают память о Дмитрии, в 2004 г. патриархом Алексием II был учрежден орден святого великого благоверного князя Дмитрия Донского. Среди его кавалеров – Б. Н. Ельцин, Ю. М. Лужков, Р. Г. Нургалиев, В. В. Устинов и другие известные военные деятели и чиновники[1341].

С начала 1990-х гг. мы видим значительный рост числа художественных произведений, сюжеты которых прямо или косвенно связаны с фигурой святого. В числе прочих можно указать, например, «Искупление» (1991 г.) В. Лебедева, «Чур меня» (1993 г.) Б. Дедюхина, «Куликовская битва. Поле Куликово» (2003 г.) В. Возовикова и др. Дмитрий Донской в них получает положительную оценку, а его образ в целом вписывается в идеал князя, внемлющего всем нуждам своего воинства и готового защищать русский народ, не боясь никаких трудностей.

Не отстает и современная историография: по каталогам Государственной публичной исторической библиотеки (ГПИБ) среди героев допетровской Руси Дмитрий Иванович – на пятой позиции (после Ивана IV, Сергия Радонежского, Александра Невского и Владимира Святого)[1342]. Образ князя востребован и музыкальным российским андеграундом. В целом Дмитрий Донской (если учесть неразрывно связанные с ним нарративы о Куликовской битве), согласно соцопросам, занимает примерно пятую-седьмую позиции среди героев допетровской Руси[1343].

Музей Куликовской битвы размещался в храме-памятнике имени Сергия Радонежского возле Красного холма на Куликовом поле с 1965 г. В 2010 г. храм передали церкви, и экспонаты были перемещены в бывшую школу в село Монастырщино. В 2016 г. состоялось открытие нового здания музея, который был построен на месте деревни Моховое. Музей является одним из самых передовых в России по организации музейной экспозиции с применением большого количества интерактивных элементов. Мемориализация такого масштаба события средневековой истории осуществлена в России впервые: по уровню экспозиции и занимаемой площади к музею Куликовской битвы могут приблизиться только музеи вроде Бородинской панорамы или музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе.

Следующей средневековой фигурой, память о которой распространяется на всю страну, является создатель «государства всея Руси» Иван III. Культ первого «государя всея Руси» стремились развить как реакцию на кризисные явления в современной российской политике, исходя из желания задать твердый ориентир, политический идеал в лице правителя-государственника и собирателя державы. Памятники Ивану III и его деяниям возведены в Москве, Нарьян-Маре, Калуге (Стоянию на Угре 1480 г.) и Новгородской области (Шелонской битве 1471 г.). Ивана III пытаются возвеличить как правителя, создавшего Русское государство и свергнувшего татарское иго.

Последней фигурой, которую несколько условно можно отнести к русскому Средневековью, выступает первый русский царь Иван Грозный. Связанные с ним символы имеют ярко выраженные черты медиевализма, поскольку активно используются в современной политике. Это началось давно – еще в XIX в. либеральные круги добились запрета помещать фигуру царя на памятник Тысячелетию России, а в 1990-х гг. татарская общественность стала требовать сноса казанского памятника воинам Ивана IV, погибшим при штурме Казани в 1552 г., как символа русской оккупации. Его разоряли, пытались взорвать, покрывали оскорбительными надписями. Одновременно выдвигались требования возвести памятник татарам, убитым русскими при штурме города в 1552 г. Сегодня семантическое значение памятника для татарской элиты состоит, скорее, в «антипамяти», поскольку является символом покорения Татарстана Россией. В России же памятник поддерживается в основном Русской православной церковью, отстаивающей его как православный храм-памятник на мусульманской территории.

В 2016 г. Ивану Грозному были поставлены два памятника: «парадный» в Орле и «постмодернистский» в Красноярском крае. Орловский памятник представляет собой классическую конную статую. Поскольку его установка вызвала большой негативный резонанс, защитники монумента позиционировали его как памятник основателю города в 1566 г., а не памятник Ивану Грозному как правителю России. Памятник был открыт в присутствии губернатора Орловской области Вадима Потомского, писателя Александра Проханова, руководителя движения «Суть времени» Сергея Кургиняна, лидера байкерского клуба «Ночные волки» Александра «Хирурга» Залдостанова. Фактически в ответ художник Владислав Гультяев поставил в городе Камске Красноярского края памятник царю Ивану в виде окровавленного кола. Автор заявил, что «этот кол как бы намекает каждому, что времена, когда убивали просто так и ради удовольствия, не так далеки…», что соглашаясь с установкой памятников Ивану Грозному, «мы молчаливо одобряем репрессии, пытки и казни». «Народ, который не выносит из своей истории полезных уроков, вынужден повторять ошибки снова и снова, ужасно, когда такие ошибки омыты реками крови»[1344].

В 2017 г. памятник Ивану Грозному был установлен в Москве на Аллее правителей России, что также вызвало бурные протесты либеральной общественности, и памятник перенесли в город Александров (бывшую опричную Александрову слободу, где открыли его в 2019 г.). Для легитимации был применен орловский сценарий: памятник позиционировали как локальный памятный знак правителю Александровой слободы. В 2019 г. при аналогичной мотивации был установлен бюст Ивана IV как основателю города Чебоксары. Впрочем, бывают и «народные» памятники царю Ивану не только как злодею: в 2017 г. такой монумент воздвигнут в селе Иркове Александровского района Владимирской области.

История современных памятников Ивану IV показывает, что перед нами медиевальная ситуация: апологеты и критики жившего 400 лет назад царя ведут борьбу не за его увековечивание или забвение, а за пропаганду или отрицание тех идей и символов, которые связаны с образом Ивана Васильевича. С одной стороны, это идеалы сильного государства, наведения порядка, наказания за преступления, с другой – образы тирании, террора, произвола и преступлений режима[1345]. Понятно, что споря о Грозном, стороны спорят о современности – примерно с теми же мотивами разворачивается борьба вокруг «народных» памятников Сталину, которых в стране насчитывается около десятка. Заметим, что применительно к русскому Средневековью это первая настолько конфликтная для исторической памяти фигура – споры вокруг «западничества» Ярослава Мудрого или «низкопоклонства Орде» Александра Невского разворачиваются в основном в узкой прослойке интеллектуалов.

Из героев эпохи Ивана Грозного, пожалуй, наибольшую роль в современном массовом историческом сознании играет казак Ермак Тимофеевич, за которым прочно закрепился образ «покорителя Сибири»[1346]. Как отмечается в литературе, в постсоветских условиях Ермак оказался, с одной стороны, инструментом в войнах памяти, а с другой стороны, важным региональным брендом. В рамках исторической политики независимого Казахстана город Ермак был переименован в Аксу, а памятник ему демонтирован. Разбитая скульптура героя была вывезена в Россию и установлена в городе Змееногорске Алтайского края. В 1990-х гг. и в последующие десятилетия развернулась массовая установка памятников Ермаку в Тюмени, Нефтеюганске, Иркутске, Томске, Новосибирске, Сургуте и других сибирских городах. Стали появляться туристические продукты наподобие межрегионального проекта «По следам Ермака» (2010 г.), которые стимулировали развитие практик коммемораций и создания новых мест памяти, посвященных герою. Впрочем, нельзя сказать, что утверждение культа Ермака как «открывателя» или «покорителя» Сибири проходит бесконфликтно, в ряде случаев «колониальная» память входит в конфликт с памятью местной. Против установки новых памятников звучат протесты татарских активистов, которые воспринимают Ермака как поработителя[1347].

Интересно, что другие видные исторические персонажи времени царствования Ивана IV (от деятелей «Избранной Рады» до опричников), хотя и присутствуют в поле публичной истории, тем не менее в контексте исторической политики и массового исторического сознания не носят самостоятельного характера, оставаясь в тени грозного самодержца. Даже первопечатник Иван Федоров, культ которого активно формировался в дореволюционную и советскую эпоху, в постсоветский период чествовался властями и общественностью достаточно сдержанно. Правда, в 2009 г. он был причислен Освященным собором Русской православной старообрядческой церкви к лику святых в чине праведника[1348]. Как полководец эпохи Ивана Грозного почитается князь Михаил Воротынский, победитель в битве при Молодях 1572 г., но его память тесно связана с «локальной памятью» поселка Воротынец (отождествляемым с центром княжества Воротынском)[1349]. На местах возникают локальные культы воевод – основателей городов и крепостей (например, С. Ф. Сабурова в Воронеже, вплоть до установки памятника)[1350], но это краеведческое движение, не связанное с почитанием Ивана Грозного.

Подводя итоги этому обзору, обратим внимание, что все приведенные примеры укладываются в тойнбианскую схему «вызов – ответ». Русский медиевализм оказывается «языком ответа» государства, общества и русской культуры на вызовы современности, но при этом он как бы «догоняет» чужие инициативы. Культы древнерусских князей (Владимира и Ярослава Мудрого) развиваются в том числе как «наш ответ» на попытку Украины присвоить исключительно себе российскую историю, Александр Невский и Петр с Февронией – «наш щит» против Запада. Глорификация Куликовской битвы, Стояния на Угре, битвы при Молодях и недавно появившийся проект музеефикации Белгородской засечной черты как «Великой Русской стены» (по аналогии с Великой Китайской стеной), защищавшей русский мир от мира кочевников, безусловно, связаны с современным распространением культа Золотой Орды и татарских государств в интеллектуальной среде и культурном пространстве Татарстана, Башкортостана, Калмыкии и Бурятии. Государственник Иван Грозный – наш ответ «либералам» и «подрывателям устоев общества». Число подобных параллелей с современностью можно множить. Собственно, в них и проявляется русский медиевализм, вторичный по своей сути, поскольку он оказывается в первую очередь реакцией на внешние вызовы и отвечает на них в стиле уже описанного нами в главе 3 использования медиевальных символов в споре о судьбах и путях развития России, восходящим еще к старообрядцам и славянофилам. Это специфика отечественного медиевализма, которая остается неизменной с XVIII по XXI в.

Третьей характерной чертой современного русского медиевализма является его довольно широкое распространение. В этом есть определенный парадокс: в иерархии приоритетов исторической политики медиевальные идеи далеко не на первом плане. Они уступают образам XX и даже XIX в., но при этом имеют широкий охват и в количественном измерении весьма масштабны. Если смотреть на русский медиевализм изолированно, может сложиться впечатление, что в стране настоящий медиевальный бум. Хотя оно меркнет при сравнении с культом Великой Отечественной войны или России Николая II, все равно обращение к медиевальным сюжетам во всех сферах носит обширный характер.

Массово ставятся памятники средневековым основателям городов или знаменитым землякам, причем где-то они становятся настоящим туристическим брендом региона (например, Михаил Тверской и купец Афанасий Никитин в Твери, чьим именем названо пиво «Афанасий»). Иногда памятники бывают весьма неожиданные. Так, в Йошкар-Оле поставили монумент в честь царя Федора Ивановича, который имеет репутацию недееспособного монарха, но он прославлен именно как царь, в правление которого основан город. Много мемориалов в честь местных святых. Повсеместно проводятся фестивали реконструкторов, часто привязанные к каким-то местным средневековым объектам или событиям. Средневековье активно проникает в ресторанный бизнес, коммерческую рекламу, причем нередко приобретает характер китча. В качестве примера можно привести современную постройку торгово-развлекательного комплекса «Измайлово» в Москве, где в одном объекте могут соединяться стилизованные варяжские, древнерусские, западноевропейские средневековые атрибуты, а поверх всего будет повешена рекламная надпись на китайском языке.

Функционирование медиевализма в этих сферах в общем традиционно для Восточной Европы, и Россия здесь следует общим тенденциям. Они разнообразны в силу больших масштабов страны и разнообразия субъектов политической, социальной и культурной деятельности. В дальнейших подразделах мы подробнее рассмотрим некоторые из них.

Вспомнить Батыя: культ Золотой Орды на постсоветском пространстве

Процессы в области развития национального самосознания в современной России носят очень сложный характер в силу ее многонационального федеративного устройства. До сих пор мы рассматривали российский медиевализм в области его соотнесения с медиевализмами на постсоветском пространстве и анализировали развитие собственно русского его варианта. Но в составе Российской Федерации в начале 2022 года 22 республики, 9 краев, 1 автономная область и 4 автономных округа с очень разным по национальному составу населением. Все они в той или иной степени вовлечены в общегосударственную историческую политику и реализуют местные, локальные сценарии этой политики. Однако после распада СССР в ряде регионов развиваются тенденции, очень схожие с центрально-восточноевропейским медиевализмом периода романтического национализма XIX в. Между народами начинаются войны памяти, которые проводятся под лозунгами «раскрыть всю правду», «рассказать подлинную историю, которая замалчивалась», «восстановить историческую справедливость» и т. д.

При этом в прошлом находится идеологический ориентир – как правило, средневековое государство, история которого малоизвестна, а потому легко конструируется в современном историческом дискурсе в соответствии с запросами эпохи. Этот средневековый объект в социальном воображении оказывается средоточием актуальных идеалов: высокой культуры, национальных традиций и обычаев, справедливого мироустройства, порядка, военной мощи, обладания расширенной территорией и т. д. Его часто связывают с великими народами в истории человечества: скифами, гуннами, монголами, арийцами – создателями сильных, могучих держав, история которых оборачивается регрессом, утратой великих политических и культурных традиций. В наши дни освобожденный народ «получает новый шанс», и путь ему указывает опыт великих предков, о котором надо помнить. Эта схема в самых разных аспектах проявила себя в Закавказье и на Северном Кавказе, что обстоятельно показано в работах В. А. Шнирельмана[1351].

Мы же приведем краткий обзор схожих процессов в республиках Российской Федерации, которые связаны в первую очередь с обращением к историческому наследию Золотой Орды. Подчеркнем, что мы не анализируем собственно исторические аспекты отношений Руси и Орды и их взаимовлияния, это другая сфера исследования. Мы рассматриваем только их рефлексию в современных культурных и социальных процессах, в которых проявляется медиевализм.

Орда традиционно изображалась в российской мысли как темная инфернальная сила, несущая иго, смерть и разрушения. Это классический образ «антипамяти» и «антиистории» в отечественном историческом сознании. Справедливости ради надо сказать, что такой образ не был сконструирован историками XIX в. (изобретение термина «иго» приписывают Н. М. Карамзину)[1352], но своими корнями он уходит в русское Средневековье. Восприятие монголо-татар в разные эпохи было разным[1353], но всегда негативным. Ни в русской письменной культуре, ни в фольклоре, ни в изобразительном искусстве XIII–XVII вв. невозможно найти положительных трактовок Орды и отношений с ордынцами. Столкновение миров было насколько травматичным, что не оставляло места для плюрализма в его истолковании. В негативной трактовке истории отношений с Ордой полностью совпадали концепции историков и позиция властей, как императорской России, так и СССР, в котором в 1944 г. было принято специальное постановление ЦК ВКП(б) по поводу татарского эпоса «Едигей». В нем однозначно утверждалось, что Золотая Орда – агрессивное государство, которое вело захватнические войны и грабительские походы на земли русского народа и его соседей; а раз партия сказала, то переосмысление истории Орды было невозможно.

В XX в. альтернативные мнения возникают на уровне историографии. Мы уже упоминали в предыдущей главе концепцию Л. Н. Гумилева о «симбиозе Руси и Орды», начисто отвергнутую профессиональными советскими историками. В какой-то степени к переосмыслению роли Татарии призывали ученые, усматривавшие восточное влияние в особенностях русской государственности московского периода (афоризмом здесь звучит название книги М. Чернявского, посвященной природе верховной власти в России: «Хан или басилевс?»)[1354]. Однако с позиций официальной историографии СССР это были западные буржуазные ученые, которых не стоило слушать.

Резкое развитие подобных трактовок прошлого начинается с 1980–1990-х гг., и оно было вызвано двумя обстоятельствами, причем в обоих случаях медиевалистскими. Во-первых, критика Сталина и деспотизма советского времени нередко подавалась под видом обличений «московской деспотии», начиная с эпохи Ивана Грозного, как типичной восточной деспотии[1355]. Отсюда рост интереса к тому, что же на самом деле представляла собой Орда и какие ее институты были заимствованы на Руси.

Во-вторых, в XX в. происходит рост национального самосознания татарского народа, который превращается в современную нацию. Как любому этносу на этапе нациестроительства, татарам нужна была национальная история. Н. И. Карбаинов отмечает, что «татарская историческая идеология состоит из следующих идеологем: 1) балансирование между татарским этнонационализмом и гражданским национализмом («татарстанизмом»); 2) пантатаризм; 3) идея потерянной в 1552 году и вновь обретенной в 1990-е годы государственности; 4) исламоцентризм; 5) евразийство; 6) тюркизм»[1356]. Особенностям этих идеологем посвящена обширная историография[1357], мы же здесь затронем только аспекты, связанные с татарским медиевализмом.

Как показал Н. И. Карбаинов, ключевой точкой национальной трактовки истории в Татарстане является гибель Казанского ханства в 1552 г. от войск Ивана Грозного – Явыза Ивана («злодея Ивана»). Истории Казанского ханства до падения Казани в 1552 г. даются исключительно позитивные оценки. Казанское ханство было «Страной городов» и «Краем изобилия»[1358]. 1552 г. был катастрофой, последствия которой проявляются до сих пор.

Эта тема быстро расширилась в область конструирования исторической памяти, причем с явным антиколониальным оттенком: музей истории татарской государственности в Казанском кремле был открыт в помещении бывшей православной церкви[1359], рядом был реконструирован комплекс захоронений с надгробными плитами татарской знати (кладбище уничтожено при взятии Казани)[1360]. Развивался культ царевны Сююмбике, символа женщины – жертвы царя Ивана[1361]. Татарские художники писали полотна в стиле советской батальной живописи, со всеми символами и атрибутами, только теперь на месте героически погибающих защитников были воины, защищавшие Казань, а на месте их врагов – армия Ивана Грозного.

Однако гибель Казанского ханства в 1552 г. была для исторической памяти хоть и ярким сюжетом, но все же не столь масштабным, чтобы лечь в основу романтического национализма. Н. И. Карбаинов на основе данных соцопросов показывает, что, несмотря на все усилия пропаганды и школьных учебников, основная масса населения усваивает дискурс «катастрофы 1552 г.», но он для нее не очень значим. Карбаинов объясняет это ненужностью образов «древней истории» в повседневной жизни: «Для жителей Татарстана более значимы политические компоненты общественной жизни, чем историко-культурные символы»[1362]. Актуальные проблемы современной жизни Татарстана ослабляют апелляции к прошлому, которым «все не объяснишь».

Думается, дело не только в превалировании насущных интересов (этот фактор одинаков для всех народов на постсоветском пространстве), а в локальном масштабе исходного события, значимого только для региона Поволжья. Историю татар, как справедливо замечает Д. Усманова, надо было определить, объяснив, «что есть татарский народ и каково его соотношение с общетюркским миром»[1363]. Эту задачу татарская национальная историческая мысль решала с рубежа XIX и XX вв. Процесс конструирования образов татарской исторической памяти был распространен на всю Орду, «Великую Татарию» как особую золотоордынскую цивилизацию, одну из величайших в мировой истории. В имперское время этим идеям не дали хода, в советскую эпоху эти настроения были пригашены благодаря большевистской политике денационализации, хотя татарскими историками тогда были написаны сочинения, сегодня считающиеся основополагающими трудами по татарской истории.

В советской историографии, особенно после постановления ЦК ВКП(б) 1944 г., Золотую Орду было сложно трактовать как великого предка. В качестве такового все чаще стали рассматривать волжских булгар, чье государство до 1230-х гг. располагалось в Поволжье, на месте будущего Казанского ханства. Правда, другие народы региона, например чуваши, также претендовали на происхождение от булгар (и этим противопоставляли себя татарам). Историографические споры были перенесены в общественно-политическую плоскость во время перестройки, когда в 1988 г. в Казани был создан клуб «Булгар-аль-Джадид», члены которого потребовали переименовать татар в булгар[1364]. В том же году был издан запрещенный в 1944 г. эпос «Едигей». Он сразу стал культовым произведением[1365]. В переписи населения 1989 г. некоторый процент респондентов в Татарстане указал свою национальность как «булгары», а родной язык – булгарский. В том же 1989 г. в Институте языка, литературы и истории Казанского филиала Академии наук СССР была создана комиссия «Ми-рас» («Наследие»), которая начала готовить историческое обоснование под реабилитацию Золотой Орды. Было торжественно отмечено 1100-летие исламизации Волжской Булгарии. В 1990 г. был создан Булгарский национальный конгресс, а в 1991 г. над одной из башен Казанского кремля был установлен полумесяц как исламский символ, отсылавший к первым поволжским мусульманам – булгарам.

Булгаристам и татаристам необходимо было примирить одно противоречие: Волжская Булгария, средневековое государство на Волге на месте современного Татарстана, было уничтожено в 1238 г. как раз в результате монголо-татарского завоевания. Поскольку татарские ученые возводили корни татарской культуры и истории к булгарам, Орда оказывалась агрессором. Выход был найден в концепции, согласно которой завоеванные булгары оказались культурно более развитыми, чем завоеватели (например, раньше всех еще в X в. приняли ислам), и поэтому оказали колоссальное влияние на будущую Золотую Орду. Так возникла татарская этнокультурная общность, корни которой надо искать как в Волжской Булгарии (носителе высокой тюркской цивилизации Средневековья), так и в золотоордынской цивилизации на ее следующем витке развития.

Развитие идеи, что Золотая Орда была носителем высокой восточной культуры, позволяла пересмотреть русско-ордынские отношения. Политическая культура России в трактовке некоторых авторов оказывалась производной от Орды, причем не в негативном смысле (как восточная деспотия), а в позитивном как заимствовавшая у Орды лучшие традиции и образцы политических институтов. Резонанс вызвала книга Г. А. Тюньдешева «Великий хан Батый – основатель российской государственности», в которой утверждалось, что «созданное ханом Батыем государство существует до сих пор, хотя государственным языком теперь является русский (смесь славянского с тюркским), о языке основателя империи, т. е. тадарском (тюркском), напоминают термины в названиях институтов государственной власти и права»[1366]. Тем самым достигалось две цели: во-первых, Россия объявлялась преемницей не Киевской Руси, а Золотой Орды, то есть лишалась права на древнерусское наследие. При этом выдвижение Орды на роль основателя современной России меняет историческую иерархию: роль Руси оказывается приниженной, а Улуса Джучи – несправедливо умаленной. Р. Хаким писал, что русский герб – двуглавый орел – вопреки распространенному мнению, заимствован не у Византии, а у Орды[1367]. Тем самым Россия оказывалась в исторической иерархии государств Восточной Европы ниже Золотой Орды и ее наследника Казанского ханства.

Данные идеи, помимо татарской историографии, получили широкое воплощение в мемориальной политике. В 1992 г. на базе Казанского филиала Центрального музея В. И. Ленина был открыт Национальный культурный центр «Казань»[1368]. Подобная преемственность идеологического учреждения показательна, даже были сохранены некоторые элементы ленинской экспозиции. В 2005 г. в связи с 1000-летним юбилеем Казани здесь был открыт Музей 1000-летия Казани. В 2013 г. после больших реставрационных и музеефикационных работ в Болгаре в специальном здании на берегу Волги был открыт Музей булгарской цивилизации. Башни строения – символы трех культурных центров исчезнувшей волжской цивилизации: Болгара, Сувара и Биляра[1369]. В экспозиции этих музеев широко представлены реконструкции реликвий татарской (ордынской) истории, от городских ворот и восковых фигур ханов до муляжа короны – Казанской шапки. Проводится идея преемственности Волжской Булгарии, Золотой Орды и Казанского ханства.

В Болгаре рядом с музеефицированными археологическими раскопками ханского дворца размещены специальные туристические тропы с именами ордынских ханов, татарских средневековых поэтов, мыслителей и т. д. Тем самым в экспозициях представлен совсем иной облик Золотой Орды по сравнению с советской историографией: это не агрессивное разбойническое государство, а высокоразвитая цивилизация с большими достижениями в области политической организации и культуры. Тема ордынских завоеваний оказывается на заднем плане, ее не замалчивают, когда речь идет о Поволжье и Волжской Булгарии, но в отношении остальных территорий она звучит очень сдержанно. Больше говорится о транскультурных обменах в ходе миграций и торговли.

У других народов России, которые могут искать свою идентичность в Золотой Орде и связанных с ней государствах, культ средневековых героев имеет более широкий спектр. С Монгольской империей и Чингисханом связывают свое прошлое сибирские татары[1370]. В Бурятии развивается почитание эпического героя Гэсера, имеет определенную популярность великий хан и основатель Монгольской империи Чингисхан. Среди китайских бурятов распространен образ Чингисхана как образца моральной добродетели, выдающегося политика, объединившего народы[1371]. Вообще стоит заметить, что рост почитания Чингисхана характерен не только для тюркских народов, но и для всего мира, в том числе для западной цивилизации: в нем видят великого государственного деятеля и творца грандиозных культурно-цивилизационных перемен[1372].

В российской Бурятии популярность основателя Монгольской империи растет быстрыми темпами. По словам Т. Скрынниковой, «миф-образ Чингисхана стал основой формирования двух уровней идентичностей: бурят в границах общемонгольского мира (бурят-монголы) и бурят, включенных в буддийскую цивилизацию»[1373]. Одной из сторон этого процесса является развитие панмонголизма и представлений о необходимости объединения бурят с их истинной прародиной в Монголии и даже о переименовании республики (в Бурят-Монголию).

Образ Чингисхана и средневековой Монгольской империи в этом дискурсе оказывается ключевым. Как показала Т. Скрынникова, мифология Чингисхана «является одним из средств коллективной самоидентификации, через нее репрезентируются представления о социальном и политическом порядке, реальном или воображаемом (ожидаемом, желаемом)… в историко-культурном дискурсе актуализируются черты сакрального правителя, позволяющего космологизировать пространство нации… Чингисхан выступает в качестве культурного героя: демиурга, творца нового справедливого мира и человечества, создателя письменности, связанной, как и рождение самого Чингисхана, с Небом. Очень популярна в этой связи интерпретация знаков и символов Монгольской империи как проявлений средневековой “глобализации”»[1374]. Эпоха Чингисхана объявляется золотым веком, при этом даже его завоевания преподносятся как благо: он для того хотел покорить весь мир, чтобы установить для всех подданных всеобщее благоденствие и процветание.

Культурный фон данного дискурса в Бурятии представляют художественные произведения, рассказывающие об эпохе монгольских завоеваний («Жестокий век» И. К. Калашникова, «Долина бессмертников» В. Митыпова, «Десятый рабджун» В. Гармаева, «Первый нукер Чингис-хана» и «Тэмуджин» А. Гатапова и др.)[1375]. Возникает и сакральная топография, происходит «изобретение архаики»: в Бурятии убеждены, что Чингисхан родился на ее территории. В Саянских горах показывают «престол Чингисхана», в долине реки Селенга ищут его могилу. На горе Дош под Новоселенгинском Чингисхан «ковал железо»[1376]. Образ приобретает характер «отца нации»: появляются публикации, в которых утверждается, что Чингисхан был бурятом[1377].

«Приватизировать» Чингисхана пытаются и в Якутии. В якутском фольклоре фигурирует бог Чыныс Хаан. По версии некоторых исследователей, Темучин (Тэмуджин, Чингизхан и пр.) некогда «взял себе легендарное и великое имя в честь якутского бога Чыныс Хаан». В 2009 г. был снят художественный фильм «Тайна Чингис Хаана», в котором доказывалось, что якуты – прямые потомки Чингисхана[1378].

Сходные процессы происходят в Республике Калмыкия. Здесь также актуализируются предания о Чингисхане, которые позиционируются как народная память о национальном герое[1379]. Происходят и современные мемориальные акции: в 2019 г. в поселке Привольный по частной инициативе генерального директора племенного завода «Улан-Хееч» Джангара Сангаджиева был установлен пока единственный в Российской Федерации памятник Чингисхану.

Приведем описание комплекса: «Четырехметровую фигуру Чингисхана несут четыре воина-защитника, позади установлены флагштоки, которые олицетворяют четыре монгольских племени. На основании памятника высечены годы жизни великого полководца, для этого использовалась техника письма тодо-бичиг, созданная на основе старомонгольской письменности»[1380].

Некоторые народы начинают развивать культ полководцев и сподвижников Чингисхана. В Республике Тыва стало необычайно популярным имя Субедея (1175–1248) – знаменитого военачальника эпохи завоеваний Батыя. В 1985–2016 гг. органами Управления ЗАГС по районам республики было зарегистрировано 625 записей актов о рождении мальчиков с этим именем[1381]. В Национальном музее им. Алдан-Маадыр Республики Тыва в 2018 г. была создана экспозиция «Субедей-маадыр – великий урянхайский полководец» с восковой фигурой военачальника, облаченной в доспехи[1382]. В тывинской литературе, как и в бурятской, активно создаются произведения, посвященные эпохе монгольских завоеваний[1383].

Иначе изображают роль Монгольской империи в Республике Хакасия. По словам С. Угдыжекова, «главной составляющей хакасского этнического мифа является широко распространенное в массовом сознании представление о существовании в Средние века высокоразвитого “древнехакасского государства”, которое обладало необходимыми признаками цивилизации: городами, письменностью и ирригационным земледелием». В XIII в. эту державу сметает монгольское нашествие, но она выступила щитом против орд с Востока, сама погибла в 1293 г., но народы Европы и Центральной России исторически в долгу перед древними хакасами, ослабившими удар потомков Чингисхана[1384]. Здесь за образец взят известный дискурс русской историографии о Древней Руси как щите Европы против нашествия кочевников.

Подводя итоги нашему краткому обзору, отметим, что обращение к медиевализму в Татарстане, Бурятии, Якутии, Калмыкии, Тыве, Хакасии и в других регионах, выбирающих средневековую Монгольскую империю, Золотую Орду и Чингисхана с Батыем в качестве историко-культурных национальных ориентиров, типологически очень сходно с процессами, протекавшими в Центрально-Восточной Европе и на Балканах в эпоху романтического национализма конца XVIII – первой половины XIX в. Их роднит ярковыраженный курс на развитие собственной национальной идентичности. Конечно, эти национальные движения развиваются в другом политическом контексте (современная Россия – федерация, а не империя), при принципиально ином уровне информационных и социальных технологий, уровне XXI в. Но мы можем наблюдать сходство в самом механизме привлечения медиевализма как инструмента нациестроительства.

В российском обществе увлеченность республик золотоордынским медиевализмом воспринимают без сочувствия. И Монгольская империя, и Орда остаются окрашенными в русском историческом дискурсе в темные тона. Ученые могут обсуждать в историографии концепции нашествия как в рамках культурного трансфера, так и в рамках влияния кочевых народов Востока на русскую военную и политическую культуру, но все равно XIII в. остается «временем катастрофы». Панегирические мотивы в адрес золотоордынского прошлого звучат в основном в республиках, чье прошлое может быть связано с историей Орды[1385].

На уровне официальной исторической политики власти сегодня соблюдают осторожность и стараются не обострять отношения внутри федерации. Примером является перенос рассмотрения вопроса в Государственной думе о включении Дня свержения татарского ига 11 ноября 1480 г. – Стояния на Угре – в число памятных дат России. Причиной стала жесткая позиция Татарстана, и с ней решили считаться, несмотря на то что одобрение законопроекту высказали более 60 регионов Российской Федерации. Документ был одобрен Российской академией наук, Росархивом, Минкультуры, Минобороны, Минфином, Минюстом и Институтом законодательства и сравнительного правоведения при правительстве РФ[1386].

В то же время в российском обществе устойчив запрос на мемориализацию воинских подвигов защитников земли Русской в борьбе с Ордой и татарскими ханствами XV–XVII вв. Пронзительным по грусти местом памяти и скорби является городище Старая Рязань, город, уничтоженный в 1237 г. во время Батыева нашествия. В 1995 г. был поставлен памятник битве при Судьбищах (1555 г.), 2002 г. – битве при Молодях (1572 г.), которую называют русским Бородино XVI в. В 2003 г. в селе Глебово-Городище возведен памятник битве на реке Воже 1378 г., первой победы над татарами в полевом сражении. Про памятники Стоянию на Угре 1480 г. и мемориально-музейный комплекс на Куликовом поле уже говорилось выше. В последнее время активно развивается проект исторической реконструкции «Великой Русской стены» (по аналогии с Великой Китайской стеной) – Белгородской засечной черты XVII в.[1387]

Медиевализм в современных искусстве и архитектуре России

В 1990-е гг., когда Советский Союз распался, в отечественном искусстве произошел ряд перемен, коснувшихся всех его видов. В архитектуре они были связаны с тем, что в этот период стало активно возрождаться храмовое зодчество, не имевшее развития в советский период. Архитекторы в поиске первоисточников вновь стали обращаться к зодчеству Средневековья.

В конце 1990-х гг. в Санкт-Петербурге на Малоохтинском проспекте начали строительство церкви Успения Пресвятой Богородицы. Первоначальный вариант проекта храма был создан архитектором Ф. К. Романовским[1388]. Само строительство храма велось на основании той версии проекта, которую разработал архитектор Ю. П. Груздев, инженеры Т. В. Елисеева и В. А. Купер. Архитектура храма, чей высокий стройный барабан, увенчанный куполом и возвышающийся над «трехлепестковыми» фасадами, вызывает в памяти величественные храмы Владимиро-Суздальской Руси XII–XIII вв. В народе храм называют «Блокадным», так как он построен на месте разрушенной в 1960-х гг. церкви Равноапостольной Марии Магдалины на территории кладбища, где происходило захоронение жителей Ленинграда, погибших в блокаду.

В 1990-х гг. по проекту Ф. К. Романовского начинается возведение еще одной культовой постройки – церкви Свв. равноапостольных царя Константина и царицы Елены в поселке Ленинское Выборгского района Ленинградской области. Архитектура этой церкви основана на средневековых первоисточниках. Восьмигранный в плане храм увенчан высоким барабаном с куполом. К церкви примыкает шатровая колокольня.

К 300-летнему юбилею Санкт-Петербурга завершилось строительство еще одного памятника архитектуры – храма Св. Георгия Победоносца на проспекте Славы. Храм, возведенный по проекту И. А. Солодовникова, ориентирован на архитектуру Москвы XVI–XVII вв. Постройку венчает мощный шатер, декорированный стилизованными «кокошниками» и увенчанный главкой, напоминающей средневековую ерихонку. Так образно подчеркивается «героический» характер храма.

О стиле культовых построек рубежа XX и XXI вв. В. Г. Лисовский писал следующее: «Архитектура православных храмов, которые продолжают проектироваться и строиться, может рассматриваться как одно из направлений постмодернизма, ориентирующееся на традиции древнего отечественного зодчества. Авторы проектов современных культовых зданий предпочитают оставаться в рамках, заданных еще в начале прошлого века “неорусским стилем”»[1389]. Символом возрождения этого стиля стало восстановление в Москве одного из его образцов – храма Христа Спасителя архитектора К. А. Тона. Собор был построен в честь победы над Наполеоном в 1837–1860 гг., взорван в 1931 г. и воссоздан заново в 1994–2000 гг. по проекту А. М. Денисова, З. К. Церетели, М. М. Посохина. Очевидно, что в данном случае перед нами не медиевальная реплика, а восстановление храма эпохи Российской империи, но показательно, что это здание в русско-византийском стиле, и этим оно в каком-то смысле задает образец для многих современных новопостроенных церквей.

Отдельно стоит остановиться на грандиозном мемориальном проекте – храмовом Воскресенском комплексе в подмосковном парке «Патриот», построенном в 2018–2020 гг. Он посвящен памяти о Победе в Великой Отечественной войне, и вся символика сооружения отсылает именно к событиям XX в.: 75-метровая колокольня обозначает посвящение собора 75-летию Победы; 1418 м^2 – площадь витражей на сводах верхнего храма (1418 дней шла Великая Отечественная война); 19,45 м – диаметр барабана, на котором стоит главный купол (война закончилась в 1945 г.) и т. д. Но символика Великой Отечественной войны в храмовом комплексе тесно переплетена с идеей краеугольных камней, вечных ценностей русской истории, под которыми видятся ее средневековые истоки. Так, нижний храм в этом комплексе посвящен св. Владимиру Крестителю, а вся высота храма – 96 м – символически связана с 960 г., когда родился Владимир.

В художественном убранстве происходит прямое рифмование событий средневековой истории (икона Владимирской Божьей матери спасает Русь от нашествия Тамерлана, Сергий Радонежский благословляет Дмитрия Донского на битву с Мамаем и т. д.) с подвигами русских воинов в XX столетии, в Первой и Второй мировых войнах (явление Пресвятой Богородицы Августовской во время Первой мировой войны, помощь Тихвинской иконы Богородицы в 1941 г., явление Богородицы с иконы «Нерушимая стена» во время Курской битвы и т. д.). На одной фреске размещены святые Владимир, Борис и Глеб, Александр Невский и обобщенные ростовые портреты воинов Великой Отечественной войны, пехотинцев и пограничников. Свв. Дмитрий Донской, Илья Муромец и Федор Ушаков написаны вместе с летчиками, десантниками, моряками, морскими пехотинцами. Сергий Радонежский вместе с Николаем Чудотворцем и Георгием Победоносцем представлен на фреске «Воины-победители в войне с фашистской Германией и милитаристской Японией». На барельефах с изображениями русских полководцев их ряд начинается с Михаила Воротынского. Небесная фигура Александра Невского благословляет бойцов на барельефе «Оборона Ленинграда», софийский храм-памятник Александра Невского размещен на барельефе «Освобождение Европы 1945 г.». Перечисление примеров использования средневековых образов можно продолжить[1390], главная тенденция ясно продекларирована: главный воинский храм является духовным символом России, истоки ее славы и величия – в святых подвижниках и героях Средневековья, герои Великой Отечественной войны и современных войн – прямые преемники славы Александра Невского, Дмитрия Донского и др. Это единая линия истории, единая судьба, единый подвиг. И они воплощены в архитектурных символах.

Интерес к наследию Средневековья наблюдается не только в храмовой, но и в жилой архитектуре. Так, летом 2018 г. в центре Санкт-Петербурга – в Басковом переулке – завершилось строительство многоэтажного жилого комплекса «Русский дом». Это огромный ансамбль, где важную композиционную роль играет глубокий курдонер, вокруг которого расположились корпуса. Комплекс украшен высокой сложнопрофильной кровлей. Ее конфигурация с изломами, шатровые завершения декоративных башенок, четыре ската на угловых объемах, окраска бело-бордовых ромбов «черепицы», металлические гребешки, фигурные флюгеры – все элементы, на первый взгляд, вызывают ассоциацию с теремными дворцами средневековой Москвы. Ассоциации с древнерусской архитектурой способствует и характер сдвоенных арочных окон, и огромные балясины-опоры цокольного этажа, и «каменная резьба», украшающая фасады корпусов. Мотивы этой резьбы – стилизованные петушки, геральдические звери и птицы, треугольные ели и т. п. – также красноречиво говорят о первоисточниках-прообразах – декоре средневековой архитектуры. При более детальном анализе на первый план выходит ощущение суровой сдержанности, цветовой скупости, лапидарности форм, то есть проявляются те черты, которые всегда характеризовали петербургскую школу архитектуры, будь то времена барокко, классицизма или модерна.

Сам руководитель архитектурной мастерской «Евгений Герасимов и партнеры», которая проектировала дом, говорит о таком двояком переосмыслении русского стиля следующее: «И возможности, и ограничения участка, на котором построен “Русский дом”, задавались прежде всего двумя его важнейшими особенностями, а именно – местоположением и размером. Участок большой – 2,4 гектара, находится он в историческом центре города; сама по себе совокупность этих двух факторов – уже вызов для архитектора. Мы решили ответить на него нестандартным ходом и выбрали неорусский стиль. Он только на первый взгляд кажется непривычным для Санкт-Петербурга; на самом деле на рубеже XIX–XX веков шел активный поиск именно в национальной стилистике – так ознаменовался национально-патриотической подъем того времени. В Петербурге было немало построек в стиле, который тогда назывался “а-ля рюсс”: на ум приходит Феодоровский городок в Царском Селе или здание на углу Литейного и Пестеля, по диагонали от дома Мурузи. Сто лет назад петербургские зодчие пытались переосмыслить наследие допетровской архитектуры России. Получается, наш “Русский дом” – это пере-переосмысление ее принципов, своего рода “вторая производная”»[1391].

В лучших традициях художественной культуры России относительно художественных достоинств этой постройки даже возник диспут между историками искусства Петербурга и Москвы. Москвичи подспудно отстаивают право только первопрестольной развивать русский стиль, подчеркивая достоинство построек, украсивших Москву в последнее время.

Так, московский историк архитектуры Илья Печенкин замечает следующее: «Здание вписывается в стилизаторскую тенденцию, довольно широко представленную в российской архитектуре последних десятилетий. Например, в Москве модно стилизовать сталинские высотки, в Петербурге – модерн и так далее. Имеется своя ниша и у “русицизма”: можно вспомнить такие постройки, как Moscow Marriott Royal Aurora Hotel на Петровке или дом в 1-м Хвостовом переулке. Надо сказать, что отношение к таким опытам всегда неоднозначное, “русский стиль” уловить непросто. Однако в указанных зданиях присутствуют оригинальность и некоторое дерзновение авторов, тогда как в облике “Русского дома”, на мой взгляд, победила скука»[1392].

Заметим, что «дерзновение» мастеров, работающих в Москве, просматривается в цитатности зданий периода эклектики. Да и масштабы зданий, построенных в Москве и Петербурге, несовместимы. Если в Москве здания, возведенные в русском стиле, представляют собой единичные объекты, то петербургские архитекторы спроектировали и застроили домами огромный квартал.

В характеристике комплекса «Русский дом» более точно наблюдение Бориса Кирикова, историка архитектуры из Санкт-Петербурга: «Что касается неорусского стиля: мне кажется, это преувеличение. Это не столько неорусский стиль, сколько своеобразный вариант неосеверного модерна. Такие элементы, как треугольные щипцы, другие детали, обостряющие силуэт, скорее отсылают к архитектуре Петербурга начала XX века, в которой мотивы северного модерна – регионального варианта стиля – сочетаются с деталями, действительно напоминающими древнерусское зодчество. В принципе, в этом нет противоречия… Современная архитектура Петербурга периода постпостмодернизма характерна чрезвычайно широким диапазоном стилевых исканий: от следования новациям (неоавангард) до откровенного историзма, имитаций исторического стиля. В данном случае буквальной имитации нет. Есть попытка освоить исторически мотивы – с тем, чтобы придать зданию большую содержательность и интересность. В этом смысле она вполне в контексте. Потому что сегодня одна из доминирующих тенденций строительства в исторических районах Петербурга – ориентация на традиции модерна начала XX века. Это, можно сказать, почти мейнстрим архитектурных исканий, если речь идет об историческом центре города»[1393].

Действительно, для петербургской архитектуры характерно стремление вписать здание в сложившуюся городскую среду, учитывая ее исторический характер, и в то же время придать новостройке современный вид, который бы имел черты, отвечающие требованиям времени. И если строительство объектов культовой архитектуры в русском стиле в современную эпоху не вызывает споров, то возведение в этом стиле построек светского характера порождает ожесточенные дискуссии.

Интересен опыт обращения к средневековым сюжетам в монументально-декоративной живописи. И здесь первостепенное значение имеют религиозные монументальные композиции. В доперестроечное время опыт работы над сюжетами подобного рода сохранился в этой сфере только в области реставрации. Строительство новых храмов дало возможность современным художникам проявить в религиозной монументальной живописи и свое новаторство, и верность традициям. Здесь интересна деятельность А. В. Васильева[1394]. Н. С. Кутейникова писала о начале его творческой биографии следующее: «А. В. Васильев относится к тем мастерам изобразительного искусства, для которых интенсивное вхождение в религиозное искусство, его углубленное изучение было связано со временем подготовки к празднованию православным миром тысячелетия Крещения Руси. К этой дате было приурочено выполнение иконных образов для Софийского собора в Новгороде. Однако и раньше, на студенческой скамье, он стремился постичь культуру Византии (VI–XII вв.), Киевской Руси и древнего Новгорода»[1395].

Первой, поистине самостоятельной, работой Васильева в области создания монументальных мозаичных композиций стало художественное оформление церкви Свв. равноапостольных Константина и Елены в поселке Ленинское. Здесь проявилось умение художника соединить традиции византийской средневековой живописи (аскетизм и духовность образов, монументализм форм, четкость контура) с традициями русского искусства (погруженность образов в созерцательность, светлый колорит).

Для художественного оформления храма в традициях, идущих от Средневековья и Возрождения, была составлена богословская программа. В ее создании принимала участие настоятельница Новодевичьего монастыря матушка София (Силина). «Для апсиды была выбрана этимасия – изображение “престола уготованного”. В мозаике изображение этимасии можно встретить еще в V веке в алтарных частях храма, в базилике Санта Мария Маджоре в Риме, в православном баптистерии Равенны, а в XII веке – в росписях Псковского Мирожского монастыря и т. д. …Не менее торжественна композиция “Равноапостольные Константин и Елена”… Именно в этот образ заложена идея, столь актуальная сегодня, связанная с новым этапом развития Православия в России. Именно в царствование Константина в Восточной Римской Империи происходит признание христианства как господствующей религии»[1396]. Аналогичный процесс происходит и в современной России.

Интересно развивается и мозаичная живопись светского характера. В постсоветское время она постепенно уходит со стен фасадов общественных зданий и интерьеров залов партийных заседаний, спортивных комплексов и объектов культуры. И здесь одно из лидирующих положений занимают мозаичные композиции, украшающие новые станции петербургского метрополитена. Многие из них сделаны по эскизам А. К. Быстрова. Н. С. Кутейникова пишет об этом художнике следующее: «В трудные для России 1990-е гг. руководитель мозаичной мастерской А. К. Быстров стремится сохранить ее, не растерять накопленный опыт. Для этой мастерской традиционно разделение труда: композиции создают художники, а мозаичный набор осуществляют мастера-мозаичисты»[1397]. Можно отметить, что в работе современных мозаичистов сохраняются те принципы работы, которые сформировались в их среде еще во времена Античности и Средних веков.

А одной из первых композиций Быстрова, где нашли воплощение сюжеты и образы Средневековья, стала работа, украсившая станцию «Площадь Александра Невского». Композиция «Битва Александра Невского с тевтонскими рыцарями на льду Чудского озера в 1242 году» была разработана художником под руководством А. А. Мыльникова еще для дипломной работы в 1985 г. Выполнена в материале она была только в 1990 г. В центре композиции Александр Быстров изобразил столкновение Александра Невского с магистром ордена. За спиной святого художник показал русское воинство, в колористической гамме которого преобладают красно-терракотовые оттенки. Воинство изображено на золотом фоне. Позади магистра – воины ордена. В цветовой гамме этой группы преобладает монохромная зловещая цветовая гамма – даже золото небес сменяется серым оттенком.

В работе просматривалась связь с произведениями Средневековья: «В композиционном и колористическом воплощении темы автор опирался на памятники живописи, дошедшие из глубины веков, – киевские мозаики, фрески Новгорода и Пскова, в которых сохранился духовный настрой, характерный для Руси тех лет: суровая героика воинского подвига, беззаветная жертвенность во имя Отчизны. Возникали ассоциации с византийскими мозаиками, к примеру, в цветовом решении неба: золотой фон здесь как символ особой значимости происходящего, божественной избранности, исключительности момента»[1398].

В 2004 г. А. К. Быстров начинает работу над созданием мозаик для станции «Комендантский проспект». Недалеко от станции метро располагался Комендантский аэродром, с которым были связаны страницы истории становления советской авиации. В оформлении станции среди исторических композиций нас привлекает несколько сказочный сюжет мозаичного панно «Полет на воздушном шаре» (2005 г.), в котором художник отразил воплощение мечты о полете, характерной для русского человека еще со времен Средневековья.

В корзине, которую поднимает в небеса огромный шар, выполненный в традиционной русской лоскутной технике, художник изобразил ватагу бесстрашных удальцов, среди которых выделяется фигура атамана с широко раскинутыми руками. В этом образе бородача в кумачовой рубахе просматриваются черты самого Александра Кировича Быстрова. А в образе молодого мужчины-гудошника с соломенной шляпой на голове угадывается ассоциативная связь персонажа с фигурой языческой Масленицы. Да и медведь-балалаечник, затесавшийся в мужскую компанию, – яркий персонаж широких народных гуляний, которыми Русь славилась исстари.

Заметим, что и в масляной живописи А. К. Быстров верен монументализму. В своей картине «Поход князя Игоря на Византию» (1997–2004 гг.) он показывает на первом плане ладью с русскими воинами, подплывающую к Царьграду. Композиция несколько напоминает суриковское полотно «Степан Разин» (1907 г.). Но если в картине В. И. Сурикова отражено философское размышление о русском бунте, то в работе Быстрова – героизм покорителей властолюбивых греков…

В области станковой живописи продолжают работать мастера, заявившие о себе еще в прежние времена. Так, С. Н. Присекин, покоривший зрителей еще в 1980-х гг. своей работой «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!» (1983 г.), восходящей по композиции к работе Я. А. Матейко «Грюневальдская битва», в 1990-х гг. создает образ Бориса Годунова (1992 г.).

Павел Рыженко (1970–2014) написал цикл полотен, посвященных сюжетам древнерусской истории («Святослав», «Сартак», «Калка», триптих «Солнце земли Русской» («Невская битва», «Александр Ярославович Невский», «Сартаг», 2008–2009 гг.), «Молитва Пересвета», «Победа Пересвета» и др.). Художник определял свой стиль как классический реализм, а смысл своего творчества так: «Я предлагаю людям еще раз взглянуть на наше неоднозначное прошлое, полное трагических событий, в которых во всей полноте проявился великий дух нашего народа. Надеюсь, что мои картины разбудят генетическую память моих современников, гордость за свое Отечество… в русском человеке живет генетически, по “голосу крови” – воин с поля Куликова…»[1399]

Следует отметить, что российские художники вновь обращаются к образам русского Средневековья, чтобы найти ответы на сложные вопросы современности, так как усматривали именно в прошлом зарождение тех тенденций, которые повлияли на историю современной России. В связи с этим изменяется даже экспозиция некоторых музеев. К примеру, на рубеже XX и XXI вв. пополняется коллекция картин Государственного музея-заповедника «Александровская слобода», посвященная одному из самых популярных исторических правителей Руси – Ивану Грозному, с образом которого связаны извечные вопросы роли личности в истории. В нее вошли работы художников О. Н. Вишнякова, С. А. Кириллова, Н. В. Колупаева, написанные в 1980–1990-х гг. Для работ этих живописцев, созданных в сложное для страны время, характерно обращение к образному языку искусства прошлых времен.

Так, художник О. Вишняков в картине «Иван Грозный» (1991–1994 гг.) при создании живописного образа Ивана IV явно опирается на скульптурную характеристику этого знаменитого царя, сочиненную М. М. Антокольским еще в 1871 г. Да и писарь-монах, фиксирующий показания на допросе, напоминает скульптурный образ летописца Нестора опять-таки работы Антокольского.

В 1996 г. живописец Н. В. Колупаев пишет картину «Иван Грозный». По своей композиции она зеркально отражает одноименную работу В. М. Васнецова 1897 г. «Зеркальность» наблюдается не только в композиционном решении, но и образно-психологическом. Этому способствуют и, казалось бы, малозначительные на первый взгляд детали. К примеру, если васнецовский Иван Грозный держит четки в правой руке, что подчеркивает его религиозность, то царь с картины Колупаева – в левой, что соотносится с прямо противоположной трактовкой…

Отметим здесь одну тенденцию, характерную для станкового искусства: оно более мобильно по сравнению с монументальным и потому быстрее отвечает на политические и идеологические запросы общества.

Так была создана картина санкт-петербургской группы «Митьки» на «исторический» сюжет. В 2013 г. в определенных слоях общества вновь возникло недовольство картиной И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», в которой якобы искажены исторические факты. Прозвучали предложения убрать ее в запасники Третьяковской галереи. «Митьки» в случае принятия подобного решения предложили поместить в экспозицию свой вариант полотна – «Митьки приносят Ивану Грозному нового сына» – размеры их картины точно соответствуют размерам полотна Репина. По мнению «Митьков», их вариант должен был разрешить обострившуюся вокруг репинского шедевра ситуацию в обществе.

«Митьки» в своем «варианте на тему» в примитивной манере воссоздали фигуру царя и интерьер знаменитой картины Репина. Привнесенные элементы композиции – это наивно написанные автопортреты «Митьков» с младенцем, призванным заменить умершего царевича, со свидетельством рождения нового сына, запасными пеленками и пр. Подобная цитатность и нововведения в сюжетную канву полотна художникам была нужна для создания акта милосердия, а не для переписывания картины великого предшественника.

«Заимствуя» композиции художественных работ прошлого, современные живописцы то «соревнуются» с создателями произведений предшествующих времен, то привносят в свои произведения новый смысловой акцент (а порой и «смеховое начало»)[1400], но, без сомнения, пытаются наладить «диалог культур».

Современные мастера декоративно-прикладного искусства Санкт-Петербурга также не забывают в своем творчестве о средневековых образах. И вновь это начинание связано с ростом самосознания нации, желанием наладить контакт с культурой дореволюционной России, восстановить непрерывность развития русского искусства. Особенно ярко это начинание просматривается в ювелирном искусстве. Так, некоторые современные ювелирные предприятия обращаются к искусству Средневековья через переосмысление ее архитекторами, художниками и мастерами прикладного искусства XVIII – начала XX в. Наиболее привлекательными для интерпретации становятся произведения елизаветинского барокко и русского стиля периода историзма. Среди них следует назвать такие памятники архитектуры, как Воскресенский Смольный собор Ф. Б. Растрелли, Спас на Крови А. А. Парланда и др. Современные мастера словно соревнуются, и не только с ювелирами, собратьями по профессии, но и с архитекторами прошлого, тем более что и в прошлом есть пример подобного переосмысления – произведения фирмы К. Фаберже.

К таким предприятиям современной России можно отнести ювелирную фирму А. Г. Ананова, работающую в стиле Фаберже. И. Ю. Перфильева писала об этом начинании следующее: «Современные мастерские немедленно отреагировали на взрыв коммерческого интереса к изделиям “в стиле Фаберже” в среде иностранных и отечественных коллекционеров, торговцев и просто состоятельных почитателей фирмы. За образцы брались не серийные изделия фирмы, выполненные в стилистике неоклассицизма и отличавшиеся не только высокими техническими, но и художественными качествами, а кунштюки, инспирированные вкусами богатых заказчиков предреволюционной эпохи.

Первым в этом ряду стал кооператив “Русское ювелирное искусство”, основанный в 1989 году в Петербурге А. Г. Анановым. Режиссер по образованию, он сумел точно просчитать непростую ситуацию, сложившуюся в годы реструктуризации ювелирной промышленности на государственных предприятиях. В результате предпринимателю удалось заинтересовать выгодными предложениями ряд первоклассных мастеров-ювелиров, в том числе и работавших на заводе “Русские самоцветы”. Благодаря им эксклюзивная продукция кооператива А. Г. Ананова, представляющая пасхальные яйца, фоторамки, шкатулки с эмалью “гильоше” и мелкую пластику, образцами для которой служили изделия фирмы Фаберже, вскоре достигла высокого технико-технологического уровня. Кроме того, талантливый организатор и предприниматель А. Г. Ананов весьма активно и умело использовал возможности рекламы, серьезно подошел к маркетингу, что и позволило его фирме в короткое время создать себе имя. Минуя отечественные торгово-оптовые выставки-ярмарки, он в течение ряда лет экспонировал изделия своей мастерской на международных выставках. В итоге, в начале 1990 года представители французской фирмы “Elida-Gisbbs-Faberge” подписывают с А. Г. Анановым контракт, согласно которому фирма, обладающая мировыми правами на имя Фаберже, разрешила ставить на изделиях мастерской А. Г. Ананова клеймо “Фаберже от Ананова”»[1401]. Отметим, что на Западе само понятие «стиль Фаберже» стало соотноситься с понятием «русский стиль» в ювелирном искусстве.

За годы деятельности фирмы А. Г. Ананова мастерами было сделано большое количество пасхальных яиц в стиле Фаберже. Остановим свое внимание на некоторых из них. Одним из первых пасхальных яиц из серии «Великие храмы России» в стиле Фаберже было выполнено яйцо «Храм Христа Спасителя» (1996 г.). «Сюрпризом» этого изделия стала модель знаменитого храма К. Тона. Модель была вырезана из твердого белого камня – кахолонга – мастерами-камнерезами Ю. Артамоновым и А. Петровым. Купола, переплеты окон, декор дверей, линии закомар были подчеркнуты золотом. Само яйцо, в традициях фирмы предшественника, было покрыто белой эмалью «гильоше». По оправе яйца ювелиры бриллиантовыми розами выложили надпись «Храм Христа Спасителя». Это яйцо по своей композиции восходит к пасхальным яйцам фирмы Фаберже, содержащим сюрприз в виде архитектурной модели, которые изготавливались для членов императорской семьи. К ним можно отнести яйцо «Гатчинский дворец» (М. Перхин, 1901 г.).

Другое пасхальное яйцо фирмы А. Г. Ананова «Храм Спас на Крови», выполненное в 2000 г., восходит по своей композиции к произведению фирмы Фаберже «Московский Кремль» (1906 г.), где Успенский собор Московского Кремля стилизован в форме яйца. Мастера фирмы Ананова тоже воссоздают не модель храма, спроектированного А. Парландом, а образ. В центре композиции – пасхальное яйцо, покрытое синей эмалью «гильоше», украшенное миниатюрными архитектурными деталями храма так, что создается зримое впечатление четкой реальной структуры.

Отметим, что образ храма Спаса на Крови стал очень популярен в среде ювелиров. Так, мастера фирмы «Русские самоцветы» создали пасхальное яйцо, основную форму которого представляет собой стилизованная решетка храма. Сквозь цветочные узоры решетки просматривается «архитектурный сюрприз», который мастера не стремятся скрывать.

Следует заметить, что в настоящее время мастера очень активно восстанавливают и развивают техники прикладного искусства, сформировавшиеся еще в Средневековье. Это и чернение, и скань, и, конечно, эмаль. Так, еще в 1950-х гг. Н. Э. Фогт выступила с инициативой о возрождении в Ленинграде производства эмалево-филигранной посуды из серебра[1402]. Чаще всего такая посуда изготавливалась в традициях русского стиля.

Санкт-Петербургские мастера-эмальеры работают не только в области ювелирного искусства, им близки и формы станкового искусства. К примеру, О. Лысенкова[1403] создает сложные композиции, в которых интересны все составляющие – и образное начало, и техника исполнения, и материалы. Среди ее произведений, в которых она воплощает образы, навеянные памятниками или легендами Средневековья, привлекает внимание работа «Сага о Сиге» (2016 г.). Рассматривая это произведение издалека, зритель видит огромного сига, которым некогда славились воды Волхова. При приближении он замечает, что большая рыба состоит из целого косяка рыбешек, в центре которого плывет драк-кар с викингами, подчеркнутый снизу трезубцем печати Рюрика, а сверху – чешуйчатым парусом. Мерный ритм плывущих рыб вызывает ассоциацию с размеренными песнями воинов-гребцов, помогающими им преодолевать не только огромные водные просторы, но и покорять новые земли. Эмаль, в которой выполнены фигуративные элементы композиции, своим блеском создает ассоциацию с блестящей рыбьей чешуей и переливами речной воды. Деревянная основа, на которой крепятся элементы композиции, – это доска-сиденье из рыбацкой лодки. В работе художницы она получила новую жизнь: перестав быть утилитарной вещью, превратилась в объект творчества.

Интересна и другая работа художницы – «Сказание» (2017 г.). Это своего рода портрет храма Св. Георгия в Старой Ладоге. В этой работе наплывы перламутровой эмали рождают ассоциацию с рукотворной неровностью древних храмовых стен одного из знаменитых памятников архитектуры земли Русской. Еще одно произведение художницы – «Ангел Небесных сфер» (2017 г.) – восходит своим образным решением и к средневековым храмовым фрескам, и к фольклорным образам сказочных птиц Сирина и Алконоста. В руках ангел держит символ Небесных сфер, широко применяемый в иконописи Древней Руси. Своими крыльями, окружающими этот символ, ангел словно стремится уберечь мирную гармонию. От старания он привстает на носочки, вытягиваясь в струнку, словно готов сам зазвучать, чтобы создать музыку сфер. Это движение в статике оживляет композицию, показывая нам тонкую наблюдательность мастера.

Если мы рассматривали развитие современного искусства в сфере переосмысления традиций Средневековья на примере Санкт-Петербурга и отчасти Москвы, то не менее интересны и другие регионы страны. Так, в Казани, которую позиционируют как третью столицу страны, развивается интерес к мусульманскому Средневековью. В городе построили мечеть Кул Шариф (1996–2005 гг., архитекторы Ш. Х. Латыпов, М. В. Сафронов, А. Г. Саттаров, И. Ф. Сайфуллин) в традициях средневековой архитектуры. Да и художники Казани обращаются к героям своей средневековой истории, например к образу казанской царицы Сююмбике, которую, по легенде, полюбил Иван Грозный. Полотна, посвященные первой правительнице-женщине в мусульманских странах, написали И. Файзулин, Е. Сайтбагина и другие художники.

А в самом западном городе нашей страны – Калининграде (бывшем Кёнигсберге) обращаются к традициям западноевропейского Средневековья. Так, при реконструкции калиниградских пятиэтажек (проект разработан архитекторами Московского архитектурного института (Государственной академии) совместно с ведущими архитекторами региона)[1404] им будет придан образ позднесредневековых домов с высокими крышами, резными фронтонами и шпилями, то есть со всеми теми элементами, которые ассоциируются с «пряничными» домами Голландии и Пруссии.

Современное отечественное искусство обращается к Средневековью в поисках источников вдохновения. Оно обращается не только непосредственно к культуре Средневековья, но и к тем попыткам ее переосмысления, которые были предприняты в предшествующие эпохи. Современные архитекторы, скульпторы, художники, мастера прикладного искусства интерпретируют в своем творчестве наследие Средневековья разных регионов. Тем самым образ самого Средневековья в отечественной культуре становится многограннее, обретает новые смыслы, ассоциации, аллюзии, обогащая в целом восприятие этого этапа нашей истории.

Мотивы Средневековья в кинематографе постсоветского пространства

В 1990-х гг., несмотря на политическую и экономическую нестабильность, фильмы о Средневековье не исчезли из творчества российских кинематографистов. На это не в последнюю очередь влияла отмена цензуры и возможность более свободно высказываться на тему религии и церкви, являвшихся неотъемлемой частью жизни средневекового человека. В 1991 г. вышел фильм «Житие Александра Невского» режиссера Г. Кузнецова (1945–2005). Александр Невский в нем радикально отличается от классического образа, созданного С. Эйзенштейном. Здесь он предстает перед зрителем не бесстрашным полководцем, а человеком, готовящимся отойти в мир иной и вспоминающим моменты своей жизни. Среди других сравнительно известных фильмов, вышедших в то же время, можно упомянуть и «Плащаницу Александра Невского» (режиссер Э. Ходжикян, 1991 г.). В этом фильме сюжет с участием князя вплетен в современные реалии. В 1998 г. выпущен в свет еще один фильм о русском правителе – «Князь Юрий Долгорукий» режиссера С. Тарасова, рассказывающий, помимо других событий из жизни князя, об обстоятельствах основания Москвы.

В 2000-х гг. интерес к Средним векам в разных его проявлениях продолжил набирать обороты. В 2006 г. Н. Лебедевым по книге М. Семеновой был снят фильм «Волкодав из рода Серых Псов», а уже через год – его официальный сериал-приквел «Молодой Волкодав» (2007 г.) режиссера О. Фомина. Данные картины жанра славянского фэнтези, хоть и не содержат реалистичной исторической составляющей, тем не менее используют многие стилистические аспекты русского Средневековья.

В этот период активно продолжились съемки картин о русских князьях и правителях. В 2008 г. был снят еще один фильм об Александре Невском «Александр. Невская битва», на этот раз рассказывающий о молодых годах новгородского князя и битве на Неве со шведами в 1240 г.[1405] К 1000-летию со дня основания города Ярославля были приурочены съемки фильма «Ярослав. Тысячу лет назад» (2010 г.) режиссера Д. Коробкина, главным героем которого выступил Ярослав Мудрый. В целом, данная картина не отличалась глубоким вниманием к историческим деталям и являлась скорее приключенческим фильмом в средневековом антураже. Привлекала внимание кинематографистов и история Золотой Орды. В 2012 г. режиссером А. Прошкиным был выпущен в прокат фильм «Орда», повествующий об истории митрополита Алексия, который был призван в Орду, чтобы исцелить мать ордынского хана Тайдулу[1406]. Фильм талантливо показывает пропасть между русской православной и ордынской исламско-языческой культурами, при этом не принижая ни одну из них, но демонстрируя их чужеродность, инаковость, культурную непримиримость.

Медиевализм нашел свое отражение и в российской мультипликации. Так, в 2006 г. увидел свет мультфильм «Князь Владимир». Также в ней активно продолжает использоваться образ русских богатырей – Алеши Поповича, Ильи Муромца и Добрыни Никитича, про которых с 2004 по 2018 г. было выпущено девять полнометражных мультфильмов. Создаются подобные мультфильмы и про героев русских сказок – Ивана Царевича и др., в которых также ярко проявляются элементы медиевализма. Средневековые образы зачастую появляются и в мультфильмах из серии «Гора самоцветов», снятых, как правило, на основе сказок народов России. Как и в случае с киносказками А. Роу и А. Птушко, анимационные фильмы, использующие тематику русского средневекового фольклора, пользуются большой популярностью, а яркие, сказочные образы Средневековья вновь прочно закрепились в сознании зрителей.

В авторском кино Средневековье нашло свое выражение в фильме А. Германа (1938–2013) «Трудно быть богом». Картина снималась 14 лет и вышла на экраны только в 2013 г., уже после смерти режиссера. Даная экранизация, снятая по мотивам известного произведения братьев Стругацких, предлагает авторский взгляд на выдуманный, гипотетический мир, пребывающий в Средних веках, с обилием натуралистичных и жестоких сцен. В 2015 г. вышел еще один фильм в средневековом антураже – «Он – дракон» режиссера И. Джендубаева, близкий к жанру киносказки.

В последние годы наблюдается тенденция к съемкам исторических зрелищных экшенов на средневековые сюжеты, которые по-прежнему связаны с важными персонами и событиями русской истории. К таковым можно отнести фильм Д. Файзиева, И. Шурховецкого «Легенда о Коловрате» (2017 г.).

Кинематограф демонстрирует примеры классического медиевализма, когда проблемы современности осмысляются через средневековые исторические образы. В последние годы вышло несколько кинолент, породивших большие дискуссии в обществе и, собственно, на эти дискуссии изначально и ориентированных. Необходимо отметить, что в большинстве кинофильмов об Иване Грозном их создатели сосредотачиваются на периоде опричнины, а также на закате царствования первого русского царя, эпохе завоевания Сибири. Этому сюжету посвящены «Кремлевские тайны шестнадцатого века» (режиссер Б. Бланк, 1991 г.), «Гроза над Русью» (режиссер А. Салтыков, 1992 г.), сериал «Ермак» (режиссеры В. Краснопольский, В. Усков, 1997 г.), мини-сериал «Грозное время» (режиссеры А. Даруга, А. Шапошников, 2010 г.) и другие фильмы[1407]. В этом ряду выделяется фильм П. Лунгина «Царь» (2009 г.), посвященный традиционной российской проблеме взаимоотношений власти (в лице Ивана Грозного) и общества, точнее – его мыслящей части в лице митрополита Филиппа Колычева. Фильм призван показать природу тиранической власти[1408], что вызвало негативную реакцию ряда общественных организаций. Например, Союз православных хоругвеносцев и Союз православных братств заявили, что фильм представляет собой «издевательскую карикатуру на первого русского царя», который в картине «представлен в виде сумасброда, маньяка, садиста и параноика», а сам фильм призван «символически оплевать русскую историю». Л. Симонович-Никшич назвал ленту «страшной пародией на Россию» и «кощунственным безобразием»[1409].

В то же время критики отметили (хоть и не всегда одобрительно[1410]), что чуть ли не впервые в новейшей истории России дискуссия об Иване Грозном была помещена в религиозный контекст: «Смысловое ядро фильма состоит в том, что русский православный государь, и в самом деле искренне и глубоко верующий человек, веру свою устремляет к тому, в чем нельзя видеть христианство. Внешняя форма христианская царем соблюдается, но по сути царь поклоняется огромной немилосердной силе, да и сам старается быть для подданных силой столь же огромной, сколь и немилосердной. И этот мотив, кажется, намного ближе к исторической правде, нежели черно-белая мифологическая палитра»[1411]. Очевидно, что стороны спорят не столько об Иване Грозном и Филиппе Колычеве, сколько о современных представлениях, какой должна быть власть и какое место в ней должна занимать вера и церковь. Эпоха первого официально венчанного на трон русского царя дает для таких размышлений идеальный исходный материал. Впрочем, фильм П. Лунгина, вызвавший широкие дискуссии и среди кинокритиков, и среди историков, так и не стал блокбастером. По предположению одного из исследователей, причина могла быть в том, что «слишком уж не типичным, не героическим оказался царь»[1412].

Очень востребованным в историческом кино постсоветского периода является образ Бориса Годунова. По нашим подсчетам, он появляется не менее чем в девяти фильмах и сериалах. Всплеск интереса к теме Смуты вообще и к персоне Бориса Годунова в частности можно наблюдать в последнее десятилетие. Очевидно, это связано с государственным заказом на популяризацию учрежденного в 2005 г. нового государственного праздника – Дня народного единства. В рамках информационной поддержки праздника был выпущен исторический фильм «1612» (режиссер В. Хотиненко, 2007 г.), в котором, однако, исторические события служат лишь фоном для основной повествовательной линии. Сам Борис Годунов в фильме не появляется, однако значимыми героями становятся Федор и Ксения Годуновы[1413].

Попытка переосмысления ранней истории Руси в контексте истории Крещения была предпринята в фильме А. Кравчука «Викинг» (2016 г.). Фильм призван показать обращение варвара, дикаря и язычника к истинной христианской вере[1414]. Для этого авторы сделали акцент на варваризации Древней Руси: она показана как грязный, серый, жестокий мир, где убивают и прилюдно насилуют. Владимир изображен как жестокий дикарь, который благодаря христианству обретает истину и преображается. Эта несколько лобовая идея вызвала довольно сильное неприятие критиков: по их мнению, создатели фильма пренебрегли «внятностью ради эффектности»[1415]. Для этого картина была наполнена сценами боев, насилия, безнравственных взаимоотношений, Древняя Русь изображена как мир «чернухи, грязи, крови»[1416]. Примечательно, что фильм был воспринят публикой без восторга и, по некоторым оценкам, в прокате успеха не имел. В обществе он забылся довольно быстро[1417].

Популярность имеют и исторические сериалы, в которых среди прочего затрагивается и тематика Средневековья. Ярким примером может служить сериал «Дружина», посвященный истории новгородских воинов XIII в., а также «София» о жене Ивана III Софье Палеолог. В 2018 г. на суд зрителей был представлен сериал «Золотая Орда», который, несмотря на историческую основу и присутствие реальных исторических персонажей, позиционируется авторами как фэнтези. В 2009 г. вышел 16-серийный сериал про Ивана Грозного (режиссер А. Эшпай), который вызвал критику именно за искажение образа царя перед современностью. Приведем, например, мнение историка И. Я. Фроянова: «Перед нами наспех (словно кто-то гнал) изготовленная либеральная поделка, вышедшая из рук людей, лишенных ответственности как перед прошлым России, так и перед ее настоящим»[1418]. Иван Грозный как-то не дается современным режиссерам: в 2020 г. вышел новый 8-серийный сериал (режиссер А. Андрианов), который удостоился вовсе уничижительных отзывов. «Как только до сих пор не именовали русскую историю в зависимости от политических взглядов – великой, ужасной, победоносной, людоедской. Но, кажется, никому еще не приходило называть историю России скучной… Сериал “Грозный” щедро упакован в исторические костюмы и декорации, но смысловое наполнение подкачало»[1419].

Анализируя общую картину появления фильмов на средневековую тематику, стоит отметить, что включение элементов медиевализма здесь зачастую не имеет конкретной цели. Несмотря на то что на современном этапе почти все отечественные фильмы в той или иной степени финансируются государством, мы не наблюдаем в них какого-то конкретного идеологического вектора, как, например, во времена СССР. В этих условиях сам факт съемки исторического фильма является ключевым аргументом в пользу патриотической направленности произведения. Многие кинематографисты используют медиевализм как стилистический прием, сближающий зрителя с полумифическим образом Древней Руси, причем черты средневековой жизни искажают или утрируют для достижения необходимого драматического эффекта. В некоторых случаях Средневековье используется как метафора деградации современного общества, как, например, в фильме А. Германа «Трудно быть богом». В целом, можно констатировать наличие определенной заинтересованности в медиевализме как в стилистической основе и продвижении образов Средневековья в качестве действенного инструмента создания драматургических произведений.

Средневековые герои и события отечественной истории в сетевых ресурсах[1420]

Сетевые ресурсы – значимый источник формирования коллективных представлений о прошлом. За последние 15–20 лет интернет-пространство претерпело серьезную трансформацию. Стремительный процесс информатизации общества и перевода в «цифру» и Всемирную сеть традиционных практик, связанных с формированием представлений об истории (образовательный процесс, художественные тексты, публицистика, фильмы, практики коммемораций, массмедиа, научная традиция и т. п.), уже фактически привел к тому, что в широком смысле интернет становится главным источником знаний о прошлом в особенности для молодого поколения[1421]. Однако самое важное изменение информационной среды заключается в том, что из простого места хранения опубликованных в бумажном виде текстов сетевое пространство уже превратилось в поле, где создается историческая информация, активно конструируется прошлое. Прежде всего, это обстоятельство обусловлено развитием социальных сетей и сетевых энциклопедий, позволивших любому желающему формировать исторический контент. В современной мировой историографии проблемы исторической памяти в ее взаимодействии с интернет-контентом давно исследуются[1422].

Между тем коллективная память российского общества и сетевые ресурсы – не самая востребованная тема в memory studies. Хотя все же можно указать на ряд текстов в современной научной литературе, связанной с этой проблематикой. Так, в 2014 г. вышла в свет статья О. В. Головашиной под названием «“Любители истории” и история для любителей: представления о прошлом в социальных сетях»[1423]. В ней автор рассматривает деятельность исторических сообществ в социальной сети «ВКонтакте» и подробно останавливается на содержании группы «Любители истории» как самой многочисленной группы исторической тематики в данной социальной сети на момент написания статьи.

В работе К. А. Жарчинской анализируется коллективный образ славян, славянской культуры в наиболее распространенных в России социальных сетях[1424]. Анализу содержания исторических блогов ресурса «LiveJournal» («Живой журнал») посвящена статья М. А. Липкина и Д. С. Секиринского[1425]. В коллективной статье «Интернет и мифологизация исторического сознания (ценностно-мировоззренческий аспект)» интернет рассматривается как пространство бытования исторических мифов (в трактовке авторов статьи – ложных сведений) и приводятся рецепты борьбы с этим явлением, а именно – распространение «академической информации об исторических событиях»[1426].

Несколько публикаций в социальных сетях посвящено образу Великой Отечественной войны в целом и ветеранов в частности[1427]. Целый ряд статей рассматривает процесс использования исторического материала социальных сетей в образовательном процессе[1428]. Однако комплексного исследования, анализирующего образ национального прошлого в социальных сетях, интернет-энциклопедиях и на специализированных исторических сайтах все еще не существует.

Средневековье в российском сегменте интернета (Рунете) представлено достаточно эклектично. Достаточно обратиться к известному видеохостингу ivi.ru, где в разделе «Фильмы про Средневековье»[1429] наряду с историческими картинами фигурируют фильмы жанра фэнтези, а иногда и вовсе современные комедии с незначительными элементами средневекового антуража. При этом зачастую на многих ресурсах элементы западного Средневековья используются чаще, чем отечественного, или же наблюдается их смешение. В целом для той его части, которая связана с массовой культурой, Средневековье выступает набором сформировавшихся стереотипов, часто далеких от историчности и больше связанной со сказкой и фэнтези. Это хорошо характеризует раздел о Средневековье на вики-ресурсе Posmotre.li, посвященному современной массовой культуре. Авторы с большой долей иронии пишут: «Средневековье – чудесное время, когда по земле ездили рыцари в сверкающих доспехах, совершавшие подвиги ради прекрасных дам, в замках жили мудрые и бородатые короли, а еще тогда были всякие разные чудеса, волшебники и драконы… Ой, нет. Средневековье – это ужасное время, когда все, кроме королей (а может, и они тоже), были покрыты толстым слоем грязи и никогда не мылись, злые инквизиторы жгли на кострах всех красивых женщин и умных мужчин, все всё время воевали и резали друг друга и большинство людей жило в нищете и бесправии… В общем, Средневековье – эпоха, которая, как никакая другая, привлекает внимание; она одновременно и романтическая, и мрачная. Каждый найдет в ней то, что ему по вкусу»[1430]. Авторами сайта также рассматриваются многие мифы относительно Средних веков, укоренившиеся в современном сознании (например, о продолжительности жизни средневекового человека), с их развенчанием или уточнением.

В целом можно сказать, что разбор и опровержение стереотипов о Средневековье является востребованной темой на сайтах развлекательной тематики, поскольку они рассчитаны на среднестатистического пользователя, который, как правило, знаком с данной эпохой как раз через устоявшиеся штампы. Так, набирающий в последнее время популярность творческий ресурс adme.ru тоже разбирает наиболее известные медиевалистические мифы. «Когда мы говорим о Средневековье, то невольно рисуем в воображении определенную картину, которая, скорее всего, не верна. А все потому, что существует множество распространенных мифов об этом времени», – поясняют авторы статьи[1431]. Ряд других статей о Средневековье на этом интернет-ресурсе позволяет, например, узнать о типичном средневековом меню[1432].

Эпоха Средневековья используется также в материалах сайтов образовательной тематики, рассчитанных на широкий круг читателей. Так, известный просветительский проект «Arzamas» содержит циклы лекций, статьи и материалы, посвященные, помимо прочего, отечественному и зарубежному Средневековью, предлагая, к примеру, изучить историю Средневековья в 90 пунктах[1433] или узнать о любимых героях медиевистов[1434]. Здесь так же не обошлось без темы средневековых стереотипов: им посвящена статья «Как придумывали средневековую историю»[1435]. Проект «Arzamas» даже проводил тематический вечер в Российской государственной библиотеке, где «ученые-медиевисты спорили про Средневековье, музыканты играли музыку XV века, всем желающим наливали пунш»[1436].

Еще один просветительский проект, посвященный истории, – «Дилетант» (diletant.media), который содержит множество материалов о средневековой истории. Как и «Arzamas», портал старается доносить информацию в увлекательном, остроумном стиле. Здесь можно найти, например, статьи «Князь Игорь: герой или авантюрист?»[1437], «Медицина в Средние века: жить или не жить?»[1438], «Доспех средневекового рыцаря – pro et contra»[1439]. Помимо познавательных статей, ресурс содержит множество различных тестов, как традиционных, рассчитанных на проверку знаний, так и «личностных», пройдя которые любой может примерить на себя роль того или иного исторического персонажа. Среди множества предложенных тест «Кем бы ты был в Средневековье?»[1440] в настоящее время имеет одно из наибольших количество просмотров, что говорит о востребованности данной темы.

Средневековье в русскоязычном сегменте интернета часто служит темой для творчества. В основном оно проявляется в рамках авторских сюжетов по мотивам книг, фильмов и игр на фэнтези-тематику, однако встречаются и примеры творческого переосмысления исторических реалий. Ярким примером подобного творчества могут служить циклы юмористических коллажей об Иване Грозном. Первый из них представляет собой широко известные живописные произведения, куда авторы добавляют изображение царя с картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», которая также известна под названием «Иван Грозный убивает своего сына». В результате получаются такие сюжеты, как «Иван Грозный убивает девочку с персиками», «Иван Грозный убивает Марата» и даже «Иван Грозный убивает черный квадрат». Присутствуют и иные вариации этого сюжета, которые объединены использованием вышеупомянутой картины Репина. Другой цикл коллажей использует изображение персонажей, сыгранных Ю. В. Яковлевым в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Этот цикл основан на подборе рифмующихся с названием фильма фраз («Иван Васильевич проявляет агрессию», «Иван Васильевич впадает в депрессию» и т. д.) и создания соответствующих им изображений. Подобные творческие работы обычно выкладываются на различных сайтах и в соцсетях в виде подборок, пополнить их число может каждый желающий. И хотя при их создании используются поздние авторские образы Ивана Грозного, тем не менее они являются ярким примером народного творчества по тематике медиевализма. Примечательно, что создание подобных коллажей иногда инициировалось и актуальными новостями. Так, в 2016 г., после фразы губернатора Орловской области о якобы имевшей место поездке Ивана Грозного с царевичем Иваном в Петербург, в Интернете появился целый ряд коллажей, изображавших Ивана Грозного с сыном в поездах РЖД[1441].

Стоит отметить, что на просторах русскоязычного интернета Иван Грозный является наиболее популярным персонажем отечественного Средневековья. Примерами этого может служить количество просмотров теста «Кто ты из окружения Ивана Грозного»[1442], а также страница в социальной сети «ВКонтакте», созданная от имени царя. В «друзьях» и «подписчиках» у виртуального Грозного состоят почти 10 тыс. человек. В целом эта ситуация не вызывает удивление, если учесть, что к настоящему моменту, согласно социологическим исследованиям, правление Ивана Грозного положительно оценивается большей частью населения[1443].

Создание страниц в социальных сетях от имени персонажей Средневековья коснулось не только личности Ивана Грозного. К настоящему моменту существует множество подобных страниц, посвященных различным средневековым персонажам: Ивану III, Юрию Долгорукому и т. д. Иногда от исторических персоналий для страницы берется лишь имя, содержание же (фотографии и личная информация) относится непосредственно к ее автору. На других страницах предпринимается попытка полностью имитировать личность выбранного персонажа, и в качестве даты рождения и другой информации вносятся реальные исторические данные. Например, на странице Василия III в разделе «Место работы» указано: «Великий Князь Владимирский и Московский. Государь всея Руси», а репост публикации об Иване Грозном снабжен комментарием «Сынок». Некоторые из этих страниц вероятно вдохновлены выходом фильмов и сериалов (к примеру, появление множества страниц Софьи Палеолог явно связано с выходом сериала «София»), тогда как другие, по всей видимости, базируются на интересе авторов к истории или отдельным историческим персонажам.

Отечественное Средневековье представляет особую актуальность для православных и патриотических ресурсов. Прежде всего, здесь играют роль образы русских средневековых святых и правителей, таких как Сергий Радонежский, Александр Невский[1444] и др., демонстрирующие образец веры и подвижничества. Средневековье в данном случае выступает эпохой, максимально приближенной к идеалам православия, не испорченной внешним влиянием и сохраняющей православные традиции. По этой причине на данных ресурсах обращение к Средневековью носит исключительно строгий, канонический характер, здесь нет места юмору и фантазиям, которые мы находим в массовой культуре. Для иллюстраций статей часто используются иконы или картины художников, писавших в жанре реализма (например, П. В. Рыженко), изображающие средневековые события или персонажей. «Я средневековый человек, – так пишет в своей статье протоиерей А. Ткачев на сайте «Православие. Ru». – Все великое и красивое, чем можно гордиться, чем – к слову – и гордится человечество, задумалось и вымолилось именно в средневековых кельях и мастерских»[1445].

Таким образом, можно отметить, что обращение к медиевализму в русскоязычном сегменте интернета обусловлено множество мотивов и используется на различных ресурсах – от развлекательных до образовательных. Медиевализм становится объектом юмористического народного творчества или же, наоборот, используется в максимально строгом ключе на православных и патриотических ресурсах. Причем популярностью пользуется как тематика западного, так и отечественного Средневековья.

Самая популярная российская сеть «ВКонтакте» не предоставляет статистики по хештегам за весь период своего существования, поэтому было принято решение проанализировать количество записей о наиболее популярных героях и событиях отечественной истории на протяжении одной недели (табл. 4).

Особенностью такой выборки является некоторая погрешность, которая выражается в определенном количестве «лишних» записей. Так, например, в случае с хештегом #АлександрНевский при подсчете не учитывались записи, содержащие информацию об актере Александре Невском, а в случае с хештегом #АндрейРублев – с теннисистом Андреем Рублевым. Данные подсчеты носят относительный характер и не исключают некоторых неточностей. Так, вполне естественно, что в анализируемый период – с 1 по 7 сентября, количество записей с упоминаниями Дмитрия Донского и Сергия Радонежского увеличилось в связи с приближением очередной годовщины Куликовской битвы, состоявшейся, как известно, 8 сентября 1380 г. Однако такой способ позволяет выявить тенденцию в востребованности событий и героев русской средневековой истории в отечественном сетевом пространстве.

Динамика изменений в табл. 4 демонстрирует, что результаты подсчетов по хештегам находятся в прямой зависимости от конкретного промежутка времени, за который будет производится поиск. Так, например, за неделю в сентябре 2017 г. Ярослав Мудрый упоминается трижды, а в феврале 2020 г. – ни разу. Это может определяться как случайностью, так и связью с конкретными датами и событиями, ассоциирующимися с объектом памяти. С уверенностью можно утверждать лишь то, что в лидерах подобных рейтингов всегда остаются герои и события первого ряда: Владимир Святославич, Дмитрий Донской, Александр Невский, Сергий Радонежский и некоторые другие.

Таблица 4. Рейтинг популярности объектов исторической памяти по количеству хештегов в сети «ВКонтакте» на протяжении двух периодов: с 1 по 7 сентября 2017 г. и с 19 по 26 февраля 2020 г.

Примечание. Без скобок указано количество записей, посвященных непосредственно объекту исторической памяти; в скобках – общее количество записей с указанным именем. В квадратных скобках даны результаты подсчетов за период с 19 по 26 февраля 2020 г.

Интересным исследовательским полем представляются сообщества, существующие в рамках социальной сети и объединенные по тому или иному признаку. Нами были проанализированы результаты запроса «история» в поиске сообществ социальной сети «ВКонтакте» (табл. 5).

Проанализируем содержание одной из популярных групп. В сообществе «Невероятная история (Исторический журнал)» – 90 обсуждений, где только одно связано с былинными богатырями и условно принадлежит истории допетровской Руси. При этом однозначный лидер по популярности – тематика Великой Отечественной войны. Этому периоду отечественной истории посвящено 31 (34,4 %) обсуждение из 90. Из 30 альбомов сообщества ни один не посвящен сюжетам из средневековой русской истории. Подобная ситуация – во всех наиболее многочисленных группах «ВКонтакте». В связи с этим нами был составлен рейтинг объектов памяти о средневековом прошлом, имена (или названия) которых упоминаются в названиях сообществ «ВКонтакте» (табл. 6).

Таблица 5. Наиболее многочисленные сообщества «ВКонтакте» на историческую тематику

Таблица 6. Наиболее востребованные объекты исторической памяти о русском Средневековье в сообществах «ВКонтакте»

Примечание. Указаны результаты подсчетов за 2017 г., в квадратных скобках – за 2020 г.

Данные 2017 г.[1446] предоставляют нам возможность проследить некоторые изменения. Численность участников (подписчиков) некоторых групп значительно выросла. Так, серьезно увеличилось суммарное количество участников групп и публичных страниц, посвященных Андрею Рублеву, Петру и Февронии (самое заметное увеличение числа подписчиков – почти в 4 раза), Сергию Радонежскому. Таким образом, наглядно прослеживается тенденция увеличения интереса к героям церковной истории, или так называемого духовного дискурса.

Как видно из табл. 6, даже самые многочисленные группы в данной выборке не отличаются большим количеством подписчиков. В группе, посвященной Владимиру Святому, в 2020 г. насчитывалось 17 064 подписчика, тогда как в самом популярном «историческом» сообществе – почти 4,5 млн, а в наиболее востребованной во всей социальной сети «ВКонтакте» группе в 2020 г. было 16,6 млн человек.

Полученные данные позволяют нам сделать некоторые выводы об историческом контенте в социальных сетях. Наше главное наблюдение заключается в том, что для среднестатистического пользователя соцсети важна персонификация истории. Другими словами, внимание концентрируется прежде всего на личностях, в то время как даже самые востребованные события не могут конкурировать с героями средневековой истории второго ряда. Социальные сети отражают бесконфликтный и позитивный характер восприятия в общественном сознании объектов памяти, относящихся к допетровской истории. Другая отличительная особенность соцсетей – «популярность» героев отечественной истории «церковного» дискурса. И если такие объекты коллективной памяти, как Андрей Рублев, Сергий Радонежский, Петр и Феврония, в художественной литературе, исторической беллетристике, публицистике, кинофильмах востребованы достаточно мало, то в социальных сетях они лидируют по интересу со стороны пользователей.

Русский сегмент «Википедии» – самой известной в мире универсальной интернет-энциклопедии – был создан 11 мая 2001 г., через четыре месяца после основания ресурса. На данный момент русская «Википедия» насчитывает почти полтора миллиона статей и занимает по этому количественному показателю 7-е место среди всех языковых разделов[1447]. Неудивительно, что с таким количеством контента и охватом пользователей русскоязычная «Википедия» оказывает серьезное влияние на конструирование образов прошлого. Кроме того, в силу самого устройства ресурса «Википедия» формирует некий усредненный образ объекта памяти, являющийся результатом консенсуса среди пользователей с различным уровнем знаний и характером представлений о прошлом. Количество просмотров словарной статьи и ее правок в таких условиях является серьезным показателем востребованности того или иного объекта памяти в Рунете (табл. 7). Кроме того, важными характеристиками востребованности героя в современном сетевом пространстве является количество версий статьи на разных языках и объем содержащегося в статье нарратива. Приведем подсчеты этих показателей с теми же персонажами, которые вошли в топ-10 по количеству хештегов в социальной сети «ВКонтакте» (табл. 8).

Таблица 7. Количество просмотров и правок страниц в русскоязычном сегменте «Википедии» по состоянию на 18.03.2020 г. (по тематике русской средневековой истории)[1448]

Таблица 8. Количество языковых версий статей и разделов отдельных страниц в русскоязычном сегменте «Википедии» (по тематике русской средневековой истории)[1449]

Эти данные наглядно демонстрируют, что в формате интернет-энциклопедии сохраняется более привычное (для других групп источников) распределение объектов по значимости – первые позиции традиционно занимают Иван Грозный, Владимир Святой, Дмитрий Донской и др.

Показатель количества разделов в каждой энциклопедической статье напрямую не связан с популярностью объекта памяти. Он демонстрирует то, что даже детальная проработка словарной статьи, наполнение ее большим количеством деталей отнюдь не гарантирует резкого взлета популярности героя или события в Сети. Так, лидер по числу разделов в статье Сергий Радонежский находится по количеству просмотров страницы в «Википедии» на 17-м месте. Эта позиция обусловлена тем, что Сергий Радонежский традиционно оставался героем второго ряда, и принципиально изменить эту ситуацию в краткие сроки посредством интернет-ресурсов не представляется возможным.

Любопытно также проследить еще один количественный показатель – соотношение числа просмотров страниц героев средневековой отечественной истории и истории России более поздних периодов. В качестве эталона воспользуемся показателями популярности Ивана IV и сравним его с героями отечественной истории XVIII–XXI вв. (табл. 9).

Таблица 9. Рейтинг популярности страниц героев истории России в русскоязычном сегменте «Википедии»[1450]

Приведенная статистика наглядно демонстрирует, что самый востребованный средневековый персонаж, Иван Грозный, не может на равных конкурировать за внимание пользователей с В. И. Лениным, И. В. Сталиным и т. п. В этом смысле «Википедия» не является медиевально ориентированным ресурсом.

Третий крупный источник исторического контента в интернете – специализированные исторические сайты. Их множество, но большинство не занимают лидирующих позиций в своем сегменте («Культура», «Образование», «Развлечения»). Принимая во внимание сложность выбора того или иного портала, было решено остановиться на федеральном портале «История. РФ», администрируемом РВИО, позиционирующем себя как «главный исторический портал страны»[1451].

Проанализируем содержание ресурса. Внимание привлекает раздел «Личности». На 2021 г. на сайт было загружено 120 биографий. Это деятели отечественной истории с древнейших времен до настоящего времени, представители политической, военной, культурной сфер. Среди персонажей допетровской истории России на сайте представлены биографии Владимира Святого, Ярослава Мудрого, Александра Невского, Сергия Радонежского, Ивана III, Ивана IV Грозного, Ивана Сусанина, Алексея Михайловича, Никона – 51 из 120 (42,5 %). В разделе «Медиатека» ресурса «История. РФ» размещен 281 документальный фильм, в том числе 16 (5,69 %) про средневековый период отечественной истории. Единственный исторический деятель, про которого размещено два фильма, – Дмитрий Донской. Также представлены документальные ленты о Владимире Мономахе, Александре Невском (в рамках цикла фильмов о полководцах России), Степане Разине (серия фильмов о бунтовщиках); городах-крепостях России – Выборге, Старой Ладоге, Смоленске, Дербенте; Смуте и Соляном бунте, юбилейный фильм о 1150-летии российской государственности и лента о подводной археологии в Великом Новгороде. Анализ раздела «Лекториум» (лекции по истории России) дает следующие результаты: 26 лекций из 100 посвящены допетровскому периоду российской истории. Этот результат нельзя назвать выдающимся с учетом того, что только XX столетию на ресурсе посвящено 36 лекций. Интересно, что в разделе «Сувениры» сайта «История. РФ» целая коллекция носит имя «Князь Владимир». Сувениры, которые предлагаются потенциальному покупателю, содержат одно-единственное изображение князя – на памятнике, установленном в Москве в 2016 г.

При всей скромности такого внимания к средневековым сюжетам следует констатировать, что как на самом портале, так и в государственной образовательной политике в целом внимания к Средневековью все же больше, чем в обществе в целом. Это обстоятельство, вероятно, связано, с одной стороны, с особенностями образовательного контента, информационный массив которого по своей природе призван давать более целостную систему знаний и представлений о прошлом, нежели контент социальных сетей, отражающий дискретную природу массового исторического сознания. С другой стороны, средневековые объекты в своем абсолютном большинстве являются местами положительного консенсуса исторической памяти общества и в этом смысле более удобны в качестве инструментария для исторической политики.

Насколько чувствительны отличия исторического контента российского интернета от таких традиционных источников представлений о прошлом, как школьные учебники, художественная литература, публицистика и др.? Прежде всего, можно с уверенностью утверждать, что интернет принципиально не выделяется в ряду других массовых источников. Подтверждением тому служат, например, данные новейших соцопросов. Так, в апреле 2017 г., отвечая на открытый вопрос: «Назовите, пожалуйста, десять самых выдающихся людей всех времен и народов», респонденты крайне редко приводили имена героев средневековой русской истории. В итоге ни один из этих персонажей так и не попал в первую двадцатку рейтинга популярности[1452]. А при ответе на вопрос «Какие периоды нашей истории вызывают у вас особый, повышенный интерес?» респонденты поставили Средневековье лишь на третью позицию после Великой Отечественной войны и Петровской эпохи[1453].

Принципиальной особенностью сетевого исторического контента (прежде всего в социальных сетях) является интерес к личности, а не к событию. По востребованности в социальных сетях даже такие «культовые» события средневековой истории, как Куликовская битва, Крещение Руси, Ледовое побоище, не могут соперничать с героями второго ряда, типа княгини Ольги и Дмитрия Донского. Интересная особенность сетевых источников – популярность героев так называемого церковного или религиозного дискурса. Андрей Рублев, Сергий Радонежский, Петр и Феврония – персонажи, которые традиционно оставались лишь «культурным фоном» Средневековья, становятся значимыми объектами памяти. Однако необходимо отметить, что для пользователей соцсетей, состоящих в сообществах, посвященных этим героям, принципиально важны их деяния как святых, а не как исторических деятелей.

Другой тип популярных героев социальных сетей – «универсальные» герои. Владимир Святой, Александр Невский, Ярослав Мудрый, Дмитрий Донской – это практически идеальные персонажи для сетевых источников, так как сочетают в себе все черты перспективного героя – святой, военный, правитель. Можно предположить, что в каком-то смысле в это происходит в рамках той политики памяти, которая активно проводится в отношении этих объектов.

Несколько отличается в этом плане от социальных сетей и специализированных исторических сайтов «Википедия». Этот ресурс совмещает энциклопедическое и интерактивное начала, занимает как бы промежуточную позицию между традиционными источниками формирования культурной памяти и социальными сетями. От классической энциклопедии «Википедия» унаследовала раздел источников составления статей, их структуру и в большинстве случаев претензию на объективность повествования, определенную квазинаучность, ориентацию на устоявшиеся историко-культурные схемы объяснения прошлого. От типичных интерактивных сетевых ресурсов «Википедия» перенимает доступ анонимных пользователей к созданию статей, отсутствие сведений об ответственности.

В этом смысле «Википедия», по нашему мнению, ярко характеризует интересы русскоязычного сегмента с точки зрения состояния культурной памяти общества, устойчивых историко-культурных дискурсов, ценностей и представлений, связанных с прошлым. По востребованности в данной интернет-энциклопедии, как и в большинстве других источников, Средневековье находится на вторых ролях, а современному читателю (пользователю), по сути, интересен лишь один персонаж – Иван Грозный, первый по времени яркий конфликтный объект исторической памяти. Кроме того, особенностью «Википедии» является то, что она ориентирована на представление информации не только о личностях. Так, по нашим подсчетам, в числе 20 наиболее популярных объектов памяти об истории русского Средневековья 7 из них представлено событиями или явлениями.

Допетровская Русь, несмотря на ее периферийное положение в ландшафте памяти россиян, в общественном сознании представляется своеобразным «золотым веком». Такая черта восприятия объектов давнего прошлого делает его героев своеобразными «местами консенсуса» современного общества, полного идеологических и политических противоречий, в котором ни государство, ни другие социальные акторы не имеют сколько-нибудь стройного идеала будущего, исходя из которого можно было бы выстраивать картину прошлого.

Визуализация медиевализма на примере исторической реконструкции

«Историческая реконструкция» (ИР) – термин, который не имеет на данный момент устоявшейся традиции употребления в академическом и общественном дискурсе и может трактоваться исключительно в качестве журналистского клише. В англоязычной традиции термин «reenactment» впервые был использован Р. Колингвудом в 1928 г. для обозначения практики постановок исторических танцев[1454] и позднее был расширен на разные формы воссоздания «знаковых событий исторического прошлого»[1455]. Исследованию феномена «reenactment», под которым понимается костюмированная интерпретация событий прошлого посредством набора визуальных практик, посвящено весьма внушительное количество публикаций, начиная от монографии «Машины времени: мир живой истории» Дж. Андерсена[1456] и заканчивая справочником на эту тему издательства Routledge 2020 г.[1457] При этом, как правило, используется два ключевых понятия для обозначения самого феномена ИР: reenactment и living history, и два термина для участников ИР: «reenactor» и «living historian» (хотя в ряде работ для обозначения последней категории может использоваться также термин «interpreter»[1458]).

В российской ИР наиболее признанной является классификация В. Хабарова, который выделяет направления «не по хронологическому принципу, т. е. по реконструируемой эпохе, а по наиболее характерным, на мой взгляд, внутренним чертам». Он делит военно-историческую реконструкцию на «living history» («живая история»), шоу-направление, турнирное направление и исторические ролевые игры. При этом «living history» автор оценивает, как «наиболее “научную” часть движения», а шоу-направление – как наиболее массовое, поддерживаемое госструктурами и частными лицами. Турнирное направление вбирает в себя признаки исторической реконструкции и спорта, «может похвастаться наибольшим в реконструкторском движении опытом работы с частными спонсорами». Исторические ролевые игры, которые, по мнению Хабарова, «собственно к движению реконструкции <…> прямого отношения не имеют, но в глазах стороннего зрителя <…> суть одно и то же. Тут процветают условность и функциональность»[1459].

На наш взгляд, в этой классификации упущен важный критерий, который интересен как раз в аспекте медиевализма: отношение участников к своей деятельности. Представляется очень важным, является ли ИР для участника лишь способом проведения досуга или же основным родом занятий. Учитывая современные возможности покупки снаряжения и различного инвентаря, тренировки и подготовки, нам представляется важным разделить реконструкторов по экономическому принципу: на тех, кто заявляет, что занятие реконструкцией и смежными дисциплинами обеспечивает их хлебом насущным; и тех, кто платит деньги за занятия спортом в рамках ИР или создание максимально достоверного исторического костюма, не производя товары и услуги. Значение имеет важная именно для ИР Средневековья «боевая» состязательная составляющая: вполне очевидно, что тех, кто едет на мероприятия ИР исключительно для «активного взаимодействия», следует отличать от условных артистов, торговцев и просто любителей пощеголять в красивых исторических костюмах. Для этих групп Средневековье используется по-разному, как некий фон для коммерческой или спортивной деятельности или источник красивых образов и вдохновения.

ИР является одним из самых ярких и интерактивных способов визуализации Средневековья. Рыцарские турниры, массовые бои, танцы, театральные мистерии, ковка железа, стрельба из лука – все это создает максимальное погружение в прошлое и делает медиевализм по-настоящему актуальным и интерактивным. Безусловно, Средние века не являются самой массовой эпохой для ИР как с точки зрения участников, так и с точки зрения обычных граждан, бизнеса, органов государственной власти, но важнейшим фактором отличия и во многом зрелищности является ее так называемая «боевая» составляющая. Реконструкция боев Нового времени, Первой и Второй мировых войн носит менее состязательный характер, чем реконструкция средневековых баталий, потому что выстрелы всегда холостые, а взрывы подготовлены пиротехниками. Использование же различных имитаций холодного оружия (как индивидуальные поединки, так и сражения отрядов – бугурты) выглядит почти по-настоящему, с полным контактом по защитному вооружению, только без намеренного нанесения реальных ран.

История ИР Средневековья на современном этапе начинается несколько позднее общероссийского движения ИР в целом и, как правило, датируется концом 1980-х – началом 1990-х гг. Старейшим в Северо-Западном регионе клубом военно-исторической реконструкции традиционно считается военно-исторический клуб «Княжеская дружина», образованный в 1990 г. в Ленинграде[1460]. Подробно тому, как для «реконструкции» эпохи Наполеона знаковым мероприятием, от которого ведется история ИР этой эпохи, стал «Поход от Москвы до Березины» лета 1988 г.[1461], так и для средневековой эпохи 1–15 июля 1990 г. людей «объединила идея похода по маршруту следования в 1240 году воинства Великого князя Александра Ярославовича Невского – от Великого Новгорода до Усть-Ижоры – места Невской битвы»[1462]. По мере развития данного направления ИР, помимо походов и показательных выступлений, примерно в середине 1990-х гг. стали появляться первые элементы соревновательности: так называемые пешие турниры. Примерно в то же время появляются первые массовые бои, получившие наименование «бугурт». Отметим, что именно массовые бои наряду с выступлениями конных реконструкторов стали самым ярким элементом программы всех мероприятий ИР.

Главными форматами визуализации ИР Средневековья в данный период являлись (и являются во многом до сих пор) фестивали ИР, показательные выступления, приуроченные, как правило, к каким-либо официальным или коммерческим событиям, и «турниры». Фестивали ИР – крупнейшее и на протяжении долгого времени ключевое событие для развития, коммуникации и визуалиции ИР Средневековья. В рамках фестивалей, проводимых, как правило, на местах исторической памяти – на территории крепостей, которые могут быть и не средневековыми (Выборгский замок, крепость Корела, Петропавловская крепость и т. д.), мест известных битв (фестиваль «Куликово поле», «Битва при Молодях – 2019 г.» и др.) – собиралось множество реконструкторов Средневековья, формировался «средневековый» лагерь, ставились лотки торговцев (как с претензией на некую старину, так и без нее), проводились различные действа, рассчитанные на зрителей и участников фестиваля.

Постепенно программа расширялась, требования к ИР ужесточались, появились фестивали, посвященные отдельным эпохам, периодам и даже сюжетам истории, в противовес более ранним, посвященным всему Средневековью разом. Появилось разделение фестивалей на раннее Средневековье («эпоху викингов») и высокое Средневековье (как правило, XIII–XV вв.). Первоначально наиболее популярным направлением «реконструкции» Средневековья являлись именно эти два направления, что, очевидно, связано с ключевыми сюжетами отечественной истории: эпохи возникновения древнерусского государства и борьбе с иноземными захватчиками в XIII–XIV вв. Впоследствии, по мере развития стали появляться фестивали, посвященные XV–XVII вв. Турниры могут являться как самостоятельным и самодостаточными (долгое время, как правило, закрытым) событием, нацеленным на состязательность процесса, так и элементом показательного выступления или фестиваля ИР. Первый общероссийский турнир «Меч России» прошел в 1997 г. в Туле.

На сегодняшний день в силу коммерциализации ИР проводится все больше и больше мероприятий. Так, только агентство исторических проектов «Ратоборцы» в 2019 г. имело 4 экспериментальных и 4 фестивальных проекта (таким образом, планировалось проведение 3 крупных фестивалей и 2 турниров). Клуб «реконструкции» Средневековья «Тевтонский орден» провел 6 фестивалей в 2018 г., а всего (начиная с 1997 г.) – более 47 фестивалей. Всего же, на основании поискового запроса «фестиваль реконструкции» на популярном российском интернет-портале KudaGo, который позиционирует себя, как сервис по продвижению развлекательных событий, была получена информация о 281 событии за период с 2012 по 2018 г.

Рубеж 2000-х и 2010-х гг. стал периодом своего рода идейного разделения ИР на два крупных направления. Первое делало ставки на состязательный характер мероприятий, что получило реализацию в исторических средневековых боях (ИСБ) под патронажем главы военно-исторического клуба «Берн» Е. В. Стржелковского, ставшего основным меценатом и лоббистом данного направления. Представители второго направления поставили перед собой задачу достижения максимальной аутентичности (близости к оригинальным артефактам и достоверной информации, трактуемым в рамках позитивистского восприятия истории) и достаточно быстро переняли популярный в англоязычном мире термин «живая история» («living history»), хотя он и не стал повсеместно используемым.

Стоит оговориться, что в русскоязычной традиции этот термин используется некорректно. В англоязычной традиции «living history» используется для обозначения интерактивных исторических музеев, получивших бурное развитие в 1960-х гг. в США и Европе. В подобных локациях посетитель за определенную плату мог окунуться в соответствующую историческую эпоху: посетить достопримечательности, увидеть людей, одетых в исторические костюмы, попробовать еду, поучаствовать в театрализованном действии, чему-то научиться. В русскоязычной традиции данный термин используется как синоним любых элементов ИР или интерактивности в образовательной, туристической или музейной деятельности, а порой просто как синоним ИР. В случае когда термин не переводится на русский язык или сокращается до LH (что, как правило, звучит как «Эл/Ха»), он в основном используется в среде реконструкторов и обозначает направление ИР, ориентированное на аутентичность элементов и закрытость мероприятий[1463] (наиболее близкий аналог в англоязычной традиции – «progressive reenactors»). Разделение на «спортсменов», занимающихся ИСБ и стремящихся к победе в соревнованиях, и реконструкторов, более ориентированых на детальное воссоздание элементов материальной и нематериальной культуры, стало важным фактором развития ИР на долгие годы. Еще раз необходимо подчеркнуть, что с точки зрения reenactment studies это разделение представляется исключительной внутриигровым.

Важнейшим событием, во многом определившим развитие ИСБ и ИР в целом, стало проведение международных чемпионатов по историческим средневековым боям и крупных турниров (таких как рыцарский турнир «Кубок “Динамо”» в Москве, фестиваль «Рекон» в Санкт-Петербурге). Они объединены единой системой рейтинга. Важно отметить, что руководство ИСБ, стремясь придать своим мероприятиям максимальную массовость и спортивную направленность, активнее всего занято объединением, стандартизацией и формированием юридической базы. 22 сентября 2018 г. было создано Общероссийское общественное движение военно-исторической реконструкции России[1464], правда, в силу разных причин включившее не все клубы и организации.

Оценка численности участников ИР возможна весьма условно. На 2005 г. общее число зарегистрированных на самом популярном тематическом портале составляло, по воспоминаниям участников, примерно 22 тыс. человек, что примерно давало представление о масштабах движения. Сегодня на портале исторической реконструкции MReen.org зарегистрировано уже почти 55 тыс. человек[1465], 15,7 тыс. человек на «Форуме военно-исторических реконструкторов» Livinghistory.org[1466] и 14 тыс. человек в группе «Реконструкция»[1467] социальной сети «ВКонтакте». Сами реконструкторы оценивают размеры движения ИР в 200 тыс. человек, что представляется явно завышенным показателем.

Необходимо отметить важный момент сращивания ИР с академической наукой, в первую очередь археологией и музейным делом. По замечанию К. Жукова, отдача пошла от «реконструкторов в академическую науку, и обратная реакция пошла от академической науки в нашу сторону, потому что нас приглашают и в качестве практиков, которые могут проконсультировать по вопросу изготовления, например, доспехов. Эти доспехи мы изготавливаем для ведущих музейных собраний, потому что элементарно не все доспехи, которые сохранились, например от XIV века, можно просто экспонировать»[1468].

Сегодня многие реконструкторы стали печататься в академических изданиях и участвовать в научных конференциях. Пожалуй, самым успешным примером их совместного проекта с академической наукой можно считать фестиваль «Ладога – первая столица Руси», где, помимо традиционных действ, был проведен научный круглый стол с участием видных деятелей российской науки, включая доктора исторических наук, профессора А. Н. Кирпичникова[1469]. Крайне любопытным плодом сотворчества ученых, реконструкторов и представителей власти за последние 30 лет стал «староладожский миф» и создание комплекса мест памяти, связанной с фигурой легендарного Рюрика[1470].

На наш взгляд, представляется немаловажным отметить, что, помимо собственно визуализации медиевализма в рамках ИР, огромен фактор влияния на сопредельные сферы: это киноиндустрия, художественная литература, компьютерные игры и т. д. Реконструкторы, воспринимаемые многими как специалисты по материальной истории Средневековья, становятся гостями различных передач, приглашаются в качестве экспертов различными СМИ.

Из наиболее знаковых продуктов отечественной киноиндустрии можно отметить такие фильмы, снятые с широким привлечением представителей ИР Средневековья, как «Ночной дозор» 2005 г., «1612» 2007 г., «Александр. Невская битва» 2008 г., а также телесериал «Стена» 2016 г. Также отметим разбор компьютерных игр, критику фильмов и исторических сериалов представителями ИР на страницах прессы и интернет-порталов, а также выступления по вопросам истории Средних веков. Отметим также проект «Кузницы Вёлунда» для рекламы игры «For Honor». Отметим, что подобная практика характерна не только для России: привлечением реконструкторов для батальных сцен, например, был известен культовый сериал «Игра престолов». Влияние ИР на кино, компьютерные игры и прочие медиевальные образы растет с каждым годом.

Видеоигры на тему славянского Средневековья

В игровой индустрии постсоветского пространства элементы медиевализма присутствовали практически с самого ее зарождения. Здесь, помимо проектов с доминирующей составляющей жанра фэнтези, выпускаются проекты на историческую тематику, причем с осмыслением собственной, славянской истории. Особенность видеоигр как интерактивного медиа позволяет не только воссоздавать, но и непосредственно взаимодействовать с историческими образами в виртуальном пространстве. Тем самым игрок становится участником событий, что помогает погрузиться в атмосферу времени и ощутить на собственном опыте те или иные эпизоды истории.

Так, например, украинские разработчики имеют значительный опыт в создании реалистичных исторических стратегий, некоторые из которых связаны со Средневековьем. С 2007 по 2011 г. выпущен целый ряд игр в сеттинге[1471] историчного Средневековья, автором которых была киевская студия Unicorn Games: «XIII век: Слава или смерть», «XIII век: Русич», «История войн: Александр Невский» и «История войн 2: Тевтонский орден». Они включали множество исторических фракций, а также возможность моделирования и участия во многих исторических сражениях. Выполненные в жанре военной стратегии, эти проекты также очень напоминали британскую игру на средневековую тему «Medieval: Total War», но без экономической и дипломатической составляющих, а лишь с упором на симуляцию масштабных сражений. Примечательно также, что разработчики пытались воссоздать ландшафты и подробности, свойственные тактике и ведению войны в Средние века.

Присутствует в украинской игроиндустрии и жанр фэнтези. В качестве примера можно привести проект «King’s Bounty», который имеет интересную историю. Автором оригинальной игры была американская студия New World Computing (1990 г.). Отсутствие в игре русской локализации затрудняло ее распространение в странах СНГ, однако на их территории огромную популярность получило ее неофициальное продолжение, выпущенное в 1993 г. харьковским программистом С. В. Прокофьевым. Русскоязычная «King’s Bounty 2» разрабатывалась им практически в одиночку (при поддержке А. Сало). Как отмечает сам создатель игры, она не планировалась для коммерческого распространения, а воспринималась автором как хобби-проект[1472].

Обращение к опыту Средневековья, его мобилизация в современных российских условиях на сегодняшний день становятся все более актуальными. Не обошло это стороной и сферу отечественных видеоигр. Появление собственных проектов русских разработчиков относится еще ко временам СССР, однако массового распространения они в тот период не получили по причине отсутствия у большинства населения доступа к компьютерам или иным платформам для их запуска. Ситуация постепенно начинает меняться с приходом 1990-х гг., когда с развитием технологий и их большей доступностью на российском рынке появляется спрос на видеоигры.

В этот период в отечественных играх начинает развиваться и средневековая тематика, выраженная, впрочем, по большей части во внешних ее атрибутах или же фольклорных мотивах. К одному из самых ранних подобных примеров можно отнести игру, посвященную русскому рукопашному бою «Соборъ» (1991 г.), а также вышедшую в 1992 г. игру «Ворона», героем которой выступает Иван-дурак и персонажи русских сказок. В следующем году увидела свет головоломка «Sadko» (1993 г.). Ее действующим лицом, как следует из названия, стал известный былинный герой Садко.

В 1994 г. появилась игра «Tsarevna: a Medieval Russia Quest», сеттинг которой прямо позиционировался как средневековый. Данный проект, судя по обещанию, данному во вступлении, показать не ту Россию, «которой вас пугали, когда вы были помоложе», а средневековую, был больше рассчитан на западную аудиторию. Возможно, по этой причине мир игры изобилует архетипами и стереотипными образами. Подобные средневековые элементы использовались и в первой российской компьютерной игре жанра шутера от первого лица «Подземелья Кремля» (1995 г.). Так, например, призраки бояр составляли здесь отдельную категорию врагов, а ковш живой воды повышал уровень здоровья персонажа. В последующие два года вышли еще две игры на основе русского фольклора – «Алмазный птах» (1996 г.) и «Сказки на бересте: Хождение за тридевять земель» (1997 г.), где снова использовалась сказочно-древнерусская тематика. В 1998 г. средневековые русские элементы были даже включены в игру «Битвы империй: Ацтеки», посвященную фантастическому противостоянию Ацтекской империи, Руси и Китая.

Стоит отметить, что в большинстве игр периода ранних 1990-х элементы медиевализма носили скорее декоративный характер и использовались для предания им «русского колорита», часто в сатирическом смысле. Во многом на это влиял тот факт, что концепции, а иногда и многие технические элементы большинства отечественных игровых проектов брались у западных популярных аналогов. Традиционные же русские элементы должны были подчеркнуть их самобытность и оригинальность. По этой же причине в играх того времени часто встречается тематика и элементы, связанные с СССР и эпохой холодной войны.

С развитием операционной системы Windows у разработчиков появилось больше возможностей для улучшения графической составляющей. В 1998 г. была создана любительская игра «Аркона», посвященная древнеславянской языческой тематике, выраженной, впрочем, скорее в авторской, чем в исторической интерпретации. Однако из-за произошедшего в том же году дефолта, который сильно ударил по всей игровой индустрии, для широкого круга пользователей она стала доступна только в середине 2000-х гг. Тема славянской мифологии получила свое развитие в игре «Орда: Северный ветер» (1999 г.) и ее продолжении «Орда 2: Цитадель» (2001 г.). В 1999 г. также вышла стратегия «Сварог», посвященная борьбе славянского племени с врагами, в которых угадываются черты германских племен.

Наиболее же ярким примером жанра славянского фэнтези стала игра «Князь: легенды лесной страны» (1999 г.), которая была выпущена российской компанией «1С». Игра имела успех, издаваясь как в России, так и за рубежом, и впоследствии получила целый ряд продолжений: «Князь 2: Кровь титанов (2003 г.), «Князь 2: продолжение легенды (2004 г.) и «Князь 3: новая династия» (2009 г.). Относящаяся к жанру ролевых игр, где игроку предлагается взять на себя роль персонажа, которого можно развивать в соответствии с собственными предпочтениями, игра сосредотачивалась вокруг героев (славянина, викинга и византийца), путешествующих по вымышленному миру, имеющему множество отсылок к реальному средневековому прошлому славянских земель. Игра также содержала и элементы стратегии, позволяя игроку не только исследовать мир, но и встать во главе собственных поселений, управляя их развитием.

Помимо серии «Князь», в жанре славянского фэнтези с 2001 по 2003 г. вышло несколько игр серии «Златогорье». Так же, как и «Князь», они представляли собой ролевые игры с изометрической перспективой, но на этот раз без элементов стратегии. Аналогичный пример представляли собой игры «Заклятье» (2002 г.) и «Талисман» (2003 г.), посвященные сказочной русской мифологии и славянскому фольклору. Такое обилие схожих игр в славянском языческом антураже отчасти было связано с их популярностью среди любителей ролевых игр. По своей механике и внешнему виду вышеупомянутые отечественные серии были похожи на знаменитые во всем мире американские игровые вселенные «Arcanum» и «Fallout». Таким образом, добавление славянских средневековых мотивов здесь могло быть отчасти обусловлено теми же причинами, что и в играх 1990-х, – прежде всего приданием отечественным играм оригинальности и русского колорита.

Подобные тенденции в игровых вселенных отечественных авторов также могут быть отражением общего интереса к славянскому языческому прошлому, наблюдавшемуся в тот момент в массовой российской культуре. Одним из его проявлений был успех серии книг М. В. Семеновой «Волкодав». После выхода в 2006 г. фильма «Волкодав из рода Серых Псов», созданного по мотивам книг, были выпущены сразу две игры: «Волкодав: Последний из рода Серых Псов» (2006 г.) и «Волкодав: Путь воина» (2007 г.). Эти произведения являются классическим примером жанра славянского фэнтези. Их действие происходит в вымышленном мире, где без труда угадываются раннеславянские элементы. Несмотря на то, что фильм целиком окупился в прокате (хотя и получил множество негативных отзывов от критиков), игры о Волкодаве не приобрели особой популярности, в основном по причине слабых технической и сюжетной составляющих.

Стоит сказать, что выпуск видеоигр по мотивам крупнобюджетных фильмов и мультфильмов является устоявшейся мировой практикой. Данные игры как правило, не имеют особой оригинальности, полностью или частично копируя мир и персонажей своего первоисточника, а цель их выпуска заключается по большей части в коммерческой прибыли.

В середине 2000-х большой популярностью тема отечественного фольклора и Средневековья пользовалась в мультипликации. Это способствовало развитию данной тематики и в игровой индустрии. В 2006 г. вышла игра по мультфильму «Князь Владимир» о крестителе Руси Владимире. С выходом известных отечественных мультфильмов студии «Мельница» про богатырей и Ивана Царевича увидел свет и целый ряд одноименных игр по их мотивам, рассчитанных в основном на детскую аудиторию. Однако образ богатырей использовался в это время и при создании авторских проектов. Подобным примером может служить вышедшая в 2008 г. игра «Три богатыря» («Fairy Tales: Three Heroes»), действие которой происходит в мире древнерусского Средневековья, но где присутствуют и фольклорные мотивы.

Разработка игр по книгам отечественных авторов также является характерным явлением для отечественной игровой индустрии. Помимо уже упоминавшихся книг М. В. Семеновой, в 2007 г. для создания онлайн-игры в древнерусском фэнтези-сеттинге под названием «Троецарствие» был использован цикл книг Ю. А. Никитина.

В том же 2007 г. появилась игра «Трудно быть богом». Несмотря на совпадающее с известным произведением братьев Стругацких название, игра не повторяет, а продолжает его сюжет. Как и в книге, действие происходит на вымышленной планете, мир которой представлен в классическом средневековом антураже. В 2008 г. игровую адаптацию получила книга известного российского писателя С. В. Лукьяненко и его соавтора Ю. С. Буркина «Остров Русь». Ее действие происходит в классическом древнерусско-сказочном мире, где исторические персонажи соседствуют с фольклорными. В 2018 г. была выпущена отечественная игра «Ash of Gods: Redemption», сценарий для которой также был написан российским писателем-фантастом С. В. Малицким. На этот раз мир игры отражает вымышленное западноевропейское Средневековье, со значительными фэнтези-элементами. Примечательно, что саундтрек для этой игры был сочинен польскими композиторами, участвовавшими в создании музыки для многих успешных видеоигр, среди которых «Ведьмак» – одна из наиболее известных игровых серий в сеттинге средневекового фэнтези.

Необходимо отметить, что в последние годы игровая индустрия демонстрирует менее стойкий интерес к тематике славянского фэнтези. Подобная ситуация стала одним из мотивов создания артбуков серии «Сказки Старой Руси», где автор изображает персонажей отечественного фольклора в образе героев гипотетических видеоигр в жанре ролевой игры[1473]. В целом эти образы напоминают стереотипные представления о героях классического западноевропейского фэнтези, которые на протяжении долгого времени не теряют своей актуальности, в том числе и для российских разработчиков.

Из игр жанра классического фэнтези в среде российских разработчиков получила развитие упоминавшаяся выше вселенная «King’s Bounty». Успех проекта С. В. Прокофьева послужил платформой для целого цикла продолжений, также не имеющих никакого отношения к оригинальной игре 1990 г. Официальные права на серию были выкуплены российской компанией «1C», в 2008 г. выпустившей игру «King’s Bounty. Легенда о рыцаре». Сама игра, а также ее продолжения «King’s Bounty: Принцесса в доспехах» (2009 г.), «King’s Bounty: Перекрестки миров» (2010 г.), «King’s Bounty: Воин севера» (2012 г.), «King’s Bounty: Темная сторона» (2014 г.) получили довольно высокие оценки критиков. В 2011 г. была даже выпущена особая версия «King’s Bounty: Legions» для мобильных платформ и социальных сетей. В 2015 г. уже российским программистом С. Маркиным[1474], который, как и С. В. Прокофьев, не преследовал коммерческой выгоды, был создан ремейк оригинальной «King’s Bounty».

Большой успех не только в России, но и в мире имела отечественная игровая фэнтези-вселенная «Аллоды», в рамках которой вышло множество игр на разнообразных платформах. Ее разработчики – российская студия Nival – были авторами многих подобных проектов, выполненных в антураже классического фэнтези.

Игры жанра фэнтези, хоть и не содержат в большинстве своем исторически достоверных персонажей и сюжетов, могут служить примером того, как элементы медиевализма проникают в современную массовую культуру. Как отмечал Ф. М. Панфилов, «даже если вместо полноценного псевдосредневекового мира в игре присутствуют только его внешние черты, они уже могут служить свидетельством спроса на Средние века»[1475]. Тем не менее наибольший интерес для нас представляют видеоигры исторического жанра.

Одним из наиболее ранних примеров российской игры, ближе всех подходящей под определение исторической, стала военная стратегия об эпохе феодальной раздробленности на Руси «Третий Рим: борьба за престол» (1997 г.). Жанр стратегий был и остается популярной формой для игр со средневековым уклоном, поскольку позволяет легко и наглядно моделировать военный и экономический аспект любой эпохи, как в локальных, так и в глобальных масштабах. Помимо этого, стратегии весьма популярны в среде любителей истории и даже профессиональных историков, поскольку максимально приближены к историческим реалиям и являются вариантом интеллектуального досуга. Это во многом роднит его с традиционными настольными играми, такими как шахматы. Средневековье с его многочисленными войнами становится здесь богатым на события периодом. Большинство военных стратегий сосредотачивается на управлении войсками и захвате территорий, однако игра «Третий Рим: борьба за престол» содержала также элементы градостроительства, дипломатии и экономики. Управление происходило на карте, воспроизводящей реальные границы того времени, что, несмотря на скромное оформление, позволяло игроку погрузиться в исторические реалии.

Как уже было сказано, на рубеже XX и XXI вв. тема исторического Средневековья не занимала в играх какой-либо значительной ниши, уступая место фэнтезийным вселенным. Ситуация изменилась лишь в конце 2000-х гг., когда в среде отечественных разработчиков постепенно начал пробуждаться интерес к историческим играм без примеси фантастических элементов. В 2008 г. вышла стратегия, посвященная временам татаро-монгольского нашествия под названием «Золотая Орда». Ее авторами были разработчики из воронежской студии «World Forge». Стоит отметить, что данная игра стала третьей из серии «Войны Древности», однако первые две не имели никакого отношения к отечественной истории и Средневековью, а их действия разворачивались на территории Древней Греции. В «Золотой Орде» игроку предлагается выбрать одну из сторон – монголов, русичей или тевтонцев. В зависимости от выбора стороны конфликта сюжет предложит соответствующие реальные исторические события. Так, например, при игре за монголов можно увидеть эпизоды нашествия на Русь, а линия русичей предлагала поучаствовать в Невской битве и Ледовом побоище. Немаловажным аспектом было внимание к деталям, благодаря которым каждая из представленных в игре наций кардинально отличается друг от друга, имея ряд особенностей, которые также были исторически обоснованны.

В 2009 г. свет увидел еще один исторический проект российских авторов – «Империя: Смутное время». Разработчики взяли за основу сравнительно небольшой, по меркам стратегических игр, промежуток времени, сосредоточившись на событиях 1350–1650 гг. из истории Руси, Польши и Великого княжества Литовского. Игрок может выбрать одну из 26 сторон, в число которых входят многочисленные Русские княжества, Ливонский орден, Тевтонский орден, Королевство Шведское, Речь Посполитая, Силезское воеводство, Галицийское воеводство и т. д. Многие из представленных в игре исторических фракций и сторон являются уникальными, не встречаются в других играх, в связи с чем данная игра, даже не отличаясь особой оригинальностью, представляет большой интерес. Также важно отметить наличие так называемых «исторических заданий»: во время игры на глобальной карте игрок может сталкиваться с определенными сюжетами, имеющими под собой реальные исторические события, которые происходят сообразно реальным территориям и датам.

Интерес к средневековым играм постепенно стал выходить за рамки профессиональных студий и разработчиков. Так, появилось немало неофициальных дополнений (модификаций, или «модов»), где в качестве фундамента брались программные коды и графические наработки высокобюджетных игр, а сверху уже надстраивались новые сюжетные линии, карты и т. д. Авторами таких модификаций чаще всего становились любители и энтузиасты, не связанные с крупными студиями, а их разработки распространялись в основном через интернет. Хотя такую продукцию нельзя назвать в полной мере оригинальной, она свидетельствует об интересе к теме Средних веков среди широких кругов населения.

Любопытный околоисторический проект представляет вышедшая в 2017 г. игра «Strategy & Tactics: Dark Ages» от калининградской студии «HeroCraft». Мир игры представляет собой альтернативное Средневековье, где игрок может комбинировать армии разных стран и периодов, чтобы привести свое войско к победе. Подобная концепция позволяет игроку не только почувствовать себя на месте средневекового полководца, но и сконструировать собственную средневековую историю.

Стоит отдельно отметить жанр многопользовательских игр, который предполагает одновременное участие в игровом процессе сразу нескольких игроков. В последние годы этот жанр очень популярен среди разработчиков, так как предполагает неограниченные финансовые вложения со стороны игрока. Часто встречается в них и средневековая тематика. Однако в основном миры этих игр являются преимущественно фэнтезийными или же используют незначительные элементы медиевализма. Наиболее свежим примером отображения реалистичного Средневековья в видеоиграх является отечественная «Life is Feudal», вышедшая в 2018 г. и представляющая собой мультиплеерную онлайн-игру. Несмотря на то что ее мир представляет собой вымышленную, а не реальную страну, фантастические элементы в нем отсутствуют, что позволяет игроку погрузиться в относительно историчные средневековые реалии. Игровой процесс не ограничен сюжетными рамками и по большей части заключается в необходимости выжить и достичь успеха в постоянно развивающемся и меняющемся мире. Примечательно, что другие жители этого мира управляются не искусственным интеллектом, а настоящими людьми, что максимально, насколько это возможно, приближает игровой опыт к реальной жизни. Средневековье здесь выступает миром, где игрокам интересно жить, и является некоторой альтернативой реальности.

Таким образом, мы видим, что в игровой индустрии постсоветского пространства медиевализм присутствует в той же мере, что и в остальной массовой культуре, имея сходные проявления. Его элементы часто используются для того, чтобы придать игре национальные черты, важную роль здесь играет и фэнтези-составляющая. Наряду с этим присутствует и значительное число игр, стремящихся погрузить игрока в реальное Средневековье, где его воплощению будут придаваться максимально историчные черты. Очевидно, что роль медиевализма начиная с 1990-х гг. прогрессировала от чисто стилистических художественных решений, добавляющих экзотики и колорита, до попыток скрупулезно воссоздать средневековый быт и конкретные исторические события в виртуальном пространстве, что говорит о растущем, живом интересе к эпохе.

Представляется также необходимым рассмотреть наиболее коммерчески успешные зарубежные проекты, использующие средневековую историю Руси и Русского царства в качестве игрового фона и места действия. Сразу стоит оговориться, что, как правило, история России и всего славянского мира отмеряется производителями видеоигр начиная с Нового времени и более ранняя эпоха слабо представлена в массовых играх большинства жанров. Немного особняком стоят стратегические игры, предполагающие управление армией или целым государством на всех этапах исторического развития, предусмотренных разработчиками конкретной игры. Отдельно мы рассмотрим игры, претендующие на исторический сеттинг, то есть апеллирующие к реально существующим историческим нарративам и образам, и фэнтези-сеттинг, использующий исторические сюжеты и образы в полностью вымышленных нарративах.

Первой игрой, где создателям пришлось задуматься о визуализации России в историческом сеттинге, стала серия «Цивилизация» («Sid Meier’s Civilization»). Созданная в 1991 г. первая игра серии предлагала игроку «построить империю и выдержать испытание временем» начиная с 4-го тысячелетия до н. э. и заканчивая 2100 г. н. э. Игрок выбирал мир (можно было выбрать размер и характер расположения континентов) и одну из 15 цивилизаций. Каждая из них отличалась названием, визуализацией лидера, цветом, музыкальной темой и названием городов. Россию, точнее «русских», согласно сеттингу, представлял Сталин, цвет был белым, песня – «Эй, ухнем», города – Москва, Ленинград, Киев и другие известные места СССР.

В игре создатели отказались от уникального пути цивилизаций, от особых видов войск и строений. Предполагалось, что игрок будет строить пирамиды, отправлять в бой колесницы, рыцарей и т. д. Начиная с третьей игры серии (2001 г.) формируется концепт отличий каждой цивилизации: все они, помимо вышеупомянутых отличий, получили еще герб, культурную группу (определяющую визуализацию городов), стартовые технологии, а также различные игровые бонусы и уникальный отряд, заменяющий стандартный. Кроме того, добавился также краткий экскурс в историю.

Россия, возглавляемая Екатериной II, с черным двуглавым орлом на золотом фоне (цвет цивилизации поменялся на желтый), входит в европейскую культурную группу и объявляется «научной» («Scientific») и «экспансионистской» («Expansionist») цивилизацией, получив соответствующие бонусы, а также уникальный отряд – казаков («Cossack»), заменивший у «русских» стандартную кавалерию («Cavalry»), визуально похожую на популяризированный образ американских кавалеристов 1850–1860-х гг. Нововведением игры являются также военные лидеры, получаемые игроком по мере побед над противником: среди них есть Иван Грозный, который становится первым персонажем, которого мы можем отнести к средневековой истории России.

В четвертой (2005 г.) и пятой (2010 г.) играх серии сюжет отечественной истории Средневековья опять представлен весьма скромно. В «Sid Meier’s Civilization IV» по итогам партии игрок может сопоставить свои достижения с 20 историческими лидерами: от Октавиана Августа (максимум очков), до 44-го вице-президента США Дэна Куэйла (минимум очков). Среди них есть Иван Грозный (12-е место), как пример для подражания уступающий, по мнению разработчиков, Леху Валенсе (11-е место). Также отметим, что среди «чудес света» (уникальных сооружений, дающих игроку преимущества в игре и апеллирующих к историческим памятникам культуры) появляется Кремль, изображенный, правда, в виде храма Василия Блаженного, который в игре относится к модерновой эпохе и дает игроку преимущество в шпионаже.

В пятой игре в дополнение к бонусам и отрядам игрок получает особое здание, заменяющее стандартное. Для «русских» таким зданием оказывается «острог» (Krepost), отсылающий к колонизации Сибири следующим описанием: «Krepost в переводе с русского означает ‘крепость’. На протяжении большей части своей истории Россия была экспансионистским государством, расширявшим свои границы дальше на восток через бескрайние степи, в Сибирь и далее. Приходя на новые земли, русские часто строили Krepost для защиты своих войск, а также для размещения правительственных и религиозных зданий. В зависимости от местной ситуации и наличия материалов крепость могла быть временной деревянной или более постоянным и внушительным каменным оборонительным сооружением. Во многом крепость похожа по форме и функциям на вездесущие форты, которые римляне строили на своих недавно завоеванных землях». Интересно, что изображение крепости явно копирует Свято-Троицкую Никольскую часовню из Форт-Росса (1825 г.).

Кроме того, в «Цивилопедии» (руководстве к правилам игры) дается достаточно подробное описание истории России, разделенное на этапы: «предысторию», посвященную колонизации Украины персами и греками, Великому переселению народов и краткому этногенезу славян; историю Киевской Руси; историю монгольского вторжения, Золотой Орды, Московского княжества и т. д. Отметим, что лишь три исторических периода связаны с личностями: эпохи Ивана Грозного, Петра I и Екатерины II. Интересно, что при этом среди нововведений игры – городов-государств – появляется Киев (он, разумеется, пропадает из списка городов, которые могут основать «русские»). Города-государства являются не «играбельными фракциями» и различаются названием, бонусами в зависимости от типа, кратким описанием не только города, но и страны, если это столица, и музыкальной темой. Киев рассматривается разработчиками в качестве города, хорошие отношения с которым дают бонус к культуре, в качестве гимна используют музыкальную пьесу М. П. Мусоргского «Богатырские ворота». Иван Грозный опять появляется в качестве «великой личности» – полководца.

В последней версии игры «Sid Meier’s Civilization VI» (2016 г.) храм Василия Блаженного наконец-то появляется под собственным наименованием, относится к эпохе Ренессанса и сопровождается цитатой Кэтрин Бланш Гатри – британской путешественницы первой половины XIX в. Также появляется уникальный городской район Lavra, в описании которого упоминается Александр Невский: «Пожалуй, самой известной является Александро-Невская лавра (русские назвали святое место в честь воина) в Санкт-Петербурге, где похоронены многие выдающиеся, но уже умершие русские – помимо Невского, здесь есть Эйлер, Суворов, Мусоргский, Чайковский, Достоевский и другие».

Отметим также сценарий (усеченную версию игры, как правило, более подробно раскрывающую определенный период истории) «Викинги, купцы и захватчики», в котором история Руси присутствует в названии второй (из трех) эпох игры («Rus Era»). Среди городов в государстве Олафа Шётконунга (король Швеции в 995–1022 гг.) Ладога фигурирует с самого начала. Можно также в ходе игры основать Новгород, Киев и другие города, в том числе город-государство Тмутаракань. Кроме того, среди великих людей можно встретить Святослава Храброго, названного «типичным викингом», «великим князем Киева» и «первым из правителей Руси со славянским именем», оставившим после себя «крупнейшее государство в Европе… на время». Интересно, что в описании Святослава упомянуто, что «его правление знаменует конец варяжского влияния на Русь», интересы и культура которой теперь резко отличались от того, что исповедовали викинги.

В другой культовой серии стратегических игр «Age of Empires» есть «славяне», которые появляются во втором (первоначально неофициальном, то есть созданном не разработчиками) дополнении ко второй, посвященной Средневековью части игры «Age of Empires II: The Age of Kings» (1999 г.). Дополнение «Age of Empires II: Forgotten» стало официальным в 2013 г. Вместе с «мадьярами» «славяне» визуализируются восточноевропейской архитектурой. Отметим, что стороны (а также цивилизации, согласно сеттингу игры) отличаются только одним видом своих солдат, двумя уникальными технологиями (исследуемыми игроком для обретения преимущества), персональными и командными игровыми бонусами, внешним видом «Чуда» (ключевое здание, постройка которого позволяет победить в игре без уничтожения противников) и именами игроков, управляемых искусственным интеллектом. Для «славян» уникальны «бояре», или тяжелая кавалерия; особые технологии «Православие», повышающее выживаемость монахов под управлением игрока; и «Дружина», резко повышающая эффективность пехоты. «Чудо» здесь выглядит как Кижи.

В целом «славяне» в игре отличаются повышенной скоростью производства продовольствия и пониженной стоимостью войск, предназначенных для осады укреплений противника. «Славяне», по правилам игры, не имеют таких воинов, как арбалетчики, паладины, а также им недоступны все виды огнестрельного оружия. Командный бонус заключается в увеличении лимита войск за счет военных строений (что позволяет производить больше войск). В случае если игра ведется против искусственного интеллекта, то противники персонифицируются именами исторических персонажей. «Славяне» искусственного интеллекта представлены Александром Невским, Болеславом Храбрым, Казимиром III Великим, Олегом Вещим, Отакаром I, Святославом Храбрым, Владимиром Великим, Вацлавом Святым, Вацлавом Одноглазым (Вацлавом I), Ярославом Мудрым, Юрием (Всеволодовичем) II.

Своей истории в виде однопользовательской кампании «славяне» в данной игре не имеют, но тем не менее они фигурируют в двух кампаниях: «Чингисхан» (в оригинальной игре «Age of Empires II: The Age of Kings» роль «славян» играет другая цивилизация – «готы») и «Дракула». Отметим, что дальнейшие расширения игры «Age of Empires II: Definitive Edition» (2019 г.) и «Age of Empires II: Definitive Edition – Dawn of the Dukes» (2021 г.) предлагают расширенный вариант играбельных фракций: «болгары» («Bulgarians»), «литовцы» («Lithuanians»), «половцы» («Cumans») и «татары» («Tatars») – в первом; «богемцы» («Bohemians») и «поляки» («Poles») – во втором. Последнее дополнение игры включает в себя также три кампании: «Ольгерд и Кейстут» (за «литовцев»), «Ядвига» (за «поляков») и «Ян Жижка» (за «чехов»).

Серия глобальных стратегий шведской фирмы Paradox Interactive, получившая общее наименование «Europa Universalis» по первой игре, увидевшей свет в 2000 г., уделяет гораздо большее внимание историческим деталям. И если временем действия первой игры был период XV–XVIII вв., то на данный момент существуют игры, события в которых происходят во все основные периоды истории человечества. Особенность серии позволяет игроку возглавить в любой момент любое государство или иное политическое образование на карте мира.

Игры серии отличает повышенное внимание к деталям и чрезмерная сложность, что тем не менее сохраняет за шведскими разработчиками титул королей глобальной стратегии и множество преданных фанатов. Так, только интересующие нас игры серии, посвященные Средневековью, – «Crusader Kings» (2004 г.) и «Europa Universalis», – на сегодняшний день выдержали несколько переизданий (первая игра – 3, вторая – 4) и имеют массу платных дополнений каждая. Отдельно отметим, что разработчики игры ставят перед собой задачу создать образ прошлого, «похожего на то время, не воспроизводя нежелательных или устаревших стереотипов»[1476]. Для этого авторы находят и заказывают достаточно новый обзор источников у университетского издательства. Эти книги часто содержат описания множества событий и деталей, которые попадают в игру[1477].

«Crusader Kings III», увидевший свет 1 сентября 2020 г., позволяет игроку участвовать в исторических событиях Европы, Азии и Африки в период с 867 по 1453 г. Основной фокус нацелен на Западную и Центральную Европу и Ближний Восток, а после вышедшего в марте 2021 г. дополнения «Северные лорды» («Northern Lords») – на Скандинавию и регионы норманнской экспансии. В стартовом варианте земли восточных славян (княжества) и их правители представлены достаточно подробно и без грубых исторических ошибок, но и без принципиальных отличий от остальной Европы. Дальнейшая их судьба зависит от воли искусственного интеллекта и игроков.

В рамках встроенной в игру иерархической системы Империя – Королевство – Герцогство – Графство – Баронство восточные славяне могут образовать шесть королевств: Галицко-Волынское (столица – Владимир), Рутению (Киев), Новгород (республику Великого Новгорода), Белую Русь (Полоцк), Владимир (Ярославль) и Биармию (Холмогоры), чтоб в дальнейшем сформировать «империю Россию». Кроме того, игрок может стать императором Славии путем объединения всех славянских народов вокруг Киева в качестве альтернативы или усиления «империи Россия». Интересно, что в предыдущей серии игры «Crusader Kings II» (2012 г.) игрок мог последовательно формировать империи: «Русь», а затем «Россию», или «Славянский Союз». Отличие состояло в направлении экспансии: «Россия» требовала от игрока обладания Ненецкой областью, Пермью, Волжской Булгарией, Хазарией, Аланией и Крымом, а «Славянский союз» – Богемией, Польшей и Померанией. В третьей части игры западные славяне получили право на свою собственную «Южно-Балтийскую империю».

«Europa Universalis IV», чей релиз состоялся 13 августа 2013 г., предлагает игрокам временной период 1444–1821 гг. Этот временной отрезок нам интересен, поскольку напрямую связан с эпохой возвышения Москвы в регионе. Примечательно, что в более ранних версиях игры (2000, 2001 и 2007 гг.) в качестве предложенных фракций фигурировал Новгород, а не Москва, что объяснялось большей сложностью игры. В последней версии игры интересующая нас часть Европы является «суперрегионом Восточная Европа» (Eastern Europe Super-Region) в составе восьми регионов: Балканы (Balkan Region), Прибалтика (Baltic Region), Карпаты (Carpathia Region), Польша (Poland Region), Понтийское царство (Pontic Steppe Region), включающее Крым, Россию (Russia Region), Рутению (Ruthenia Region, в ряде версий игры – Eastern Europe Region) и Урал (Ural Region). Практически все страны региона[1478] объединяет так называемая «Восточная научная группа» (каждая страна принадлежит к технологической группе, которая определяет начальный уровень технологий и уникальный список наземных войск).

Страны отличаются уникальными культурными группами, формами правления, национальными идеями и историческими миссиями. Культурные группы отражают представления разработчиков игры об этническом составе населения: так, в Великом Новгороде и Пскове проживали носители культуры «Восточные славяне (новгородцы)» (East Slavic – Novgorodian), а в Ростове, Твери, Ярославле и, собственно, в Москве «Восточные славяне (московиты)» (East Slavic – Muscovite). Гораздо интереснее ситуация с регионом Рутения, где в Галицко-Волынской области и Киеве проживают «рутенцы» (East Slavic – Ruthenian), в Чернигове и Смоленске – рязанцы, а в Полоцке – белорусы (East Slavic – Belorussian). После выхода двух дополнений «Казаки» («Teh Cossacks», 2015 г.) и «Третий Рим» («Third Rome», 2017 г.) разработчики значительно специфицировали игру из-за страны региона: в частности, появились особые формы правления: «Вечевая республика» (Veche Republic) для Пскова и Новгорода, «Сечевая Рада» (Sich Rada) для Запорожья, «Русское великое княжество» (Russian Principality), доступное для всех монархий «Восточнославянской» культурной группы, и «Царство» (Tsardom), доступное только для Рутении[1479] и России.

Национальные идеи отражают набор девяти игровых бонусов, усиливающих государство игрока. Первые два носят общий характер («традиции» и «амбиции»), а остальные связаны с историей конкретных государств. В качестве примера приведем Великое княжество Московское и Новгородскую республику. Для Москвы такими бонусами будут «Сборщики дани» (Gatherers of Tribute), «Наследие Дмитрия Донского» (Legacy of Dmitriy Donskoi), «Резиденция митрополита» (Seat of Metropolitan Bishop), «Поместное войско» (Pomestnoe Voisko) и «Сила бояр» (Strength of the Boyars), «Засечная черта» (Zasechnaya Cherta), «Потомки византийских императоров» (Descendants of Byzantine Emperors), а для Великого Новгорода – «Северный центр искусств» (Northern Center of Arts), «Город церквей» (City of Churches), «Иванова сотня» (Ivan’s Hundred), «Контроль Ганзейской конторы» (Control of the Hanseatic Kontor), «Армия великого князя» (Grand Duke’s Army), «Финансирование ушкуйников» (Funding the Ushkuiniks), «Балтийская верфь» (Baltic Shipyard).

Миссии отражают исторические задачи, стоящие перед игроком. Они бывают генерируемые (дипломатические, военные и административные), региональные (например, европейские) и уникальные. Количество уникальных миссий зависит от наличия специальных дополнений, приобретенных игроком: так, Великобритания имеет 41 уникальную миссию благодаря дополнению «Правь, Британия» (2018 г.), а Австрия – 45 уникальных миссий благодаря дополнению «Император» (2020 г.). Для России – 29 уникальных миссий, включая 17 для «Московии», для Новгорода – 16, для всех остальных «Русских великих княжеств» – 10.

Интересно, что в данном контексте игра предлагает несколько вариантов развития истории средневековой Руси в России или Рутении Нового времени. Что касается «Московии», то здесь все более или менее ожидаемо – цепочка миссий «Завоевание России» (Conquest of Russia) в основном предлагает знакомый нам исторический путь собирания земель, пусть и с хронологическими допущениями в относительно произвольном порядке (например, миссия «Освобождение Рутении» доступна после «Объединения России», в свою очередь доступной после «Завоевания Новгорода»). Новгородский же путь собирания русских земель более интересен: цепочка миссий с аналогичным названием состоит из «Отвоевания Вологды» (Reconquer Vologda), «Победы над Московией» (Defeat Muscovy), «Завоевания Твери» (Conquer Tver) и «Детронизации Рюриковичей» (Dethrone the Rurikovichs).

Создание «России» при этом предполагается, но не является обязательным: в параллельной цепочке миссий от игрока ждут экспансии на запад (захват Прибалтики, Финляндии, Швеции и ганзейских городов Германии) с обретением статуса могущественнейшей торговой державы. В случае пути «Русского великого княжества» цепочки миссий четко разделены на «Завоевание [основной] России» (Conquer the Russian Mainland) и «Экспансию на запад» (Expand westwards). В первом случае игрок, захватив Москву и Новгород, в итоге может выполнить миссию «Объединение великих князей» (Unite the Princes) и создать Россию, а во втором, продвигаясь в сторону Днепра (Advance to the Dniepr) и получив контроль над Запорожьем (Recruit the Cossacks) и Киевом (Restore Kiev), сбросить татарское ярмо (Break the Tatar Yoke) и провозгласить Рутению (Rule Ruthenia).

Интересно, что, по представлениям разработчиков, независимо от первоначальных особенностей государства игрока и выбора им между Россией и Рутенией, формой правления станет царство, а не изначальный вариант организации власти государства. Так, в предыдущих сериях игр и до введения дополнения «Третий Рим» в случае объединения России, например Новгородом, Россия оставалась торговой республикой (Merchant Republic). Также отметим, что четкое разделение на Россию и Рутению прослеживается и в миссиях для соседей: татарские миссии, доступные для игры, например, за Казанское или Крымское ханства, четко разделяют направления экспансии (Russian Expansion и Ruthenian Expansion), а для Литвы цепочка миссий «Развитие Рутении» (Develop Ruthenia) никак не связана с миссиями «Защитить Новгород» (Secure Novgorod) и «Уния с Московией» (Union over Muscovy).

Другая популярная серия игр британской студии «Creative Assembly» (с 2005 г. часть международного холдинга Sega Corporation) на историческую тематику «Total War» предлагает заметно более упрощенное восприятие истории с большим вниманием к процессу военных действий, что предполагает меньшее внимание к историческим событиям, но и большую визуализацию военных единиц. Средневековье затронуто двумя играми серии «Medieval: Total War» (2002 г.) и «Medieval II: Total War» (2006 г.). Сеттинг первой игры охватывал период 1087–1453 гг. и позволял начинать кампанию в раннюю (начало в 1087 г.), высокую (с 1204 г.) и позднюю (с 1321 г.) эпохи. Целью игрока является захват всей стратегической карты, состоящей из Европы, Северной Африки и Ближнего Востока и поделенной на провинции, либо контролируемые фракциями, управляемыми искусственным интеллектом, либо являющиеся нейтральными. Игра за «русских» доступна только с высокой эпохи. В высокую эпоху «русские» имеют под контролем регионы: Новгород, Киев, Переславль и Московия. В позднюю – только Московию и Новгород. В раннюю эпоху существует «неиграбельная фракция» «новгородцы», сочетающая подразделения, характерные как для «русских», так и для «данов». Начальным регионом для «новгородцев» является Новгород. И «новгородцы», и «русские» визуализируются золотым двуглавым орлом на голубом фоне и имеют лишь три уникальных подразделения в игре: «русских копейщиков», конных лучников «бояр» и тяжелую кавалерию «конных дружинников». В остальном они используют общеевропейские подразделения, за исключением отсутствия рыцарских войск (например, рыцарей-тамплиеров) и наличия «славянских» (например, «славянские метатели дротиков») и «степных» отрядов (например, «конные лучники»), которые также доступны Польше, Венгрии и Византии.

В «Medieval II: Total War» временной промежуток игры расширен и охватывает период 1080–1530 гг. В новой версии игры гораздо больше внимания уделяется различиям фракций. Помимо названия (теперь стали преобладать названия государств, а не народов), цвета флага и уникальных войск, фракции стали различаться «культурой» (особой визуализацией войск и построек) и целями кампании. Россия визуализируется рыжим голгофским крестом на синем фоне и восточноевропейской культурой (наряду с Польшей и Венгрией). Целью короткой кампании для России является контроль над 15 провинциями и уничтожение Польши и Венгрии, целью долгой кампании – 45 регионов, включая Константинополь и Иерусалим. Отметим, что Иерусалим является общей целью для всех европейских фракций, за исключением Священной Римской империи и Венеции. Видов уникальных войск стало значительно больше, хотя очевидно схематичное построение системы создания новых типов. Уже знакомых нам по первой части конных стрелков «бояр» заменяют «сыновья боярские» (Boyar Sons), в эту же категорию добавляется «кавалерия двора» (Dvor Cavalry), «казацкая кавалерия» (Cossack Cavalry) и, по всей видимости, «казахи» (Kazaks). К «дружине» (Druzhina) в рядах русской тяжелой кавалерии добавляют более сильную «царскую гвардию» (Tsars Guard). Пехоту из стрелков, стандартную для всех европейцев, усиливают пешие отряды (Cossack Musketeers, Dismounted Dvor, Dismounted Boyar Sons, Dismounted Druzhina) и вооруженные топорами тяжелые пехотинцы (Berdiche Axemen).

В 2007 г. выходит дополнение «Medieval II: Total War: Kingdoms», предлагающее более короткие кампании с заявленным более пристальным вниманием к конкретным сюжетам средневековой истории. Однако по факту игра еще больше отошла от исторических реалий в пользу кинематографичности: византийские огнеметчики (Greek Firethrower) и тевтонские священники (Clergymen), и братья-рыцари (Ritterbrüder) выглядят на поле боя очень живописно, хотя очевидно, что их образ заимствован из современной массовой культуры («шотландцы», например, выглядят как массовка из кинофильма «Храброе сердце», 1995 г.).

В данном дополнении присутствует «Тевтонская кампания». Ее карта представляет собой территории Прибалтики, части Скандинавии и северо-западных русских княжеств, объединенных разработчиками игры под наименованием «Новгород». Время начала кампании обозначено 1250 г. Новгороду, на гербе которого красуется синий медведь (явно срисован с герба Республики Карелии) на желтом фоне, с начала партии игры принадлежат регионы: Новгород, Холм, Псков, Смоленск, Великие Луки, Витебск, Зубцов. Целью игрока за Новгород является контроль над 35 (или 45 в долгой кампании) провинциями, включая Мариенбург и Висбю, а также уничтожение «Тевтонского ордена». Набор подразделений аналогичен общей кампании за Россию с незначительными изменениями.

В игре «Humankind» французских разработчиков Amplitude Studios (с 2016 г. часть международного холдинга Sega Corporation), вышедшей в августе 2021 г., предложена альтернативная история развития человечества. Игрок должен выбирать историческую культуру в каждую из эпох игры, начиная с древней и заканчивая современной. Отечественное Средневековье опять оказалось за бортом: за русских в игре можно поиграть, начиная только с индустриальной эры, хотя упомянутый храм Василия Блаженного появляется уже в раннем Новом времени, то есть на эпоху раньше. В эту же эпоху игрок может выбрать культуру под названием «поляки» и построить такие города, как Киев и Львов. В эпоху Средневековья среди наиболее территориально близких можно выбрать культуры норманнов, тевтонцев, монголов и византийцев, а также встретить «независимые народы» аваров и хазар и их города Сирмий и Итиль.

Из всего разнообразия игр, связанных с фэнтези-сеттингом, рассмотрим две актуальные и, на наш взгляд, наиболее очевидно использующие образы и нарративы средневековой истории Восточной Европы. Первая игра – «Mount & Blade II: Bannerlord» (2020 г.) от турецкой студии «TaleWorlds Entertainment» – является уникальным в своем роде миксом экшн-ролевой игры и стратегии, или, по определению разработчиков, «симулятором средневековых войн». Этот продукт является идейным продолжением серии игр, в которую входят «Mount & Blade» (2008 г.), «Mount & Blade: Warband» (2010 г.), «Mount & Blade: With Fire & Sword» (2011), «Mount & Blade: Warband – Napoleonic Wars» (2012 г.), «Mount & Blade: Warband – Viking Conquest» (2014 г.). Отметим, что три последние игры посвящены историческому сеттингу: Хмельнитчине, наполеоновским войнам и эпохе викингов (в британском фокусе).

Рассматриваемая нами игра позволяет игроку погрузиться в вымышленный мир Кальрадии (Calradia), во многом повторяющий по своей структуре и антуражу средневековую Европу и Ближний Восток эпохи раннего – начала высокого Средневековья. Игра представляет возможность, начиная с самого низа социальной лестницы, стать участником масштабных событий, выбрать себе сюзерена, которому игрок будет служить, по мере сил стараясь создать собственное королевство. Сеттинг содержит Стургию (Principality of Sturgia), в которой мы можем увидеть как элементы скандинавских государств, так и Руси; Асерай (Sultanate of the Aserai), явно отсылающие к ближневосточным султанатам; Батанию (Kingdom of Battania), навеянную явно Шотландией; Кузаит (Khuzait Khanate), отсылающий к степным каганатам; Вландию (Kingdom of Vlandia); традиционную раннесредневековую Западную Европу и распавшуюся на три части Кальрадийскую Империю (Calradic Empire), очевидный аналог Византии.

Государство, которое нас интересует, – Великое княжество Стургия, возглавляемое великим князем Раганвандом (Grand Prince Raganvad Gundarov) сыном Вадинслава (Grand Prince Vadinslav). Среди его вассалов фигурируют Олек Старый (Knyaz Olek the Old), Годун (Knyaz Godun) и другие персоналии, чьи имена можно отнести как к скандинавской, так и к славянской традиции. Среди воинов – дружинники (Sturgian Druzhinik) и варяги (Varyag); среди городов – Balgard, Omor, Revyl, Sibir, Tyal, Varcheg, Varnovapol. Налицо сочетание скандинавского и славянского элементов. Если обратить внимание на предыдущие игры серии, станет ясно, что Великое княжество Стургия является тематическим объединением «Королевства Ваегирс» (Kingdom of Vaegirs) и «Королевства северян» (Kingdom of Nords) под руководством соответственно короля Яроглека (King Yaroglek) с боярами (Boyar) и короля Рагнара (King Ragnar) с ярлами (Jarl), существовавших в предыдущих версиях игры. Отметим, что данное слияние не объясняется сюжетом игры: хотя название мира и сохранилось, все государства и карта Кальрадии в игре 2020 г. были изменены.

«Total War: Warhammer III» (2022 г.) – продолжение уже упомянутой серии игр британской студии «Creative Assembly», но уже в сеттинге популярной британской фэнтези-вселенной Warhammer (Fantasy Battles), начавшей свою историю в качестве настольной игры в 1983 г. Данная игра является третьей и вводит в игру четыре новые фракции, связанные с Царством Хаоса – олицетворением зла. Помимо демонов Хаоса и гигантов-людоедов, игрок может выбрать одну из двух фракций людей, представленных в качестве защитников мира от зла, за которых он может играть: Кислев (Kislev) и Великий Катай (Grand Cathay). Первая фракция очевидно считывается как Россия – Восточная Европа, вторая – как Китай. Отметим, что предыдущие серии игры уже ввели фракции, ассоциируемые со Священной Римской империей (Empire), Британией и Францией в стиле артурианского цикла (Bretonnia), Скандинавией эпохи викингов (Norska).

Отметим, что описание Кислева в сеттинге «Warhammer (Fantasy Battles)» не было создано исключительно для видеоигры и имеет весьма давнюю историю. «Крылатые всадники Кислева» (Kislev Winged Lancers)[1480] и «унгольские конные лучники» появляются в составе войск Империи в 1993 г.[1481]; а в дальнейшем издаются книги, описывающие правила серии тактических настольных[1482] и ролевых игр[1483], а также посвященные Кислеву литературные сочинения[1484].

В компьютерной игре Кислев описывается следующим образом: «Не получающие благодарности за свою бесконечную задачу быть оплотом против Хаоса, дабы защитить Королевство Людей, мужчины, женщины и медведи Кислева полны решимости не допустить, чтобы их родина была осквернена. От самого скромного фермера до самого могучего наездника на медведях, от снежных барсов, бродящих по пустошам, до живого воплощения самой земли бога – все они готовы сражаться за каждый дюйм территории и никогда не позволят Хаосу пройти. Если они падут, все остальные будут сокрушены вслед за ними»[1485]. Царица Катарина (Tzarina Katarin), дочь царя Бориса (Tzar Boris Bokha), известного как «Красный царь» (The Red Tzar), или патриарх Косталтын (Kostaltyn, Supreme Patriarch of the Cult of Ursun, Leader of the Great Orthodoxy), персонаж, специально созданный для игры[1486] и явно вдохновленный образом Григория Распутина[1487], вместе с боярами (Boyars), атаманами (Atamans), патриархами (Patriarchs) и ледяными ведьмами (Ice Witchs) верхом на медведях (War Bear) ведут в бой коссаров (Kossars), стрельцов (Streltsi), коссовитских дервишей (Kossovite Dervishes) и крылатых всадников (Winged Lancers)[1488]. Подобная «клюква» прекрасно выглядит в ярком и насыщенном мире фэнтези-сеттинга и является визитной карточкой «Total War: Warhammer III», присутствуя в ролике, анонсирующем игру.

Интересно, что в компьютерной версии игры разработчики отошли от существовавшего в настольной версии внутреннего разделения фракции на унголов (Ungols)[1489], больше ассоциируемых с татарскими народами, и господарей (Gospodars) – пришедшего с востока европеоидного народа, поработившего унголов и основавшего Кислев. Вместо этого разделение фракции прошло по линии двух основных персонажей: царица Катарина и Ледяной двор противопоставлены патриарху Косталтыну и Великой Ортодоксии. Возможен и гендерный конфликт: женщин-патриархов Великой Ортодоксии и некоего мужского аналога ледяных ведьм. Также отметим, что в компьютерной версии в значительной степени поменялся визуальный образ войск Кислева за счет более очевидной русификации: ледяные ведьмы носят кокошники, коссары ориентализировались и перестали походить на массовку мини-сериала «Огнем и мечом» 1999 г., как они были представлены в книгах правил настольных игр и более ранних видеоигр.

В целом, рассматривая игру «Total War: Warhammer III», мы можем говорить о медиевализации медиевализма: образы и нарративы XX в., апеллирующие к Средневековью (и раннему Новому времени) помещаются в фэнтези-сеттинг, использующий медиевализм. Кавалерия на медведях, феминистическая царица Катарина, феминистический дискурс в патриархальных странах, холодные северные красавицы (ведьмы), мистические старцы, героическая оборона против могучего противника – все это вполне понятные отсылки к образу России и Восточной Европы в массовой культуре XX столетия. Отметим, что это характерно и для других игр данного сеттинга: достаточно вспомнить команду «Динамо Кислев» из дополнения к игре «Blood Bowl 2 – Kislev Circus» (2017 г.)[1490]. Также Кислев удачно демонстрирует географию восприятия Восточной Европы в глазах по крайней мере разработчиков: на северо-западе – местный аналог викингов (кстати, подаривших Кисливитам самого популярного скандинавского бога Тора) Норска, на северо-востоке – дикие кочевые народы и в целом силы хаоса, на востоке – горы Края мира, на юге – земля вампиров Сильвания (Sylvania), на западе – Империя, ассоциируемая с Центральной Европой.

Таким образом, можно прийти к выводу, что средневековая история Восточной Европы подается в мэйнстримных видеоиграх весьма специфично. Учитывая особенности жанра, само Средневековье распадается на отдельные сюжеты, и восточные славяне оказываются задействованными лишь в отдельных фрагментах. Два наиболее очевидных сюжета: эпоха викингов и рубеж позднего Средневековья и раннего Нового времени, куда разработчикам удается вписать русские сюжеты, достаточно органичны. Во всех остальных случаях очевидны проблемы в понимании конструирования образа, отличий, особенностей и стремление все перевести в более поздние и понятные эпохи с медведями и царями. Также стоит отметить тенденцию к расширению присутствия элементов Восточной Европы в европейском медиевализме в целом.

Современная коммерческая реклама и медиевализм[1491]

Возрождение коммерческой рекламы в России произошло на рубеже 1980-х и 1990-х гг., охватывая самый широкий круг печатной продукции, аудиовизуальные источники (прежде всего телевидение), а с 2000-х и сетевой контент. В отличие от дореволюционной и советской эпох началось активное использование в коммерческой торговле и рекламе исторических персонажей[1492]. При этом персонажи допетровской Руси, пусть и не очень рейтинговые для общественного сознания, становятся достаточно востребованы и получают свой шанс на монетизацию, прежде всего благодаря тому обстоятельству, что образ большинства из них, закрепленный в головах потребителей, в целом положителен (в отличие от конфликтных образов Нового времени).

В 1990-х гг. на экранах появились рекламные ролики, объединенные серией «Всемирная история» банка «Империал». Они были сняты известным ныне режиссером Тимуром Бекмамбетовым, а в съемках и озвучивании были задействованы такие известные артисты, как Иннокентий Смоктуновский, Виктор Вержбицкий, Владимир Машков и др. Ролики из этой серии неоднократно отмечались на международных и российских фестивалях рекламы. Для нас представляют интерес два рекламных видео, посвященных русскому Средневековью.

Дмитрий Донской предстает в рекламе банка «Империал» на Куликовом поле перед битвой с татаро-монголами. В кадре он обнимает простого воина, надевает на его голову свой шлем и, воодушевляя своим боевым кличем войско, ведет его против врага. Видео сопровождается закадровым текстом: «Они никогда не побеждали монгол. И отцы их никогда не побеждали монгол. И деды никогда не побеждали монгол. И они знали, что победить монгол нельзя. Дмитрий Донской. Всемирная история. Банк “Империал”». Посыл этой рекламы предельно ясен: Дмитрий Донской – безусловное место консенсуса в исторической памяти россиян, защитник Отечества, покровитель слабых.

Совсем иной, дискуссионный образ представлен в рекламе из этой же серии «Всемирная история», посвященной Ивану IV. Реклама, главным героем которой стал Иван Грозный (хотя и конфликтный, но самый популярный персонаж допетровской Руси), вряд ли могла бы появиться в современной России, так как содержит, помимо всего прочего, завуалированную сцену убийства. Ролик начинается короткой, но пылкой речью молодого Ивана Грозного, стоящего перед толпой подданных: «Тьма над нами. Тьма! Бояре расхитили казну земли Русской! Воеводы не хотят быть защитниками христиан! Отдали Русь на растерзание Литве, ханам, немцам! Каждый думает о своем богатстве, забыв об Отечестве! А посему, повинуясь великой жалости сердца, беру снова государства свои и буду владеть ими самодержавно». Вдруг из толпы раздается голос простолюдина: «А на каких условиях?» Затем на экране появляется плачущее лицо Ивана IV, а следующим кадром – труп вопрошавшего простолюдина с разбитой головой тянут на шубе по снегу. Такая картина сопровождается закадровым голосом Ивана Грозного, говорящего: «После узнаете…» Эта реклама красноречиво демонстрирует место Ивана Грозного в массовом историческом сознании россиян постсоветской эпохи. Первый русский царь, безусловно, – болевая точка национальной памяти. Он стремится к государственной стабильности, развитию и благоденствию, но простой народ становится жертвой жестоких методов его правления.

Разительно отличаются от реклам 1990-х гг. ролики последних лет. В частности, Иван Грозный появляется в рекламе сухариков «Хрустteam». Драма и трагедия уходят из рекламы, и образ царя выдержан в комедийном плане. Однако в содержании совершенно разных по духу реклам, снятых с разницей в 20 лет, есть и общие черты. В частности, тема деспотической власти. Царь появляется в кадре с посохом, от удара которого дрожат даже иноземные посланцы. Согласно сюжету, царь отдает на растерзание опричникам (страже) тех поваров, чьи сухарики ему не понравились. После того как Иван IV остается доволен выбором, он в компании своих придворных танцует. Несмотря на юмористичность сюжета, сохранен общий посыл: Иван IV – болевая точка национальной памяти, одновременно олицетворение государственной мощи, перед которой склоняются даже представители других государств, и тирании, приводящей в ужас собственных подданных.

В схожем юмористическом ключе демонстрируется образ другого средневекового правителя в одном из роликов этой же серии реклам сухариков «Хрустteam». В данном случае представлен Александр Ярославич Невский во время Ледового побоища. Согласно сюжету, огромному воинству рыцарей на льду Чудского озера противостоит жалкая горстка русских воинов во главе с Невским, произносящим трусящему воинству: «Не дрейфьте, братцы! Все будет охрустенно!» После чего все рыцари, за исключением магистра ордена, проваливаются под лед. Несмотря на внешнее сходство реклам, образы правителей получаются совершенно разные. Так, Александр Невский, согласно этому образу, – несомненный объект позитивного консенсуса национальной памяти, образец силы княжеской власти и простой человеческой смелости.

Вообще Александр Невский довольно часто становится лицом различных продуктов. Он неоднократно изображался на водке, масле и других продуктах питания. Интересно, что самый высокий жилой дом в Санкт-Петербурге носит название «Князь Александр Невский» (в лифтовых холлах этого дома установлены его изображения). Очевидно, в данном случае имя победителя тевтонских рыцарей было использовано для того, чтобы подчеркнуть исключительность и значимость проекта в ряду прочих, показать, что он выделяется (в позитивном ключе) так же, как Александр Невский в числе слабых и безвольных правителей Руси XIII столетия.

Не остался обойденным в постсоветской рекламе и образ Владимира Святого. Так, например, наиболее вероятно, что именно Владимир изображен в красной мантии на рекламе кваса белорусской фирмы «Крыница» под названием «Лето 988» с лозунгом «По праву славный». Любопытно, что в Белоруссии появление этого продукта вызвало определенный резонанс. Компания «Лидское пиво» на фестивале, посвященном 690-летию города Лиды, планировала провести акцию, в ходе который каждый желающий мог выпить «Лидского кваса» и чокнуться кружкой с изображением Гедимина – основателя города Лиды[1493].

Для современной российской рекламы характерно использование образа русских богатырей, которые в массовом историческом сознании несомненно ассоциируются со Средневековьем. Что любопытно: богатыри практически всегда рекламируют исключительно алкогольные напитки. Образ трех богатырей, сидящих на пивных бочках, использовался в рекламе пива «Славянское», выпускавшегося во второй половине 1990-х гг. Наибольшую известность получило пиво «Три богатыря», первая партия которого была выпущена в 2002 г. ООО «Калужской пивоваренной компанией». Есть несколько вариантов исполнения этикеток и рекламных плакатов с изображением трех богатырей. На одном из них богатыри изображены в шлемах и кольчугах, но с хоккейными клюшками в руках.

На этикетках «Столичной русской водки» представлено каноническое изображение с картины «Богатыри» (художник В. М. Васнецов, 1898 г.). Примечательно, что украинский аналог «Столичной» носит название «Киевская Русь», а ее этикетку украшает изображение воина на фоне крепости. Образ могучего витязя также используется немецким брендом «RussianРower», производящим энергетические напитки. Самый популярный персонаж среди богатырей – конечно, Илья Муромец, именем которого названы самые разные объекты (ледокол, сеть ресторанов русской кухни, таунхаус, фонд облигаций, компьютерные игры, ювелирные украшения и т. п.).

Интересно, что в социальной рекламе чаще всего используется образ Ивана Грозного. Так, в одном из российских городов был растянут баннер с изображением картины «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (художник И. Е. Репин, 1885 г.) с текстом «Вы еще не оплатили счет за горячую воду? Тогда он идет к вам!» (эта же картина была использована при рекламе магазина ковров). Кроме того, образ Ивана Грозного был использован на баннере в Екатеринбурге, представляющем собой переписку между Иваном Грозным и Степаном Разиным о ремонте дороги (плакат был размещен на улице Степана Разина). Иван Грозный с плаката вопрошает у мятежного казака: «Почто улицу твою раскурочили аки аспиды?» Очевидно, что и в социальной рекламе сохраняется в общих чертах образ грозного царя.

Отметим, что, согласно современным историческим исследованиям, наиболее рейтинговыми в культурной памяти (с точки зрения представленности в источниках разных типов) 1990-х – начала 2010-х гг. являются следующие локальные объекты: Александр Невский, Владимир Святой, Иван Грозный, княгиня Ольга, татаро-монгольское иго (этот образ часто интегрирует в себя Дмитрия Донского и Куликовскую битву), опричнина, Смута, Игорь Святославич Новгород-Северский, Ярослав Мудрый, Рюрик. Это подтверждается данными социологических опросов (за исключением того, что, согласно соцопросам, Иван IV опережает по значимости всех конкурентов)[1494]. Согласно весьма приблизительным подсчетам, основанным на комбинированных сетевых запросах, наиболее популярными средневековыми образами, используемыми в рекламных целях, становятся Владимир Святой, Иван Грозный, Александр Невский, Алексей Михайлович, Борис Годунов, Ярослав Мудрый, опричнина, татаро-монгольское иго, Степан Разин[1495]. Очевидно, из консенсусных объектов не в полной мере остаются задействованы Ольга, Игорь Святославич, Рюрик и положительные герои Смуты (Минин и Пожарский, Иван Сусанин).

В то же время, учитывая преимущественную связь современной рекламы с адиовизуальным контентом, вероятно, перспективным является использование персонажей, популярных в этих типах источников (в том числе киноисточники, историческая живопись). Разумеется, подобных, хоть как-то визуально узнаваемых потребителем объектов, помимо перечисленных выше, совсем немного – Андрей Курбский, Малюта Скуратов, боярыня Морозова, Никита Пустосвят, Ермак, Софья Палеолог, Дмитрий Донской, Сергий Радонежский, Куликовская битва, Василий Буслаев, Рогнеда, Сильвестр.

Яркой особенностью современного рынка является то обстоятельство, что рекламными объектами вполне могут быть не только места консенсуса, но и конфликтные объекты. Так, весьма комфортно чувствуют себя в современной российской реальности, как следует из приведенных выше примеров, Иван Грозный и Малюта Скуратов. Разумеется, дело здесь не только в отдаленности эпохи от современности, но и в дискретности исторического сознания постиндустриального и постмодернистского общества. Характерно, что даже политика государственной поддержки православной церкви и канонизация некоторых из названных выше героев, осуществляемые в последние десятилетия (Дмитрий Донской и Ярослав Мудрый), не привели к значительным ограничениям в использовании образов этих персонажей в коммерческой деятельности (и соответственно в рекламе).

Ориентированная на прибыль коммерческая реклама играет немаловажную роль в современной коммуникативной памяти общества, постоянно поддерживая и транслируя образы культурной памяти, о чем красноречиво свидетельствует близость рекламного и общекультурного рейтингов объектов памяти. С точки зрения механизмов памяти также важно, что в рекламе, как правило, происходит снятие или снижение смысловой нагрузки, которую несет тот или иной образ в рамках традиционных идеологических систем конструирования истории (например, коммунистической, либеральной или консервативно-патриотической), и, вероятно, в этом смысле реклама способствует снижению конфликтности исторического сознания.

Славянское фэнтези в России

Наиболее заметной и общей чертой современного исторического романа о домонгольской Руси исследователи считают включение в ткань произведения мистических и мифологических мотивов и сближение этого направления беллетристики с фэнтезийной литературой[1496]. На сегодняшний день фэнтези – один из наиболее популярных жанров современной литературы. Сам жанр сравнительно молод. В России он стал активно развиваться только в начале 1990-х гг. Славянское фэнтези продолжает активно развиваться, внутри него выделяются различные направления[1497].

Истоки славянского фэнтези лежат в мифе, волшебной сказке, героическом эпосе, а также в рыцарском романе и приключенческих произведениях. Исследователи пишут, что организация пространства произведений этого жанра соответствует сказочному пространству – это вымышленный мир, в котором действует волшебство[1498]. Фэнтези соединяет в себе особенности разных жанров, генерируя, таким образом, новое жанровое образование[1499]. В какой-то степени фэнтези актуализировало, вывело на новый уровень сказку, миф, историю и прошлое. По мнению К. М. Королева, «славянское фэнтези опирается на те же модели – формулы – интерпретации славянского метасюжета, которыми… оперировала позднесоветская и продолжает оперировать постсоветская культура… [это] три базовых формулы славянского метасюжета – героическая, “родиноверская” и деконструкционистская». Героическая формула – описание подвигов «славянского Конана», воина, былинного витязя в различных вариантах. Для «родиноверия» главным является литературный контекст, по словам Королева, «славянские декорации», разные фольклорные обряды (часто выдуманные), мифология и демонология. В деконструкционистской формуле текст подвергается комической и сатирической интерпретации с помощью литературных приемов[1500].

В узком смысле слова под фэнтези имеют в виду жанр сказочно-мифологической прозы, как правило, приключенческого характера. Более широкий смысл слова «фэнтези» объединяет в себе все направления «ненаучной» фантастики, включая мистическую прозу и др. Существует также понятие «жанровое фэнтези», наиболее массовое и востребованное рынком, которое направлено на воспроизведение тех тем и сюжетов, которые оформились в классических произведениях раннего фэнтези[1501]. После обособления научной фантастики к началу XX в. термин «фэнтези» стал обозначать «ненаучную фантастику», ближайшим аналогом которой является русская «литература вымысла». В романских и славянских странах «фэнтези» применяется, как правило, только к жанровой его разновидности.

Необходимо отметить, что фэнтези делает доступным прошлое для массовой культуры, безбоязненно погружаясь в далекие эпохи и модернизируя их. Уникальность этого жанра заключается и в том, что он во многом опирается на национальные традиции и несет в себе национальные духовные ценности, элементы культуры и мифологии: «Фэнтези донельзя националистично. Опирается на мифы и легенды, на кровь, землю и плоть. Это миры битв за право жить по своим законам. Мы вспомнили свои корни во многом благодаря фэнтези»[1502]. В основном именно поэтому в конце XX – начале XXI в. появился термин «славянское фэнтези», а сам жанр успешно развивается в России, на Украине и в Польше[1503]. Славянские фэнтези мало исследованы в литературоведении, прежде всего в силу молодости самого жанра. В настоящее время точные критерии принадлежности произведения к жанру славянского фэнтези остаются не выработанными, несмотря на растущий к нему интерес исследователей[1504].

В настоящее время в России достаточно большое число писателей, работающих в жанре славянского фэнтези (М. Семенова, Ю. Никитин, Е. Дворецкая, О. Григорьева, А. Маслюкова, П. Молитвина, А. Мартьянова и др.) или использующих в своих работах элементы этого жанра (как, например, в романе С. Лукьяненко и Ю. Буркина «Остров Русь»). Основоположниками, людьми, давшими толчок этому жанру, чьи произведения сейчас являются наиболее популярными, являются М. Семенова, Ю. Никитин, Е. Дворецкая и О. Григорьева.

Одним из видных представителей славянского фэнтези в России и основателем этого жанра является писательница Мария Васильевна Семенова. Она известна как автор многих исторических произведений, а также энциклопедии «Мы – славяне!»[1505] И хотя некоторые знатоки считают ее законодательницей жанра, К. М. Королев справедливо указывает на более ранние литературные корни условно-древнеславянской топики в отечественной массовой культуре в целом[1506].

Пожалуй, самыми известными произведениями Марии Семеновой являются романы из серии «Волкодав» (всего 6 книг). В книгах повествуется о молодом воине из рода Серого Пса по прозвищу Волкодав. Он путешествует по свету и сражается со злом. Автор подчеркивает миролюбие героя и нежелание использовать силу без необходимости. Странствуя по миру, он встречается с представителями различных народов. Рассказывается об их верованиях, обычаях и культуре.

Действие романов происходит в вымышленном мире. Сама Семенова характеризует этот мир следующим образом: «… решила создать такой квазиславянский, квазикельтский, квазигерманский мифологический мир, где все это может запросто происходить. Так появился “Волкодав”. Говорят, будто это закамуфлированная история древних славян. Нет, это мир сам по себе. Конечно, венны, там действующие, – это несколько приукрашенные и архаизированные славяне. Сегваны – народ, больше всего похожий на германцев, континентальных и скандинавов. Вельхи – кельты. Можно еще назвать несколько народов». Для своих произведений писательница взяла только некоторые культурные особенности тех или иных древних племен. О своих романах Мария Семенова говорила следующее: «Не знаю, понимает ли [читатель], но воспринимать фэнтэзи с лешими и домовыми для русского человека определенно приятнее, чем с гоблинами и эльфами западного Средневековья. Славянское фэнтэзи только начинается, но уже популярно. Пусть даже у авторов не всегда все получается. Читаешь, что Перун исключительно княжеский бог, и книга из рук падает. Появится традиция – неточности станут исчезать. Я сама нахожу у себя ошибки. То сарафан в девятом веке появляется, то… Но все мы растем, все совершенствуемся»[1507].

Одним из основателей жанра славянского фэнтези в России принято считать писателя Юрия Александровича Никитина, создавшего цикл книг «Трое из леса», повествующий о приключениях трех невров, изгнанных из своего племени, обитающего в дремучем Лесу, в большой мир. В основе цикла лежат сюжеты славянской мифологии, сопряженные с мифологией других стран. Всего в цикл входит более 20 книг[1508]. В них охватывается развитие человечества с древних времен до наших дней. Действующими лицами романов становятся такие исторические герои, как Вещий Олег, Рюрик, Гостомысл.

Никитин создал еще ряд литературных циклов, в том числе и посвященный ранней стадии развития Древнерусского государства (цикл «Гиперборея»). К этой исторической серии относятся следующие романы: «Князь Рус», повествующий о борьбе трех братьев – Чеха, Леха и Руса; «Ингвар и Ольха» о событиях IX в. на Руси. По сюжету романа «Князь Рус» трое братьев покинули царство своего отца Пана и отправились на поиски своей судьбы. За сюжетную основу Ю. Никитин, по мнению исследователей, берет сказание «О слове-не и Русе и городе Словенске», рассказ о двух потомках скифского племени, покинувших берег Черного моря и отправившихся на север, где они основали города Словенск и Русу[1509]. Здесь автор описывает становление славянских этносов – поляков, чехов. Однако главным интересом Никитина остается вопрос о становлении русских. Он опирается на «скифо-сарматскую» теорию, согласно которой предки славян переселились из Передней Азии и осели на новых территориях под именем скифов. Герои романа Никитина неоднократно называют себя скифами[1510]. В финале книги князья-воины, совершающие долгое путешествие, осознают, что они славяне, поскольку славны, так как преодолели собственные страхи, научились воинскому делу. Русский народ – этнос, родившийся в испытаниях.

Однако ни о какой исторической достоверности в романах Никитина речи идти не может. Повороты сюжетов часто противоречат историческим фактам, с которыми автор обошелся весьма вольно. Так, в романе «Ингвар и Ольха» Игорь, сын Рюрика, например, выступает лучшим воеводой у киевского князя Олега. В эту же серию входит роман «Князь Владимир» и «Шпага Александра Засядько»[1511]. К славянским, древнерусским и общесредневековым сюжетам писатель обращался и в других своих многочисленных произведениях, созданных в рамках серий «Княжеский пир», «Великие рыцари», «Русские идут» и др. В целом романы Ю. Никитина, как и романы его современников, пишущих в этом жанре, можно рассматривать в рамках процесса самоидентификации русского народа. По оценке исследователей, эта тема довольно востребована среди широкого круга читателей[1512].

Еще одна писательница, работающая в жанре славянского фэнтези, – Ольга Анатольевна Григорьева. Первая книга «Ладога» была написана ею в 1996 г. для сына. Становиться профессиональным писателем она не собиралась. После публикации О. Григорьева занялась изучением славянской и скандинавской мифологий, с которыми связаны сюжеты ее произведений. Действие романа «Ладога» происходит в славянских землях, когда Ладожский князь созывает дружину, для того чтобы отобрать предназначенную для безжалостного чудища Триглава жертву[1513]. Исторические реалии сводятся к упоминанию города Ладоги и Вещего Олега, который, однако, не является князем. Остальной контекст повествования был полностью выдуман автором; некоторые имена, как, например, имя Фарлаф, были заимствованы из других произведений (в данном конкретном примере – из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила»). Со славянскими мифологическими сюжетами были связаны и другие произведения Григорьевой, такие как «Колдун», «Найдена» и цикл «Старая Ладога».

В жанре славянского фэнтези пишет Елизавета Алексеевна Дворецкая (романы «Огненный волк», «Князья леса», «Червонная Русь», серия «Княгиная Ольга» и «Колодец старого волхва»), соединившая в своих произведениях жанр исторического романа и фэнтези. Одной из характерных черт романов Дворецкой является популяризация исторического знания. Сама она полагает своей задачей «изобразить древнюю жизнь во всей полноте – и область материальной культуры, и представления о мире, воплощенные в верованиях и обрядах»[1514]. Характерной особенностью автора является детальное описание быта, в котором существуют герои ее произведений.

Одним из наиболее характерных для жанра фэнтези в творчестве Е. Дворец-кой является трилогия «Князья леса». Она написана с привлечением обширного материала по славянской мифологии и фольклору. Здесь присутствуют оборотни, упыри, духи – как злые, так и добрые. Согласно языческой мифологии, мир, в котором развиваются события, охраняют небесные и подземные боги.

В центре повествования – судьба славянского князя-оборотня Огнеяра. Его отчим князь Неизмир на протяжении всей своей жизни опасался пасынка, но знал, что его невозможно убить просто так. Попытка устранить Огнеяра с помощью особого оружия – рогатины из небесного железа – не принесла результатов. Обозлившись на людей, которые не признавали его своим, Огнеяр ушел жить к волкам. Единственное, что продолжало связывать молодого человека с людьми, – это его любовь к матери и девушке из лесного рода Вешничей Милаве. Долгое время жизнь Огнеяра будет проходить в борьбе с людьми и самим собой, чтобы убедить мир принять его таким, какой он есть. Основная тема, которой подчинено развитие сюжета, – борьба за счастье и любовь[1515].

Мир, созданный Елизаветой Дворецкой в трилогии «Князья леса», тяготеет к исторической реальности, поэтому автор апеллирует к историческим реалиям. Она целенаправленно изучала историю Киевской Руси, ранних славян, для того чтобы созданные ею миры были наиболее приближены к реальности прошлого. Такой подход автора отчетливо проявляется в серии книг, посвященных княгине Ольге. Они содержат подробнейший рассказ о жизни одной из наиболее известных и влиятельных женщин-правителей в русской истории. В описании Дворецкой религиозных языческих ритуалов отсутствует романтизация. Мир, который она создает, приближен к реальности и почти безэмоционален[1516]. Некоторые исследователи характеризуют произведения Е. Дворецкой как «роман-реконструкцию», основной целью которого является максимально приближенная к реальности художественная трактовка исторических событий. Романы о княгине Ольге получили положительные отзывы среди исследователей[1517].

В основном мир славянского фэнтези представлен в литературе как система двух пространств – «своего» и «чужого». Своя территория – славянская, русская, родная земля главного героя. Здесь ему сопутствует удача. На чужую территорию герой переходит с целью познания других миров. Структура мира славянского фэнтези подчинена идее о формировании сильной и великой нации; можно даже сказать, что в произведениях этого жанра происходит конструирование желаемого прошлого[1518]. Тексты этих произведений становятся воплощением мечты о едином государстве, сильном народе и особой миссии русских[1519].

Необходимо отметить, что славянские фэнтези не склонны изображать техногенные миры будущего, они сосредотачиваются на прошлом, стремясь как можно более глубоко раскрыть его. Авторы создают образ русского Средневековья, используя имена сказочных и былинных героев, описания национальных славянских, русских одежд, упоминания реальных исторических событий (Крещение Руси, набеги печенегов, походы князей и т. д.), пытаются воссоздать звучание древнерусского языка[1520]. Елизавета Дворецкая в предисловии к одному из своих романов написала, что «именно фантастический роман и будет по-настоящему историческим, когда речь идет о столь отдаленной эпохе…»[1521] Поистине писатели, пишущие в жанре славянского фэнтези, – это «исторические романисты», не желающие отказываться от свободы в своих фантазиях[1522].

Таким образом, можно выделить две эпохи прошлого, к которым постоянно, на протяжении вот уже нескольких десятилетий, обращаются авторы славянских фэнтези. В первую очередь книги этого жанра – это книги об истоках, о происхождении русского народа. Исследователи выделяют эту тему в работах писателей в качестве магистральной[1523]. Основой жанра становится дискурс о судьбе русского народа, который всегда волновал отечественных интеллектуалов, а также просто думающих людей[1524]. Произведения описываемого жанра выдвигают версии происхождения славян. Начало истории нации становится одной из главных сюжетных основ славянских фэнтези. Здесь можно видеть несколько вариантов: славяне произошли от скифов (в романах Ю. Никитина), от варягов (в романах М. Семеновой, Е. Дворецкой), а также напрямую от ариев (в романах С. Алексеева, В. Демина)[1525].

Вторым одним из наиболее интересных для авторов, пишущих в жанре славянского фэнтези в России, периодов стала эпоха Киевской Руси, раннего русского Средневековья (например, романы «Древнерусская игра» А. Миронова, «Новгородская сага» А. Поснякова, «Шаман всея Руси» А. Калганова, «Боярская сотня» А. Прозорова, «Ингвар и Ольха» Ю. Никитина и др.). Это, с одной стороны, период становления государственности, важнейший переломный период в историческом взрослении народа, а с другой стороны – это время героев, эпическое время. Апелляция к этой исторической эпохе – это обращение к истокам, национальным корням. Таким образом, художественная трактовка древнерусской истории имеет дело не только с конкретными историческими событиями, но и с их отражением в зеркале национального мифа. В последнем случае история начинает приобретать новые смыслы, ее содержание становится вневременным, что способствует погружению читателя в описываемые события[1526].

Во многом современное славянское фэнтези – это феномен массовой культуры, рассчитанный на широкого читателя, которому не слишком важна историческая и филологическая составляющая того или иного произведения. Многие авторы за основу берут свое понимание мифологии на архетипическом уровне восприятия. Писатели обращаются к вопросам происхождения русского народа, осмысляют его языком своих героев. Жанр славянского фэнтези позволяет писателям связывать историю, традиции и современность. Его можно охарактеризовать как трансгрессию русского фольклора в систему ценностей постмодернизма.

Заключение

Ж. Бодрийяр выделял последовательные фазы развития образов. Согласно его теории, образы по отношению к фундаментальной реальности могут: 1) отражать ее; 2) маскировать и искажать ее; 3) маскировать ее отсутствие; 4) вообще не иметь отношения к ней, являясь своим собственным симулякром в чистом виде[1527]. Развитие медиевализма в культуре вписывается в эту схему: стихийный, интуитивный медиевализм возникает как попытка рефлексии исторической реальности, желание вплести прошлое в актуальный контекст настоящего. Поскольку прошлое здесь востребовано с определенными идеологическими целями, оно начинает искажать и трансформировать историю в соответствии с политическим, националистическим и культурным заказом. При этом фактически происходит замещение историографическими дискурсами знаний о прошлом, релевантных этому прошлому. Где история неизвестна, там она придумывается, воображается, конструируется. В итоге во второй половине XX – начале XXI в. образ Средневековья все больше приобретает характер симулякра. Это воображенное, придуманное Средневековье, которое больше соответствует современным дискурсам, чем исторической реальности «темных веков». О последней что-то знают только ученые, а их мнение вряд ли способно поколебать взгляды общества, вытекающие из злободневных потребностей.

Здесь важно то, что Средневековье даже в виде симулякра оказывается необходимой частью культуры. Сочиняя мир, человек его обязательной составной частью полагает некий феномен, который соотносим с историческим понятием «Средние века». Медиевализм оказывается необходим даже народам, у которых не было своих настоящих Средних веков (показательный пример – США, причем сегодня американская массовая культура во многом задает тон в трактовках медиевальных образов, при этом не имея собственного исторического опыта переживания этой эпохи)[1528]. Медиевализм, таким образом, оказывается конструктивным элементом метарассказов, объяснительных систем современной постмодернистской культуры, о которых писал Ж.-Ф. Лиотар[1529]. В таком случае его можно рассматривать как смысловой ключ, с помощью которого можно вскрывать более широкие сюжеты, достигать понимания более глобальных феноменов, таких как национализм, нациестроительство, историческая политика, идеология, общественный дискурс, история культуры и т. д. В этом плане наша книга не только о славянском и русском медиевализме. Мы надеемся, что она даст пищу для размышлений и в других направлениях и темах исследований.

В России медиевализм развивался по хронологии синхронно с Центрально-Восточной Европой, повторяя те же этапы подъема и спада. И это указывает на неразрывность русской и мировой культуры и истории и возможность их плодотворного изучения только во взаимном контексте. Однако русский медиевализм имел и свою специфику, которую мы попытались раскрыть на страницах книги. Он начинает проявляться в XIX столетии на волне нарастающего противоречия между идеалами европеизированной социальной элиты, в своей среде больше разговаривающей по-французски, чем по-русски, ориентированной на западные идеи Просвещения и на развитие наук, что являлось уделом прослойки интеллектуалов и творческих людей, с одной стороны, и формирующимся в обществе запросом на концептуализацию национальной идеи русских, россиян как нации – с другой. Медиевализм оказался востребован как один из инструментов продвижения своих идей национально ориентированными мыслителями, деятелями наук и искусств. В качестве яркого примера здесь можно привести движение славянофилов, медиевальные образы были характерны и для русского старообрядчества. Все чаще к медиевализму обращается государственническая, патриотическая имперская идеология, исходившая от власти. Идеологическое противоречие между проевропейски ориентированной и национально ориентированной группами российских политических, социальных, интеллектуальных и творческих элит сохранялось вплоть до 1917 г. По сути, русский медиевализм весь XIX в. был инструментом в споре о правильном выборе пути развития страны, о том, какие идеалы и культурные ориентиры являются для русских истинными и прогрессивными, отвечают задачам развития и русскому национальному характеру.

Во второй четверти XX в. пути развития медиевализма расходятся. В национальных славянских государствах, возникших на обломках европейских империй в 1918 г., наблюдается небольшой ренессанс «мобилизации» Средневековья для нужд национальной идеологии. Он не приобрел больших масштабов как в силу доминирования в политическом дискурсе недавней истории, более актуальной и востребованной, так и в силу краткосрочности существования этих государств (1918–1939/1940 гг. – фактически время активной жизни одного поколения). В СССР в 1920–1930-х гг. медиевализм практически исчезает из актуальной идеологической и культурной повестки. К нему вновь обращаются со второй половины 1930-х, когда, по определению Д. Бранденбергера, И. В. Сталиным реанимируется процесс «руссостроительства» в отношении русской нации[1530], а официальная идеологема «если завтра война» требовала обращения к патриотическим образам, в том числе историческим. Великая Отечественная война 1941–1945 гг. прочно закрепила в советской идеологической повестке медиевализм как память о подвигах и героях. Показательно, что после войны среди воинских мемориалов в СССР и восточноевропейских странах народной демократии стали устанвливать памятники и средневековым битвам. Их стилистика была полностью выдержана в духе братских могил и мемориальных комплексов Второй мировой.

В то же время в среде интеллигенции в виде скрытой идеологической оппозиции советскому режиму появляется духовный феномен: «Я эмигрировал в Древнюю Русь» (как вариант: «В Золотую Орду», если вспоминать феномен Л. Н. Гумилева или представителей тюркского национализма). Интерес к Средневековью был связан с обращением к религии, к национальным корням, что в советское время с его атеизмом и интернационализмом тоже не слишком поощрялось. Средневековье ушло в область культуры, историко-культурного наследия, музейного дела, туризма и т. д. В отличие от Центрально-Восточной Европы и Балкан, в СССР националистический градус и степень вовлеченности медиевализма в националистические дискурсы были гораздо меньше, хотя и давали о себе знать.

В 1990-х гг. на постсоветском пространстве происходит всплеск медиевализма. По сравнению с вялыми 1950–1980-ми гг. он выглядит настоящим медиевальным бумом. Это было вызвано тем, что, как и в 1918 г., на просторах Центрально-Восточной Европы вновь возникает целое созвездие национальных государств. По традиции для обоснования своей национальной идеологии и национального конструирования они стали «мобилизовывать» Средневековье. Однако современная ситуация сложнее и не сводима только к данному процессу. Рост медиевализма сегодня – результат не только и даже не столько перемен в устройстве региона, сколько производная существенных изменений в человеческой культуре в глобальном мире. Его превращение в симулякр – результат этих изменений.

В связи со всем вышесказанным возникает вопрос: мы неоднократно называли медиевализм инструментом исторической политики, связанной с этнокультурным аспектом, национализмом и трансляцией культурных ценностей. Раз так, то в какой мере им можно осознанно управлять, использовать, каких результатов можно достигнуть через медиевальные дискурсивные практики? И какими путями этого добиться?

Исследование показало, что очевидного ответа на этот вопрос нет. Прошлое демонстрирует, что все интенсивно реализуемые конструктивистские исторические политики, все зависимости от их акторов и направленности, завершились неудачей. Рано или поздно даже в тоталитарных обществах все они проваливались и не оправдали надежд, которые на них возлагались.

Напомним только два примера – один исторический, другой недавний. В конце XIX – начале XX столетия в Российской империи резко активизируется монументальная политика – по всей стране массово ставятся памятники последним представителям династии Романовых, от Александра II до Николая II. В их честь также открываются часовни, школы, больницы, богадельни и т. д. Апофеозом прославления династии становится торжественное общероссийское празднование 300-летия дома Романовых в 1913 г. Медиевализм в этой кампании был востребован в одном из идеологических сегментов. Идеи о преемственности Рюрюковичей и Романовых, о глубоких исторических корнях правящей династии утверждались через русский стиль в архитектуре, императорский бал в стиле Московской Руси в 1903 г., основание по периферии империи целой серии храмов в честь Александра Невского, установку памятников отдельным средневековым персонажам. Любовь к русскому прошлому культивировалась, была необходимым элементом национального патриотизма, активно пропагандировалась как государственной машиной, так и общественными организациями, в том числе правыми партиями и движениями, достаточно многочисленными по своему составу.

Казалось, что все делается правильно, словно по учебнику национального конструктивизма (хотя такого учебника в начале XX в., конечно, не существовало). И все в одночасье рассыпалось в прах вместе с российской монархией и имперской государственностью в феврале 1917 г. Сотни поставленных памятников никого не воспитали, а пропагандистские акции ни от чего не застраховали. Носители государственной идеологии не защитили ни свое государство, ни своего царя. Эффект от огромной многолетней кампании, как выяснилось, был ничтожным и оказался полностью сведен на нет революцией.

Когда мы начинали свое исследование, в качестве успешного примера недавней исторической политики мы рассматривали создание в США национальных исторических парков, призванных своими монументальными экспозициями примирить американский Юг и Север, сгладить проявления негативной памяти о некоторых страницах американской истории[1531]; но с приходом президента Д. Трампа выяснилось, что эта историческая политика не эффективна. В Соединенных Штатах начали сбрасывать памятники, вновь вспомнили о непримиримости южан и северян, конфедератов и республиканцев, начали активно переоценивать прошлое и т. д. К 2020-м гг. мы видим явную победу «культуры отмены» («cancel culture») в западном обществе, которое переписывает историю, сносит памятники, вычеркивает память об исторических деятелях и событиях, неугодных для актуальной политической и культурной повестки.

Опять историческая политика ничего не защитила и не предохранила. Получается, что она имеет только краткосрочный, текущий эффект и во всяком случае не отличается протекционистскими свойствами. Это инструмент не сохранения истории, а деконструкции прошлого в угоду требованиям настоящего. Практика показывает, что наиболее успешными бывают деструктивные действия, демистификация и деконструкция существующего исторического поля[1532]. Как расшатывать и разрушать – тут информационные технологии понятны, неоднократно описаны и успешно апробированы. Где-то среди них как инструмент фигурирует и медиевализм (обличение идеологического оппонента как носителя отсталой «средневековой» морали, замещение взглядов на исторические истоки и т. д.).

Традиционная пропаганда с помощью монументальной политики, образования, формирования информационных потоков, как следует из изученного материала, имеет ограниченную область успеха. Во всяком случае, историческая политика как Российской империи, так и СССР демонстрирует свою эффективность в течение жизни нескольких поколений, после чего следует быстро нарастающее недоверие к официальной идеологии и неспособность противостоять деструктивным процессам. Это говорит о том, что крайне актуален и злободневен вопрос, каковы в современном мире наиболее продуктивные инструменты исторической политики? В мире, находящемся под воздействием информационных технологий, дигитализации и геймеризации, разрушения темпоральных структур модерна, постмодернизма, «культуры отмены»? Очевидно, что традиционных схем, выражающихся в установке очередного памятника или переписывании учебника, далеко не всегда достаточно.

Национализм в национальных республиках после распада СССР активно использует медиевализм как один из инструментов своего продвижения при построении национальных государств, возникающих на обломках империй. Но он и здесь более эффективен в сфере не созидания, а разрушения традиционных парадигм, официальной истории, которую связывают с «бывшей империей». Рано или поздно задача эмансипации от наследия СССР станет менее актуальной перед грузом новых проблем. Тогда встанет вопрос, насколько идея «Мы – не Россия», возведение антирусской политики в основной принцип формирования идентичности в принципе могут быть полезными для этих республик. Национальная идентичность и национализм не могут вечно стоять на ксенофобной платформе «Мы – не Они», в конце концов на первый план выйдет вопрос «Мы – не Они, но кто при этом Мы?». Возможно, на данном этапе в новом качестве будет востребован медиевализм как место консенсуса и как источник обновленных образов идентичности. Правилен ли этот прогноз, покажет время.

В заключение хотелось бы обратить внимание не на деструктивные процессы, а на созидательную сторону обращения к средневековым образам и идеям. Как уже говорилось, Средневековье выступает областью идеологического консенсуса гораздо чаще, чем сюжеты из истории Нового и тем более Новейшего времени. Чем ближе к нашей эпохе, тем больше смысловых диссонансов и конфликтных образов. Споры о древних войнах допускают возможность диалога в гораздо большей степени, чем обсуждение событий XX в. Средневековое прошлое дает больше возможностей для создания взаимочитаемого пространства воображения, даже для своего рода «воображаемого сообщества», то есть остается основой для национального конструирования. Недаром сегодня единственное, что, скажем, еще напоминает славянское единство, столь явственно ощущавшееся еще не так давно, – это общее прошлое, восходящее чуть ли не к Кириллу и Мефодию; а недавняя история только разъединяет. Вот почему современным творцам исторической политики следовало бы больше «мобилизовывать» Средневековье.

Примечания

1

Мобилизованное Средневековье: в 2 т. Т. I: Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах / под ред. Д. Е. Алимова и А. И. Филюшкина. СПб., 2021.

2

На страницах данной книги северокавказские сюжеты мы не разбираем, отсылая к интереснейшей работе: Шнирельман В. А. Быть аланами. Интеллект уалы и политика на Северном Кавказе в XX веке. М., 2006.

3

См.: Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России в литерат уре и общественно-исторической мысли XVII – начала XX века. СПб., 2004; Ткаченко В. В. Допетровская Русь в исторической памяти XVIII века: дис. …канд. ист. наук. М., 2020; Маловичко С. И. Конструирование социально-политической истории Древней Руси в историописании Екатерины II // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2011. № 6. С. 368–386.

4

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. Очерки политической истории России первой трети XVI в. М., 1972.

5

Каменский А. Б. «Средневековье» и «Новое время»: границы понятий в контексте русской истории // Историк во времени: Третьи Зиминские чтения. М., 2000. С. 43–61.

6

См., например: Шалак М. Е. Смутное время в оценках русских современников и историческое сознание российского общества XVII века // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 2004. № 1. С. 39.

7

См., например: Андрамонова И. М. Исторический миф о Сму те и его бытование в художественной практике // Культ урология. 2008. № 1 (54). С. 91–94; Ляпин Д. А. «Летопись о многих мятежах» в контексте исторической памяти и самодержавной идеологии российского государства середины XVII в. // Новое прошлое = Te New Past. 2016. № 2. С. 164–172; Кринко Е. Ф., Горюшина Е. М. События и участники Сму тного времени в мемориальной культуре России // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т. 24, № 2. С. 203–214.

8

См., например: Агеева О. Г. «Величайший и славнейший более всех градов на земле» – град Святого Петра. СПб., 1999; Погосян Е. А. Петр I – архитектор российской истории. СПб., 2001.

9

См., например: Зорин А. Кормя двухглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001.

10

Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: в 2 т. Т. 1. М., 2002. С. 25–27.

11

Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России… С. 154.

12

Блехер Л. И., Любарский Г. Ю. Главный русский спор: от западников и славянофилов до глобализма и Нового Средневековья. М., 2003.

13

«Новое время» – газета, в которой сотрудничал В. В. Розанов; была закрыта после прихода к власти большевиков.

14

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени // Розанов В. В. Уединенное. М., 1990. С. 393.

15

См., например: Бердяев Н. А. Новое средневековье // Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства: в 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 406–464. О развитии идеи «нового средневековья» см.: Крохина Н. П. Тема нового средневековья в русской неоправославной мысли // В мире научных открытий. 2013. № 5 (41). С. 173–192; Селунская Н. А. «Новое средневековье» – русская идея? Медиевистика Бицилли, средневековые общественные движения и актуализация истории // Диалог со временем. 2018. № 64. С. 179–195.

16

Федотов Г. П. На поле Куликовом // Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры: в 2 т. Т. 1. СПб., 1991. С. 102–122.

17

См., например: Сидорчук И. В., Сосницкий Д. А. Память о допетровской Руси в советской антирелигиозной периодике (1920-е – начало 1930-х гг.) // Международный научно-исследовательский журнал. 2019. № 9 (75), ч. 2. С. 71–74.

18

Об этом повороте см., например: Анисимов Е. В. Алексей Толстой и с удьба его романа «Петр Первый» в литературе, науке и на экране // Europa Orientalis. 2004. № 1. С. 303–314; Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культ урной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263–2000). М., 2007. С. 279–281; Копосов Н. Е. Память строгого режима. История и политика в России. М., 2011. С. 83; и др.

19

О политике памяти, проводимый в РПЦ, в том числе связанной с героями средневековой Руси см., например: Батищев Р. Ю., Беляев Е. В., Линченко А. А. Русская Православная Церковь как актор современной политики памяти: дискурс канонизации // Studia Humanitatis. 2018. № 1. URL: www.st-hum.ru (дата обращения: 18.02.2022); Benovska-Sabkova M. Church kraevedenie: the politics of memory and religious revival in postsoviet Russia // Narodna umjetnost: hrvatski časopis za etnologiju i folkloristiku. 2009. Vol. 46, no. 1. P. 121–132.

20

Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима модерна. М., 2017.

21

Обзор современных концепций презентизма см.: Лоренц К. Вне времени? Критические размышления о презентизме Франсуа Артога // Логос. 2021. Т. 31, № 4. С. 31–64; Бевернаж Б. «Прошедшесть прошлого»: некоторые размышления о политике историзации и кризисе истористского прошлого // Там же. С. 65–94; Йордхайм Х. Множественное время и стратиграфии истории // Там же. С. 95–118; Николаи Ф. «Новые войны»: исчезновение будущего и(ли) синхронизация темпоральностей // Там же. С. 119–134.

22

См. прежде всего работы Д. Хапаевой и реакцию на них: Хапаева Д. Неомедиевализм плюс ресталинизация всей страны // Неприкосновенный запас. 2018. № 1 (117). С. 173–186; Khapaeva D. Neomedievalism as a Future Society: Te Case of Russia // Te Year’s Work in Medievalism. 2010. Vol. 32. P. 1–12. Ср.: Utz R. Medievalism Is a Global Phenomenon: Including Russia // Te Year’s Work in Medievalism. 2018. Vol. 32. P. 13–25; Wijermars M. Memory Politics in Contemporary Russia. Television, Cinema and the State. London; New York, 2019. P. 218.

23

См., например: Галина М. Вернуться и переменить. Альтернативная история России как отражение травматических точек массового сознания постсоветского человека // Новое литературное обозрение. 2017. № 4 (146). С. 258–271.

24

Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Карта памяти современного российского общества (аналитический обзор) // Вече. Ежегодник русской культуры и философии. 2021. [№ 33]. С. 158–184.

25

Историографический обзор см., например: Bodnarchuk D. V. Te Mobilized Middle Ages in Historical Memory // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2019. Т. 64, вып. 1. С. 159–176.

26

См. в частности библиографию текстов, доступных в цифровом формате: Карта памяти российского общества. Исследования в области Memory studies (публикации в цифровом формате из открытых источников). URL: https://historymap.spbu.ru/site/historiography (дата обращения: 18.02.2022).

27

Общество возрождения художественной Руси и Федоровский городок Царского села (сборник документов и материалов) / сост., предисл. и комм. Ю. В. Шабаровой. СПб., 2013.

28

В 2013 г. в Санкт-Петербурге был создан одноименный Фонд поддержки русского искусства и православной культуры «Общество возрождения художественной Руси».

29

Самохин А. В. Образ средневековья в русской архитект уре второй половины XIX века: историзм как стиль и как принцип // Вестник Московского государственного университета культ уры и искусств. 2007. № 5. С. 272–275; Сазонова Л. И. Память культ уры. Наследие Средневековья и барокко в русской литературе нового времени. М., 2010; Кудряшов И. В., Панкратова Н. В. Древнерусские истоки поэтической концепции Н. А. Клюева // Карповские чтения. Арзамас, 2016. С. 220–232.

30

Иванова Н. П. Церковный календарь-месяцеслов как исторический источник // Известия Алтайского государственного университета. 1998. № 3 (7). С. 22–26.

31

См., например: Зрелых Д. Л. Образ святого равноапостольного Владимира в иконописи // Церковь и искусство. Курск, 2015. С. 19–37.

32

Урванцева О. А. Стилевое моделирование в духовно-концертной музыке XIX–XX вв.: автореф. дис. …канд. искусствоведения. Магнитогорск, 2011; Кручинина А. Н., Смирнова Е. А. В поисках звучащей Атлантиды // Вода живая. Санкт-Петербургский церковный вестник. 2013. Специальный выпуск № 3. С. 2–6; Мартынов В. И. История богослужебного пения. М., 1994; Григорьева (Перелешина) В. Ю. «Чтобы пробудить интерес к древнерусскому пению, требуется длительное воспитание вкуса» // Русская вера. URL: http://ruvera.ru (дата обращения: 18.02.2022).

33

Батищев Р. Ю., Беляев Е. В., Линченко А. А. Русская Православная Церковь как актор современной политики памяти: дискурс канонизации // Studia Humanitatis. 2018. № 1. URL: http://st-hum.ru/en/node/649 (дата обращения: 26.07.2018).

34

Самохин А. В. Образ средневековья в русском искусстве XIX – начала XX века: дис. …канд. искусствоведения. М., 2008; Любенова У. Особенности интерпретации сюжетов русской старины в работах Виктора Васнецова и современных российских художников // О России с любовью. Лики России. СПб., 2016. С. 139–141.

35

Михайлова И. Б. Московское царство XVI века в исторической памяти русского народа (по гравюрам из собрания Д. А. Ровинского) // Архивы и история российской государственности. СПб., 2011. Вып. 1. С. 22–28.

36

Тимонина О. Ю. Духовное значение прообраза орла в народном искусстве Древней Руси // Искусство и культура. 2014. № 3 (15). С. 78–84.

37

См., например: Маловичко С. И. Конструирование социально-политической истории Древней Руси в историописании Екатерины II. С. 368–386.

38

См., например: Антощенко А. В. Монументы подвигу Рюрика // Родина. 2006. № 7. С. 56–60.

39

См., например: Быкова Е. В., Мокерова Е. Ю. Репрезентация «исторической памяти» в деятельности клубов реконструкции средневековья // Формирование гражданской устойчивости как фактор противодействия идеологии экстремизма и терроризма. Казань, 2017. С. 58–66.

40

См., например: Буслаев А. И. Имперские юбилеи – тысячелетие России (1862) и девятисотлетие Крещения Руси (1888 год): организация, символика, восприятие обществом: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2010; Сосницкий Д. А. Юбилеи допетровской Руси в императорской России // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2019. Т. 64, вып. 4. С. 1226–1239.

41

См., например: Михайлова И. Б. С юбилеем, «Иван Васильевич!». Кинокомедия Л. И. Гайдая: «смешно, но не только…» // Новейшая история России. 2014. № 2. С. 143–156; Halperin C. Ivan the Terrible returns to the silver screen: Pavel Lungin’s flm Tsar // Studies in Russian and Soviet Cinema. 2013. Vol. 7, iss. 1. P. 61–72; Пчелов Е. В. Викинг Владимир Святославич // Valla. 2017. Т. 3, № 2. С. 107–112.

42

Литература по русскому стилю обширна, поэтому назовем только последние работы: Павлова А. Л. Русский стиль в церковной архитектуре XIX века (храмы соборного типа): дис. … канд. искусствоведения. М., 2002; Голынец Г. В., Голынец С. В. «Русские стили» в истории русского искусства // Суриковские чтения. Красноярск, 2015. С. 109–124; Кириченко Е. И. Русский стиль. Поиски выражения национальной самобытности. Народность и национальность. М., 2020; Савельев Ю. Р. Русский стиль императора Александра III и храмостроение на Святой Земле // Православный Палестинский сборник. 2020. № 118. С. 343–368; Корндорф А. «Избранные старинные русские костюмы»: археология, национальный стиль и греческий проект Екатерины II // Искусствознание. 2020. № 3. С. 254–303; Печенкин И. Е. Два «русских стиля», Владимир Стасов и один миф в истории русского искусства XIX века // Актуальные проблемы теории и истории искусства. 2021. № 11. С. 718–728.

43

Parppei K. Saints, Legends and Forgeries. Te Formation of the Historiographical Image of Valaam Monastery. Joensuu, 2010.

44

Parppei K. Te Battle of Kulikovo Refought – “Te First National Feat”. Leiden, Boston, 2017.

45

Ищенко А. С. Владимир Мономах в русском общественно-историческом сознании: мифологический образ и историческая реальность. Ростов-на-Дону, 2014.

46

Королев К. М. Поиски национальной идентичности в советской и постсоветской массовой культуре. Славянский метасюжет в отечественном культурном пространстве. СПб., 2020.

47

Есина Т. А. Сакрализация образа политического лидера и национальная консолидация россиян: князь Владимир Святой как символ государственного деятеля и современность // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. 2014. С. 128–140.

48

Isoaho M. Te Image of Aleksandr Nevskiy in Medieval Russia. Warrior And Saint. Leiden; Boston: Brill, 2006; Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культ урной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263–2000). М., 2007; Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. «Александр Невский»: создание киношедевра. Историческое исследование. СПб., 2012.

49

Смурова К. Р., Подольская И. А. Преподобный Сергий Радонежский глазами художников // Традиционные национально-культурные и духовные ценности как фундамент инновационного развития России. 2013. № 6. С. 173–176; Ничипоров И. Преподобный Сергий Радонежский в русской литературе // Земной ангел и небесный человек. К 700-летию Сергия Радонежского. М., 2014. С. 268–279.

50

Леонтьева О. Б. Личность Ивана Грозного в исторической памяти российского общества эпохи великих реформ: научное знание и художественный образ // Диалог со временем: альманах интеллектуальной истории. 2007. Вып. 18. С. 19–34; Brandenberger D., Platt K. Terribly Pragmatic: Rewriting the History of Ivan IV’s Reign, 1937–1956 // Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda. Madison, 2006. P. 157–178; Мутья Н. Н. Иван Грозный: Историзм и личность правителя в отечественном искусстве XIX–XX вв. СПб., 2010; Platt K. Terror and Greatness: Ivan and Peter as Russian Myths. Ithaca, New York, 2011; Brandenberger D. Interpreting Eisenstein’s Ivan the Terrible // Новейшая история России. 2020. Т. 11, № 1. С. 222–229; Petrone K. Eisenstein’s Ivan the Terrible and the History of Mentalités // Там же. С. 233–239; Platt K. Eisenstein’s Ivan the Terrible, Indeterminacy, and the Hermeneutics of Suspicion // Там же. С. 240–247; Ерусалимский К. Ю. Зачем нужны памятники Ивану Грозному? // Историческая экспертиза. 2020. № 1 (22). С. 48–73; Halperin C. Ivan the Terrible in Russian Historical Memory since 1991. Boston, 2021.

51

См.: Ростовцев Е. А. Средневековье на карте памяти российского общества в контексте историографии memory studies // Мавродинские чтения 2018. СПб., 2018. С. 185–189.

52

Повесть временных лет / подгот. текста, пер., статьи и комм. Д. С. Лихачева; под ред. B. П. Адриановой-Перетц. 3-е изд. СПб., 2007 (далее – ПВЛ).

53

Из последних работ см. особенно: Гиппиус А. А. У истоков древнерусской исторической традиции // Славянский альманах. М., 2003. С. 25–43; Гимон Т. В., Гиппиус А. А. Русское летописание в свете типологических параллелей (к постановке проблемы) // Жанры и формы в письменной культуре Средневековья. М., 2005. С. 174–200; Щавелев А. С. Славянские легенды о первых князьях. Сравнительно-историческое исследование моделей власти у славян. М., 2007; Гимон Т. В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: Сравнительное исследование. М., 2012; Стефанович П. С. «Сказание о призвании варягов» или Origo gentis Russorum? // Древнейшие государства Восточной Европы (далее – ДГВЕ). 2010 год. Предпосылки и пути образования Древнерусского государства. М., 2012. С. 514–583.

54

Библейские/христианские основы социального знания древнерусского летописца неоднократно становились предметом специальных исследований. Среди новых трудов см. особенно: Данилевский И. Н. Повесть временных лет: герменевтические основы изучения летописных текстов. М., 2004.

55

О цивилизационной открытости домонгольской Руси см. особенно: Панченко А. М. Красота Православия и крещение Руси // Панченко А. М. Я эмигрировал в Древнюю Русь. СПб., 2005. С. 11–25.

56

Современный концептуальный взгляд на проблематику характеристических черт «варварской Европы», роднящих между собой кельтов, германцев, славян и другие народы, не испытавшие прямого воздействия античной цивилизации, см.: Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. Warszawa, 2004.

57

На решающую роль этого социокультурного фундамента справедливо указывает А. С. Щавелев, возражая А. П. Толочко, согласно которому тот факт, что, в отличие от писавших по-латыни чешских и польских хронистов, широко использовавших для конструирования своих исторических традиций античную литературу, древнерусский историк был лишен такой возможности, обусловливает глубокую разницу между историописанием Руси и стран Центральной Европы. По словам Щавелева, с которыми есть все основания согласиться, мы «в обоих случаях видим не создание литературных произведений по мотивам античной классики или библейского предания, а попытку передать оригинальную славянскую традицию, пусть и в литературной обработке» (Щавелев А. С. Еще раз о мифо-эпических устных источниках средневекового историописания: рассказы об основателях династий у Галла Анонима и Снорри Стурлусона // Древнейшие государства Восточной Европы. 2013 год: Зарождение историописания в обществах древности и Средневековья. М., 2016. С. 583, прим. 43).

58

См.: Хизер П. Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы. М., 2016.

59

О понятии «младшая Европа», концептуализированном польским медиевистом Ежи Клочовским, см.: Kloczowski J. Mlodsza Europa. Europa srodkowo-wschodnia w kregu cywilizacji chrzescijanskiej sredniowiecza. Warszawa, 1998.

60

О «державе Владимира» см.: Котышев Д. М. От Русской земли к земле Киевской. Становление государственности в Среднем Поднепровье в IX–XII вв. М., 2019. С. 78–91.

61

О сходстве социально-политической организации Руси конца X – начала XI в. с тем, что наблюдалось в это время в Чехии, Венгрии, Польше и Дании, см. особенно: Шинаков Е. А. Образование Древнерусского государства: сравнительно-исторический аспект. М., 2009. C. 273–299; Стефанович П. С. Бояре, отроки, дружины: военно-политическая элита Руси в X–XI веках. М., 2012. С. 265–358.

62

Оболенский Д. Византийское содружество. Шесть византийских портретов. М., 2006.

63

О характере рецепции византийской культ уры в Болгарии см.: Полывянный Д. И. Культурное своеобразие средневековой Болгарии в контексте византийско-славянской общности IX–XV веков. Иваново, 2000. Ср. с сит уацией на Руси: Живов В. М. Особенности рецепции византийской культуры в Древней Руси // Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М., 2000. С. 586–617.

64

В обобщенном виде см., например, главу «Киевская Русь и Центральная Европа» в одной из классических работ чешского медиевиста Ф. Дворника (1949 г.): Дворник Ф. Центральная и Восточная Европа. История возникновения славянских государств. М., 2018. С. 291–319.

65

См. новейшую работу с попыткой объяснения этой синхронности: Cetwiński M. Gall, Kosmas, Nestor: ustanawianie tradycji o początkach państwa i jego chrystianizacji // Klio Polska. 2018. Т. 10. S. 35–46.

66

Гиппиус А. А. У истоков древнерусской исторической традиции. С. 34.

67

О начальных этапах древнерусского летописания (с обзором обширной историографии) см.: Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? М., 2011; Гиппиус А. А. До и после Начального свода: ранняя история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X веках: Археологическая панорама. М.; Вологда, 2012. С. 37–62; Гимон Т. В. К проблеме зарождения историописания в Древней Руси // ДГВЕ. 2013 год: Зарождение историописания в обществах древности и Средневековья. М., 2016. С. 748–800.

68

Назаренко А. В. Достоверные годовые даты в раннем летописании и их значение для изучения древнерусской историографии // ДГВЕ. 2013 год. С. 593–654. – Ср.: Милютенко Н. И. Летописание Ярослава Мудрого (Древнейший свод) // Rossica Antiqua: Исследования и материалы. 2006. СПб., 2006. С. 156–169.

69

Сендерович С. Я. Метод Шахматова, раннее летописание и проблема начала русской историографии // Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М., 2000. С. 461–499.

70

Толочко А. П. Очерки начальной Руси. Киев; СПб., 2015. С. 9.

71

Гиппиус А. А. У истоков древнерусской исторической традиции. С. 35.

72

Там же. С. 35–36.

73

Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет // Вереница литер. К 60-летию В. М. Живова. М., 2006. С. 84.

74

«Этот этногенетический интерес составителю Начального свода был чужд, история избранной Богом в “последние времена” Русской земли для него не нуждалась в предыстории – ее естественнее было начать с чистого листа, в момент первого появления руси у стен Константинополя» (Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции «Повести временных лет» // Вереница литер. К 60-летию В. М. Живова. М., 2006. С. 82).

75

О понятии «социальное знание» см.: Эксле О. Г. Действительность и знание: Очерки социальной истории Средневековья. М., 2007. С. 23–38.

76

Толстой Н. И. Этническое самопознание и самосознание Нестора Летописца, автора «Повести временных лет» // Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М., 2000. С. 441–447; Живов В. М. Об этническом и религиозном самосознании Нестора Летописца // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 170–186; Ведюшкина И. В. Формы проявления коллективной идентичности в Повести временных лет // Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени. М., 2003. С. 286–310. – О «славянском этноцентризме» летописца см. также: Пузанов В. В. Восприятие межэтнических противоречий в Повести временных лет: К вопросу об особенностях фольклорной и книжной традиции // Rossica Antiqua: Исследования и материалы. 2006. СПб., 2006. С. 89–90.

77

ПВЛ. С. 7–12, 15–16.

78

См.: Турилов А. А., Флоря Б. Н. Христианская литература у славян в середине X – середине XI в. и межславянские культурные связи // Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия. М., 2002. С. 398–458; Полывянный Д. И. Западный вектор кирилло-мефодиевского славянства и Русь в X в. // Русин. 2018. Вып. 51, № 1. С. 65–78.

79

Как показывают новейшие исследования, во второй половине XI – первой половине XII в. важным центром глаголической письменности, не только в пределах Руси, но и в целом в славянском мире, был Новгород на Волхове (Михеев С. М. 22 древнерусских глаголических надписи-граффити XI–XII веков из Новгорода // Slovo: Časopis Staroslavenskoga instituta u Zagrebu. Zagreb, 2012. Sv. 62. S. 63–99).

80

Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви», или к истории почитания святителя Климента Римского в Древней Руси. М.; Брюссель, 2013; Карпов А. Ю. Древнейшие русские сочинения о св. Клименте Римском // Карпов А. Ю. Исследования по истории домонгольской Руси. М., 2014. С. 8–129; Pac G. Kult świętych a problem granicy między chrześcijaństwem zachodnim i wschodnim w Europie Środkowo-Wschodniej X–XII wieku // Granica wschodnia cywilizacji zachodniej w średniowieczu. Warszawa, 2014. S. 401–409.

81

Парамонова М. Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней Руси: Сравнительно-исторический анализ вацлавского и борисоглебского культов. М., 2003.

82

Pac G. Kult świętych… S. 417–420.

83

Судя по имеющимся данным, Киевская митрополия Константинопольского патриархата была учреждена лишь на исходе правления Владимира, если не позже (Назаренко А. В. О времени учреждения Киевской митрополии (современное состояние проблемы) // Русь эпохи Владимира Великого: государство, церковь, культура. М.; Вологда, 2017. С. 130–175). Как выглядела при этом первоначальная церковная организации «державы Владимира», остается не вполне ясным. Попытку доказать существование в это время «непризнанной автокефалии» см.: Костромин К. А., прот. Конфессиональная поликультурность Киевской Руси начала XI века // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 3. СПб., 2015. С. 48–75.

84

Костромин К. А., прот. Происхождение древнерусской церковной десятины и западноевропейские аналоги // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. СПб.; Казань, 2014. С. 35–62; Назаренко А. В. Князь Владимир Великий. Креститель, строитель, небесный охранитель Руси (опыт общедоступного научного изложения). М., 2020. С. 56, 123.

85

Концепт обоснован В. М. Живовым (см.: Живов В. М. Slavia Christiana и историко-культурный контекст Сказания о русской грамоте // Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М., 2000. С. 552–585), по словам которого, Slavia Orthodoxa и Slavia Romana образуются в последние годы XI – начале XII столетия в результате разделения на части существовавшей до того Slavia Christiana, вызванного расколом 1054 г. и последующим стремлением привести религиозную и культурную жизнь в соответствие с противостоянием Константинополя и Рима» (Там же. С. 574–575). ПВЛ была, таким образом, создана на излете существования этой единой славянской христианской культурной общности.

86

Шахматов А. А.: 1) Сказание о преложении книг на славянский язык // Jagić-Festschrif. Zbornik u slavu Vatroslava Jagića. Berlin, 1908. C. 171–178; 2) Повесть временных лет и ее источники // Труды Отдела древнерусской литературы (далее – ТОДРЛ). Т. 4. М.; Л., 1940. С. 80–92.

87

Историю вопроса см.: Кралик О. Повесть временных лет и легенда Кристиана о святых Вячеславе и Людмиле // ТОДРЛ. Т. 19. М.; Л., 1963. С. 177–207; Рогов А. И. Великая Моравия в письменности Древней Руси // Великая Моравия, ее историческое и культурное значение. М., 1985. С. 269–281; Флоря Б. Н. Сказание о преложении книг на славянский язык. Источники, время и место написания // Byzantinoslavica. 1985. Т. 46 (1). С. 121–130; Свердлов М. Б. К истории великоморавской культурной традиции на Руси конца XI – начала XII в. // Петербургский исторический журнал. 2015. № 3. С. 10–21.

88

Флоря Б. Н. Сказание о преложении книг на славянский язык. С. 121–130. – О роли монастырей кирилло-мефодиевской традиции как главных трансляторов концепции единой славянской этничности в раннее Средневековье см.: Avenarius A. Byzantská kultúra v slovanskom prostredí v VI. – XII. storočí. Bratislava, 1992; Homza M. Stredná Európa I: Na začiatku stredoveku. Bratislava, 2014.

89

См.: Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 231–235. – В последнее время исследователями были высказаны интересные соображения о возможности существования иных, не связанных со «Сказанием», истоков сведений ПВЛ о расселении славян. Так, В. Я. Петрухин обратил внимание на сходство перечня славянских народов, содержащегося в космографическом введении ПВЛ, с информацией раннесредневекового еврейского источника – книги «Иосиппон», чей славянский перевод, возможно, был известен киевскому летописцу (Петрухин В. Я. Славяне и Русь в «Иосиппоне» и «Повести временных лет». К вопросу об источниках начального русского летописания // Славяне и их соседи. Вып. 5: Еврейское население в Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европе. Средние века – новое время. М., 1994. С. 44–56). Текстологические изыскания, проведенные А. А. Гиппиусом, навели ученого на мысль, что космографическое введение, отсутствовавшее в Начальном своде 1090-х гг., наличествовало уже в летописном своде 1070-х гг. (так называемый «Никоновский свод») и впоследствии было восстановлено автором ПВЛ. Попутно исследователь высказал догадку, что комплекс известий о западных славянах мог появиться в Никоновском своде в связи с польскими связями Изяслава Ярославича и браком Святополка Изяславича с дочерью чешского князя Спытигнева I (Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции «Повести временных лет» // Вереница литер. К 60-летию В. М. Живова. М., 2006. С. 76–77).

90

Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 232.

91

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых и политических связей IX–XII вв. М., 2001. С. 71–112.

92

О возможности раннего (до крещения 988 г.) приобщения Руси к кирилло-мефодиевскому славянскому «койне» через интенсивные торговые контакты с Прагой см.: Полывянный Д. И. Западный вектор кирилло-мефодиевского славянства… С. 65–78.

93

Parczewski M. Początki kształtowania się polsko-ruskiej rubieży etnicznej w Karpatach. U źródeł rozpadu Słowiańszczyzny na odłam wschodni i zachodni. Kraków, 1991.

94

Homza M. Stredná Európa I. S. 21–22.

95

Ведюшкина И. В.: 1) Этногеографическое введение «Повести временных лет»: особенности композиции // Восточная Европа в древности и средневековье: Спорные проблемы истории. М., 1993. С. 12–14; 2) Этногенеалогии в Повести временных лет // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования: 2002 год. Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2004. С. 56–60; Мельникова Е. А. «Этногеографическое введение» Повести временных лет: Пространственная ориентация и принципы землеописания // Живая старина. 1995. № 4. С. 45–48.

96

См. подробно: Вилкул Т.: 1) Повесть временных лет и Хронограф // Palaeoslavica. 2007. Т. XV, № 2. С. 56–116; 2) Заимствования из Хроники Иоанна Малалы в Повести временных лет // Историография и источниковедение отечественной истории. М.; СПб., 2014. С. 9–34. (Вып. 7. Историческое повествование в средневековой России. К 450-летию Степенной книги)

97

ПВЛ. С. 8.

98

Ведюшкина И. В. «Нарцы еже су ть словене» // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1998. С. 13–16; Вилкул Т. Толковая Палея и Повесть временных лет. Сюжет о «разделении язык» // Ruthenica. 2007. Т. VI. С. 56; Петрухин В. Я. Русь в IX–X веках. От призвания варягов до выбора веры. М., 2014. С. 29–32.

99

При обсуждении этого отождествления в историографии нередко обращалось внимание на соседство славян (Sclavus) и нориков (Nara) в числе народов Паннонии, упоминаемых в эпитафии Мартина Турского, написанной, как считалось, в VI столетии епископом Браги (Свев-ское королевство) Мартином (Иванов С. А. Мартин Бракарский // Свод древнейших письменных известий о славянах: в 2 т. Т. I (I–VI вв.). М., 1991. С. 357–360), однако сама по себе данная параллель мало что проясняет. Недавно текст эпитафии был отнесен к IX в.: Curta F. Pseudo-Martin of Braga and the Slavs: A Re-examination of the Poem In Basilica // «Omnium magistra virtutum». Studies in Honour of Danuta R. Shanzer. Turnhout, 2022. P. 115–139.

100

ПВЛ. С. 8.

101

Коматина П. Појам Бугарске у XI и XII веку и територија Охридске архиепископије // Византијски свет на Балкану. Књ. I. Београд, 2012. С. 41–56.

102

Коматина П. Појам Бугарске у XI и XII веку и територија… С. 46–47.

103

Летописное сказание об Андрее Первозванном многократно анализировалось в историографии, поэтому ограничимся ссылками лишь на новейшие работы: Петров Н. И. Святой апостол Андрей Первозванный: путешествие «по Днепру горе». Историко-археологические разыскания. СПб., 2010; Введенский А. М. Время внесения в летопись легенды об Андрее Первозванном и ее состав // Rossica antiqua: Исследования и материалы. Вып. 2 (6). СПб., 2012. С. 3–23; Грузнова Е. Б. Об особенностях изучения летописного предания об апостоле Андрее // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 5. СПб., 2016. С. 323–338; Костромин К. А., прот.: 1) К вопросу об авторе летописного сказания об апостоле Андрее // Христианское чтение. 2015. № 6. С. 22–38; 2) Фольклор и легенда – от сюжета к смыслу: к вопросу о характере летописного сказания об апостоле Андрее // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 6. СПб., 2016. С. 294–300.

104

См.: Verešová N. Povesť vremennych let a jej koncepcia Slovienskoj zemli // Historia Nova. Vol. II: Štúdie k jubileu Pavla Jozefa Šafárika. Bratislava, 2011. S. 12–20.

105

ПВЛ. С. 10.

106

Шахматов А. А. Повесть временных лет и ее источники. С. 45–46.

107

Николов А. «И населници словеном быша»: замечания к интерпретации сведения «Повести временных лет» о поселении болгар среди дунайских славян // ΘΕΟΔΟΥΛΟΣ. М., 2012. С. 266–267.

108

Там же. С. 266.

109

Там же. С. 267.

110

ПВЛ. С. 15.

111

Толочко А. П. Очерки начальной Руси. С. 74–77.

112

Никольский Н. К. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письменности и культуры. К вопросу о древнейшем русском летописании. Л., 1930. С. 77.

113

Chronicon imperatorum et pontifcum Bavaricum / ed. by G. Waitz // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores. Bd. XXIV. [s. l.], 1879. S. 220–225.

114

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. / пер. Л. М. Поповой; под ред. B. Л. Янина; вступ. ст. и коммент. Н. И. Щавелевой. М., 1987. С. 52.

115

Grzesik R. Panonia kolebką Słowian? O pewnej koncepcji etnogenetycznej // Kultura, literatura oraz myśl flozofczna Słowian Wschodnich i Południowych w powiązaniach, wzajemnych oddziaływaniach. Bydgoszcz, 2012. S. 99–107. (XVI Musica Antiqua Europae Orientalis. Acta Slavica)

116

Homza M. Uhorsko-poľská kronika: nedocenený prameň k dejinám strednej Európy. Bratislava, 2009.

117

В хронике сказано, что внук Аквилы Бела вернулся из Аквилеи «в свою землю Склавонию, которую его дед назвал Венгрией» («in terram suam Sclavoniam, quam atavus suus Ungariam apellavit»). См.: Homza M. Uhorsko-poľská kronika: nedocenený prameň k dejinám strednej Európy. Bratislava, 2009. S. 132.

118

Ibid. S. 41–43.

119

О районе первичного распространения славянской (словенской) идентичности в Европе, совпадавшем с пространством Среднего Подунавья, см.: Homza M.: 1) Niekoľko téz k počiatkom slovenského etnika // Studia Academica Slovaca. 2002. Roč. 31. P. 285–295; 2) A few words about the identity of the Slavs, yesterday, today and tomorrow // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2018. № 1 (23). Р. 3–41. Ср. также: Назин С. В. Еще раз о склавенах и антах, Мурсианском озере и городе Новиетуне // Византийский временник. Т. 103. М., 2019. C. 113–127.

120

ПВЛ. С. 8.

121

Никольский Н. К. Повесть временных лет… С. 81.

122

Подробнее см.: Алимов Д. Е. «Пражская империя» и лендзяне: размышления о появлении славянской идентичности в Восточной Европе // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2018. № 2 (24). С. 21–48.

123

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. III: Восточные источники / сост. Т. М. Калинина, И. Г. Коновалова, В. Я. Петрухин; под ред. Т. Н. Джаксон, И. Г. Коноваловой, А. В. Подосинова. М., 2009. С. 173. – О славянских этнонимах в «Иосиппоне» см.: Рашковский Б. С. Книга Иосиппон, как источник по истории славян и некоторых других народов Восточной Европы // Славяноведение. 2009. № 2. С. 3–15.

124

В. Я. Петрухин, обративший внимание на сходство перечней славянских общностей в «Иосиппоне» и ПВЛ, допускает использование летописцем славянского перевода еврейского источника. См.: Петрухин В. Я. Славяне и Русь в «Иосиппоне» и «Повести временных лет».

125

См.: Петрухин В. Я. Русь в IX–X веках… С. 214–216.

126

Отметим, что в историографии нередко высказывались разного рода догадки о проникновении великоморавских культурных традиций в Киев с запада (из Моравии и Чехии) еще до Крещения Руси, причем как отражение этих гипотетических великоморавских влияний некоторыми авторами (Н. К. Никольский, Х. Пашкевич, А. Г. Кузьмин) рассматривались и сведения летописного «origo gentis Sclavorum». Хотя подобные догадки и могут показаться беспочвенными, перемещение акцента на усвоение славянской идентичности и кирилло-мефодиевской традиции как части великоморавского и чешского социального знания в ходе торговых контактов делает данные догадки как минимум заслуживающими внимания. Новую, весьма интересную, хотя и сугубо гипотетическую, реконструкцию культурной славянизации правящей элиты Киева в X столетии недавно предложил М. Хомза. Словацкий исследователь не только допускает инфильтрацию представителей моравской элиты в Киев, но и приписывает выходцам из Великой Моравии, которых он соотносит с летописными «словенами», важную роль в происходивших в это время в Восточной Европе социокультурных процессах. См.: Homza M. Svätoplukovská imaginácia a vznik starej Rusi // Slovenský časopis historický. 2021. Roč. 1. Č. 1. S. 8–45.

127

См.: Алимов Д. Е. «Пражская империя» и лендзяне. С. 38.

128

ПВЛ. С. 16.

129

«Принял же его Коцел с великою честью и снова послал его к апостолику и (с ним) 20 мужей из именитых людей, чтобы посвятил ему его на епископство в Паннонии на стол святого Андроника апостола, (одного) из семидесяти, как и стало» (Флоря Б. Н. Сказания о начале славянской письменности. СПб., 2004. С. 189).

130

В историографии «стол апостола Андроника» обычно отождествляли с Сирмием, однако эта традиция известна лишь применительно к Новому времени. См.: Betti M. The Making of Christian Moravia (858–882). Papal Power and Political Reality. Leiden; Boston, 2014. P. 194–203.

131

В письме Иоанна VIII, написанном в 873 г. вскоре после создания Паннонской архиепископии во главе с Мефодием, содержится призыв к Мутимиру вернуться «по примеру своих предков» под церковную юрисдикцию паннонского епископа (Documenta historiae chroaticae periodum antiquam illustrantia / Collegit, digessit, explicuit Dr F. Rački. Zagrabiae, 1877. P. 367–368). Так как поставление Мефодия паннонским епископом означало возрождение церковной организации, существовавшей в Античности, то из письма следует, что папа считал славян (сербов) автохтонными жителями Балкан, воспринявшими христианство в апостольские времена. См.: Мужич И. Sklavi(ni)-Σκλαβηνοί и формирование хорватского народа на Балканах // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2008. № 2 (4). С. 74.

132

В данном письме папа Иоанн Х, указывая на необходимость обучения славянских детей латинскому языку, напоминает, что «славянские страны были причислены к первым плодам апостольской и вселенской церкви» («Slavinorum regna in primitie apostolice et universalis ecclesie esse conumerata»), сравнивая при этом их обращение с обращением саксов при папе Григории (I?), произошедшем, по словам Иоанна Х, «в новое время» (Documenta historiae chroaticae periodum antiquam illustrantia. P. 189–190). Использованное в письме выражение «in primitie» хорватский ученый Р. Катичич убедительно объяснил восходящей к Ветхому Завету традицией ежегодного принесения в храм первых плодов урожая (Katičić R. Methodii doctrina // Slovo: časopis Staroslavenskog instituta u Zagrebu. 1986. Sv. 36. S. 30–34). Из этого следует, что далматинские славяне рассматривались папой как «первые плоды», принесенные Римской церкви.

133

См.: Verkholantsev J. St. Jerome, Apostle of the Slavs, and the Roman Slavonic Rite // Speculum. 2012. Vol. 87. P. 37–61.

134

Новейшее исследование, посвященное генезису и развитию этой «изобретенной традиции», см.: Verkholantsev J. Te Slavic Letters of St. Jerome: Te history of the legend and its legacy, or, How the translator of the Vulgate became an apostle of the Slavs. DeKalb, 2014.

135

Kronika tak řečeného Dalimila / ed. by M. Bláhová, překl. M. Krčmová, přebás. H. Vrbová. Praha; Litomyšl, 2005. S. 27.

136

Авенариус А. Ранние славяне в Среднем Подунавье: Автохтонная теория в свете современных исследований // Славяноведение. 1993. № 2. С. 30–32.

137

Н. К. Никольский, исходя из очерченного в ПВЛ пространства Словенской земли, полагал, что в летописной статье 898 г. под Иллириком подразумевался Западный Иллирик (Illyricum Occidentale), охватывавший Норик, Паннонию и Далмацию (Никольский Н. К. «Повесть временных лет» как источник для истории начального периода русской письменности и культуры. К вопросу о древнейшем русском летописании. Л., 1930. С. 74–75). На границы позднеантичной префектуры ссылается и В. Я. Петрухин, отмечая, что размещение летописцем словен в Иллирике не противоречило их отождествлению с нориками (Петрухин В. Я. Русь в IX–X веках. От призвания варягов до выбора веры. М., 2014. С. 30).

138

При описании ранней истории хорватов в трактате приводится известие о том, что после переселения хорватов со своей северной «прародины» в Далмацию, часть их отделилась от своих соотечественников и «овладела Иллириком и Паннонией», вследствие чего там образовалось еще одно хорватское княжество. См.: Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 131.

139

Gračanin H. Južna Panonija u kasnoj antici i ranom srednjovjekovlju (od konca 4. do konca 11. stoljeća). Zagreb, 2011. S. 180.

140

Алимов Д. Е. Этногенез хорватов: Формирование хорватской этнополитической общности в VII–IX вв. СПб., 2016. С. 306–309.

141

В отличие от ПВЛ космографическое введение в НПЛмл отсутствует, однако вместо него в новгородской летописи присутствует прославляющее стольный град Киев предисловие, о возможной принадлежности которого к реконструируемому Начальному своду в историографии до сих пор ведется дискуссия.

142

Wolfram H.: 1) Einleitung oder Überlegungen zur Origo Gentis // Typen der Ethnogenese unter besonderer Berücksichtigung der Bayern. T. 1. Wien, 1990. S. 19–34; 2) Origo et religio. Ethnic traditions and literature in early medieval texts // Early Medieval Europe. 1994. Vol. 3/1. P. 19–38.

143

Стефанович П. С. «Сказание о призвании варягов»… С. 570.

144

Научная литература, посвященная легенде о Кие, чрезвычайно обширна; приведем поэтому лишь новейшие работы, наиболее релевантные с точки зрения анализа структуры и функций летописного рассказа: Былинин В. К. К вопросу о генезисе и историческом контексте «Сказания об основании Киева» // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 3. М., 1992. С. 14–43; Мельникова Е. А. Легенда о Кие: о структуре и характере летописного текста // А се его сребро. Киïв, 2002. C. 9–16; Щавелев А. С. Славянские легенды о первых князьях. Сравнительно-историческое исследование моделей власти у славян. М., 2007. С. 105–126; Введенский А. М. Предание об основании Киева и предания о Кие // Именослов: история языка, история культуры. Труды Центра славяно-германских исследований. СПб., 2010. С. 155–168.

145

Banaszkiewicz J. Slavonic Origines Regni: Hero the Law-Giver and Founder of Monarchy (Introductory Survey of Problems) // Acta Poloniae Historica. 1989. Vol. 60. P. 97–131.

146

Марр Н. Я. Книжная легенда об основании Киева на Руси и Куара в Армении. Заметки по яфетическим клинописям // Известия Российской академии истории материальной культуры. 1924. Т. 3, № 11–12. С. 257–304.

147

Гипотеза Н. Я. Марра, сблизившего Кия с Куаром, Хорива с Хореаном, Лыбедь с посвящением местного монастыря св. Карапету (Иоанну Предтече, культ которого, согласно данной интерпретации, заместил почитание древней языческой богини-лебедя), а полян с упоминаемым в легенде округом Палуни, получила поддержку со стороны хорватского историка С. К. Сакача, попытавшегося добавить еще одну параллель к киевской и армянской легендам. Речь идет о зафиксированном в XVIII в. хорватском предании о братьях Чехе, Лехе и Мехе, которые вместе со своей единственной сестрою, имя которой не сохранилось, некогда обитали в городе Крапина, название которого Сакач сближал с армянским словом karap – «лебедь». Превращение крапинских братьев в Чеха, Леха и Руса – родоначальников чешского, польского и русского народов – Сакач, естественно, считал свершившимся в результате позднейших литературных наслоений. См.: Sakač S. K. Krapina, Kijev, Ararat. Krapinska, kijevska i armenska priča o trojici braće i jednoj sestri. Pogled u život Hrvata VII. vijeka // Život (Zagreb). 1940. Sv. 21. Br. 3–4. S. 129–149.

148

См. особенно: Карпов А. Ю. Кий, Щек и Хорив в древней Армении? // Карпов А. Ю. Исследования по истории домонгольской Руси. М., 2014. С. 294–301; Введенский А. М. Предание об основании Киева и предания о Кие. С. 155–168.

149

См.: Duczko W. Ruś wikingów. Historia obecności Skandynawów we wczesnośredniowiecznej Europie Wschodniej. Warszawa, 2006. S. 173–174; Толочко А. П. Очерки начальной Руси. С. 82–92.

150

Banaszkiewicz J. Slavonic Origines Regni. P. 116.

151

Ibid. P. 119–120.

152

Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина / изд. подгот. А. С. Бобович, А. Д. Михайлов, С. А. Ошеров. М., 1984. С. 18.

153

Banaszkiewicz J. Slavonic Origines Regni. P. 129–131.

154

Żmudzki P. Kulturowy kontekst nazw «Polanie», «Polacy», «Polska» w średniowiecznej historiografi polskiej i ruskiej // Symboliczne i realne podstawy tożsamości społecznej w średniowieczu. Warszawa, 2017. S. 165–219.

155

Практически исчерпывающее освящение темы вероятного тождества двух Рюриков см.: Пчелов Е. В. Рюрик. М., 2010; Войтович Л. В. Князь Рюрик. Біла Церква, 2014; Губарев О. Л. Рюрик Скьёльдунг. СПб., 2019.

156

См. особенно: Куник А. А. Несторово сказание о призвании варяго-россов, объясняемое сказанием о призвании англо-саксов // Записки Императорской академи наук. Вып. VI. Прил. 2. СПб., 1864. С. 58–64; Тиандер К. Ф. Скандинавское переселенческое сказание // Тиандер К. Ф. Датско-русские исследования. Вып. III. Пг., 1915. С. 140–152; Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Легенда о «призвании варягов» и становление древнерусской историографии // Вопросы истории. 1995. № 2. С. 44–57.

157

См.: Стефанович П. С. «Сказание о призвании варягов»… С. 568–569.

158

См.: Николаев Д. С. Легенда о призвании варягов и проблема легитимности власти в раннесредневековой историографии // Именослов. История языка. История культуры. М., 2012. С. 184–199.

159

См.: Стефанович П. С. «Сказание о призвании варягов»… С. 568–569.

160

Петрухин В. Я. Становление гос ударств и власть правителя в германо-скандинавских традициях: аспекты сравнительно-исторического анализа // Общественная мысль славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М., 2009. С. 103–104.

161

Согласно наиболее убедительной исторической интерпретации, русами именовались гетерогенные, но преимущественно скандинавские по своему происхождению военно-торговые сообщества, действовавшие на территории Восточной Европы в VIII–X вв. Абсолютизировать социально-профессиональный характер идентичности ранних русов, противопоставляя их этническим сообществам, разумеется, не стоит: в раннее Средневековье этничность в принципе редко удается отделить от социального статуса и системы политических лояльностей.

162

См. подробно: Стефанович П. С. К вопросу о понятии русь в древнейшем летописани // Slověne. 2018. Т. 7, № 2. C. 356–382.

163

См. об этом: Стефанович П. С. Легенда о призвании варягов в историографии XVI–XVII вв.: от средневековых мифов к раннемодерным // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не)единства. М., 2017. С. 326–344; Сиренов А. В. Русское историописание XV–XVII вв.: в поисках «своей истории» // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в.: в поисках своей истории. М., 2018. С. 59–79.

164

Подобной точки зрения придерживается М. В. Дмитриев, артикулируя византийские истоки воспринятой на Руси кирилло-мефодиевской традиции. В наиболее наглядном виде взгляды автора представлены в статьях: Дмитриев М. В.: 1) Конфессиональные и этнические компоненты «стратегий различения» в «Повести временных лет» и «Хронике Галла Анонима» // Диалог со временем. 2007. Вып. 21. С. 345–363; 2) Кирилло-Мефодиевская традиция и конфликт конфессионального и этнического в исторической памяти Руси и России // Новое прошлое. 2018. № 1. С. 48–62; 3) «Русский народ» или «люди Божии»? Об особенностях протонациональных дискурсов в культуре Московской Руси // Бог, Рим, народ в средневековой Европе. М., 2021. С. 256–304.

165

Ср., например, первоначальный «дружинный» («мужи чешские») и религиозный («челядь св. Вацлава») характер чешской идентичности, не говоря уже о подчеркнуто христианском и политическом характере идентичности полян (поляков).

166

Так, например, в «Легенде Кристиана» – древнейшем памятнике чешской исторической мысли – вместо артикуляции чешской этничности внимание фокусируется на структурообразующей роли Праги как сакрального центра общности (см.: Třeštík D. “Veliké město Slovanů jménem Praha”. Státy a otroci ve střední Evropě v 10. století // Přemyslovský stát kolem roku 1000. Praha, 2000. S. 50–51), а в Хронике Галла Анонима не содержится никакого этногенетического мифа о начале народа поляков. Вместе с тем позднее и в Чехии, и в Польше такие мифы все же появляются в трудах соответственно Козьмы Пражского и Винцентия Кадлубка.

167

См.: Сиренов А. В. Русское историописание XV–XVII вв… С. 67–74.

168

Петрухин В. Я. «Русь и вси языци». Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М., 2011. С. 42.

169

Данилевский И. Н. Повесть временных лет… С. 143.

170

А. П. Толочко считает деление летописцем восточных славян на племена подражанием Библии, заимствованием библейской схемы (Tolochko O. P. The Primary Chronicle’s “Ethnography” Reveseted: Slavs and Varangians in the Middle Dnieper and the Origin of Rus’ State // Franks, Northmen and Slavs: Identities and State Formation in Early Medieval Europe. Turnhout, 2007. Р. 170–171). Историки неоднократно отмечали совпадения с Библией: в частности, число славянских племен явно совпадает с числом колен Израилевых – по 12 (Петрухин В. Я. «Русь и вси языци». Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М., 2011. С. 42). Вряд ли можно говорить о придумывании летописцем всех племен – территория будущей Восточной Европы, несомненно, была населена различными славянскими объединениями, и проблема заключается в терминологии, в том, как корректно эти общности определять (концепт племени последнее время подвергается критике, термин «вождество» дискуссионен и т. д.); но какая-то подгонка имеющейся у летописца информации под конвенциональные схемы, конечно, имела место.

171

Данилевский И. Н. Мог ли Киев быть Новым Иерусалимом? // Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.). М., 1998. С. 355–368; Ричка В. М. «Київ – Другий Єрусалим» (з історії політичної думки та ідеології середньовічної Русі). Киïв, 2005; Менделеева Д. С. Тема «Святой земли» и «Второго Иерусалима» в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона // Герменевтика древнерусской литературы. 2014. Вып. 16–17. С. 791–796; Ковальчук Н. Д. Київ – другий Єрусалим // Гилея: научный вестник. 2016. № 113. С. 295–297.

172

Зимин А. А. Память и похвала Иакова мниха и Житие князя Владимира по древнейшему списку // Краткие сообщения Института славяноведения. 1963. № 37. С. 74.

173

Дзярнович О., Бырлэдяну В., Тимошенко Л. Сны о Византии? Место цивилизационного и культурного наследия Византии в регионе Пограничья Центрально-Восточной Европы. Вильнюс, 2014. С. 29.

174

Ричка В. М. «Київ – другий Єрусалим». С. 174–195; Солнцев Н. И. Концепт «Нового Иерусалима» в строительной инициативе Андрея Боголюбского // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 4. С. 275–281.

175

Swoboda M. Te Place of Novgorod in Ivan Timofeyev’s «Vremennik» // Russian History. 1998. Vol. 25, no. 4. P. 409–428; Ричка В. М. «Київ – Другий Єрусалим». С. 157–173.

176

Русина О. Київ як sancta civitas у московській ідеології та політичній практиці XIV–XVI ст. // Студiï з iсторiï Києва та Киïвськоï землi. Київ, 2005. С. 174; Дзярнович О., Бырлэдяну В., Тимошенко Л. Сны о Византии? С. 29.

177

Perrie M. Moscow in 1666: New Jerusalem, Tird Rome, Tird Apostasy // Quaestio Rossica. 2014. Vol. 2. P. 75–85; Krokhinа N. P., Bredniy A. A. Symbols of the New Jerusalem in Russian Architecture XVI–XVII Centuries // Научный поиск. 2012. № 1. С. 52–56; Mazuś M. Koncepcje ideologiczne «Moskwa – III Rzym» oraz «Kijów – II Jerozolima» w ujȩciu porównawczym // Slavia Orientalis. 2015. Vol. 64, no. 3. P. 465–475.

178

Авдеев А. Г. Кто и когда назвал Воскресенский монастырь Новым Иерусалимом? // Никоновский сборник. М., 2006. С. 89–98.

179

Pelenski J. Te Emergence of the Muscovite Claims to the Byzantine-Kievan «Imperial Inheritance» // Harvard Ukrainian Studies. 1983. Vol. 7. P. 520–531; Русина О. Київ як sancta civitas… С. 190; Дзярнович О., Бырлэдяну В., Тимошенко Л. Сны о Византии? С. 31.

180

Halperin Ch. Kiev and Moscow: An Aspect of Early Muscovite Tought // Russian History. 1980. Vol. 7, no. 3. P. 312–321; Ерусалимский К. Ю. История на посольской службе: Дипломатия и память в России XVI в. Препринт WP6/2005/03. М., 2005. С. 8. (Сер. WP6 «Гуманитарные исследования ИГИТИ»)

181

Петров Н. И. Святой апостол Андрей Первозванный. Пу тешествие «по Днепру горе». Историко-археологические изыскания. СПб., 2010; Крастелев М. Пребывание апостола Андрея в среднем Поднепровье и Киеве: реальность или вымысел в свете современной исторической науки // Рязанский богословский вестник. 2012. № 1 (6). С. 81–95; Костромин К. А., прот.: 1) К вопросу об авторе летописного сказания об апостоле Андрее // Христианское чтение. 2015. № 6. С. 22–38; 2) Фольклор и легенда – от сюжета к смыслу: к вопросу о характере летописного сказания об апостоле Андрее // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 6. СПб.; Казань, 2016. С. 294–300; Грузнова Е. Б. Об особенностях изучения летописного предания об апостоле Андрее // Там же. С. 323–338.

182

Butler F. Wenceslas: Te Saint and his Name in Kievan Rus // Te Slavic and East European Journal. 2004. Vol. 48, no. 1. P. 63–78.

183

Парамонова М. Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней Руси: сравнительно-исторический анализ вацлавского и борисоглебского культов. М., 2003.

184

Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 1: XI–XII века / под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. СПб., 1997. С. 348.

185

Лаушкин А. В. Русь и соседи: История этноконфессиональных представлений в древнерусской книжности XI–XIII вв. М., 2019. С. 65. – Ср.: Толстой Н. И. Этническое самопознание и самосознание Нестора Летописца, автора «Повести временных лет» // Из истории русской культуры. Т. 1: Древняя Русь. М., 2000. С. 441–447.

186

См.: Лаушкин А. В. Русь и соседи. С. 247.

187

Сиренов А. В. Сказание о верных святых князьях русских и внелетописаная статья «А се князи русстии» // «Вертоград многоцветный». М., 2018. С. 162–172.

188

Характерно отсутствие прозвища у Ярослава Всеволодовича, отца Александра Невского. Эту особенность можно объяснить тем обстоятельством, что Ярослав был также предком тверских князей, которые в то время были главными соперниками московских князей в борьбе за великое княжение. См.: Сиренов А. В. О прозвищах древнерусских князей // Петербургский исторический журнал. 2017. № 2. С. 187. Ср.: Горский А. А. Русское Средневековье. М., 2010. С. 127–134; Ищенко А. С. К вопросу о происхождении прозвищ древнерусских князей // Палеоросия. Древняя Русь во времени, в личностях, в идеях. 2019. № 1 (11). С. 57–73.

189

Так, в летописи киевский князь Владимир Всеволодович именовался Мономахом по матери – византийской царевне. Московского князя Ивана Даниловича при жизни прозвали Калитой (что значит «кошелек»). Пафнутий Боровский так объяснял происхождение прозвища Ивана Калиты: «бе бо милостив зело и ношаше при поясе калиту всегда насыпану сребрениць, и куде шествуя, даяше нищим сколко вымется» (Житие преподобного Пафнутия Боровского, написанное Вассианом Саниным / изд. и вступ. ст. А. П. Кадлубовского // Сборник историко-филологического общества при Институте кн. Безбородко в Нежине. Нежин, 1899. Т. 2. Отд. 2. С. 133–134. См. об этом: Тихомиров М. Н. Древняя Москва. Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв. М., 1992. С. 27; Карпов А. Ю. Юрий Долгорукий. М., 2006. С. 384).

190

Петров А. Е. «Свеча загорелась сама собой»: Память о Куликовской битве в идеологии Российского государства XV–XVI веков // Родина. 2003. № 12. С. 103.

191

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам: Тексты и комментарий: в 3 т. Т. 2 / отв. ред. Н. Н. Покровский, Г. Д. Ленхофф. М., 2008. С. 6.

192

См.: Татищев В. Н. История российская: в 7 т. Т. 1. М.; Л., 1962. С. 377; Ломоносов М. В. Краткой российской летописец с родословием // Ломоносов М. В. Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года. СПб., 1847. С. 202.

193

Беляев Л. А. Древние монастыри Москвы по данным археологии. М., 1995. С. 94–95.

194

Сиренов А. В. Святой князь Владимир как креститель Северо-Восточной Руси: несостоявшееся «место памяти» // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. М., 2019. С. 25–42.

195

Мансикка В. П. Житие Александра Невского. Разбор редакций и текст. СПб., 1913. Вторая пагинация. С. 27.

196

Гринев Н. Н. Легенда о призвании варяжских князей (об источниках и редакциях Новгородской первой летописи) // История и культура древнерусского города. М., 1989. С. 31–43; Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Легенда о призвании варягов и становление древнерусской историографии // Вопросы истории. 1995. № 2. С. 44–57; Пчелов Е. В. Происхождение династии Рюриковичей // Труды Историко-архивного института. М., 2000. С. 139–183; Войтович Л. В. Рюрик и происхождение династии Рюриковичей: Новые дополнения к старым спорам // Русин. 2013. № 1 (31). С. 6–41.

197

Ерусалимский К. Ю. История на посольской службе… С. 45.

198

Ульяновский В. И.: 1) Митрополит Київський Спиридон. Киiв, 2004; 2) Митрополит Киевский Спиридон: явные и скрытые источники повествования о себе в сочинениях 1475–1503 гг. // ТОДРЛ. Т. 57. СПб., 2006. С. 209–233.

199

Послание Спиридона-Саввы // Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. М.; Л., 1955. С. 159.

200

С этим не согласен В. И. Ульяновский, который считает, что такую формулу могли употреблять также настоятели монастырей и монастырские старцы. Примеров этого, правда, исследователь не приводит (Ульяновский В. И. Митрополит Киевский Спиридон: явные и скрытые источники повествования о себе в сочинениях 1475–1503 гг. // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб., 2006. Т. 57. С. 232).

201

Гольдберг А. Л. К истории рассказа о потомках августа и о дарах Мономаха // ТОДРЛ. Т. 30. Л., 1976. С. 206.

202

См.: Дуйчев Й. Византия и византийская литература в посланиях Ивана Грозного // ТОДРЛ. Т. 15. М.; Л., 1958. С. 161; Стоjановић Л. Српски родослови и летописи // Гласник Српског ученог друштва. 1884. Кн. 53. С. 48.

203

Памятники дипломатический сношений Древней России с иностранными державами // Сборник РИО. Т. 53. СПб., 1887. С. 201.

204

Гольдберг А. Л. К истории рассказа… С. 210.

205

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. С. 164.

206

См.: Сиренов А. В. Сердоликовая крабица московских князей XIV–XVI вв. как царская инсигния // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2014. № 2 (16). С. 60–62.

207

Малиновский А. Ф. Историческое описание древнего Российского музея, под названием Мастерской и Оружейной палаты, в Москве обретающегося. М., 1807. С. 11.

208

Дмитриева Р. П. О текстологической зависимости… С. 218.

209

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaf / Hrsg. T. Hirsch, M. Töppen, E. Strehlke. Bd. 5. Leipzig, 1874. S. 223.

210

См.: Доронин А. В. Миф нации: приглашение к дискуссии // Вестник Удмуртского университета. История и филология. 2011. Вып. 3. С. 147–148.

211

Филюшкин А. И. Легендарные родословия великих князей Литовских… С. 8.

212

Например, текст Послания Спиридона-Саввы (но не Августианская легенда, а повествование о царских регалиях) отразился в рельефах Царского места, то есть трона московских царей. См.: Бычкова М. Е. Мотивы «Сказания о князьях владимирских» в официальных документах середины XVI в. // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 12. М., 2005. С. 660–674.

213

См. об этом: Ерусалимский К. Ю. История на посольской службе. С. 29, 40, 43–35.

214

Герберштейн С. Записки о Московии: в 2 т. Т. 1. М., 2008. С. 45; Начало и возвышение Московии. Сочинение Даниила, принца из Бухова / пер. с лат. И. А. Тихомирова // Чтения Общества истории и древностей российских. Кн. 3, ч. IV. 1876. С. 2.

215

То обстоятельство, что об Августианской легенде упоминают именно имперские послы, может быть неслучайным. Австрийский историк Томас Эбердорфер возводил императоров Священной Римской империи к римским императорам (см.: Герберштейн С. Записки о Московии: в 2 т. Т. 2. М., 2008. С. 163–164). Общие предки, пусть даже легендарные, могли, по мнению московских дипломатов, способствовать развитию дипломатических отношений.

216

Летопись по Воскресенскому списку // Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 7. СПб., 1856. С. 267–268.

217

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 1. М., 2007. С. 221–222.

218

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских. С. 73–109.

219

Сиренов А. В. Летописцы в рукописях Михаила Медоварцева // Летописи и хроники. Новые исследования. 2013–2014. М.; СПб., 2015. С. 305.

220

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях Владимирских. С. 175.

221

Там же. С. 162.

222

Летопись по Воскресенскому списку. С. 268.

223

Лосева О. В. Жития русских святых в составе древнерусских Прологов XII – первой трети XV веков. М., 2009.

224

О деятельности Евфимия см.: Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961. С. 237–263; Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М., 1980. С. 89–114.

225

Последнее исследование на эт у тему см.: Кром М. М. Рождение гос ударства. Московская Русь XV–XVI веков. М., 2018.

226

Каравашкин А. В. Литерат урный обычай Древней Руси. М., 2011. С. 405.

227

Ср.: Лурье Я. С. Две истории Руси XV века. СПб., 1994.

228

Обзор историографии и полемику по этому вопросу см.: Усачев А. С. Степенная книга и древнерусская книжность времени митрополита Макария. М.; СПб., 2009. С. 468–477.

229

Дмитриев М. В.: 1) Парадоксы «Святой Руси». «Святая Русь» и «русское» в культуре Московского государства и фольклоре 18–19 вв. // Cahiers du monde russe et sovietique. 2012. Т. 53, no. 2–3. P. 319–331; 2) О секулярном и религиозном в представлениях о nationes в культуре Франции и России в XV–XVII вв. // Христианство и nationes в культуре Европы раннего Нового времени. М., 2018. С. 1–17; 3) «Израиль», Сион, Иерусалим как «место памяти» православной Руси и Речи Посполитой XVI–XVII вв. // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. С. 233–259.

230

Усачев А. С. Степенная книга… С. 535, 544.

231

Сиренов А. В. Степенная книга и русская историческая мысль XVI–XVIII вв. М.; СПб., 2010. С. 5–6.

232

Усачев А. С. Степенная книга… С. 543.

233

Сиренов А. В. Степенная книга… С. 75.

234

Русский хронограф // ПСРЛ. Т. 22. М., 2005. С. 345–347.

235

Там же. С. 366–368.

236

Сиренов А. В. Степенная книга… С. 103–104.

237

Дмитриев Л. А. К литерат урной истории «Сказания о Мамаевом побоище» // Повести о Куликовской битве. М., 1959., С. 423; Кучкин В. А. Победа на Куликовом поле // Вопросы истории. 1980. № 8. С. 7; Vaillant A. Les Récits de Kulikovo: «Relation des Chroniques» et «Skazanie de Mamai» // Revue des étutes slaves. 1961. T. 39. Р. 59–89.

238

Анализ эволюции образа Куликовской битвы см.: Филюшкин А. И. «Куликовский цикл»: опыт герменевтического исследования // Куликово поле: вопросы историко-культурного наследия. Труды научно-практической конференции. Тула, 2000. С. 172–186; Амелькин А. О., Селезнев Ю. В. Куликовская битва в свидетельствах современников и памяти потомков. М., 2011.

239

Памятники Куликовского цикла / под ред. Б. А. Рыбакова, В. А. Кучкина. СПб., 1998. С. 143.

240

См.: Мусин А. Е. Соборы митрополита Макария 1547–1549 гг. и проблема авторитета в культуре XVI в. // Древнерусское искусство. Русское искусство позднего средневековья: XVI век. СПб., 2003. С. 147–152; Жуков А. Е. К вопросу о времени проведения церковного собора 1547 г. // Афон в истории и культуре Христианского Востока и России. Каптеревские чтения. Вып. 14. М., 2016. С. 84–91.

241

Казанская история / подгот. текста, вступ. ст. и прим. Г. Н. Моисеевой. М.; Л, 1954.

242

См.: Сиренов А. В. Реликвии владимирских князей // Древняя Русь во времени, в личностях, в идеях. Вып. 5. СПб., 2016. С. 286–287.

243

Серебрянский Н. И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М., 1915. С. 106.

244

См.: Плюханова М. Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб., 1995. С. 206–210.

245

Мельник А. Г. Иван Грозный и святой Никита Переславский // Родина. 2011. № 12. С. 67–68.

246

См.: Свирелин А. И. Жития святых Переславских чудотворцев: Никиты Столпника, Даниила игумена, благоверного князя Андрея и Корнилия молчальника. Вязники, 1890.

247

Цит. по: Иоасаф, иеромон. (Гапонов В. С.) Церковно-историческое и статистическое описание Владимирской епархии, составленное на основании определения Св. Правительствующего Синода от 19 мая / 6 октября 1850 года / изд. подгот. А. И. Раздорский, А. В. Сиренов. СПб., 2019. С. 507.

248

См.: Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском: Историко-текстологическое исследование. М., 1974.

249

Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Т. 1. М., 1999. Стб. 60.

250

Псковские летописи: в 2 т. Т. 1. М.; Л., 1941. С. 8.

251

Александров А. А. Во времена княгини Ольги: Легенды и были о княгине Ольге в Псковской земле. Псков, 2001.

252

Псковские летописи. Т. 2. М., 1955. С. 30.

253

Перечень церквей см.: Лабутина И. К. Историческая топография Пскова в XIV–XVI вв. М., 2011. С. 250–252.

254

Лосева О. В. Жития русских святых… С. 151.

255

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 1. С. 173.

256

Левин Н. Святая равноапостольная княгиня… // Псковский летописец. 2009. № 1. С. 14.

257

Ушаков Ф. А. Великая княгиня Ольга и ее отношение к псковской старине. 1912 г. // Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник. Древлехранилище. Ф. 850. № 7. Л. 1–8.

258

Игина Ю. Ф. Меч псковского князя Довмонта-Тимофея: легенда, реликвия, реплика // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2013. № 3. С. 158.

259

Hobsbawm E. Terence Ranger: Te Invention of Tradition. Cambridge, 1992.

260

См. обобщающую монографию: Синицына Н. В. Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции. М., 1998.

261

Там же. С. 306–307.

262

Мы не касаемся здесь дискуссии о времени формирования наций в Восточной Европе, поскольку она увела бы нас далеко в сторону от рассматриваемой темы, поэтому просто обозначим свою позицию. Мы придерживаемся той точки зрения, согласно которой примордиалистские концепции наций с тысячелетней историей, восходящей к Киевской Руси, являются результатом презентистских подходов Нового и особенно Новейшего времени. Нации – это феномен Нового и Новейшего времени, поэтому мы можем говорить о них только начиная с XVIII–XIX вв. Если этот термин распространяется на всю историю существования той или иной этнокультурной общности, он теряет научный смысл. В средневековый период на основе общности религии, подданства, культуры складываются этнокультурные общности, носители определенной этничности, которые в эпоху Возрождения и Реформации, в раннее Новое время (XV–XVII вв.) эволюционируют в нации домодерные («протомодерные», «раннемодерные» – все термины неудачны и только отчасти передают суть проблемы. Их отличие в том, что политическим субъектом выступает только часть этнической общности – дворянство, «народ политический», а для простых слоев религиозная идентичность важнее этнической). Полноценными гражданскими нациями эти этнокультурные общности станут уже в Новое время, в эпоху империй и национальных государств. В Восточной Европе в силу ее особенностей (слабость или вообще отсутствие влияния Возрождения и Реформации, неучастие в Великих географических открытиях, специфика религиозных процессов и аналогов «религиозных войн», неразвитость сословий, особенно сословия горожан, практическое отсутствие университетов и влияния европейских политических теорий и т. д.) этот процесс шел с запаздыванием и имел свою специфику. Вся эта проблематика очень мало изучена и должна быть темой отдельного большого исследования, мы здесь касаемся только одного ее аспекта, причем далеко не определяющего. Один из последних обзоров историографии проблемы см.: Дмитриев М. В., Шпирт А. М. Идентичность Руси и «руси» в письменных памятниках украинско-белорусской православной культуры XV–XVII вв.: историографческие заметки // Нарративы руси конца XV – середины XVII в.: в поисках своей истории. М., 2018. С. 332–383.

263

Марзалюк I. А. Гандль нявольнікамі ў Магілёве XVI стагоддзя // Шляхі магілёўскай гісторыі. Магілёў, 2005. С. 65–69.

264

Яковенко Н. Н. Очерк истории Украины в средние века и раннее новое время. М., 2012. С. 249.

265

Синкевич Н. А. «Изобретение традиции»: агиографические и исторические нарративы Киевской митрополии XVII в. // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 282–283.

266

Гейштор А. Образ Руси в средневековой Польше // Культурные связи России и Польши. XI–XX вв. М., 1998. С. 17–26.

267

Карнаухов Д. В. История русских земель в польской хронографии конца XV – начала XVII в. Новосибирск, 2009. С. 15.

268

Щавелева Н. И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша (книги I–VI). М., 2004. С. 225.

269

Карнаухов Д. В. История русских земель в польской хронографии… С. 15–41.

270

Флоря Б. Н. Русь и «русские» в историко-политической концепции Яна Длугоша // Славяне и их соседи: Этнопсихологические стереотипы в средние века. М., 1990. С. 16–17.

271

Карнаухов Д. В. История русских земель в польской хронографии… С. 74.

272

Там же. С. 73–93.

273

Там же. С. 122.

274

Там же. С. 100–122.

275

Рогов А. И. Русско-польские культурные связи в эпоху Возрождения (Стрыйковский и его Хроника). М., 1966; Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski – dziejopis Wielkiego Księstwa Litewskiego. Kalendarium życia i działalności. Poznań, 1990; Семянчук А. А. Беларуска-літоўскія летапісы і польскія хронікі. Гродна, 2000; Карнаухов Д. В. История русских земель в польской хронографии… С. 126–166; Кавалёў С. Шматмоўная паэзія Вялікага Княства Літоўскага эпохі Рэнесансу. Мінск, 2010.

276

Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Żmudzka i wszystkiej Rusi. Królewec, 1582.

277

Stryjkowski M. O początkach, wywodach, dzielnościach, sprawach rycerskich i domowych sławnego narodu litewskiego, żemojdzkiego i ruskiego. Warszawa, 1978.

278

Kronika polska, litewska, zmodzka i wszystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. Wydanie nowe, sedace dokladnem powtorzeniem wydania pierwotnego krolewskiego z roku 1582, poprzedzone wiadomoscia o zyciu i pismach Stryjkowskiego przez Mikolaja Malinowskiego, oraz rozprawa o latopiscach ruskich przez Danilowicza. Warszawa. 1846. – Перевод А. Игнатьева приводится по: URL: https://www.vostlit.info/Texts/rus7/Stryikovski_2/text4.htm (дата обращения: 30.03.2022).

279

Ср.: Ульяновский В. И. Украинские летописи начала XVI – первой половины XVII в.: надрегиональное в региональных нарративах // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 229–260.

280

См.: Мобилизованное Средневековье: в 2 т. Т. I: Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах / под ред. Д. Е. Алимова, А. И. Филюшкина. СПб., 2021. С. 100–102. – К историографии нужно добавить: Воронин В. А. На пути к модерной литвинской нации (по материалам Второго и Третьего сводов белорусско-литовского летописания) // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 126–141; Дзярнович О. И. Русь в лето– и историописании ВКЛ XVI–XVII вв. // Там же. С. 174–189.

281

Цит. по: Королев А. Илья Муромец. М., 2016. С. 186.

282

Цит. по: Толочко О. Замiтки з iсторичноï топографiï домонгольського Києва // Київська старовина. 1997. № 5. С. 159.

283

Королев А. Илья Муромец. С. 169.

284

РГАДА. Ф. 281. Ед. хр. 120/2691. Л. 1 (см.: Каштанов С. М., Назаров В. Д., Флоря Б. Н. Хронологический перечень иммунитетных грамот XVI в. // Археографический ежегодник за 1966 г. М., 1968. С. 215). – За сообщение об этом документе выражаем благодарность С. М. Шамину.

285

Материалы по истории Успенского Тихвинского монастыря. Вып. 1: Акты и материалы писцового дела. Ч. 1: 1560–1644 гг. / сост. О. А. Абеленцева. М.; СПб., 2015. С. 179.

286

Затилюк Я. В. Київські посольства XVII ст. з «мощами» князя Володимира до Москви // Україна в Центрально-Східній Європі. Вип. 15. Київ, 2015. С. 175–184; Флоря Б. Н. Киевский митрополит Петр (Могила) и русская власть: эволюция взаимоотношений // Вестник церковной истории. 2013. № 1/2 (29/30). С. 183–184.

287

См.: Родословные древа русских царей XVII–XVIII вв. / сост. А. В. Сиренов. М., 2018. С. 56.

288

Понырко Н. В. Обновление Макариева Желтоводского монастыря и новые люди XVII в. – ревнители благочестия // Труды Отдела древнерусской литературы (далее – ТОДРЛ). Т. 43. СПб., 1990. С. 58–69.

289

Буланин Д. М., Ромодановская Е. К. Тихон Макарьевский // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3, ч. 4. СПб., 2004. С. 40–42.

290

Сиренов А. В. Степенная книга и русская историческая мысль XVI–XVIII вв. М.; СПб., 2010. С. 347–360.

291

Творогов О. В. Хроника Мартина Бельского // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2, ч. 2. С. 497; Казакова Н. А. Полные списки русского перевода «Хроники всего света» Марцина Бельского // Археографический ежегодник за 1980 год. М., 1981. С. 92–96; Соболевский А. И. Переводная литерат ура Московской Руси XIV–XVII веков: Библиографические материалы. СПб., 1903. С. 53–56, 102–103; Попов А. Н. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М., 1869. С. 111–116.

292

Мыльников А. С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI – начала XVIII века. СПб., 1996. С. 45–94; Бойцов М. А. Как Александр Македонский по пути из Чехии поддержал московитов // Polystoria: Цари, святые, мифотворцы в средневековой Европе. М., 2016. С. 292–300.

293

См.: Доронин А. В.: 1) Post diluvium. К истории одной (не)удавшейся фальсификации // Историческая память в культуре эпохи Возрождения М., 2012. С. 128–140; 2) Братья Туискон и Гомер, друиды и пес аббата Тритемия: как немецкие гуманисты роднились с древними греками // Искусство и культура Европы эпохи Возрождения и раннего Нового времени. М.; СПб., 2016. С. 278–289; 3) Европа рубежа XV–XVI вв.: на пороге новой истории (взгляд с запада) // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в.: в поисках своей истории. М., 2018. С. 20–29.

294

Лаврентьев А. В., Турилов А. А. «Повесть о Словене и Русе» («Сказание о Великом Словенске») о происхождении и ранней истории славян и руси // Славяне и их соседи: Миф и история. Происхождение и ранняя история сла вян в общественном сознании позднего Средневековья и раннего Нового времени. М., 1996. С. 19–25.

295

См.: Ромодановская Е. К. Киприан Старорусенков // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3, ч. 2. СПб., 1993. С. 156–163.

296

Полное собрание русских летописей. СПб., 1911. Т. 22, ч. 1. С. 348.

297

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее – ОР РНБ). Собр. М. П. Погодина. № 1424; См.: Сиренов А. В. Степенная книга из собрания В. Н. Татищева // Мавродинские чтения. СПб., 2002. С. 112–118.

298

Здесь и далее Андрон. 2 – обозначение рукописи, хранящейся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки: ОР РГБ. Ф. 926 (Собр. И. К. Андронова). Ед. хр. 2.

299

Савельева Н. В. Стихотворная антология «Предисловия многоразлич на…» (вопросы атрибуции и истории текстов в связи с деятельностью мо сковского Печатного двора 30-х – начала 50-х годов XVII века) // Книжная старина. Вып. 1. СПб., 2008. С. 124–125; Сиренов А. В. Русское историописание XV–XVII вв.: в поисках своей истории // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 68–69.

300

Мыльников А. С. Картина славянского мира. С. 71.

301

Гольдберг А. Л. Легендарная повесть XVII в. о древнейшей истории Руси // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 13. Л., 1982. С. 52–62.

302

О вероятности того, что авторство «Нового летописца» принадлежит Киприану, см.: Вовина-Лебедева В. Г. Новый летописец: история текста. СПб., 2004. С. 312–314.

303

[Евгений (Болховитинов), митр. ] Исторические разговоры о древностях Новагорода. М., 1808. C. 35.

304

ГИМ. Синодальное собр. 113. Л. 646 об. – 647. – Польский текст: «W tey rzece Nilus, rodzą sie Kokodrilli iadowici smocy z iaia, ktore będzie tak wielkie iako gęsie. Uroście da dłuż szesnaście łokci, na grzbiecie ma twarde łuski iż iey żadnym żelazem ani strzelbą nic nieuczyni, ięzyka nie ma, ludzi y zwierzęta chwata ktore uyrzy na brzegu rzeki» (Вiеlski M. Kronika, to jest historia świata. Krakow, 1564. F. 270r).

305

Фонкич Б. Л. Греко-славянские школы в Москве в XVII веке. М., 2009. С. 11–16.

306

Гольдберг А. Л. Легендарная повесть XVII в. о древнейшей истории Руси. С. 56.

307

Буланин Д. М., Турилов А. А. Сказание о Словене и Русе // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3, ч. 3. СПб., 1998. С. 445.

308

Кифой, то есть камнем, как сказано в Евангелии, изначально нарек своего апостола Христос: «Наречешися Кифой, еже сказается Петр» (Ин. 1: 42). Древнерусские книжники иногда меняли имя Петр на Кифу (см.: Сиренов А. В. Московский книжник конца XV в. Петр и его произведения // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб., 2001. Т. 52. С. 582–595).

309

Полное собрание русских летописей. Т. 22, ч. 2. Пг., 1914. С. 33.

310

Гиляров Ф. А. Предания русской Начальной летописи. М., 1878. Приложения. С. 26–27.

311

Герберштейн С. Записки о Московии: в 2 т. Т. 1. М., 2008. С. 342–345.

312

Новикова О. Л. Пометы петровского времени в трех известных рукописях XV–XVI веков и труды Тимофея Каменевича-Рвовского // Вестник Альянс-Архео. Вып. 24. М.; СПб., 2018. С. 116–142.

313

См. например: Смирнов П. П. Сказание о холопей войне в Древней Руси // Ученые записки Московского горпединститу та. Т. 2, вып. 2. М., 1947. С. 3–50; Зимин А. А. Холопы на Руси. М., 1973. С. 68–72; Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. СПб., 1992. С. 47–55.

314

Лексинен М. В. Мифы и образы сарматизма. М., 2002. С. 133–137.

315

Яковенко Н. Украïнська шляхта з кiнця XIV до середини XVII столiття. Волинь i Центральна Украïна. Киïв, 2008. С. 61–72.

316

Саганович Г. Н. О некоторых сложностях выявления коллективных идентичностей в славянских землях ВКЛ (размышления после конференции) // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 122–123.

317

Толочко О. Замiтки з iсторичноï топографiï домонгольського Києва // Київська старовина. 2000. № 5. С. 153–154.

318

Там же. С. 155.

319

Ульяновский В. И. Киев как «место памяти» и киевские «места памяти» Руси-Украины раннего Нового времени // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. М., 2019. С. 292–312.

320

Там же. С. 306.

321

Там же.

322

Затилюк Я. Грамота Андрiя Боголюбьского Києво-Печерьскому монастирю // Ruthenica. 2008. Вип. VII. С. 215–235.

323

Воронин В. А. Витовт – герой Литвы, Ольгерд – герой Руси // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. С. 97.

324

Hobsbawm E., Ranger T. Te Invention of Tradition. Cambridge, 1992.

325

Синкевич Н. А. «Изобретение традиции»: агиографические и исторические нарративы православной Киевской митрополии XVII в. // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 262. Ср.: Затылюк Я. В. От безымянных руин к православному Сиону: «места памяти» Руси-Украины XVII–XVIII вв. // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. C. 350–377.

326

Ср.: Пугачева Н. Идейно-полемический смысл реставрационной деятельности Петра Могилы // Человек и история в средневековой философской мысли русского, украинского и белорусского народов. Киев, 1987. С. 132–139.

327

Ткачук В. А. Древние храмы и обители Украины в исторической памяти православной Руси XVII в. // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. C. 313–315.

328

Подробнее см.: Граля И. С. «Русская вера» и «роксоланские сарматы»: легитимационные стратегии русской элиты Речи Посполитой и casus Адама Киселя // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 214–215.

329

Обзор полемики в Речи Посполитой в XVII столетии по этому поводу см.: Стефанович П. С. Крещение Руси в исторических сочинениях XVI–XVII вв. // Нарративы руси конца XV – середины XVII в. С. 91–100; Синкевич Н. А. «Изобретение традиции». С. 263–269; Опарина Т. А. Споры о Крещении Руси и истинной вере в полемической и канонической литературе Речи Посполитой и Московского государства в 1-й половине XVII в. // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. С. 204–232.

330

Синкевич Н. А. «Изобретение традиции». С. 265.

331

Каргер М. К. Древний Киев. С. 12; Елшин Д. Д. Некоторые материалы к реконструкции Десятинной церкви в Киеве // Актуальные проблемы теории и истории искусства. Т. 1. СПб., 2011. С. 19–24.

332

Жиленко I. Описи знайдення мощей святого рiвноапостольного князя Володимера святителем Петром Могилою // Могиляньскi читяння 2002 року. Київ, 2003. С. 196–204; Ткачук В. А. Культы древнерусских святых в Киевской митрополии XVII – первой половины XVIII в. как инструмент исторической и политической легитимации // Нарративы руси конца XV – середины XVIII в. С. 386–394.

333

Charipova L. Peter Mohyla and St Volodimer: Is Tere a Symbolic Link? // Te Slavonic and East European Review. 2002. Vol. 80, no. 3. P. 439–458.

334

Лопухина Е., Питателева Е., Ченцова В. Поствизантийские фрески церкви Спаса на Берестове в контексте письменных источников и художественно-иконографического анализа // Каптеревские чтения. Вып. 13. М., 2015. С. 182.

335

Синкевич Н. А. «Изобретение традиции». С. 271.

336

Ульяновский В. И. Киев как «место памяти». С. 296.

337

Флоря Б. Н. Воссоединение Украины с Россией в оценке современников // Славянский альманах. 2004. М., 2005. С. 5–8.

338

Нiкiтенко Н. Капела Iвана Мазепи в Софiï // Пам’ятки Украïни: iсторiя та культура. 2011. № 3–4. С. 56–63.

339

Ткачук В. А. Гетман Мазепа и акт уализация культов древнерусских святых // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не)единства. М., 2017. С. 311, 317, 324.

340

См.: Кочегаров К. А. Древнерусское прошлое в политических концепциях украинской элиты второй половины XVII века // Славяноведение. 2015. № 2. С. 23–25.

341

Софонович Феодосій. Хроніка з літописців стародавніх / підготовка тексту до друку, передмова, комент. Ю. А. Мицика, В. М. Кравченка. Київ, 1992. С. 23–27; Дмитриев М. В. Киево-Могилянская академия и этницизация исторической памяти восточных славян (Иннокентий Гизель и Феодосий Софонович) // Киïвська Академiя. Вып. 2–3. Киïв, 2006. С. 14–31.

342

И. В. Жиленко полагает, что текст «Синопсиса» был составлен задолго до публикации. См.: Жиленко I. В. Синопсис Київський // Лаврський альманах. Вип. 6. Київ, 2002. С. 59.

343

См.: Українськi письменники: Бiобiблiографiчний словник. Т. 1: Давня україньска лiтература (XI–XVII ст.) / уклав Л. Е. Махновець. Харкiв, 2005. С. 293–296.

344

См.: Rothe H. Einleitung zur Faksimile Edition der Ausgabe von 1681 // Sinopsis. Kiev, 1681. S. 1–140; Сычева М. Б. Иностранные источники «Синопсиса Киевского» // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2009. Вып. 4. С. 70–77; Тарнопольська I. Киïвський «Синопсис» в iсторiографiчному та джерелознавчому аспектах: дис. … канд. ист. наук. Днiпропетровськ, 1998. – Важным представляется предпринятое исследовательницей сопоставление практики идеологической пропаганды, используемой в XVII в. иезуитами, и приемов изложения древнерусской истории в Синопсисе.

345

Штайндорф Л.: 1) Славянский мир в «Синопсисе»: от Ноя до начал града Киева // Нарративы руси конца XV – середины XVIII вв. С. 311–331; 2) «Синопсис» как «место памяти» руси (статья, сопровождающая размышления о том, можно ли концепцию «мест памяти» переносить на раннее Новое время) // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. С. 19–22.

346

Доронин А. В. О Мосохе, «праотце российском» // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. С. 482–484.

347

См.: Еремин И. П. К истории общественной мысли на Украине второй половины XVII века // ТОДРЛ. Т. 10. М.; Л., 1954. С. 217; Сиренов А. В. Святой князь Владимир как креститель Северо-Восточной Руси: несостоявшееся «место памяти» // Места памяти руси конца XV – середины XVIII в. С. 37–38.

348

Еремин И. П. К истории общественной мысли… С. 212–213; Когут З. Вплив полiтики на Iнокентiя Гiзела видання киïвського «Синопсису»: нове осмисления // Iнокентiй Гизель. Вибранi трори: у 3 т. Т. 3. Киïв; Львiв, 2010. С. 11–30.

349

Пештич С. Л. «Синопсис» как историческое произведение // ТОДРЛ. Т. 15. М.; Л., 1958. С. 287; Чистякова Е. В., Богданов А. П. «Да будет потомкам явлено…». Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988. С. 50–59.

350

Самарин А. Ю. Первые отечественные издания по истории России: распространение и читательская среда (конец XVII–XVIII вв.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1998. С. 10–13. См. также: Kohut Z. E. From Japhet to Moscow: Narrating Biblical and Ethnic Origins of the Slavs in Polish, Ukrainian, and Russian Historiography (Sixteenth-Eighteenth Centuries) // Tentorium Honorum: Essays Presented to Frank E. Sysin on His Sixtieth Birthday. Edmonton; Toronto, 2010. P. 287–290.

351

См., например: Чистякова Е. В. Первая учебная книга по русской истории // Преподавание истории в школе. 1974. № 3. С. 12–17. – Об ошибочности взгляда на «Синопсис» как на учебник истории см.: Ткаченко В. В. «Синопсис» и преподавание истории России в XVIII в.: об одном историографическом мифе // История России с древнейших времен до XXI века: проблемы, дискуссии, новые взгляды. М., 2018. С. 42–47.

352

См.: Когут З. Истоки парадигмы единства: Украина и создание русской национальной истории (1620–1860-е гг.) // Ab Imperio. Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. 2001. № 1–2. С. 73–78.

353

З. Когут выделяет целый ряд политических задач, которые ставились изданием «Синопсиса» (см.: Когут З. Вплив полiтики на Iнокентiя Гiзела видання киïвського «Синопсису»: нове осмисления // Iнокентiй Гизель. Вибранi трори: у 3 т. Т. 3. Киïв; Львiв, 2010. С. 29–30); но нас в данном случае интересует медиевальная программа «Синопсиса».

354

Щапов А. П. Сочинения. СПб., 1906. С. 451.

355

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: в 2 т. Т. 1. М., 2009. С. 231–232.

356

Там же. С. 49.

357

Там же. С. 43.

358

Бычкова М. Е. Родословные книги XVI–XVII вв. как исторический источник. М., 1975. С. 125.

359

Там же С. 135.

360

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 19.

361

Ср. обзор таких выездов из Великого княжества Литовского: Кузьмин А. В. На пути в Москву: очерки генеалогии военно-служилой знати Северо-Восточной Руси в XIII – середине XV в.: в 2 т. М., 2015.

362

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI в. СПб., 1888. С. 419–420.

363

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса… С. 20.

364

Бычкова М. Е. Русско-литовская знать XV–XVII вв. Источниковедение. Генеалогия. Геральдика. М., 2012. С. 77–79.

365

Долгоруков П. В. Российская родословная книга: в 4 ч. СПб., 1854–1857; Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий: в 2 т. СПб., 1886–1887; Бобринский А. Дворянские роды, включенные в общий гербовник Всероссийской империи: в 2 ч. СПб., 1890; Лобанов-Ростовский А. Б. Русская родословная книга: в 2 т. СПб., 1873–1875; Савёлов Л. М. Лекции по русской генеалогии. М., 1909.

366

Бычкова М. Е. Русско-литовская знать XV–XVII вв. С. 151.

367

Там же. С. 314.

368

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса… С. 41.

369

Бычкова М. Е. Русско-литовская знать XV–XVII вв. С. 143.

370

Зимин А. А. К изучению фальсификации актовых материалов в Русском гос ударстве XVI–XVII вв. // Труды МГИАИ. 1963. Т. 17. С. 400–401.

371

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса… С. 244.

372

Зимин А. А. К изучению фальсификации… С. 402–403.

373

Там же. С. 412–415; Бычкова М. Е. Русско-литовская знать XV–XVII вв. С. 87, 146.

374

Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Т. 1. С. 156.

375

Там же. С. 100.

376

Лихачев Н. П. «Генеалогия» дворян Корсаковых // Сборник статей в честь Д. Ф. Кобеко. СПб., 1913. С. 91–114.

377

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса… С. 177.

378

Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Т. 2. С. 29.

379

Там же. Т. 1. С. 35, 107.

380

Бычкова М. Е. Русско-литовская знать XV–XVII вв. С. 143, 330.

381

Мыльников А. С. «Родословие» Лаврентия Хурелича // Памятники культуры: Новые открытия. Ежегодник 1976. М., 1977. С. 21–31.

382

Беспалов Р. «Новое потомство» князя Михаила Черниговского по источникам XVI–XVII веков (к постановке проблемы) // Проблемы славяноведения. Вып. 13. Брянск, 2011. С. 63–97; Домбровский Д. Поиски древнерусских предков со стороны семей ВКЛ и Московии XVI – первой половины XVII в. (избранные примеры) // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не)единства. М., 2017. С. 170–178.

383

Бычкова М. Е. Русско-литовская знать XV–XVII вв. С. 84–86, 330.

384

См.: Качалова И. Я., Маясова Н. А., Щенникова Л. А. Благовещенский собор Московского Кремля. М., 1990. С. 39–40; Преображенский А. С. Ктиторские портреты средневековой Руси. XI – начала XVI века. М., 2012.

385

Квливидзе Н. В. Древо Иесеево // Православная энциклопедия. Т. 16. М., 2007. С. 269–271.

386

Есть основания считать, что в начале XV в. композицию «Древо Иессеево» поместил в галереи Благовещенского собора Феофан Грек, а в середине XVI в. эту композицию повторили (Качалова И. Я, Маясова Н. А., Щенникова Л. А. Благовещенский собор Московского Кремля. М., 1990. С. 40).

387

Сарабьянов В. Д.: 1) Иконографическая программа росписей середины XVI века в трапезной церкви Пафнутиева Боровского монастыря // Иконографические новации и традиция в русском искусстве XVI века. М., 2004. С. 22–23; 2) Росписи середины XVI века в трапезной церкви Пафнутиева Боровского монастыря // Царский храм. Благовещенский собор Московского Кремля в истории русской культуры. М., 2008. С. 123–135.

388

См.: Самойлова Т. Е. Княжеские портреты в росписи Архангельского собора Московского Кремля. М., 2004.

389

Родословные древа XVII–XVIII вв. / сост. А. В. Сиренов. М., 2018. С. 19, 74 (ил. 47).

390

Горстка А. Н. Об иконе «Древо Киево-Печерских святых» из Углича // Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1999. М., 2000. С. 300–314.

391

Чубинская В. Г. Икона Симона Ушакова «Богоматерь Владимирская», «Древо Московского государства», «Похвала Богоматери Владимирской» (Опыт историко-культурной интерпретации) // ТОДРЛ. Т. 38. Л., 1985. С. 294–298.

392

Саенкова Е. М., Свердлова С. В. Симон Ушаков. Древо государства Московского (Похвала иконе «Богоматерь Владимирская»). М., 2015. С. 6–8.

393

См.: Родословные древа русских царей XVII–XVIII вв. С. 46–47.

394

См.: Там же. С. 10–11.

395

Затылюк Я. В. От безымянных руин к православному Сиону: «места памяти» Руси-Украины XVII–XVIII вв. С. 354–356.

396

Абраменко Н. М. Гравюра из книги Лазаря Барановича «Меч духовный» в контексте русского искусства второй половины XVII в. // Четвертые Казанские искусствоведческие чтения. Искусство печатной графики: история и современность. Казань, 2015. С. 8–11.

397

Сукина Л. Б. Родословные древа великих князей и царей в русской художественной культуре XVII столетия // Родословные древа русских царей XVII–XVIII вв. С. 37.

398

Турцова Н. М. Литерат урные источники и политические идеи некоторых сюжетов ярославских икон второй половины XVII в. // ТОДРЛ. Т. 42. Л., 1989. С. 360–361.

399

Сукина Л. Б. Генеалогия князей и царей в русской художественной культ уре позднего Средневековья // История и культ ура Ростовской земли. Ростов, 2004. С. 366–375; Грибов Ю. А. Лицевые рукописи Ярославского Поволжья второй половины XVII века: вопросы атрибуции // От Средневековья к Новому времени. М., 2006. С. 395; Гулина Т. И. Синодик ярославского Спасского монастыря 1656 г. (к формированию идеологии российской власти в XVII в.) // Смутное время в России в начале XVII века: Поиски выхода. К 400-летию «Совета всея Земли» в Ярославле. М., 2012. С. 232.

400

Родословные древа русских царей XVII–XVIII вв. С. 50–51.

401

ОР РГБ. Ф. 178 (Музейн. собр.). № 4288; Сиренов А. В. Степенная книга и русская историческая мысль XVI–XVIII вв. С. 320.

402

Грибов Ю. А. Новое в исследовании лицевого Синодика царевны Татьяны Михайловны из Воскресенского Новоиерусалимского монастыря // Труды ГИМ. Вып. 110. М., 1999. С. 68–77.

403

Родословные древа русских царей XVII–XVIII вв. С. 17–18.

404

«Выстроив ряд важнейших викториальных дней, Петр превратил список торжеств в своего рода конспективную версию официальной истории империи» (Погосян Е. Петр I – архитектор российской истории. СПб., 2001. С. 9). Этим его календарь отличался от придворного календаря XVII в., где военные годовщины привязывались к церковным праздникам: 23 июня – День иконы Владимирской Божьей Матери и победы над татарами на Угре в 1480 г., 28 июля – День иконы Смоленской Божьей Матери и взятия Смоленска в 1514 г., 19 августа – праздник иконы Богоматери Донской и победы над татарами в 1591 г. и т. д. (Hughes L. The Petrine Year: Anniversaries and Festivels in the Reign of Peter I (1682–1725) // Festive Culture in Germany and Europe from the Sixteenth to the Twentieth Century. Lewiston; Queenston, 2000. P. 158–159). Ср.: Агеева О. Г. Светские ежегодные праздники русского двора от Петра до Екатерины Великой // Отечественная история. 2006. № 2. С. 11–25.

405

Богданов А. П. Царь-реформатор Федор Алексеевич. Старший брат Петра I. М., 2018.

406

Львова И. П. Из истории Просвещения в России в эпоху Петра Великого (Федор Поликарпович Поликарпов-Орлов) // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2008. Вып. 2. С. 36–43.

407

Черная Л. А. Указы о «древностях» в контексте культ урной политики Петра Великого // Жизнь в Российской империи: новые источники в области археологии и истории XVIII века. М., 2018. С. 101–104.

408

Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: в 2 т. Т. 1. М., 2002. С. 31.

409

Ср.: Кротов П. А. Античная традиция в имперском строительстве Петра Великого // Империи и империализм Нового и Новейшего времени. СПб., 2009. С. 24–31; Копелев Д. Н. Аллегорические изображения Петра Великого как компонент имперской мифологии: образ Нептуна // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 84. СПб., 2017. С. 46–59.

410

Сдвижков Д. А. Изобретение XIX века. Время как социальная идентичность // Изобретение века. Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия. М., 2013. С. 19.

411

Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России в литературе и общественно-исторической мысли XVIII – начала XIX века. СПб., 2004. С. 11.

412

Погосян Е. Петр I – архитектор российской истории. СПб., 2001. С. 246–248.

413

Цит. по: Там же. С. 395.

414

Сорокин П. Окрестности Петербурга. Из истории Ижорской земли. М.; СПб., 2017. С. 126, 128.

415

Там же. С. 319–320.

416

Sirenov A. V. Te legitimation of the image of the Saint: On the issue of the authenticity of the relics of Alexander Nevsky // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2016. Nо. 1. P. 100–109; Погосян Е. Петр I – архитектор российской истории. С. 163–164.

417

Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти: Святой, правитель, национальный герой (1263–2000). М., 2007. С. 130–141.

418

Сорокин П. Окрестности Петербурга. С. 133.

419

Панченко А. М., Успенский Б. А. Иван Грозный и Петр Великий: концепции первого монарха. Статья первая // ТОДРЛ. Т. 37. Л., 1983. С. 54.

420

Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера Ф. В. Берхгольца: 1721–1725: в 4 ч. Ч. 2. М., 1902. С. 41.

421

Ср.: Скворцова Е. А. Парные изображения Ивана Грозного и Петра Великого: Идея преемственности Московского царства и Российской империи в русском искусстве XVIII века // Артикульт. 2018. № 3 (31). С. 16–30.

422

Погосян Е. Петр I – архитектор российской истории. С. 188–199.

423

Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего // Чаадаев П. Я. Сочинения. М., 1989. С. 18.

424

Погосян Е. Русь и Россия в исторических сочинениях 1730–1780-х годов // РОССИЯ / RUSSIA. Вып. 3 (11). М., 1999. С. 7.

425

В 1768 г. Й. Гаттерер издал ее на немецком языке в германском городе Галле, причем Миллер заявил, что это было сделано «без ведома автора» (Доронин А. В. Древняя Русь до Древней Руси: М. В. Ломоносов о началах российской нации // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не)единства. М., 2017. С. 359).

426

Татищев В. Н. История Российская: в 7 т. Т. 1. М.; Л., 1962. С. 287–288.

427

Толочко А. П. «История Российская» Василия Татищева: Источники и известия. М.; Киев, 2005. С. 249–524.

428

Там же. С. 262–263.

429

Там же. С. 288–328.

430

Там же. С. 522–523.

431

Ломоносов М. В. Древняя Российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года. СПб., 1766.

432

Доронин А. В. Древняя Русь до Древней Руси: дискурс восточнославянского (не)единства. М., 2017. С. 360–361.

433

Там же. С. 363–364.

434

Там же. С. 366, 373, 379.

435

Анисимов Е. В. Императорская Россия. СПб., 2008. С. 118.

436

См. об этом: Покровский Н. Н.: 1) Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск, 1974; 2) Книги Тарского бунта 1722 г. // Источники по истории русского общественного сознания периода феодализма. Новосибирск, 1989. С. 155–190; Покровский Н. Н., Зольникова Н. Д. Староверы-часовенные на востоке России в XVIII–XX вв. Проблемы творчества и общественного сознания. М., 2002. С. 115–141; Гурьянова Н. С.: 1) Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. Новосибирск, 1988; 2) Об отношении крестьян Филипповского согласия в XVIII в. к государственной власти // Литература и классовая борьба эпохи позднего феодализма в России. Новосибирск, 1987. С. 142–153.

437

Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Т. 1. Казань, 1914. С. 459–878.

438

Софронова Л. А.: 1) Поэтика славянского театра XVII – первой половины XVIII вв.: Польша, Украина, Россия. М., 1981; 2) «Рождественская драма» Дмитрия Ростовского // Духовная культура славянских народов: Литература. Фольклор. История. Л., 1983. С. 97–108; Нехлебаева Н. А. Эволюция школьной драмы в творчестве Димитрия Ростовского // Проблемы изучения русской литературы XVIII века. Вып. 13. СПб.; Самара, 2007. С. 71–79.

439

Бусева-Давыдова И. Л. Русская иконопись от Оружейной палаты до модерна: поиски сакрального образа. М., 2019. С. 84–88.

440

Покровский Н. Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск, 1974.

441

Кулагина А. В. Легенда о граде Китеже в свете экспедиционных записей XX – начала XXI века // Народные культуры Русского Севера. Фольклорный энтитет этноса. Вып. 2. Архангельск, 2004. С. 131–141; Чистов К. В. Русские народные социально-у топические легенды XVII–XIX вв. М., 1967. С. 249.

442

Комарович В. Л. Китежская легенда. Опыт изучения местных легенд. СПб., 2013. С. 99–164.

443

Китежский летописец; Повесть и взыскание о граде сокровенном Китеже // Памятники литературы Древней Руси: XIII век. М., 1981; Легенда о граде Китеже / подгот. текста, пер. и коммент. Н. В. Понырко // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 5 / под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. СПб., 1997. С. 168–183, 481–482.

444

Постернак К. В. Императрица Елизавета Петровна и церковное искусство ее времени // Диалог со временем. 2013. Вып. 44. С. 308.

445

Цит. по: Ткачук В. А. Культы древнерусских святых… С. 402.

446

Бусева-Давыдова И. Л. Русская иконопись от Оружейной палаты до модерна: поиски сакрального образа. М., 2019. С. 76.

447

Мощи Бориса и Глеба продолжали искать и в XIX в., правда, безрезультатно. Следы Глеба хотели найти в Борисоглебском монастыре в смоленской Смядыни, но обнаруженные там останки были идентифицированы как принадлежащие князю Давиду Ростиславичу (1180–1198). См.: О найденной в отрытом фундаменте церкви Бориса и Глеба близь г. Смоленска гробнице (с высочайшей резолюцией) // Российский государственный исторический архив. Ф. 1409. Оп. 2. 1834 г. Д. 5909. Л. 1–2). В 1830-х гг. предпринимались поиски и других гробниц древнерусских князей. См.: О найденном в Путивле надгробном камне кн. Василия, 1205 г. // Там же. 1836 г. Д. 6053.

448

Ткачук В. А. Культы древнерусских святых… С. 403–405.

449

Шенк Б. Александр Невский в русской культурной памяти: Святой, правитель, национальный герой (1263–2000). М., 2007. С. 142.

450

Библиотека Академии наук. 31.3.10. Л. 29–35.

451

См. о нем: Кротов П. А. Писатель П. Н. Крекшин – человек переходной эпохи XVIII века (к вопросу о генезисе интеллигенции) // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2011. № 6. С. 352–367.

452

См.: Рассмотрение спорных пунктов между господином профессором Миллером и господином комиссаром Крекшиным, по приказанию его сиятельства графа и президента Академии наук Кирилы Григорьевича Разумовского, учиненное от профессоров Штрубе де Пирмон, Василья Тредьяковского и Михайла Ломоносова // Ломоносов М. В. Полн. собр. соч.: в 11 т. Т. 6: Труды по русской истории, общественно-экономическим вопросам и географии 1747–1765 гг. М.; Л., 1952. С. 9–12; Пекарский П. П. История императорской Академии наук: в 2 т. Т. 2. СПб., 1873. С. 369–371; Летопись Российской Академии наук: в 4 т. Т. 1. СПб., 2000; Каменский А. Б. Судьба и труды историографа Герарда Фридриха Миллера (1705–1783) // Миллер Г. Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М., 1996. С. 327.

453

Кириченко Е. И. Русский стиль. М., 1997. С. 27.

454

Овсянников Ю. М. Франческо Бартоломео Растрелли. Л., 1982. С. 104.

455

Заметим, что при реконструкции церкви Петергофского дворца в середине 1950-х она стала одноглавой. Только в 2003 г. церкви опять было возвращено пятиглавие.

456

Кириченко Е. И. Русский стиль. С. 40.

457

Лисовский В. Г. Архитектура России. Поиски национального стиля. М., 2009. С. 157.

458

Об интересе к стилю русской готики в настоящее время говорит тот факт, что некоторые сооружения, входящие в Царицынский ансамбль, были отреставрированы к 2004 г., а Большой дворец в Петергофе восстановлен в 2007 г. по проекту архитектурной мастерской № 13 «Мостпроект-2» (авторы проекта – О. Е. Галаничева и Н. Г. Мухин). Проект восстановления Большого дворца до сих пор воспринимается в обществе неоднозначно. См., например: Реставрация зданий музея-заповедника «Царицыно». URL: https://archi.ru/projects/russia/8758/restavraciya-zdanii-muzeya-zapovednika-caricyno (дата обращения: 30.06.2018).

459

Ломоносов М. В. Древняя Российская история // Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 249.

460

См., например, полотна И. А. Акимова «Великий князь Святослав, целующий мать и детей своих по возвращении с Дуная в Киев» (1773 г.), «Князь Рюрик, поручающий, при кончине своей, младенца Игоря и вместе с ним княжение сроднику своему Олегу» (1770-е гг.), «Крещение княгини Ольги в Константинополе» (1792 г.); П. Гринева «Прибытие Рюрика, Синеуса и Трувора флотом к стенам Нова города» (1766 г.); И. А. Еременева «О заключении мира российским князем Олегом с греческими царями Львом и Александром пред стенами Константинопольскими» (вторая половина XVIII в.); С. Ф. Сердюкова «Отмщение древлянам Великою княгиней Ольгой за убиение ея мужа Игоря» (1768 г.), «О удержании Владимиром нанесенного от Рогнеды на него сонного и на тот же час пробудившегося, удара ножом» (1770 г.); П. И. Соколова «Владимир и Рогнеда» (1771 г.); Г. И. Угрюмова «Торжественный въезд князя Александра Невского в город Псков после одержанной им победы над немцами» (1793 г.), «Испытание силы Яна Усмаря» (1797 г.), «Взятие Казани» (предположительно 1800 г.); И. П. Якимова «Посягательство Рогнеды на жизнь Великого Князя Владимира» (1761 г.).

461

Подробнее см.: Сосницкий Д. А. Историческая живопись в России второй половины XVIII в. как инструмент конструирования представлений о прошлом // История России с древнейших времен до XXI века: проблемы, дискуссии, новые взгляды. М., 2021. С. 82–94.

462

Хотя в летописи Олег был назван «вещим», здесь это слово было заменено на более политкорректное в свете религиозных доктрин определение.

463

Пчелов Е. В. Олег Вещий. Великий викинг Руси. М., 2018. С. 165–168.

464

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. С. 89–104.

465

См. обзор историографии об А. П. Сумарокове и его творчестве: Александр Петрович Сумароков, 1717–1777: Жизнь и творчество / сост. Е. П. Мстиславская. М., 2002; Трубицына В. В. Эстетические и художественные начала русской лирики и драмы в творчестве А. П. Сумарокова (песни, трагедии): дис. … канд. филол. наук. Барнаул, 2006; Веселова А. Ю. Трагедии Сумарокова в русской критике XIX века // XVIII век. Вып. 26. СПб., 2011. С. 118–131.

466

Имя образовано от названия новгородского озера Ильмень.

467

[Екатерина II]. Подражание Шакеспиру: историческое представление без сохранения феатральных обыкновенных правил из жизни Рюрика. СПб., 1793. С. 13.

468

Там же. С. 88.

469

О концепции Я. Б. Княжнина см.: Бугров К. Д. «Вольность, дар бесценный»: о формировании республиканской концепции политической свободы в России конца XVIII в. // Quaestio Rossica. 2013. № 1. С. 117–127.

470

Плавильщиков П. А. Рюрик. URL: http://az.lib.ru/p/plawilxshikow_p_a/text_0030.shtml (дата обращения: 05.05.2022).

471

О нем см.: Михаил Матвеевич Херасков (1733–1807): Материалы к библиографии / сост. А. Н. Стрижев // Литературоведческий журнал. 2013. № 32. С. 232–285.

472

Ровинский Д. Русские народные картинки: в 5 кн. Кн. 1. СПб., 1881. С. 1–40, № 1–9. (Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. 23).

473

Там же. Кн. 2. С. 15–16, № 301. (Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. 24).

474

Там же. Кн. 5. С. 71–72. (Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. 27).

475

Оговоримся, что мы здесь не рассматриваем вопрос о времени формирования русской нации, имеющий большую историографию, различные концепции с разной степенью аргументированности и набор точек отсчета, охватывающих практически всю историю российской государственности с X по XX в. Это отдельная тема исследования. В фокусе же нашего внимания – использование медиевализма в репрезентации русского национального сознания и русском национализме.

476

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2: Балансирование имперской ситуации: XVIII–XX вв. / под ред. И. Герасимова. Казань, 2017. С. 135.

477

Каменский А. Подданство, лояльность, патриотизм в имперском дискурсе России XVIII в.: к постановке проблемы // Ab Imperio. 2006. № 4. С. 63.

478

Ср.: Миллер А. И. Украинский вопрос в Российской империи. Киев, 2013. С. 17.

479

Зорин А. Л. «Кормя двуглавого орла…». Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001; Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи, или «увидеть русского дано не каждому». М., 2011; Vishlenkova E. Picturing the Russian National Past in the Early 19th Century // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2012. Bd. 60. H. 4. P. 489–509.

480

Карамзин Н. М. О любви к Отечеству и народной гордости // Карамзин Н. М. О любви к Оте честву и народной гордости. М., 2013. С. 197.

481

Цит. по: Минаков А. Ю. Предисловие // Карамзин Н. М. О любви к Отечеству и народной гордости. М., 2013. С. 19.

482

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. С. 16.

483

Последние подробные исследования о Карамзине как историке см.: Kiseleva M. S. Histor y of the Russian state as personal project: Vasily Tatishehev and Nikolai Karamzin // Russian Studies in Philosophy. 2017. Vol. 55. P. 396–409; Zhukova O. A. Nikolai Karamzin’s philosophy of history in Russia’s intellectual culture // Russian Studies in Philosophy. 2017. Vol. 55. P. 381–395; Кобрин К. Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России. М., 2018; Свердлов М. Б. История России в трудах Н. М. Карамзина. СПб., 2018.

484

Макогоненко Г. П. Николай Карамзин – писатель, критик, историк // Карамзин Н. М. Сочинения: в 2 т. Т. 1. Л., 1984. С. 11.

485

Карамзин Н. М. История государства Российского: в 12 т. Т. 1. СПб., 1818. С. IX–X.

486

О соотношении понятий Древней и Новой России у Карамзина см.: Погосян Е. Россия Древняя и Россия Новая в исторической концепции Н. М. Карамзина (1811 г.) // Studia Rusica Helsingiensia et Tartuensia. Проблемы границ в культуре. Тарту, 1998. С. 69–85. – Исследователь считает, что понятия «древний» и «новый» были связаны у Карамзина не столько с хронологией, сколько с противопоставлением республиканского народоправства (которое, по его мнению, было в Древней Руси) и самодержавной власти с ее перегибами.

487

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России… С. 32–35.

488

Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России в литературе и общественно-исторической мысли XVIII – начала XIX века. СПб., 2004. С. 9.

489

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. С. XII–XIII.

490

Цит. по: Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 354.

491

Макогоненко Г. П. Николай Карамзин – писатель, критик, историк. С. 12.

492

Козлов В. П. «История государства Российского» Н. М. Карамзина в оценках современников. М., 1989. С. 15, 17.

493

Ср.: Минаков А. Ю. Родоначальник русского консерватизма // Тетради по консерватизму. 2016. № 4. С. 2939; Лупарева Н. Н. История России как консервативный проект: Н. М. Карамзин и С. Н. Глинка // Там же. С. 63–70; Тесля А. А. «Русский народ» и «Российское государство»: Н. А. Полевой vs Н. М. Карамзин // Там же. С. 81–95; Холмогоров Е. С. Конституция старого народа историко-политическая концепция Карамзина // Там же. С. 96–108.

494

Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии: в 2 т. Т. 1. М., 2004. С. 240.

495

Там же. С. 250, 254.

496

Приказ Александра I по русской армии. Вильно, 13 (25) июня 1812 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX в. М., 1962. Серия 1. Т. VI. С. 442–443.

497

Шишков А. С. Рассуждение о любви к Отечеству // Чтение в беседе любителей Русского слова. Книжка пятая. СПб., 1812. С. 3–54; Собрание Высочайших манифестов, грамот, указов и прочего 1812–1816 годов / изд. А. С. Шишков. СПб., 1816. С. 7, 12, 35; Зорин А. Л. «Кормя двуглавого орла…». С. 241–254.

498

Уортман Р. Сценарии власти. Т. 1. С. 290–292.

499

О празднике Св. Александра Невского // РГИА. Ф. 473. Оп. 1. Д. 276. Л. 1–5.

500

Там же. Д. 298. Л. 11–11 об.

501

Уортман Р. Сценарии власти. Т. 1. С. 454–455.

502

Там же. С. 373, 378, 386–387.

503

Там же. С. 527.

504

Там же. С. 411.

505

Там же. С. 517.

506

Там же. С. 426, 518, 522.

507

Шевырёв С. П. Русский праздник, данный в прису тствии их императорских величеств 9-го и 11-го апреля 1849 г. // Москвитянин. 1849. Апрель. С. 30–31.

508

Данному проекту предшествовала попытка реконструкции по древнерусским миниатюрам средневековой одежды. См.: Оленин А. Н. Опыт об одежде, оружии, нравах, обычаях и степени просвещения славян от времени Траяна и русских до нашествия татар, период первый. СПб., 1832.

509

О назначении худ. Солнцеву жалования по 3 т. рублей в год и о поручении ему срисовывать русские древности // РГИА. Ф. 472. Оп. 17. Внутр. опись 97/934. Д. 4. Л. 62–63, 160.

510

Об издании «Древностей Российского государства» // Там же. Внутр. оп. 99/936. Д. 209. 1844 г. Ч. 1. Л. 1–386; Ч. 2. Л. 1–245; Ч. 3. Л. 1–361. – О замысле издания см.: Wortman R. Alexei Olenin, Fedor Solntsev and the Development of a Russian national Esthetic // Visual Texts, Ceremonial Texts, Texts of Explorations. Collected articles of the Representation of Russian Monarchy. Boston, 2014. P. 114–120.

511

Цит. по: Евтушенко М. М. Академик Ф. Г. Солнцев и его вклад в освоение древнерусского культурного наследия: дис. … канд. ист. наук. СПб., 2007. С. 68.

512

Об издании «Древностей Российского государства». Ч. 1. Л. 77.

513

Стасов В. В. Памяти Федора Григорьевича Солнцева: Речь, прочитанная в собрании Археологического института 12 марта 1892 г. // Вестник археологии и истории. 1892. Вып. IX. С. 167.

514

Там же. Ч. 3. Л. 106.

515

Там же. Ч. 2. Л. 362-б.

516

Там же. Ч. 3. Л. 1, 1 об., 5, 5 об., 283.

517

Глаголев А. Г. Краткое обозрение древних русских зданий и других отечественных памятников, составляемое при Министерстве внутренних дел А. Глаголевым. Ч. 1. Тетр. 1: О русских крепостях. СПб., 1838.

518

Снегирев И. М. Памятники Московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы. М., 1841–1845.

519

О дозволении архитекторскому помощнику Мартынову посвятить государю императору изданный им альбом русской старины и о подписке на пять экземпляров оного // РГИА. Ф. 472. Оп. 17. Вну тр. опись 101/938, 1846 г. Д. 55. Л. 1–173; Мартынов А. А., Снегирев И. М. Русская старина в памятниках церковного и гражданского зодчества. Тетр. 1–18. М., 1847–1859.

520

Рихтер Ф. Ф. Памятники древнерусского зодчества. Полное собрание всех достопамятных зданий, замечательных по архитектуре и оригинальности своей. М., 1850.

521

О назначении худ. Солнцеву жалования по 3 т. рублей в год… Л. 207.

522

Gleason A. European and Muscovite: Ivan Kireevsky and the origins of slavophilism. Cambridge, 1972; Christof P.: 1) An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. A Study in Ideas. Vol. 2: I. V. Kireevskij. Te Hague and Paris, Mouton, 1972; 2) An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. Vol. 3: K. S. Aksakov, a Study in Ideas. Slavophilism: K. S. Aksakov. Princeton, 1982; 3) An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. Vol. 4: Iu. F. Samarin. Boulder, 1991; Старикова Е. В., Курилов А. С. Литературные взгляды и творчество славянофилов: 1830–1850 гг. М., 1978; Цимбаев Н. И. И. С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978; Дудзинская Е. А.: 1) Славянофилы в общественной борьбе. М., 1983; 2) Славянофилы в пореформенной России. М., 1994; Емельянов Б. В., Исаева М. В. Славянофилы: поиски идентичности. Екатеринбург, 1999; Мырикова А. В. Ф. И. Тютчев: особенности политического дискурса. М., 2003; Фурсова Е. Б. И. С. Аксаков: апология народности и самодержавия. М., 2006; Чапаева Л. Г. Славянофилы и западники в русской культурно-языковой ситуации 1830–1840-х годов. М., 2007; Черепанова Р. С. «Русский путь» и его пророки: Идея «особого пути» и мессианские настроения в русской общественной мысли во второй четверти XIX века. Челябинск, 2007; Славянофилы: историческая энциклопедия / отв. ред. О. А. Платонов. М., 2009; Каплин А. Д. Славянофилы, их сподвижники и последователи. М., 2011; Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. М., 2019.

523

Маркова Л. З. Славянофилы в историографии средневековой Руси // Культура – искусство – образование: сохранение традиций и новаторство: материалы XXXII научно-практической конференции профессорско-преподавательского состава академии. Челябинск, 2011. С. 205–207; Мартынова О. А. Иван Грозный и его царствование в философии славянофилов // Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история. 2013. № 28. С. 50–61.

524

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Всемирная задача России. М., 2011. С. 207.

525

Киреевский И. В. О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России // Киреевский И. В. Полн. собр. соч.: в 2 т. Т. 1. М., 1911. С. 180.

526

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 206.

527

Киреевский И. В. О характере просвещения Европы… С. 206–207.

528

Там же. С. 203.

529

Киреевский И. В. Девятнадцатый век // Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 111–112.

530

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 210.

531

Там же. С. 220.

532

Там же. С. 213.

533

Там же. С. 222.

534

О помещенной в Московском сборнике статье К. С. Аксакова «О древнем быте у славян вообще и у Русских в особенности». 18.05.1852–5.08.1852 // РГИА. Ф. 1611. Оп. 1. Д. 180. Л. 2 об. – 4 об.

535

Там же.

536

Герцен А. И. Россия до Петра I // Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. Т. VII. М., 1956. С. 161.

537

Ср.: Погодин М. П. Взгляд на русскую историю // Погодин М. П. Историко-критические отрывки: в 2 кн. Кн. 1. М., 1846. С. 1–18.

538

О строении, предполагаемом по мнению московского купечества в Москве на Лобном месте. Сентябрь – 4 ноября 1805 г. // РГИА. Ф. 789. Оп. 1. Ч. 1. Д. 1834. Л. 1–5.

539

Топычканов А. В. Охрана и музеефикация культ урного наследия в России в XVIII – начале XX века // Историческая культура императорской России: формирование представлений о прошлом. М., 2012. С. 329–331.

540

Загоровский В. П. Воронеж: историческая хроника. Воронеж, 1989. С. 56.

541

Полное собрание законов Российской Империи. Собр. 1-е: в 45 т. 1830 (далее – ПСЗРИ-1). Т. VI. № 3903; Охрана культурного наследия России XVII–XX вв. / сост.: Л. В. Карпова, Н. А. Потапова, Т. П. Сухман. Т. 1. М., 2000. № 19.

542

ПСЗРИ-1. Т. VI. № 3908; Охрана культурного наследия России XVII–XX вв. Т. 1. № 22.

543

ПСЗРИ-1. Т. I V. № 2236.

544

Формозов А. А. Русское общество и охрана памятников культ уры. М., 1990. С. 9.

545

Охрана культурного наследия России XVII–XX вв. Т. 1. № 65.

546

Топычканов А. В. Охрана и музеефикация культурного наследия… С. 335–338.

547

Новиков Н. И. Общие замечания о пу тешествиях // Покоящийся трудолюбец. СПб., 1784. С. 28.

548

Белинский В. Г. Сочинения Державина // Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 6. М., 1955. С. 611.

549

Цит. по: Формозов A. A. Страницы истории русской археологии. М., 1986. С. 141–142.

550

Чаадаев П. Я. Философические письма. М., 2006. С. 7–8.

551

Историю становления системы охраны памятников истории в имперской России см.: Разгон A. M.: 1) Охрана исторических памятников в дореволюционной России (1861–1917) // История музейного дела в СССР. Вып. 1. М., 1957. С. 73–128; 2) Охрана исторических памятников в дореволюционной России (XVIII в. – первая половина XIX в.) // Очерки по истории музейного дела в России. Вып. 7. М., 1971. С. 292–365.

552

Wortman R. Alexei Olenin, Fedor Solntsev… P. 102, 120.

553

Заботы императора Николая Павловича о сохранении памятников отечественных древностей и старины // Русская старина. 1877. Т. XIX. Май. С. 148–154.

554

Полное собрание законов Российской Империи. Собр. 2-е: в 55 т. (далее – ПСЗРИ-2). Т. I. № 794; Охрана памятников истории и культуры в России: XVIII – начало XX вв.: сборник документов / отв. ред. Л. Г. Бескровный. М., 1978. С. 39; По отношению Управляющего Министерством внутренних дел об объявлении по ведомствам Департамента уделов и Кабинета относительно древних зданий по губерниям // РГИА. Ф. 472 (Канцелярия министерства императорского двора). Оп. 12. Д. 185, 1827 г. Л. 2–2 об.

555

Бумаги о доставлении сведений об остатках древних зданий в городах и о воспрещении разрушать оные. 1827–1830 гг. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. 1827 г. Д. 4882. Л. 197.

556

Дело по циркулярному предписанию Министерства внутренних дел о доставлении сведений об оставшихся древних зданиях, о запрещении их разрушений и сохранении их. 31.12.1826–30.06.1827 // Государственный архив Псковской области (далее – ГАПО). Ф. 20. Оп. 1. № 819. Л. 18–20.

557

Сведения о древних зданиях, состоящих в Псковской губернии. 13.02.1827–01.02.1830 // Там же. № 862. Л. 48.

558

Перечень содержится в бумагах Собственной Е. И. В. Канцелярии: Бумаги о доставлении сведений об остатках древних зданий в городах и о воспрещении разрушать оные. 1827–1830 гг. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. 1827 г. Д. 4882. Л. 1–4 об.

559

Например: Сведения о древних зданиях Псковской губернии и ведомость о древних зданиях, водопроводах и памятниках древности в городе Пскове. 23.10.1837–12.04.1844 // ГАПО. Ф. 20. Оп. 1. № 1223.

560

Частная переписка касательно собирания русских древностей. 30.04.1838–17.03.1844 г. // РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 187. Л. 1–272.

561

Там же. Л. 42–42 об.

562

Там же. Л. 20.

563

Там же. Л. 49–59.

564

Там же. Л. 47–49.

565

Глаголев А. Г. Краткое обозрение древних русских зданий…

566

ПСЗРИ-2. Т. XVII, отд. II. № 16401.

567

Там же. Т. XXIII, отд. I. № 21992.

568

Цит. по: Клейн Л. С. История российской археологии: учения, школы и личности: в 2 т. Т. 1. СПб., 2014. С. 33.

569

Там же. С. 37.

570

Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. СПб., 2004. С. 104.

571

Архив графов Мордвиновых: в 10 т. Т. 3 / предисл. и примеч. В. А. Бильбасова. СПб., 1902. С. 588–614.

572

Там же. С. 612.

573

Козлов В. П.: 1) Кружок А. И. Мусина-Пушкина и «Слово о полку Игореве». М., 1988. С. 79–80; 2) Российская археография конца XVIII – первой половины XIX века. М., 1999. С. 69.

574

Архив графов Мордвиновых. Т. 3. С. 599.

575

Там же. С. 600.

576

Там же. С. 610.

577

Там же. С. 592.

578

Тимофеев Л. В. Экспедиция К. М. Бороздина (1809–1810) в письмах А. И. Ермолаева и других документах // Памятники культуры: Новые открытия. 2004. М., 2006. С. 54.

579

Возможно, что это не полное их число, и в дальнейшем будут еще выявлены рукописи, приобретенные участниками экспедиции.

580

Наиболее обстоятельная биография К. Ф. Калайдовича написана еще в XIX в.: Бессонов П. А. К. Ф. Калайдович. Биографический очерк // Чтения Общества истории и древностей российских. 1862. Кн. 3, отд. 1.

581

Калайдович Ф. Ф. Письма К. Ф. Калайдовичу // ОР РНБ. Ф. 328 (К. Ф. Калайдович). № 378. Л. 7. – О Василии Сергеевиче Подшивалове, литераторе и переводчике, который 13 декабря 1810 г. был назначен председателем владимирской гражданской палаты и умер 31 июля 1813 г., см.: Модзалевский Б. Л. Подшивалов Василий Сергеевич // Русский биографический словарь: в 25 т. Т. 14. СПб., 1905. С. 216–220.

582

Там же. Л. 14.

583

Летопись о построении града Суздаля и в нем монастырей и о бытии и о преставлении суздальских чудотворцев и о родословии российских князей вкратце // Древняя российская вивлиофика. Ч. 19. М., 1791. С. 358–367.

584

Краткое известие о владимирских древностях, сообщенное Ф. Ф. Калайдовичем // Записки и труды Общества истории и древностей российских. Ч. 1. М., 1815. С. 159–163.

585

См.: К[алайдови]ч К. Отрывок из путевых заметок // Сын Отечества, исторический, политический и литературный журнал. 1815. Ч. 21. С. 171–178.

586

Записка о погребенных в губернском городе Владимире великих князьях, княгинях и княжнах» с приведением копий с надгробных плит // ОР РНБ. Ф. 328 (К. Ф. Калайдович). № 70. Л. 1–2.

587

Там же. Л. 1–1 об.

588

Доленга-Ходаковский З. Я. Проект ученого пу тешествия по России // Сын Отечества. 1820. Ч. 63. С. 288–299.

589

Володина А. А. Проект ученого пу тешествия по России З. Я. Доленги-Ходаковского в первой четверти XIX века // Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. 2012. № 1. С. 77–86.

590

Клейн Л. С. История российской археологии. Т. 1. С. 228–229.

591

О найденных в 1822 г. близ села Старой Рязани старинных русских великокняжеских и царских убранствах и о поручении художнику Солнцеву срисовать оные // РГИА. Ф. 472. Оп. 13. Д. 16. Л. 1 об. – 4.

592

Рязанские русские древности или известия о старинных убранствах, найденных близ села Старая Рязань. СПб., 1831.

593

О назначении худ. Солнцеву жалования по 3 т. рублей в год… Л. 11 об.

594

Исторические сведения об археологических исследованиях в Старой Рязани спасского купеческого сына Тихомирова // РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. 1836 г. Д. 6030. Л. 1–7.

595

Евтушенко М. М. Академик Ф. Г. Солнцев и его вклад… С. 57.

596

О назначении худ. Солнцеву жалования по 3 т. рублей в год… Л. 12, 14 об. – 15.

597

Евтушенко М. М. Академик Ф. Г. Солнцев и его вклад… С. 58.

598

О назначении худ. Солнцеву жалования по 3 т. рублей в год… Л. 28–28 об.

599

Wortman R. Alexei Olenin, Fedor Solntsev… P. 121.

600

Цит. по: Евтушенко М. М. Академик Ф. Г. Солнцев и его вклад… С. 59.

601

Строев П. Славянское евангелие, на котором присягали короли французские при своем короновании // Журнал Министерства народного просвещения. 1839. № 21. С. 78–103; Жуковская Л. П. Реймское Евангелие: История его изучения и текст. М., 1978.

602

Медынцева А. А. Чара Владимира Давыдовича как свидетельство межкульт урных контактов // Поволжская археология. 2012. № 1. С. 144–156.

603

Стерлигова И. А. «Потир Юрия Долгорукого» из Оружейной палаты Московского Кремля // Декоративно-прикладное искусство. Материалы и исследования. 1993. Вып. IX. С. 5–24.

604

Родина М. Е. О так называемых наплечниках Андрея Боголюбского // «Хвалам достойный…». Андрей Боголюбский в русской истории и культуре. Владимир, 2013. С. 41–53.

605

По предложению академика Солнцева о приобретении древнего покрова, под коим покоились мощи Св. Благоверного князя Александра Невского до перенесения оных в 1723 г. из Владимира в Петербург // РГИА. Ф. 472. Оп. 19. Внутр. опись 118/955. 1865 г. Д. 9. Л. 1–27.

606

Цит. по: Евтушенко М. М. Академик Ф. Г. Солнцев (1801–1892). М., 2017. С. 90.

607

Евтушенко М. М. Академик живописи Ф. Г. Солнцев и его вклад… С. 211.

608

О командировании академика Солнцева в Киев для осмотра живописи в Киево-Печерской лавре // РГИА. Ф. 472. Оп. 17. Внутр. опись 100/937. 1843 г. Д. 11. Л. 40.

609

Там же. Л. 17 об., 25–25 об.

610

Об издании «Древностей Российского государства». Ч. 1. Л. 39–84.

611

Г*** Известие о славном собрании рукописей г-на Дубровского // Северный вестник. 1805. Ч. 5, № 2. С. 217–218.

612

Вполне вероятно, что здесь произошла путаница с дочерью Ивана III Еленой, выданной за литовского князя Александра и имевшей в Вильно свою церковь, так как в «Северном вестнике» об Анне Ярославне сказано, что она «сохранила до конца жизни свою веру», и вместо XI в. указан XV в. (Г***. Известие о славном собрании рукописей г-на Дубровского // Северный вестник. 1805. Ч. 5. № 2. С. 218). Это относится не к Анне Ярославне (ее как католичку сам римский папа называл образцом благочестия), а скорее к Елене Ивановне.

613

В 1811 г. К. Ф. Калайдович весьма язвительно и с недоверием отозвался о рукописях из библиотеки Анны Ярославны в собрании Дубровского: «Это даже невероятно; но если и правда, то зачем столь долго томить историков и литераторов?» (Калайдович К. Ф. Известие о древностях славянорусских и об Игнатии Ферапонтовиче Ферапонтове, первом собирателе оных. М., 1811. С. 11). Пущенная в 1805 г. легенда о привезенной Дубровским библиотеке Анны Ярославны обрастала все новыми подробностями. Так, в одном ее изложении говорится уже о рукописях, которые «были писаны рукою того священника, которой был отпущен из России с российскою княжною Анною Ярославовною во Францию… об разных тогдашних обстоятельствах, и переписка Анны Ярославовны с отцем…» (Письмо П. П. Дубровского Н. Ф. Грамматину 1809 г. // Археографический ежегодник за 2004 год. М., 2005. С. 396).

614

Там же. С. 218.

615

Последнее и наиболее полное исследование биографии Дубровского см.: Шмидт С. О. К юбилею П. П. Дубровского: дипломат-коллекционер в контексте развития отечественной культуры и общественной мысли второй половины XVIII – начала XIX века // Археографический ежегодник за 2004 год. М., 2005. С. 276–356.

616

См.: Воронова Т. П. П. П. Дубровский – первый хранитель «Депо манускриптов» // Археографический ежегодник за 1980 год. М., 1981. С. 124.

617

ОР РНБ. Отдел архивных документов. 1812 г. № 10. Л. 50а – 50в об., 50 г – 50и об.

618

Воронова Т. П. Материалы к биографии П. П. Дубровского // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. Л., 1984. С. 127–130.

619

Об этом см.: Сиренов А. В. О так называемом Молитвеннике Анны Ярославны // Палеография и кодикология: 300 лет после Монфокона. М., 2008. С. 177–190.

620

Козлов В. П. Тайны фальсификации. Анализ подделок исторических источников XVIII–XIX веков. М., 1996. С. 155–185.

621

Жихарев С. П. Записки современника. М.; Л., 1955. С. 436–437.

622

Там же. С. 185. – М. Н. Сперанский считал рассматриваемую запись наиболее ранним фальсификатом Сулакадзева. См.: Сперанский М. Н. Русские подделки рукописей в начале XIX века (Бардин и Сулакадзев) // Проблемы источниковедения. Вып. 5. М., 1956. С. 65.

623

Ерусалимский К. Ю. «Велесова книга»: ученая мистификация и ее пути к широкому читателю (лекция 27 ноября 2019 г.). URL: https://libf.ru/ru/event/velesova-kniga-uchyonaya-mistifkaciya-i-eyo-puti-k-shirokomu-chitatelyu-1 (дата обращения: 05.05.2022).

624

О деятельности Сулакадзева см.: Сперанский М. Н. Русские подделки рукописей в начале XIX века (Бардин и Сулакадзев); Рыбалка А. XIII класса Сулакадзев. Источниковедческое историческое исследование. М.; Екатеринбург, 2018.

625

Г***. Известие о славном собрании рукописей г-на Дубровского. С. 218.

626

Петров Н. И. Киевский князь Аскольд-Николай в русской исторической науке и церковном предании XVIII–XX веков. СПб., 2014. С. 6–7.

627

Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 1. СПб., 1997. С. 78.

628

Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. М.; Л., 1962. С. 106, 110, 117; Т. 2. М.; Л., 1963. С. 208, 300.

629

Никольский Е. В. Святой благоверный князь Аскольд – миссионер и геополитик IX столетия // Studia Humanitatis. 2015. № 2. С. 1–10.

630

Цит. по: Петров Н. И. Киевский князь Аскольд-Николай… С. 20–21.

631

Цит. по: Коваленко Г. М., Смирнов В. Г. Легенды и загадки земли Новгородской. М., 2007. С. 16.

632

Богаевская К. П. Русская Пушкиниана. М., 2013. С. 370.

633

Лебединцев П. Какая местность в древности называлась Олеговой Могилой? // Чтения в Историческом обществе Нестора летописца. 1873–1877. Вып. 1. Киев, 1879. С. 22–27.

634

Толочко О. Замiтки з iсторичноï топографiï домонгольського Києва // Киïвська старовина. 1997. № 5. С. 152–161; Коновалова О. В. Сучасні мистецькі практики у контексті культурно-історичного простору київської гори Щекавиця // Арт-простір. Вип. 1. Київ, 2015. С. 16–20.

635

Цит. по: Толочко О. Замiтки з iсторичноï топографiï домонгольського Києва// Киïвська старовина. 2000. № 5–6. С. 147–148.

636

Панченко А. А., Петров Н. И., Селин А. А. «Дружина пирует у брега»: на границе научного и мифологического мышления // Русский фольклор. Вып. XXX. СПб., 2000. С. 82–91.

637

Подробнее см.: Филюшкин А. И. Могилы и вещи первых древнерусских князей: от мифа к фактам и от фактов к мифу // Stratum plus. 2018. № 5. С. 217–233.

638

Объявление о учениях и упражнениях в обеих гимназиях Императорского Московского университета, 1774 года. М., 1774.

639

Там же. С. 1.

640

Объявление о преподаваемых учениях в гимназии Императорского Московского университета с 17 августа 1803 г. по 28 июля 1804 г. М., 1804.

641

Распределение преподавания учебных предметов в Первой московской гимназии. М., 1832.

642

Там же. С. 14.

643

Ткаченко В. В. Допетровская Русь в исторической памяти XVIII века: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2020. С. 18.

644

История Российского государства, сочиненная статским советником и кавалером Иваном Стриттером. СПб., 1800–1802. Ч. 1–3.

645

Курукин И. В. «Для вперения в юношество любви к Отечеству»: Екатерина II и изучение истории в русской школе конца XVIII – начала XIX вв. // Исторический вестник. 2013. № 5 (85). С. 73–117.

646

Воеводина Т. А. К 200-летию создания первого учебника для народных училищ // Вестник Московского университета. 2000. Сер. 8. № 1.

647

Янкович де Мириево Ф. И. Краткая российская история. СПб., 1799. С. 127.

648

О переводе на российский язык с немецкого пространной российской истории соч. Стриттера // РГИА. Ф. 730 (Комиссия об учреждении народных училищ). Оп. 1. Д. 204. 1801 г. Л. 1–18.

649

См., например, обзор литерат уры: Калинина Е. А. Система народного просвещения на Европейском Севере России в первой половине XIX века. М., 2017. С. 483–517.

650

По переписке о находящихся при московском архиве иностранной коллегии советником Стриттером сочинении Российской истории и о доставке оной в комиссию // РГИА. Ф. 730 (Комиссия об учреждении народных училищ). Оп. 1. Д. 37. 1803 г. Л. 6.

651

Кайданов И. Краткое начертание российской истории. 4-е изд. СПб., 1838.

652

Погодин М. П. Краткое начертание русской истории. М., 1838.

653

Устрялов Н. Г. Начертание русской истории для средних учебных заведений. СПб., 1839.

654

Соловьев С. М. Учебная книга русской истории. М., 1859.

655

Кайданов И. Краткое начертание российской истории. С. 24.

656

Погодин М. П. Краткое начертание русской истории. С. 47–48.

657

Устрялов Н. Г. Начертание русской истории для средних учебных заведений. С. 121.

658

Соловьев С. М. Учебная книга русской истории. С. 177.

659

Материалы этого подраздела были частично опубликованы в статье: Филюшкин А. И. Когда и зачем стали ставить памятники историческим персонажам Древней Руси? // Древняя Русь во времени, в личностях, в идеях. Вып. 7. СПб., 2017. С. 382–397.

660

Коровин В. В., Золотухин А. Ю. Об особенностях монументальной пропаганды военной истории России в XV – первой трети XX в. // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия: История и право. 2012. № 1–2. С. 193–198.

661

Аделунг Ф. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 года и их сочинений. Ч. 1. М., 1864. С. 238.

662

Лаврентьев А. В. Московское «столпотворение» конца XVII века // Архив русской истории. 1992. Вып. 2. С. 131–143.

663

Историческое описание монумента, воздвигнутого гражданину Минину и князю Пожарскому в столичном городе Москве. СПб., 1818.

664

Гавриил, архим. Историческое описание памятника, сооруженного в воспоминание убиенных при взятии Казани воинов на Зилантовой горе с рисунками. Казань, 1833.

665

О принятии на себя профессором Мельниковым сочинения проектов памятника, предполагаемого к сооружению на месте древнего Херсонеса Таврического. Октябрь 1826 г. // РГИА. Ф. 789. Оп. 1. Ч. 2. Д. 602. Л. 1–5; О сооружении храма (памятника) близ г. Севастополя на месте древнего Херсонеса Таврического, где совершилось Крещение св. Владимира // РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. 1829 г. Д. 5386. Л. 1–4.

666

О сочинении проекта для сооружения памятника в Киеве св. равноапостольному князю Владимиру. 02.05.1833–20.02.1834 // РГИА. Ф. 789. Оп. 1. Ч. 1. Д. 1721. Л. 1–12.

667

Дело о зделании надгробия св. равноапостольному князю Владимиру в Киеве в Десятинной церкви, где положено тело его. 1837 г. // Там же. Ч. 2. Д. 2226. Л. 1–7.

668

Всевидящее око, или лучезарная дельта, – масонский символ, символизирующий Великого Архитектора Вселенной, наблюдающего за трудами вольных каменщиков. Изображается как глаз, вписанный в треугольник.

669

Цит. по: Лопухин А. П. Десятинная церковь // Православная Богословская энциклопедия, или Богословский энциклопедический словарь. Т. 4. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Lopuhin/pravoslavnaja-bogoslovskaja-entsiklopedija-ili-bogoslovskij-entsiklopedicheskij-slovartom-4-gaaga-donatisty/426 (дата обращения: 05.05.2022).

670

Охрана культурного наследия России XVII–XX вв. Т. 1. № 90.

671

О поручении профессору Мельникову составить проект обелиску на Куликовом поле в честь знаменитой победы над татарами, одержанной великим князем Дмитрием Иоанновичем Донским. 20.02.1822–26.08.1822 г. // РГИА. Ф. 789. Оп. 1. Ч. 2. Д. 171. Л. 1–4.

672

О составлении проектов памятника Дмитрию Донскому на Куликовом поле // РГИА. Ф. 472 (Канцелярия Министерства императорского двора). Оп. 13. Д. 992. Л. 1–30; О памятнике великому князю Дмитрию Ивановичу Донскому, 06.02.1835–05.09.1838 // РГИА. Ф. 789. Оп. 1. Ч. 2. Д. 1943. Л. 1–31.

673

О составлении проектов памятника Дмитрию Донскому на Куликовом поле. Л. 9.

674

О постановке памятника в Тобольске Ермаку и приискании для этого опытного архитектора. 14.08.1836–22.12.1838 г. // Там же. Д. 2054. Л. 1–7.

675

О сооружении в г. Симбирске памятника историографу Карамзину // РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. 1833 г. Д. 5808. Л. 1–2.

676

Переписка о сооружении в Костромском Ипатьевском монастыре монумента в память возведения на царство Михаила Федоровича Романова и в г. Костроме памятника Ивану Сусанину // Там же. 1835 г. Д. 5993. Л. 1–39.

677

Там же. Л. 3 об.

678

Федорченко О. А. Балет «Сумбека, или Покорение Казанского царства» (1832). Участники премьеры // Российский театр: наследие и векторы развития: материалы научно-практической конференции, посвященной 260-летию Российского государственного академического театра драмы им. А. С. Пушкина (Александринского театра) и Санкт-Петербургской государственной Театральной библиотеки. СПб., 2017. С. 199–205. – О творчестве С. Н. Глинки см.: Лупарева Н. Н. История России как консервативный проект: Н. М. Карамзин и С. Н. Глинка // Тетради по консерватизму. 2016. № 4. С. 63–70.

679

Пивоварова И. Л. Оперная либреттистика и драмат ургия русских писателей-славянофилов XIX века // Российские педагогические ассамблеи искусств в Магнитогорске. 2013. № 18. С. 309–319.

680

Смагина Е. «Аскольдова могила» Верстовского: неклассическая отечественная опера в эпоху национальной классики // Музыкальная академия. 2009. № 2. С. 117–121; Бериглазова Е. В. Опера А. Н. Вестовского «Аскольдова могила» (к проблеме концепции) // Вестник Магнитогорской консерватории. 2012. № 1. С. 30–36.

681

Софьина Н. А. Русская история в опере М. И. Глинки «Жизнь за царя» // Музыкальная культура народов России и зарубежных стран: Страницы истории. Казань, 2003. С. 126–139; Бекетова Н. В. Праздник русской музыки: «Жизнь за царя» Глинки как национальный миф // Южно-Российский музыкальный альманах. 2004. № 1. С. 20–31; Нагин Р. А. Иван Сусанин в опере Глинки: сюжетные мотивы «Жизни за царя» в контексте европейской либреттистики XVIII – первой половины XIX века // Театр. Живопись. Кино. Музыка. 2009. № 2. С. 158–166; Левашев Е. М., Тетерина Н. И., Щеболева Е. Г. Опера М. И. Глинки «Жизнь за царя»: историко-археологический ракурс исследования // Вестник Российского фонда фундаментальных исследований. Гуманитарные и общественные науки. 2016. № 2 (83). С. 124–141; Непомнящая К. В. 180 лет на оперной сцене (К 180-летию создания и постановки оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя») // В мире науки и искусства: вопросы филологии, искусствоведения и культурологии. 2016. № 10 (65). С. 15–22.

682

Дербенева А. А. Обрядово-мифологическая семантика оперы М. И. Глинки «Руслан и Людмила» и ее сценические трансформации: дис. … канд. иск. СПб., 2000.

683

Невмы – первая система нотной записи, использовавшаяся в Европе.

684

Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. С. 253.

685

Struve P. Walter Scott and Russia // Te Slavonic and East European Review. 1933. Vol. 11, no. 32. P. 397–410; Альтшуллер М. Г. Эпоха Вальтера Скотта в России: Исторический роман 1830-х годов. М., 1996. С. 6; Duncan I. Scott and the historical novel: A Scottish rise of the novel // Te Cambridge Companion to: Scottish Literature. Cambridge, 2010. P. 103–116; Жилякова Э. М. Шотландские страницы. Эхо Вальтера Скотта в русской литературе XIX века: Очерки. Томск, 2014.

686

Цит. по: Альтшуллер М. Г. Эпоха Вальтера Скотта в России. С. 6.

687

Макогоненко Г. П. Николай Карамзин – писатель, критик, историк. С. 12.

688

Альтшуллер М. Г. Эпоха Вальтера Скотта в России. С. 31.

689

Там же. С. 6; Ляпина С. М. Русский исторический роман XIX в. в контексте культурного сознания. URL: http://historic-journal.ru/2015/russkij-istoricheskij-roman-xix-veka-v-kontekste-kulturnogo-soznaniya/ (дата обращения: 05.05.2022).

690

Повести и рассказы Петра Сумарокова: в 4 ч. Ч. 1. М., 1833. С. XI.

691

Ребеккини Д. Русские исторические романы 30-х гг. XIX в. // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 425.

692

Карамзин Н. М. Марфа Посадница, или Покорение Новгорода // Карамзин Н. М. Избр. соч.: в 2 т. Т. 1. М.; Л., 1964. С. 687.

693

Ср. трактовку сюжета: Кудреватых А. Н. Образы Марфы-Посадницы как политического лидера в повести Н. М. Карамзина «Марфа-Посадница, или Покорение Новагорода» // Политическая лингвистика. 2014. № 2 (48). С. 233.

694

См., например: Каратовская В. В. Норманнская проблема и отечественная художественная литература // Вестник Томского государственного университета. 2011. № 347. С. 75.

695

Мартышин О. В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992. С. 10–25.

696

Альтшуллер М. Эпоха Вальтера Скотта в России. С. 258

697

Ребеккини Д. Русские исторические романы 30-х гг. XIX в. С. 419.

698

Там же. С. 428.

699

О культе руин в Европе см.: Ruinendes Denkens. Denken in Ruinen / Hrsg. von N. Bolz. Frankfurt am Main, 1996; Woodward Ch. In Ruins. New York, 2001; Ruins of Modernity / eds J. Hell, A. Schönle. Durham, 2010.

700

Шёнле А. Архитектура забвения. Руины и историческое сознание в России нового времени. М., 2018. С. 13–15.

701

Борисова Е. А. Архитект ура Москвы // История русского искусства: в 22 т. Т. 17. М., 2017. С. 85–86.

702

Лисовский В. Г. Архитект ура России XVIII начала XX века. Поиски национального стиля. М., 2009. С. 179.

703

Если первоначально в неоготическом стиле строились православные церкви, то позднее в период расцвета эклектики стал активно внедряться «принцип разумного выбора», вследствие применения которого в неоготическом стиле стали возводить протестантские и католические храмы, что выглядело более органично.

704

Александра Федоровна любила белые розы. Ее даже называли «Blanch Fleur».

705

Уортман Р. Сценарии власти. Т. 1. С. 444.

706

Там же. С. 500.

707

Кириченко Е. И. Русский стиль. М., 1997. С. 102.

708

О поручении профессору архитектуры Константину Тону составить образцовые чертежи на построение церквей в древнем вкусе // РГИА. Ф. 472 (Канцелярия министерства императорского двора). Оп. 13. Д. 991. 1835 г. Л. 35.

709

Славина Т. А. Константин Тон. Л., 1989. С. 162–164.

710

Там же. С. 164.

711

Лисовский В. Г. Архитект ура России XVIII начала XX века. Поиски национального стиля. М., 2009. С. 235.

712

В советские годы Александровский и Андреевский залы были разрушены. Это произошло в 1933–1934 гг. при перестройке этих залов И. А. Ивановым-Шицем в один большой зал заседаний Верховного Совета СССР. В 1996–1999 гг. залы были вновь восстановлены.

713

Славина Т. А. Константин Тон. С. 181.

714

Яковлева Н. А. Историческая картина в русской живописи. М., 2005. С. 91.

715

Сюжет картины основан на исторической повести Н. М. Карамзина «Марфа-посадница, или Покорение Новагорода».

716

Записка Геттенберга с предложением изготовить на Императорском фарфоровом заводе изделия с изображением героев и событий русской истории // РГИА. Ф. 14. Оп. 1. Д. 31. Л. 1–1 об.

717

[Карамзин Н. М.] О случаях и характерах в Российской истории, которые могу т быть предметов художеств // Вестник Европы. 1802. Ч. 6, № 24. С. 289–308.

718

О дозволении академику Демидову произвесть картину, изображающую встречу кн. Ольги с великим князем Игорем // РГИА. Ф. 472. Оп. 17. Внутр. опись 101/938, 1846 г. Д. 92. Л. 3–4.

719

Евтушенко М. М. Академик Ф. Г. Солнцев и его вклад… С. 53.

720

Цит. по кн.: Зименко В. М. Орест Адамович Кипренский. М., 1988. С. 40.

721

По отношению Ея Высочества, Президента Академии художеств, о живописце Ивоне, написавшем историческую картину эпизод Куликовской битвы // РГИА. Ф. 472. Оп. 18. Внутр. опись 104/941, 1851 г. Д. 24. Л. 1–74.

722

Сегодня картина находится в аванзале, ведущем в Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца.

723

Montferrand A. Plans et details du monument consacre a la memoire de l’empereur Alexandre. Paris, 1836. Ch. VI. P. 15.

724

Файбисович В. Трофей русского ампира. Оружие средневековой Руси в памятниках александровского классицизма // Наше наследие. 2002. № 61.

725

Оружейная палата. М., 2002. С. 56, 305–307.

726

Лопато М. Н. Ювелиры старого Петербурга. СПб., 2006. С. 191.

727

Коршунова Т. Т. Костюм в России XVIII – начала XX века из собрания Государственного Эрмитажа. Л., 1979. С. 12.

728

ПСЗРИ-2. Т. 9. № 6861.

729

Уортман Р. Сценарии власти. Т. 1. С. 444.

730

Коцюбинский Д. А. Русский национализм в начале XX столетия: Рождение и гибель идеологии Всероссийского национального союза. М., 2001; Кирьянов Ю. И. Русское собрание. 1900–1917. М., 2003; Нация и империя в русской мысли начала XX века / сост. С. М. Сергеев. М., 2003; Омельянчук И. В. Черносотенное движение в Российской империи (1901–1914). Киев, 2006; Котов Э. А. Русская консервативная журналистика 1870–1890-х годов: опыт ведения отечественной дискуссии. СПб., 2010; Тесля А. А. Первый русский национализм… и другие. М., 2014; Патриотизм и национализм как факторы российской истории (конец XVIII в. – 1991 г.). М., 2015; Национализм: полемика 1909–1917 / сост. М. А. Колеров. М., 2015; Иванов А. А. Вызов национализма: лозунг «Россия для русских» в дореволюционной общественной мысли. СПб., 2016; Национализм: Pro et Contra. Антология. СПб., 2017.

731

Цит. по: Суворин А. С. Маленькие письма // Национализм: Pro et Contra. С. 262.

732

Цит. по: Шевеленко И. Модернизм как архаизм. Национализм и поиски модернистской эстетики в России. М., 2017. С. 103.

733

Моделирование было не всегда удачным и нередко вызывало скептическое отношение современников, например: «Русский стиль. Стоит произнести эти слова, и в памяти встают аляповатые “полочки”, “стенные шкапики”, кресла и диваны самых причудливых форм и красок, на которых неудобно сидеть, которые не знаешь, куда поставить, и покупаешь больше для курьеза. Грубые, ненужные вещи… все это не имеет никакой будущности, так как воскрешается не дух народный, а лишь копируются те формы, в которые этот дух выливался и которые мертвы для нас. Мертвы потому, что мы не можем вернуться назад, не можем отбросить, как ненужные, века, отделяющие нас от этих отошедших форм народного творчества» (цит. по: Шевеленко И. Модернизм как архаизм. Национализм и поиски модернистской эстетики в России. М., 2017. С. 108–109).

734

Грабарь И. Несколько мыслей о современном прикладном искусстве в России // Мир искусства. 1902. № 3. С. 51–52.

735

Шевеленко И. Модернизм как архаизм. С. 12.

736

См.: Renner A. Russischer Nationalismus und Öfentlichkeit in Zarenreich 1855–1875. Köln, 2000; Уортман Р. С. Сценарии власти: Мифы и сценарии русской монархии: в 2 т. Т. 2. М., 2004. С. 223–416.

737

Шевеленко И. Модернизм как архаизм. С. 13. – О роли модернизма в национализации искусства и музыки в Российской империи см.: Ridenour R. Nationalism, Modernism and Personal Rivalry in Nineteenth Centur y Russian Music. Ann Arbor, 1981; Кириченко Е. И. Русский стиль. Поиски выражения национальной самобытности. Народность и национальность. Традиции древнерусского и народного искусства в русском искусстве XVIII – начала XX века. М., 1997.

738

Леонтьева О. Б. Историческая память и образы прошлого в культ уре пореформенной России // Диалоги со временем. Память о прошлом в контексте истории. М., 2008. С. 648.

739

Подробнее см.: Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1958; Жирмунский В. М. Народный героический эпос. Сравнительно-исторические очерки. М.; Л., 1962; Мелетинский Е. М. Происхождение героического эпоса. Ранние формы и архаические памятники. М., 1963.

740

Пропп В. Я. Русский героический эпос. С. 5–6.

741

Буслаев Ф. Русская народная поэзия: в 2 т. Т. 1. СПб., 1861. С. 1.

742

Данилов К. Древние русские стихотворения. М., 1804. – Второе, более полное издание вышло в 1818 г.

743

Киреевский П. В. Русские народные песни (из приготовляемого к изданию собрания П. В. Киреевского) и предисловие к ним А. С. Хомякова. М., 1852.

744

Киреевский П. В. Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 1–10. М., 1860–1874.

745

Королев А. Илья Муромец. М., 2016. С. 14–23.

746

Рыбников П. Н. Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Ч. 1–4. М., 1861–1867; Гильфердинг А. Ф. Онежские былины, записанные Александром Федоровичем Гильфердингом летом 1871 года. СПб., 1873.

747

Цит. по: Королев А. Илья Муромец. С. 31.

748

Шевеленко И. Модернизм как архаизм. С. 39–46.

749

Пастон Э. В. Абрамцево: искусство и жизнь. М., 2003.

750

Прахов А. Император Александр III как деятель русского художественного просвещения // Художественные сокровища России. 1903. № 4–8. С. 126–135.

751

См.: Шахназаров О. Л. Отношение к собственности у старообрядцев (до 1917 года) // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 53–70.

752

См.: Керов В. В. «Се человек и дело его…»: Конфессионально-этические факторы старообрядческого предпринимательства в России. М., 2004. С. 468–483.

753

Расков Д. Е. Экономические инстит у ты старообрядчества. СПб., 2012. С. 132–135.

754

Петров Ю. А. Династия Рябушинских. М., 1997.

755

См.: Ульянова Г. Н. Благотворительность московских предпринимателей, 1860–1914 гг. М., 1999.

756

См.: Демская А. А., Семенова Н. Ю. У Щукина на Знаменке… М., 1993.

757

Гудков А. Г. Иван Гаврилович Блинов: «книжных дел мастер» из Городца: к 70-летию со дня кончины. Коломна, 2015.

758

Юхименко Е. М. Иван Гаврилович Блинов – крестьянин, книгописец, художник // Искусствознание. 2013. № 1–2. С. 425.

759

Дело о переименовании Ревеля в Колывань и Новгорода в Великий Новгород // РГИА. Ф. 1284. Оп. 187, 1914 г. Д. 164. Л. 36–36 об.

760

О принятии мер к обеспечению Волынской губ. продовольствием и к охране музеев, архивов и памятников старины в Варшаве, Вильно, Люблине и Холме. 1915–1916 гг. // Там же. Оп. 1. Д. 1148. Л. 88–89 об.

761

Сборник циркуляров и инструкций Министерства вну тренних дел за 1862, 1863 и 1864 годы. СПб., 1873. С. 254–255.

762

Материалы к выработке закона о мерах к сохранению памятников древности: представление министра внутренних дел в Государственную думу, доклад Е. П. Ковалевского в комиссии по рассмотрению законопроекта, проект закона. 1911 г. // РГИА. Ф. 747 (Общество ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III). Оп. 1. Д. 148. Л. 3.

763

Охрана памятников истории и культуры в России: XVIII – начало XX в. … С. 100.

764

Охрана культурного наследия России XVII–XX вв. Хрестоматия. Т. 1. М., 2000. № 132.

765

Обзор работы комиссии в 1889 г. см.: Работкевич А. В. Государственная политика в области охраны памятников истории и культуры в России в XVIII – начале XX века: дис… канд. культурологии. М., 1999. С. 139–143.

766

См.: Герье В. Новое общество истории при Московском университете // Вестник Европы. 1895. № 4. С. 433–446; Императорское Русское историческое общество. 1866–1916. Пг., 1916; Габаев Г. С. Русское военно-историческое общество // Военно-исторический журнал. М., 1940. Вып. 4; Эпштейн Д. М. Археографическая деятельность Русского исторического общества в 60–80-х годах XIX в.: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1951; Дьяков В. А. О возникновении, составе и деятельности РВИО (1907–1917) // Проблемы истории общественного движения и историографии. М., 1971; Степанский А. Д.: 1) Первые исторические общества в России // Вопросы истории. 1973. № 12. С. 204–208; 2) К истории научно-исторических обществ в дореволюционной России // Археографический ежегодник за 1974 год. М., 1975. С. 38–55; Бычков М. Е. Деятельность Русского генеалогического общества // История СССР. 1982. № 5. С. 115–120; Колесник М. П. Историческое общество Нестора Летописца (1872–1931 гг.): Историографический очерк: автореф. дис. … канд. ист. наук. Киев, 1990; Писарькова Л. Губернские ученые архивные комиссии: организация, численность и условия деятельности // Археографический ежегодник за 1989 год. М., 1990. С. 187–198; Макарихин В. П. Губернские ученые архивные комиссии. Н. Новгород, 1991; Дулин С. В. Историко-родословное общество в Москве // Летопись Историко-родословного общества. Вып. 1 (45). М., 1992. С. 15–19; Наумов О. Н. Историко-родословное общество в Москве и развитие русской генеалогии // Культурное наследие Российской эмиграции. 1917–1940: в 2 кн. Кн. 1. М., 1994. С. 429–440; Алленова В. Историческая наука в российской провинции в конце XIX – начале XX века. Рязань, 2002; Писарькова Л. Губернские ученые архивные комиссии. 1884–1923 годы: Аннотированный указатель содержания изданий. М., 2015.

767

Александров А. А. Будник – родина князя Владимира // Святой благоверный князь Александр Невский – защитник Земли русской и веры православной. Псков, 2015. С. 32–36.

768

Дело о постройке в Выбутах в городе Пскове храма Св. Ольги // Государственный архив Псковской области (далее – ГАПО). Ф. 20. Оп. 1. № 3169. 04.06.1914 –11.08.1914. Л. 1–76; Волочкова О. К., Харлашов Б. Н., Яковлев А. В. Выбуты. У истоков Псковской земли. Псков, 2014.

769

Историю вопроса и обзор историографии см.: Килиевич С. Р. Детинец Киева IX – первой половины XIII веков. Киев, 1982; Елшин Д. Е. Комплекс монументальных сооружений конца X века на Старокиевской горе: археологический, историко-архитектурный и градостроительный аспекты: дис. … канд. ист. наук. СПб., 2008.

770

Каргер М. К. Древний Киев. Т. 1. М.; Л., 1958. С. 59–87.

771

Елшин Д. Е. Комплекс монументальных сооружений… С. 180.

772

Коробка Н. И. Сказания об урочищах Овручского уезда и былины о Вольге Святославиче. СПб., 1908.

773

Подробнее см.: Левин Н. Ф. В память о героической обороне // Псков – город воинской славы: статьи и документы. Псков, 2010. С. 268–280.

774

О разных предложениях, заявленных членами Общества… в том числе о переименовании станции Куркино в Куликово поле // РГИА. Ф. 747. Оп. 1. Д. 72. Л. 17–20.

775

О разделении Овручского уезда… избрании города для нового уезда местечка Искоростень с присвоением последнему наименования «город Ольгин-Коростень» // РГИА. Ф. 1284. Оп. 185, 1908 г. Д. 36. Л. 1–13.

776

К вопросу о порядке охранения древних зданий и сооружений. 12.12.1897–12.02.1899 г. // Там же. Оп. 186, 1900 г. (дела по археологии). Д. 30. Л. 1–33.

777

Meyer D. Russische Denkmäler in den Jahren 1828 und 1835. Hamburg, 1837; Сахаров И. П. Записка для обозрения русских древностей. СПб., 1851; Толстой И. И., Кондаков Н. П. Русские древности в памятниках искусства. Вып. 1–6. СПб., 1889–1899.

778

Материалы к выработке закона о мерах к сохранению памятников древности: представление Министра внутренних дел в Государственную думу, доклад Е. П. Ковалевского в комиссии по рассмотрению законопроекта, проект закона. 1911 г. // РГИА. Ф. 747. Оп. 1. Д. 148. Л. 108–110.

779

Об охранении памятников древности Курской губернии // РГИА. Ф. 1284. Оп. 188, 1902 г. Д. 1133.

780

Об охранении памятников древности Псковской губернии // Там же. Д. 106.

781

Об охранении памятников древности Вологодской губернии // Там же. Д. 134.

782

Об охранении памятников древности Киевской губернии // Там же. Д. 315; Об охранении памятников древности Черниговской губернии // Там же. Д. 335.

783

Об охранении памятников древности Волынской губернии // Там же. Д. 127.

784

Об охранении памятников древности Нижегородской губернии // Там же. Д. 109.

785

Об охранении памятников древности Акмолинской области // Там же. Д. 383.

786

Об охранении памятников древности Амурской области // Там же. Д. 53.

787

Об охранении памятников древности Тургайской области // Там же. Д. 95.

788

Об охранении памятников древности Семипалатинской области // Там же. Д. 93.

789

Об охранении памятников древности Орловской губернии // Там же. Д. 201.

790

Об охранении памятников древности Ставропольской губернии // Там же. Д. 133.

791

Об охранении памятников древности Самарской губернии // Там же. Д. 336.

792

Об охранении памятников древности Астраханской губернии // РГИА. Ф. 1284. Оп. 188, 1903 г. Д. 10.

793

Об охранении памятников древности Томской губернии // Там же. Д. 23.

794

Об охранении памятников древности Симбирской губернии // Там же. 1902 г. Д. 136.

795

Об охранении памятников древности о. Сахалин // Там же. Д. 138.

796

Об охранении памятников древности Уфимской губернии // Там же. Д. 316.

797

Об охранении памятников древности Тобольской губернии // Там же. Д. 330.

798

Об охранении памятников древности Якутской губернии // Там же. Д. 15.

799

Об охранении памятников древности Черноморской губернии // Там же. Д. 357.

800

Об охранении памятников древности Смоленской губернии // Там же. Д. 331.

801

Об охранении памятников древности г. Кронштадта // Там же. Д. 104.

802

Об охранении памятников древности г. Одессы // Там же. Д. 374.

803

Об охранении памятников древности г. Николаева // Там же. Д. 332.

804

Об охранении памятников древности Херсонской губернии // Там же. Д. 132.

805

Об охранении памятников древности Пермской губернии // Там же. Д. 358.

806

Об охранении памятников древности Вятской губернии // Там же. Д. 382.

807

Об охранении памятников древности Олонецкой губернии // Там же. Д. 125.

808

Об охранении памятников древности Пензенской губернии // Там же. Д. 108.

809

Об охранении памятников древности г. Керчь-Еникальска // Там же. Д. 103.

810

Об охранении памятников древности г. Севастополя // Там же. Д. 105.

811

Об охранении памятников древности Самаркандской области // Там же. Д. 236.

812

Об охранении памятников древности Терской области // Там же. Д. 397.

813

Об охранении памятников древности Семиреченской области // Там же. Д. 140.

814

Об охранении памятников древности Елизаветпольской губернии // Там же. Д. 139.

815

Об охранении памятников древности Казанской губернии // Там же. Д. 363.

816

Об охранении памятников древности г. Варшавы // Там же. Д. 379.

817

Об охранении памятников древности Сувалкской губернии // Там же. Д. 110. Л. 12 об. – 13.

818

Единственная губерния, в описании которой более или менее подробно представлены памятники XVI–XVIII в., – это Гродненская. В документах даже упоминается Второй раздел Польши, памятным местом которого выступает Новый замок в Гродно. См.: Об охранении памятников древности Гродненской губернии // Там же. Д. 158.

819

Об охранении памятников древности Виленской губернии // Там же. Д. 135.

820

Подобные отсылки к языческим временам – не редкость в описании бывших земель Великого княжества Литовского. Так, в Минской губернии в Ишкольдском костеле раньше было «капище солнцепоклонников». См.: Об охранении памятников древности Минской губернии // Там же. Д. 101.

821

Об охранении памятников древности Виленской губернии. Л. 9.

822

Об охранении памятников древности Варшавской губернии // Там же. Д. 74.

823

Об охранении памятников древности Плоцкой губернии // Там же. Д. 337.

824

Krajewski M., Mietz A. Zabytki ziemi dobrzyńskiej. Włocławek, 1996; Dmochowski F. Przekleństwo matki / Wstęp i przypisy M. Krajewski. Rypin, 2011.

825

Miłoszewski H. Warownie nadwiślańskie // Pomorze i Kujawy. Dwumiesięcznik turystyczno-krajoznawczy. 2008. Nr 1 (7).

826

Sypek A., Sypek R. Zamki i warownie ziemi mazowieckiej. Warszawa, 2002. S. 90–95.

827

Об охранении памятников древности Лифляндской губернии // РГИА. Ф. 1284. Оп. 188, 1902 г. Д. 107.

828

Об охранении памятников древности Могилевской губернии // Там же. Д. 97.

829

Об охранении памятников древности Люблинской губернии // РГИА. Ф. 1284. Оп. 186. Д. 16.

830

Об охранении памятников древности Келецкой губернии // Там же. Оп. 188, 1902 г. Д. 102.

831

Об охранении памятников древности Калишской губернии // Там же. Оп. 186. Д. 3.

832

Об охранении памятников древности Седлецкой губернии // Там же. Оп. 188, 1902 г. Д. 395.

833

Об охранении памятников древности Подольской губернии // Там же. Д. 396. Л. 7.

834

Там же. Л. 17.

835

Там же. Л. 10–11 об.

836

Об охранении памятников древности Сувалкской губернии // Там же. Д. 110.

837

Об охранении памятников древности Подольской губернии // Там же. Д. 396.

838

Об охранении памятников древности Витебской губернии // Там же. Д. 111.

839

Об охранении памятников древности г. Санкт-Петербурга // Там же. Д. 98.

840

Об охранении памятников древности Московской губернии // Там же. Д. 63.

841

Олег Иванович Рязанский (ум. 1402 г.) – великий князь Рязанский, в 1380 г. поддержал татарского лидера Мамая в борьбе против князя Дмитрия Ивановича Донского. Для рязанцев являлся символом антимосковской политики, самостоятельности и независимости Рязани, поэтому постройке XVII в. местные жители присваивали значение «дворца Олега» как важного для Рязани места памяти.

842

Об охранении памятников древности Рязанской губернии // РГИА. Ф. 1284. Оп. 186, 1902 г. (дела по археологии). Д. 6. Л. 8 об.

843

По вопросу об охране памятников старины // РГИА. Ф. 814. Оп. 1. Д. 55, 1908 г. Л. 2.

844

Об охране памятников древности Астраханской губ. // Там же. Оп. 186, 1903 г. (дела по археологии). Д. 10. Л. 1.

845

Подробнее см.: Комарова И. И. Церковно-археологические учреждения и охрана памятников культуры в России конца XIX – начала XX в. // Археографический ежегодник за 1990 год. М., 1992. С. 83–102; Дедюхина B. C. Из истории сохранения отечественных памятников церковной старины (вторая половина XIX – начало XX вв.) // Вопросы охраны и использования памятников истории и культуры: Сборник научных трудов. М., 1994. С. 81–92; Козлов В. Ф. Главное церковное общество Москвы (Общество любителей духовного просвещения и памятники церковной старины. 1863–1918) // Москва в начале XX века: Будни и праздники. Московская старина. Новорусский стиль. М., 1997. С. 132–141.

846

Ср.: Леонтьева О. Б. Как реформа стала Великой: отмена крепостного права как «место памяти» в исторической культуре императорской России // Диалог со временем. 2016. Вып. 56. С. 229–245.

847

О сооружении каменной соборной мечети в г. Астрахани в память 300-летия ныне благополучно царствующего дома Романовых. 1912 г. // РГИА. Ф. 1293. Оп. 108. Д. 62; О постройке сумэ при Боргалтаевском дацане Селенгинского уезда Забайкальской области во имя бога «Майдари» в память 300-летия Царствования дома Романовых. 1913 г. // Там же. Оп. 109. Д. 156; О разрешении прихожанам Чжагустаевского дацана построить в местности Загустай каменный памятник «Сугабра» в память 300-летия Царствования дома Романовых с постановкой в нем бога «Аюши», Забайкальской обл. 1915 г. // Там же. Оп. 110. Д. 81.

848

Формозов А. А. Когда и как складывались современные представления о памятниках русской истории // Вопросы истории. 1976. № 10. С. 209.

849

Материалы к выработке закона о мерах к сохранению памятников древности: представление министра внутренних дел в Государственную думу, доклад Е. П. Ковалевского в комиссии по рассмотрению законопроекта, проект закона. 1911 г. // РГИА. Ф. 747. Оп. 1. Д. 148. Л. 52. Л. 1–110. – Документы по подготовке законодательства см.: Охрана культурного наследия России XVII–XX вв. Хрестоматия. Т. 1. № 174–178. Анализ разработки законодательства и работы Комиссии см.: Работкевич А. В. Гос ударственная политика в области охраны памятников… С. 150–181. О роли в обсуждении закона исторических обществ и других общественных организаций см.: Pravilova E. A Public Empire: Property and the Quest for the Common Good in Imperial Russia. Princeton, 2014.

850

Охрана культурного наследия России XVII–XX вв. Хрестоматия. Т. 1. № 98.

851

Там же. № 109.

852

О праздновании 900-летнего юбилея Крещения Руси // РГИА. Ф. 473. Оп. 2. Д. 47. Л. 5.

853

О командировании академика Солнцева в Киев для осмотра живописи в Киево-Печерской лавре // РГИА. Ф. 472. Оп. 17, внутр. опись 100/937, 1843 г. Д. 11. Л. 54.

854

Смирнов В. Г. Россия в бронзе: Памятник Тысячелетию России и его герои. Новгород, 1993.

855

Карамзин Н. М. История государства Российского: в 12 т. Т. IX. СПб., 1821. С. 472.

856

Описание закладки памятника Александру II и выписки из церемониалов закладки и открытия памятников Екатерине II, Александру I и «Тысячелетия России» // РГИА. Ф. 473. Оп. 3. Д. 417. 1893 г. Л. 7–12 об.

857

Описание закладки памятника Александру II и выписки из церемониалов закладки и открытия памятников Екатерине II, Александру I и «Тысячелетия России» // РГИА. Ф. 473. Оп. 3, 1893 г. Д. 417. Л. 2–12 об. – Анализ см.: Майорова О. Е. Бессмертный Рюрик. Празднование тысячелетия России в 1862 году // Новое литературное обозрение. 2000. № 43. С. 137–165; Чумовицкая М. Открытие памятника «Тысячелетие России» в Новгороде // София. 2002. № 2. С. 25–29; Антощенко А. В.: 1) Празднование 1000-летия России в Санкт-Петербурге // Чело. 2004. № 1. С. 36–38; 2) Монументы подвигу Рюрика // Родина. 2006. № 7. С. 56–60; Буслаев А. И. Имперские юбилеи – тысячелетие России (1862 год) и девятисотлетие крещения Руси (1888 год): организация, символика, восприятие обществом: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2010.

858

Об этом см., например: Сосницкий Д. А. Юбилеи Допетровской Руси в Императорской России // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2019. Т. 64, № 4. С. 1229–1231.

859

Беседа у памятника тысячелетия Русской земли. СПб., 1862. С. 43.

860

Буслаев А. И. Имперские юбилеи… С. 19.

861

По сооружению храма-памятника во имя Св. Сергия на Куликовом поле Епифаньского у. Тверской губ. // РГИА. Ф. 1284. Оп. 187, 1908 г. Д. 77.

862

Дело по ходатайству Московского общества типолиографов о разрешении в день открытия памятника первопечатнику Федорову устроить заседание с чтением, посвященным памяти первопечатника // Там же. 1909 г. Д. 158.

863

О постановке памятника великому князю Василию Дмитриевичу в г. Плесе и выражению верноподданических чувств по поводу 500-летия со дня основания города // Там же. 1910 г. Д. 105. Л. 1–18.

864

Об открытии всероссийской подписки на сооружение в Казани памятника царю Ивану Васильевичу Грозному // Там же. 1909 г. Д. 143. Л. 1–4 об.

865

По ходатайству Ярославского губернатора о сооружении Воспитательного дома в память 300-летия дома Романовых… об открытии сбора средств для сооружения памятника Ярославу Мудрому // Там же. 1910 г. Д. 128. Л. 1 об.

866

Открытие памятника св. княгине Ольге // Киевлянин. 1911. 5 сент.

867

О разрешении сбора пожертвований на сооружение в Санкт-Петербурге памятника Св. благоверному великому князю Александру Невскому // РГИА. Ф. 1284. Оп. 187, 1913 г. Д. 172.

868

Подробнее см.: Сокол К. Г. Памятники Александру II: географические особенности различных периодов мемориализации // Вестник Московского университета. Сер. 5: География. 2007. № 5. С. 73–78.

869

В целом характеристику монументальной пропаганды во второй половине XIX столетия в России см.: Сокол К. Г. Монументальные памятники Российской империи: Каталог. М., 2006; Святославский А. В. История России в зеркале памяти. Механизмы формирования исторических образов. М., 2013. С. 210–279.

870

Гартман В. Записка о возможности иметь городу Москве, при сравнительно небольшой затрате, прочное здание, приспособленное к помещению крытого рынка. М., 1871. С. 1–3.

871

Здание было сборно-разборной конструкции. Современник писал о характере наружного убранства павильона и материалах, из которых был создан павильон: «Начнем же с военного отдела. Здание его, или, лучше, первое из зданий его, в которое вы входите, – русского стиля той эпохи, когда она уже подчинялась причудливости разносторонних орнаментаций; тем не менее, здание производит приятное впечатление. Вы входите в полукруглую залу, покрытую конусообразным холщовым наметом. Это очень оригинально; но оригинальность этой идеи ослабляется, и при том очень значительно, в дурную погоду, дождем, свободно проникающим во внутренность строения. Впрочем, это касается только до посетителей отдела выставки; содержимое же ее размещено под более солидным покровом, в галерее и нефах, идущих в полукруг строения» (Московская Политехническая выставка. Военный отдел // Всемирная иллюстрация. 1872. № 185. С. 38).

872

Кириченко Е. И. Русская архитект ура 1830–1910 годов. М., 1982. С. 136.

873

Столыпин Д. Музыкальное обозрение // Всемирная иллюстрация. 1871. № 114. С. 159.

874

Бенуа А. Мои воспоминания: в 5 кн. Кн. 1–3. М., 1990. С. 289.

875

Столярные изделия и резьба из дерева // Мануфактурная выставка. Приложение № 11–12 к журналу «Всемирная иллюстрация». 1870. № 80. С. 46.

876

Туалет по рисунку профессора И. А. Монигетти работы Штанге // Мануфактурная выставка. Приложение № 13–14 к журналу «Всемирная иллюстрация». 1870. № 81. С. 55.

877

Стасов В. Художественные заметки о выставке 1870 г. (в Соляном городке) // Стасов В. Собр. соч.: в 4 т. Т. 1, ч. 2. СПб., 1894. Стб. 285.

878

Исупов К. Г. Опыт сравнительной урбанистики в русской литерат урно-эстетической культуре (Москва-Петербург) // Диалог культур в глобальном мире. VII Международные Лихачевские научные чтения 24–25 мая 2007 года. СПб., 2007. С. 475.

879

Раковский Д. О. Русский музей императора Александра III как место памяти // Вопросы истории. 2020. № 11 (1). С. 139.

880

Третьяковская галерея. Опись художественных произведений городской галереи Павла и Сергея Третьяковых. М., 1893; Третьяковская галерея. Каталог художественных произведений Городской галереи Павла и Сергея Третьяковых. М., 1916.

881

См.: Анисимов Е. В. 100 картин русской истории. СПб., 2020. С. 122–126.

882

Лисовский В. Г. Архитект ура России XVIII – начала XX века. Поиски национального стиля. М., 2009. С. 252.

883

Нестеров М. В. Воспоминания. М., 1989. С. 194.

884

Уортман Р. С. Сценарии власти. Т. 2. С. 347.

885

Цит. по: Лисовский В. Г. Архитект ура России… С. 330.

886

О сложности «удаленного» руководства (Васнецов к тому времени редко выезжал из Москвы) можно узнать из переписки художника с архитектором Н. В. Покровским, руководившим художественным решением интерьеров варшавского собора. Одно из писем см.: Васнецов В. М. Письма. Дневники. Воспоминания. Суждения современников. М., 1987. С. 184–186.

887

Нестеров М. В. Воспоминания. М., 1989. С. 194.

888

Берташ А., прот. Православная Церковь в Польше и русская эмиграция до Второй мировой войны. Общий обзор и судьбы русских храмов. URL: http://archive.bogoslov.ru/text/4861337.html (дата обращения: 01.09.2018).

889

Там же.

890

Уортман Р. С. Сценарии власти. Т. 2. С. 345.

891

Лисовский В. Г. Архитект ура России… С. 331–332.

892

Об отделке фасада Московского вокзала Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги по проекту архитектора Ф. О. Шехтеля // РГИА. Ф. 229. Оп. 4. Д. 524. Л. 137.

893

См.: Лисовский В. Г. Архитект ура России XVIII – начала XX века. Поиски национального стиля. М., 2009. С. 468.

894

Кириченко Е. И. Федор Шехтель. М., 1973. С. 53.

895

Петухова Н. М. Площадь трех вокзалов. СПб., 2005. С. 83.

896

Цит. по: Нащокина М. В. Московский модерн. СПб., 2015. С. 317.

897

Кириков Б. М. Архитект ура петербургского модерна. Особняки и доходные дома. СПб., 2003. С. 193, 198.

898

Кириченко Е. И. Русская архитектура 1830–1910-х годов. М., 1982. С. 368.

899

Храм, посвященный памяти моряков, погибших в Цусимском сражении, был взорван в 1930-х гг. Сейчас об этом храме напоминает часовня, возведенная в конце XX – начале XXI в.

900

Там же. С. 373.

901

Суздалев П. К. Врубель. М., 1991. С. 133.

902

Тарабукин Н. М. Михаил Александрович Врубель. М., 1974. С. 135.

903

Плотникова И. В. О религиозной живописи Васнецова во Владимирском соборе в Киеве // Виктор Михайлович Васнецов. Материалы научной конференции, состоявшейся в сентябре 1990 года в Государственной Третьяковской галерее. М., 1994. С. 53.

904

Флоренский П. А. Иконостас. URL: http://www.vehi.net/forensky/ikonost.html (дата обращения: 01.03.2019).

905

Плотникова И. В. О религиозной живописи Васнецова во Владимирском соборе в Киеве // Виктор Михайлович Васнецов. Материалы научной конференции, состоявшейся в сентябре 1990 года в Государственной Третьяковской галерее. М., 1994. С. 56.

906

Анненков Г. П. Выставка конкурсных работ учеников Высшего художественного училища // Мировые отголоски. 1897. 6/18 ноября. № 307. С. 7. URL: http://gallery.facets.ru/show.php?id=232 (дата обращения: 01.09.2018).

907

Картина и рама. Диалоги. М., 2014. С. 238–241.

908

Рерих Н. К. Из литературного наследия. М., 1974. С. 96.

909

Рерих Н. К. На кургане // Рерих Н. К. Собр. соч. Кн. 1. М., 1914. С. 14, 15.

910

Курганы Санкт-Петербургской губернии в раскопках Л. К. Ивановского. СПб., 1896.

911

Картина и рама. Диалоги. М., 2014. С. 240.

912

Путеводитель по Волге А. Бесчинского. М., 1903. С. 137.

913

«Коромыслова башня» (из Волжских преданий) Н. А. Вроцкого // Новое время. 1901. 7 (20) ноября. № 9. С. 10.

914

Судя по американской прессе того времени, это отчасти удалось. Так, в газете The San Francisco Call от 4 декабря 1904 г. была опубликована хвалебная заметка «Laying the Foundation of the Kremlin» («Закладка Кремля») о картине И. А. Дженеева: «Много лет назад в России существовал языческий обычай замуровывать живьем человека под краеугольным камнем великого здания, веря, что такая жертва обеспечит его успешное завершение. На нашем снимке: закладка кремля в Нижнем Новгороде. Рабочие схватили молодую и красивую жену купца и заставляют ее лечь под краеугольный камень. Художник самым поразительным образом изобразил ужас жертвы, а также суровую решимость мужчин. Из-за высоких художественных качеств это прекрасное полотно Дженеева, ныне выставленное в русском отделе во Дворце изящных искусств, было отобрано и воспроизведено для представления в качестве очередной (№ 3) картины в этой великолепной серии…» (Laying the Foundation of the Kremlin // Teh San Francisco Call. 1904. December 4. P. 50. – Перевод Н. Н. Мутьи).

915

Одом А. Картина «Свадебный пир» К. Е. Маковского и ее бытование // Пленники красоты. М., 2011. С. 131.

916

Заметим, что отчасти черты средневековой организации просматриваются и в Артели художников, созданной в 1863 г. в Санкт-Петербурге.

917

Программа движения строилась на идеализации творчества средневекового мастера в противовес бездушному машинному производству капитализма, обезличивающему производимое изделие.

918

О таком признании портрета говорит и тот факт, что на выставке «Избранники Клио. Герои и злодеи русской истории», состоявшейся в 2010 г. в Русском музее, этот портрет был представлен в разделе, посвященном Борису Годунову.

919

Рерих Н. К. На кургане. С. 14, 15.

920

Красовская В. М. Нижинский. Л., 1974. С. 151.

921

Цимбаев К. Н. Феномен юбилеемании в российской общественной жизни конца XIX – начала XX века // Вопросы истории. 2005. № 11. С. 102–105.

922

Абрамкин О. С. Отражение отечественной истории в исторических календарях российской империи // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. 2012. Вып. 1. С. 149–154.

923

Речь и здравицы К. П. Победоносцева, произнесенные им на обеде, данном городом Киевом в день празднования 900-летней годовщины крещения Руси // Церковные ведомости. 1888. № 31–32. С. 852–853. – О разработке К. П. Победоносцевым идеологической составляющей празднования 900-летия Крещения Руси см.: Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев: вехи политической биографии. М., 2010. С. 94–95, 116–119; Солнцев Н. И. «Крещение Руси»: история юбилеев и мемориальная политика // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 6. С. 36–38.

924

Крыжановский Е. По поводу постановления Святейшего Синода о праздновании 900-летия крещения Руси // Прибавления к Церковным ведомостям. 1888. 20 февраля. № 8. С. 193–196.

925

См.: Дело об отказе Кулика на устройство в Юго-Западном крае памятника тысячелетия Крещения Руси // РГИА. Ф. 1284 (Департамент общих дел МВД). Оп. 187, 1901 г. Д. 170. Л. 1–10.

926

Буслаев А. И. Имперские юбилеи… С. 25–26.

927

Знаменский И. П. Описание бывшего 15 июля 1888 г. в Херсонесе Таврическом празднования 900-летнего юбилея со времени Крещения св. кн. Владимира и русского народа. Симферополь, 1888.

928

О праздновании 900-летнего юбилея Крещения Руси // РГИА. Ф. 473 (Церемониальная часть МИДв). Оп. 2. Д. 47, 1888 г. Л. 4–5. См. также: Празднование девятисотлетия крещения русского народа. Киев, 1888. – Анализ празднования 900-летия Крещения в провинции империи на примере Воронежской губернии см.: Чулос К. Славя местное: торжества в Российской империи и пореформенные авторы провинциальной прессы // Ab Imperio. 2001. № 1/2. С. 273–278.

929

Цит. по: Колман Х. По сценарию властей? Победоносцев и празднование 900-летия крещения Руси в Киеве // Родина. 2015. № 2. С. 72.

930

Там же. С. 73.

931

Открывала бал процессия, изображавшая двор английской королевы Елизаветы I. С. П. Шевырев писал по этому поводу следующее: «Англии уступила шаг смиренная Россия, сознавая, что на пути всемирного образования Англия шла впереди» (Шевырёв С. П. Русский праздник, данный в присутствии их императорских величеств 9-го и 11-го апреля 1849 г. // http://dugward.ru/library/shevyrev/shevyrev_russkiy_prazdnik.html (дата обращения: 01.09.2021)).

932

Подробнее см.: Ткаченко В. В. Костюмированный бал 1849 г.: репрезентация истории и пространства Российской Империи в церемониальной культуре // История России с древнейших времен до XXI века: проблемы, дискуссии, новые взгляды. М., 2021. С. 131–138.

933

Некоторые акварели из этого альбома воспроизведены см.: Картина, стиль, мода: альманах. Вып. 236. СПб., 2009.

934

Шевырёв С. П. Русский праздник, данный в прису тствии их императорских величеств 9-го и 11-го апреля 1849 г. URL: http://dugward.ru/library/shevyrev/shevyrev_russkiy_prazdnik.html (дата обращения: 01.09.2018).

935

Кропоткин П. А. Записки революционера. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/kropotkin_pa/01.html (дата обращения: 01.09.2018).

936

Там же.

937

Толстой М. В. Воспоминания графа М. В. Толстого // Русский архив. 1881. Вып. 5–6. С. 120–121.

938

М. В. Толстой в своих мемуарах указывает, что роль московского боярина на балу исполнял граф Ростопчин. На акварели Воробьева, изображающей знатных персон, представляющих Москву, имеется подпись под изображением боярина – граф Апраксин, под изображением мальчика с гербом Москвы – граф Ростопчин.

939

Костюмированный бал у великого князя Владимира Александровича, 25 января // Всемирная иллюстрация. 1883. № 737. С. 183.

940

Там же. С. 183.

941

Там же. С. 182.

942

Там же. С. 183.

943

Романов А. М. Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова. URL: http://www.e-reading.club/bookreader.php/1034730/Romanov_-_Vospominaniya_velikogo_knyazya_Aleksandra_Mihaylovicha_Romanova.html (дата обращения: 01.09.2018).

944

Российские императоры и Оружейная палата. М., 2006.

945

Романов А. М. Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова.

946

Толстой Л. Н. Война и мир. Т. 2 // Толстой Л. Н. Собрание сочинений: в 22 т. Т. 5. М., 1980. С. 277. – О танце Наташи Ростовой как воплощении русской национальной культуры см.: Figes O. Natasha’s Dance: a Cultural History of Russia. London, 2003.

947

Протокол особого заседания Комитета по постройке домов при Феодоровском государевом соборе 5 марта 1914 г. // Общество возрождения художественной Руси и Феодоровский городок Царского Села (сборник документов и материалов) / сост., предисл. и комм. Ю. В. Шабаровой. СПб., 2013. С. 14.

948

Там же. С. 15.

949

Общество возрождения художественной Руси. М., 1915. С. 23.

950

Общество возрождения художественной Руси и Феодоровский городок Царского Села. С. 73.

951

Запись девятого заседания Совета ОВХР 29 марта 1916 года // Там же. С. 123.

952

Письмо архиеп. Алексия (Драницына) А. А. Ширинскому-Шихматову от 16 марта 1916 г. // Там же. С. 383.

953

Общество возрождения художественной Руси и Феодоровский городок Царского Села. С. 132.

954

Записка членов-учредителей Общества возрождения художественной Руси Графа Алексея Александровича Бобринского и Митрофана Васильевича Лодыженского по вопросу об издательской деятельности Общества // Там же. С. 148.

955

Устав Общества возрождения художественной Руси // Там же. С. 62.

956

Первое заседание Разряда Хождения по Руси и собирания художественных памятников 30 мая 1915 г. // Там же. С. 325.

957

Азбучный справочник для замены иностранных слов русскими // Там же. С. 201–250.

958

Цит. по: Вдовин В. А. Факты – вещь упрямая: Труды о С. А. Есенине. М., 2007. С. 551.

959

Воспоминания Ю. Д. Ломана // Общество возрождения художественной Руси и Феодоровский городок Царского Села. С. 418.

960

Там же. С. 426.

961

Материалы этого подраздела были частично опубликованы в диссертации: Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси в России второй половины XIX – начала XXI вв.: дис. … канд. ист. наук. СПб., 2015.

962

Алешинцев И. История гимназического образования в России (XVIII и XIX век). СПб., 1912. С. 171–173.

963

Там же. С. 174.

964

Подробнее см.: Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси в России второй половины XIX – начала XXI в.: дис. … канд. ист. наук. СПб., 2015. С. 37–39.

965

Шульгин И., Шакеев А. Руководство всеобщей и русской истории. Курс IV общего класса. СПб., 1856. С. 2–3.

966

Там же. С. 149.

967

Устрялов Н. Русская история: в 2 ч. Ч. 1. СПб., 1855. С. 247.

968

Там же. С. 244.

969

По приказу г. Министра о рассмотрении рукописи «историческая книга о русском государстве» Кулжинского // РГИА. Ф. 739. Оп. 1. Д. 89. 1851 г. Л. 1–17.

970

Там же.

971

Там же.

972

Там же. Л. 16.

973

В программах 1852 г. имеется разделение истории на всеобщую и русскую, чего нет в учебных планах 1864 г. Относительно программ 1852 г. часы, отведенные под всеобщую (9 ч.) и русскую (3 ч.) историю были сложены для большего удобства и объективной оценки.

974

См., например: Новиков А. В. Российские консерваторы (М. Н. Катков, Д. А. Толстой, К. П. Победоносцев) и самодержавие (середина XIX – начало XX веков). М., 2002.

975

См., например: Басаргина Е. Ю. Из истории реформы Д. А. Толстого: А. И. Георгиевский // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 1 (2). С. 20.

976

См., например: Гусман Л. Ю. Очерки истории и идеологии русского конституционализма эпохи «Великих реформ». СПб., 2017. С. 49–72.

977

Цит. по: Хабалева Е. Н. Эволюция системы начального и среднего образования в Российской Империи во второй половине XIX – начале XX в. // Аспекты гуманитарного знания. Орел, 2015. С. 97–112.

978

Лебедев С. В. Толстой Д. А // Хронос. URL: http://www.hrono.info/biograf/bio_t/tolstoy_da.php (дата обращения: 14.04.2020).

979

См., например: Зубков И. В. Земские школы, гимназии и реальные училища (1890–1916 годы) // Расписание перемен: Очерки истории образовательной и научной политики в Российской империи – СССР (конец 1880-х – 1930-е годы). М., 2012. С. 220–222.

980

Купинская Е. В. Проблемы реформы средней общеобразовательной школы в деятельности Министерства народного просвещения России в конце XIX – начале XX века: дис. … канд. пед. наук. М., 1999. С. 14–15.

981

Подробнее см.: Сосницкий Д. А. Историческая память… С. 43–45.

982

Ишимова А. О. История России в рассказах для детей. М., 1993. Кн. I. С. 208.

983

См.: Сосницкий Д. А. Историческая память… С. 43–44.

984

Там же. С. 73–74.

985

Беллярминов И. И. Элементарный курс всеобщей и русской истории. Вып. 1–2. СПб., 1873. С. 76.

986

Иловайский Д. И. Краткие очерки русской истории, приспособленные к курсу средних учебных заведений. Вып. 1–2. М., 1860. С. 191.

987

Иловайский Д. И. Краткие очерки русской истории // Учебники дореволюционной России по истории. М., 1993. С. 192.

988

Ишимова А. О. История России в рассказах для детей: в 2 кн. Кн. 1. М., 1993. С. 21–22.

989

Иловайский Д. И. Краткие очерки русской истории. С. 193–194.

990

Там же. С. 247.

991

Цит. по: Ключевский В. О. Краткое пособие по русской истории: частное издание только для слушателей автора. М., 1899. С. 35.

992

Там же. С. 95–96.

993

Иловайский Д. И. Краткие очерки русской истории… С. 211

994

Беллярминов И. И. Элементарный курс… С. 91–92.

995

Ключевский В. О. Краткое пособие по русской истории… С. 64–65.

996

Кирпичников А. И. История русской литерат уры: для учащихся. М., 1869. С. 15.

997

Ключевский В. О. Краткое пособие по русской истории… С. 55.

998

Беллярминов И. И. Элементарный курс… С. 97.

999

Там же. С. 121–122.

1000

Материалы этого подраздела были частично опубликованы в статье: Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Русское Средневековье в коммерческой рекламе: постановка проблемы и перспективы исследования (вторая половина XIX – начало XXI в.) // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 7. СПб., 2017. С. 398–416.

1001

См., например: Глинтерник Э. Реклама в России XVIII – первой половины XX века. Опыт иллюстрированных очерков. СПб., 2007.С. 127–128.

1002

Упаковка пастилы «Боярская». Худ. Б. Зворыкин. [Б. м. ], 1915.

1003

Парфюмерия русских бояр товарищество Палле и K°. Худ. И. Билибин. [Б. м. ], 1900. URL: http://allpainters.ru/bilibin-ivan/1777-parfyumeriya-russkix-boyar-tovarishhestva-palle-i-ko-ivan-bilibin.html (дата обращения: 14.04.2020).

1004

Афиша Международной выставки пивоварения. Худ. А. Н. Дурново. [СПб., 1909].

1005

Афиша 1-й Международной выставки костюмов. Худ. Е. П. Самокиш-Судковская. [СПб., 1902–1903].

1006

Рекламный плакат 4-й Международной автомобильной выставки. Худ. Ю. Заритовский. [СПб., 1913]. URL: http://www.finmarket.ru/themes/opinions/?id=3647563&sec=1687 (дата обращения: 14.04.2020).

1007

Международная выставка художественных афиш. Каталог. [СПб., 1897]. URL: https://egorovs.art/auction23/lot39 (дата обращения: 14.04.2020).

1008

Афиша Международной выставки новейших изобретений. Худ. И. Н. Троянский. [СПб., 1909].

1009

Акционерное общество «Зингер и K°» в Санкт-Петербурге. Рекламная листовка. [Б. м., б. д. ]

1010

94 лучших изображений доски «Пиво». URL: https://www.pinterest.ru/antonsivash/%D0%BF%D0%B8%D0%B2%D0%BE/ (дата обращения: 14.04.2020).

1011

Папиросы «Добрый молодец» товарищества «Лаферм» в Санкт-Петербурге. Плакат. [Б. м. ], 1903.

1012

Завод сельскохозяйственных машин «С. Х. Рандруп» в Омске. Плакат. [Б. м., около 1910].

1013

Жертвуйте раненым. Дмитрий Донской. Худ. К. Коровин. [1914]. URL: http://postergrad.ru/kartiny/9438/korovin/zhertvuite_ranenym_dmitrii_donskoi.html (дата обращения: 14.04.2020).

1014

Структурные конфликты в историческом сознании россиян как потенциальная угроза национальной безопасности: историко-социологический анализ / Д. О. Цыпкин, М. А. Шибаев, Н. И. Карбаинов и др. СПб., 2009.

1015

Смирнов А. Буденовка // Родина. 2016. № 8. С. 41–43.

1016

Образцы снаряжения рабоче-крестьянской Красной армии представлены в Музее военной формы. URL: https://smotrim.ru/article/2715382 (дата обращения: 30.04.2022).

1017

Второв О. А. Начало продолжения. Российское предпринимательство и российская социал-демократия. М., 2003.

1018

Бардилева Ю. П. Кампания по вскрытию святых мощей и закрытие монастырей на европейском севере России в 1918–1929 гг. // Российская история. 2009. № 3. С. 135–142; Серегина И. И. Кинодокументы РГАКФД: антирелигиозная кампания Советского государства по вскрытию мощей православных святых в 1918–1930-х гг. // Вестник архивиста. 2011. № 3. С. 151–161; Кашеваров А. Н. Советская власть и судьбы мощей православных святых. СПб., 2013; Майорова Н. С. Вскрытие мощей Сергия Радонежского и кампания по ликвидации мощей во всероссийском масштабе // Вестник Костромского государственного университета. 2016. Т. 22, № 2. С. 52–56.

1019

Отчет VIII (ликвидационного) отдела Народного комиссариата юстиции VIII Всероссийскому съезду Советов // Революция и церковь. 1920. № 9–12. С. 70–82.

1020

Осокина Е. Небесная голубизна ангельских одежд. Судьба произведений древнерусской живописи 1920–1930-е. М., 2018. С. 61–68.

1021

Там же. С. 118–127.

1022

Там же. С. 185.

1023

Там же. С. 222–231.

1024

Королев А. Илья Муромец. М., 2016. С. 294–296.

1025

Там же. С. 302–330.

1026

Цит. по: Там же. С. 303–308. – Анализ «дела Демьяна Бедного» см.: Фроянов И. Я. Лекции по русской истории. Киевская Русь. СПб., 2015. С. 213–216.

1027

Искусствоведческий факультет // Искусство. 1937. № 3. С. 159.

1028

Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм. Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). М., 2017. С. 59–66.

1029

Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. «Александр Невский»: создание киношедевра. Историческое исследование. СПб., 2012.

1030

Юрганов А. Л. Сталин и Эйзенштейн (дискуссия о фильме «Иван Грозный») // Россия XXI. 2009. № 3. С. 92–129.

1031

Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм. С. 100.

1032

Иванов Ю. В. Историческая тема в советском кино 1930-х – первой половины 1950-х гг. // Государство, общество, Церковь в истории России XX–XXI веков. Иваново, 2016. С. 364–369.

1033

Историю создания фильма см.: Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. «Александр Невский»: создание киношедевра. Историческое исследование. СПб., 2012.

1034

Потресов В. А. Тако в нас написано в летописцех… Псковский край: очерки, портреты, дневники. Великие Луки, 2012. С. 13.

1035

Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. Периодическая печать о фильме «Александр Невский» (1938–1939 гг.) // Новейшая история России. 2012. № 2. С. 114–135.

1036

Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. Отзыв А. В. Арциховского на первоначальный сценарий к фильму С. М. Эйзенштейна «Александр Невский» // Русское Средневековье: сборник статей в честь профессора Юрия Георгиевича Алексеева. М., 2012. С. 71–80.

1037

Тихомиров М. Н. Издевка над историей // Родина. 2003. № 12. С. 36.

1038

Dolgopolov G. Alexander Nevsky. URL: http://sensesofcinema.com/2011/cteq/alexander-nevsky (дата обращения: 25.04.2022).

1039

Янгиров Р. Парижский спор о «Русском экране»: эпизод из истории русской зарубежной киномысли // Europa Orientalis. 2003. No. 22. P. 2.

1040

Шкловский В. Не Иоанн, а Иван // Советский экран. 1926. № 2 (12 января).

1041

Первопечатник Иван Федоров (1941). URL: https://www.kino-teatr.ru/kino/movie/sov/9705/annot/ (дата обращения: 25.04.2022).

1042

Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) о кинофильме «Большая жизнь» // Культура и жизнь. 1946. 10 сентября.

1043

Эйзенштейн С. Фильм об Иване Грозном // Известия. 1941. 30 апреля.

1044

Ненарокова М. Р. Ранние фильмы-сказки А. Роу и советская идеология 20–40-х гг. XX в. // Образовательные киногоризонты: Международный сборник научных публикаций по проекту «Эстетические и образовательные проекции кинодидактики». Бургас, 2018. С. 65–77.

1045

Дудаева Т. В лухском царстве, в лухском государстве… // Московский комсомолец в Иванове. 2004. 13 октября.

1046

Александр Роу: альбом / авт. – сост. С. А. Коновалова. Иваново, 2012. С. 123.

1047

Криштул Б. «В титрах последний». М., 2002.

1048

Жихарева С. Юрьевецкие берега тридевятого царства // Александр Роу: альбом. С. 85, 123.

1049

Сосницкий Д. А. Допетровская Русь в советском художественном кино // Международный научно-исследовательский журнал. 2019. № 10 (88). Ч. 2. С. 70–74.

1050

Лучший обзор историографии и дискуссий см.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии. Л., 1990. С. 213–318.

1051

Павлов-Сильванский Н. П.: 1) Феодализм в Древней Руси. СПб., 1907; 2) Феодализм в удельной Руси. СПб., 1910.

1052

Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. Т. 1. М., 1920.

1053

Рожков Н. А. Русская история в сравнительно-историческом освещении. Т. 1. Пг., 1919. С. 15–21.

1054

Юшков С. В. Феодальные отношения в Киевской Руси // Ученые записки Саратовского университета. 1925. Т. 3, вып. 4. С. 2–10.

1055

Лященко П. И. История русского народного хозяйства. М., 1926. С. 84–86.

1056

Готье Ю. Железный век в Восточной Европе. М.; Л., 1930. С. 246.

1057

Петрушевский М. Д. Очерки из экономической истории средневековой Европы. М.; Л., 1928.

1058

Материалы дискуссий см.: Против механистических тенденций в исторической науке. М.; Л., 1930; Спорные вопросы методологии истории. Харьков, 1930. – Анализ полемики см.: Данилова Л. В. Становление марксистского направления в советской историографии эпохи феодализма // Исторические записки. 1965. Т. 76. С. 86–99.

1059

Греков Б. Д. Рабство и феодализм в Древней Руси // Известия ГАИМК. 1934. Вып. 86.

1060

Дущенко Е. С. К вопросу о советских учебниках по истории: деятельность А. В. Шестакова // Вестник ТГУ. 2010. Вып. 6 (86). С. 280.

1061

Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1933.

1062

Покровский М. Н.: 1) Русская история в самом сжатом очерке (от древнейших времен до конца XIX столетия). М.; Пг., 1923; 2) Русская история в самом сжатом очерке. [М.], 1932; 3) Русская история в самом сжатом очерке. М., 1933; 4) Русская история в самом сжатом очерке. М., 1934; и др.

1063

Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1933. С. 27.

1064

Гришаев О. В. Партийно-правительственная политика в области исторического образования середины – второй половины 1930-х годов и ее влияние на науку отечественной истории в СССР в предвоенные годы: дис. … канд. ист. наук. Воронеж, 2000; И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920–1950-е гг. Переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений / сост. М. В. Зеленов; науч. ред. Р. Г. Пихоя. Ч. 1: 1920-е – 30-е гг. СПб., 2006. С. 183–217.

1065

См.: Юрганов А. Л. Русское национальное гос ударство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011; Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950-е годы). Брянск, 2005.

1066

Сталин И. В., Жданов А. А., Киров С. М. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР // Большевик. 1934. № 17.

1067

Шестаков А. В. Курс истории СССР. М., 1938.

1068

Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. С. 23–24.

1069

Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси в России второй половины XIX – начала XXI века: автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 2015. С. 123–124.

1070

Семененко-Басин И. В. Политика в отношении церкви и возвращение мощей верующим в 1940-е гг. // Российская история. 2010. № 2. С. 170–175.

1071

Например: Бахрушин С. В.: 1) Героическое прошлое славян. М., 1941; 2) Дмитрий Донской. Ташкент, 1942; 3) Иван Грозный. М., 1942; 4) Минин и Пожарский. Ташкент, 1942; 5) Разгром Ливонского ордена в Прибалтике (XVI век). Ташкент. 1942; Мавродин В. В.: 1) Мы били и будем бить немецких разбойников. Л., 1941; 2) Ледовое побоище. Л.; М., 1941; 3) Дмитрий Донской. М., 1942; 4) Борьба русского народа за невские берега. Л., 1944; 5) Народные движения против иноземных захватчиков в Древней Руси. Л., 1945.

1072

Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм. С. 159–201.

1073

Заметим, что в настоящее время в искусствоведении выделено несколько иконографических типов Александра Невского – преподобнический, княжеский, императорский (Петровский), воинский. См.: Мироненко Д. Г. Иконография святого Александра Невского: автореф. дис. … канд. искусствоведения. СПб., 2013.

1074

К. Осипов – псевдоним Осипа (Иосифа) Мироновича Купермана.

1075

Яковлева Н. А. Русская историческая живопись. М., 2005. С. 536.

1076

Там же.

1077

Виппер Р. Ю. Иван Грозный: стенограмма публичной лекции академика Виппера Р. Ю., прочитанной 17 сентября 1943 года в Колонном зале Дома Союзов в Москве. М., 1943. С. 20.

1078

Эйзенштейн С. М. Иван Грозный // Эйзенштейн С. М. Избр. произведения: в 6 т. Т. 6. М., 1971. С. 225–226.

1079

Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм. С. 152–159.

1080

Ковалев Б. Н. Золотой гроб Рюрика в волховских джунглях // Родина. 2009. № 9. С. 100–103.

1081

Материалы этого подраздела были частично опубликованы в статье: Филюшкин А. И. Места памяти или память места? Две битвы Александра Невского в исторической памяти // Диалог со временем. 2017. № 60. С. 25–44.

1082

Подробнее см.: Соколов Р. А. К вопросу об установке стелы на месте Невской битвы 1240 г. // Повесть временных лет: к 900-летию создания свода. СПб., 2018. С. 292–299.

1083

Ледовое побоище 1242 г. Труды экспедиции. М.; Л., 1966.

1084

Потресов В. А. Памятник Александру Невскому на горе Соколиха: драматическая судьба монумента в документах, или дискуссия на тему: «Куда же смотреть коню»? // Потресов В. А. Тако в нас написано в летописцех… Псковский край: очерки, портреты, дневники. Великие Луки, 2012. С. 26–27.

1085

Цит. по: Там же. С. 30.

1086

См.: Шульгина Т. «На том стоит земля русская» // Советская культура. 1969. 6 февраля; Виноградов И. Русским воинам // Правда. 1969. 15 марта; Лихачев Д. С. Богатырям Александра Невского // Литературная газета. 1969. 2 апреля; Миронов С. На месте Ледового побоища // Труд. 1971. 15 января; Югов А. Куда же смотреть коню // Советская Россия. 1969. 4 апреля.

1087

Протокол обсуждения проектов памятника «Ледовому побоищу», представленных на заказной конкурс, проведенный Министерством культуры СССР. 11.03.1969 г. // Государственный архив Псковской области (далее – ГАПО). Ф. Р-64. Оп. 1. № 145. 16 л.

1088

Проханов А. Память Чудского озера. О традициях и поисках современных монументалистов // Комсомольская правда. 1969. 4 марта.

1089

Лихачев Д. С. Богатырям Александра Невского // Литерат урная газета. 1969. 2 апреля.

1090

Цит. по: Потресов В. А. Памятник Александру Невскому на горе Соколиха. С. 34, 36.

1091

Там же. С. 40.

1092

Письмо авторов проекта монумента И. И. Козловского и П. С. Бутенко в Псковский обком КПСС и Псковский облисполком о пересмотре места установки памятника. 08.06.1978 // ГАПО. Ф. Р-64. Оп. 1. № 149. Л. 1.

1093

Речники отреагировали на перспективу без энтузиазма. Они писали, что могут дать один теплоход «Ракета» вместимостью 50 человек, за навигацию можно обслужить 17,5 тыс. туристов. Маршрут действует с 1 мая по 30 сентября, 25 рабочих дней в месяц, рейсооборот 4 часа (ход туда и обратно – 3 часа 20 минут, экскурсия по острову 40 минут), рейсов в день – с мая по август – 3, в сентябре – 2. Стоимость в один конец – 2 руб. 80 коп. (Справка Псковского порта об организации перевозки туристов на остров Сиговец судами порта. 30.01.1979 // ГАПО. Ф. Р-64. Оп. 1. № 151. Л. 1).

1094

В смету входили следующие расходы: строительство автодороги с асфальтовым покрытием от шоссе Псков – Гдов до д. Самолва 48 км (д. Лочкино – Карловщина – Самолва) – 4200 тыс. руб., стоимость 1 км – от 60 до 100 тыс. руб.; строительство моста через р. Самолва 50 м – 250 тыс. руб.; строительство пешеходного моста через пролив 40 м – 40 тыс. руб.; укрепление берегов острова Сиговец – 550 п. м – 410 тыс. руб.; увеличение объема земляных работ на о. Сиговец в связи с подъемом уровня воды до 1,5 м в Чудском озере – подвозка 30 000 м3` песка с перемещением до 100 м – 80 тыс руб.; прокладка электросети 7 км от Самолвы до Сиговца – 20 000 руб. Всего – 5000 тыс. руб. (Справка о дополнительных затратах, связанных с обеспечением круглогодичного доступа посетителей для осмотра монумента в память Ледового побоища // ГАПО. Ф. Р-64. Оп. 1. № 148. Б. д. 2 л.).

1095

Там же.

1096

Потресов В. А. Памятник Александру Невскому на горе Соколиха. С. 42.

1097

Документы по вопросу о переносе места установки памятника «Ледовое побоище». 15.03.1979–23.2.1981 // ГАПО. Ф. Р-64. Оп. 1. № 152. Л. 1.

1098

Письма И. С. Густова, депутата Верховного Совета СССР, первому секретарю обкома КПСС А. М. Рыбакову о возобновлении сооружения монумента. 05.02.1985 // Там же. № 154. Л. 2.

1099

Ходатайство Обкома КПСС и облисполкома о переносе места сооружения монумента в память о победе русских воинов в 1242 г. («Ледовое побоище») от 18 июня 1981 г. // Там же. № 80. Л. 1–3.

1100

Моисеенко Ю. Рекорд для книги Гиннеса. 26 лет ждал архитектор воплощения своего замысла // Новости Пскова. 1993. 16 июля.

1101

Потресов В. А. Памятник Александру Невскому на горе Соколиха. С. 43.

1102

Фалин В. М. Можно отделить Церковь от государства, но нельзя отделить Церковь от народа // Журнал Московской Патриархии. 2013. № 7. С. 71.

1103

Митрофанов А. Прогулки по старой Москве. Тверская. М., 2006.

1104

Цит. по: Коваленко Г. М., Смирнов В. Г. Легенды и загадки земли Новгородской. М., 2007. С. 29.

1105

О Передольской с опке см.: Платонов а Н. И.: 1) Инв ент арь и датировка погребений в каменных ящиках сопки № 4 у Передольского погоста // Миграции и оседлость от Дуная до Ладоги в первом тыс. христианской эры. СПб., 2001. С. 112–117; 2) О погребальном обряде верхнелужских сопок: (по материалам комплекса памятников у Передольского погоста) // Любытинский археологический сборник. Вып. 1. Любытино, 2002. С. 116–143; 3) О погребальном обряде верхнелужских сопок: (по материалам Передольского погоста) // Ладога и ее соседи в эпоху Средневековья. СПб., 2002. С. 181–195; Платонова Н. И., Алексашин С. С. Новые находки на Передольском погосте: (перспективы дальнейших исследователей) // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 208–210; Шум-гора: проблемы междисциплинарного неразрушающегося исследования памятника / Е. Н. Носов, Н. И. Платонова, В. И. Кашкевич и др. // Северная Русь и народы Балтики. Труды ИИМК. СПб., 2007. С. 221–231; Конецкий В. Я., Трояновский С. В. «Большая сопка» Передольского погоста в контексте социально-политической истории Новгорода на рубеже XI–XII веков // Новгородский исторический сборник. 2013. № 13 (23). С. 3–19.

1106

Фехнер М. В. Наконечник ножен меча из кургана близ Искоростеня // Советская археология. 1982. № 4. С. 243–244.

1107

Ср.: Руднев В. А. Советские праздники, обряды, ритуалы. Л., 1979; Рольф М. Советские массовые праздники. М., 2009; Жидкова Е. Советская гражданская обрядность как альтернатива обрядности религиозной // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. 2012. Т. 30, № 3–4. С. 408–429; Шалаева Н. В. Формирование образа советской власти в культурных практиках. 1917–1920-е гг. Саратов, 2013.

1108

Вчера в Большом театре Союза ССР // Известия. 1947. 7 сентября; Торжественный день // Известия. 1947. 9 сентября; На стадионе «Динамо» // Там же.

1109

См., например: Бахрушин С. В., Костомаров Г. Д. Москве 800 лет. [1147–1947]. М., 1947.

1110

См., например: Москва моя: (Песни о Москве). [М.], 1947.

1111

См., например: Соболевский Н. Д. Скульпт урные памятники и монументы в Москве. [М.], 1947.

1112

См., например: Бровка П. Думы о Москве. М.; Л., 1947; Твардовский А. Т. Баллада о Москве. М.; Л., 1947.

1113

См., например: 800-летие Москвы. 1147–1947: Информационный справочный указатель для культработников по подготовке к празднованию. [М.], 1947; Коровенко А. Г. 800-летие Москвы (1147–1947). М., 1947; «Восьмисотлетие Москвы», выставка (1947; Ленинград). Краткий обзор выставки / сост. Д. Н. Альшиц. Л., 1947; и др.

1114

Ищенко А. С. Образ Юрия Долгорукого в коллективной памяти советского общества // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2020. T. 11, вып. 10 (96).

1115

Колесников Г. А., Рожков А. М. Ордена и медали СССР. Минск, 1986. С. 127.

1116

Копылова И. Юбилей города полвека назад // Северный край. 2010. 9 сентября.

1117

Письмо из прошлого. URL: http://www.krasnoetv.ru/node/6801?withTread=03 (дата обращения: 25.04.2022).

1118

300-летие воссоединения Украины с Россией // LiveJournal. Режим доступа: https://varjag2007su.livejournal.com/3459022.html/ (дата обращения: 25.04.2020).

1119

См., например: Украинский научно-исследовательский институт курортологии и физиотерапии (Одесса). Научная сессия, посвященная 300-летию воссоединения Украины с Россией, 4–6 февраля 1954 г.: тезисы докладов. Вып. 1. Одесса, 1954; Одесский сельскохозяйственный институт. Научная конференция. Тезисы докладов на научной конференции, посвященной 300-летию воссоединения Украины с Россией. Одесса, 1954; Украинский НИИ болезней уха, горла и носа. Юбилейная научная сессия, посвященная 300-летию воссоединения Украины с Россией, 24–26 апреля 1954 г.: тезисы докладов. Харьков, 1954; Одесская городская биологическая научная конференция (1954): тезисы докладов Одесской общегородской биологической научной конференции, посвященной 300-летию воссоединения Украины с Россией, 1–3 июня 1954 г. Одесса, [1954]; Украинский НИИ туберкулеза им. Ф. Г. Яновского (Киев). Объединенная сессия. Научная сессия, посвященная 300-летию воссоединения Украины с Россией: тезисы докладов. Киев, [1954]; и др.

1120

См., например: Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М., 2001. С. 304–306.

1121

Володин А. Н., Мерлай Н. М. Медали СССР. СПб., 1997. С. 238–239.

1122

Академик Петр Толочко: «С празднованием 1500-летия Киева мы поспешили лет на… 100». URL: https://fakty.ua/37071-akademik-petr-tolochko-quot-s-prazdnovaniem-1500-letiya-kieva-my-pospeshili-let-na-100-quot (дата обращения: 25.04.2020).

1123

Володин А. Н., Мерлай Н. М. Медали СССР. С. 238–239.

1124

Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А.: 1) Забытый золотой век: Ярослав Мудрый и Русь Ярослава – переосмысления XIX – начала XXI вв. // Русин. 2016. № 4 (46). С. 26–43; 2) Князь Владимир Великий как национальный герой: создание образа // Диалог со временем. 2018. № 65. С. 150–165; 3) Владимир Святой как национальный герой: воскрешение образа // Там же. 2019. № 69. С. 307–321.

1125

См., например: 600-летие Куликовской битвы: Тезисы докладов и сообщений юбилейной научной конференции, 8–10 сент. 1980 г. М., 1980; Экономические и социальные проблемы истории Сибири: материалы научной конференции, посвященной 400-летию присоединения Сибири к России. Томск, 1984; и др.

1126

См., например: О подготовке и проведении празднования 500-летия города Кишинева. Кишинев, 1966; 750-летие города Риги (материал для докладов и бесед). Рига, 1951; К 300-летию города Иркутска / отв. ред. А. Г. Солодянкин. Иркутск, 1961; 750-летие города Горького: материалы науч. конф. 23–24 сент. 1971 г. Горький, 1973.

1127

См., например: Ведерников А. В. Русская православная церковь: Устройство, положение, деятельность: [К сорокалетию восстановления патриаршества]. М., 1958; 60-летие восстановления патриаршества: Празднование юбилея 25–29 мая 1978 г. М., 1979; Московский Патриархат. 1917–1977: [сборник, посвященный 60-летию возрождения патриаршества в Русской Православной Церкви]. М., 1978.

1128

Знаменательному юбилею // Правда. 1988. 7 июня. № 159 (25511). С. 3.

1129

Подробнее о праздновании тысячелетия Крещения Руси см.: Филарет, митроп. Минский и Белорусский. 1000-летие крещения Руси – выдающееся событие отечественной и мировой истории // Вопросы истории. 1988. № 5. С. 102–110; Юбилейный сборник: В память 1000-летия Крещения Руси (988–1988). Jordanville, 1988; 1000-летие крещения Руси: к итогам юбилея: факты и размышления. М., 1989; и др.

1130

См.: Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. «Куликовский плен»: образ Дмитрия Донского в национальной исторической памяти // Quaestio Rossica. 2017. Т. 5, № 4. С. 1149–1163.

1131

Зани Р. Л. К вопросу о календаре как типе периодического издания (на примере календарей на татарском языке) // Ученые записки Казанского государственного университета. 2009. Т. 151, кн. 5, ч. 1. С. 110–117; Шаповалов С. Н. Историческая трансформация российских (советских) государственных праздников в 1917–1991 гг. (на материалах Краснодарского края и Ростовской области): автореф. дис. … канд. ист. наук. Краснодар, 2011; Паренчук Т. Н. Календарная система массовых праздников как фактор формирования общественного «календарного» сознания в городской народной культуре // Омский научный вестник. 2012. № 4 (111). С. 294–297; Азарова П. Е. Календари 1921–1941 годов как инструмент конструирования социальной памяти // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2012. Т. 11, № 1. С. 121–125; Шаповалов С. Н. Реорганизация советского праздничного календаря в 1945–1950-е гг. // Общество: философия, история, культура. 2015. № 1. С. 35–37; Аниконова Т. Г. Праздничный календарь в формировании ценностных установок общества // Наука. Искусство. Культура. 2015. № 2. С. 20–30.

1132

Зыков О. П., Рябова Т. В. Календарь «Народной воли» как уникальный пример независимой политической журналистики // European Social Science Journal. 2014. № 2–1 (41). С. 340–343.

1133

Материалы данного исследования частично опубликованы: Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Средневековые события и герои в советских отрывных календарях // Новейшая история России. 2017. № 3. С. 163–181.

1134

См. отрывной календарь издательства «Московский рабочий» за 1927 г.; а также: Календарь на 1937 год. М., 1937; Календарь на 1947 год. М., 1947; Календарь на 1957 год. М., 1957; Календарь на 1967 год. М., 1967; Календарь на 1977 год. М., 1977; Календарь на 1987 год. М., 1987.

1135

Панченко А. М. «Я убежал в Древнюю Русь и нашел там прекрасную страну» // Звезда. 2007. № 2. С. 26.

1136

Ждан М. До питання про залежність Галицько-Волинської Руси від Золотої Орди. Мюнхен; Нью-Йорк, 1968.

1137

Историю подделки см.: Творогов О. В. Влесова книга // Труды отдела древнерусской литературы. 1990. Т. 43. С. 170–254; Соболев Н. А. «Влесова книга» в свете историографии фальсификаций и издательской практики XX в.: дис. … канд. ист. наук. М., 2002. – Переиздание книги С. Лесного см.: Лесной С. Откуда ты, Русь? М., 2009.

1138

См. подробнее: Карпов А. В., Мутья Н. Н. Владислав Измайлович – художник монументально-декоративного искусства // Месмахеровские чтения – 2018. СПб., 2018. С. 56–62.

1139

Сталин И. Речь на параде Красной Армии 7 ноября 1941 года на Красной площади в Москве // Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского союза. М., 1942. С. 69.

1140

Кульминационный момент увлечения образом Андрея Рублева в тот период найдет отражение в одноименном фильме А. А. Тарковского (1966 г., авторское название «Страсти по Андрею»), который вышел в ограниченный прокат в 1971 г.

1141

Яковлева Н. А. Русская историческая живопись. М., 2005. С. 593.

1142

Хохлов В. Князь Владимир Святославич – креститель Руси как герой отечественного кино. Советское и постсоветское «воображаемое русское»: витязи на распутье. URL: http://gefer.ru/archive/19714 (дата обращения: 20.09.2020).

1143

Туровская М. Семь с половиной, или Фильмы Андрея Тарковского. М., 1991. С. 70.

1144

Цит. по: Тарковский А. Я никогда не стремился быть актуальным. URL: http://www.tarkovskiy.su/texty/Tarkovskiy/Forum.html (дата обращения: 30.04.2022).

1145

Такахаси С. Особенности восприятия и социальный контекст фильма А. Тарковского «Андрей Рублев» // Вестник Костромского государственного университета им. Н. А. Некрасова. 2008. Т. 14, № 4. С. 311–315; Трапезникова Ю. В. Отношение к прошлому как политическая проблема: случай фильма А. А. Тарковского «Андрей Рублев» // Актуальные проблемы современной науки: взгляд молодых. Челябинск, 2016. С. 171–177.

1146

Подробнее см.: Михайлова И. Б. С юбилеем, «Иван Васильевич!» Кинокомедия Л. И. Гайдая: «Смешно, но не только…» // Новейшая история России. 2014. № 2 (10). С. 143–156.

1147

Леонид Гайдай и цензура: 28 интересных фактов о любимых комедиях. URL: https://www.soyuz.ru/articles/169 (дата обращения: 20.09.2020).

1148

Лындина Э. Русь изначальная. Закончены съемки многосерийной киноленты по роману Валентина Иванова // Смена. 1986. № 1407.

1149

Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси… С. 127.

1150

Вагин А. А., Сперанская Н. В. История СССР: учеб. пособие для 7 класса. М., 1967. С. 26.

1151

Бущик Л. П. История СССР: учеб. для 8 класса. М., 1957. С. 43–44.

1152

Вагин А. А., Сперанская Н. В. История СССР: учеб. пособие для 7 класса. М., 1967. С. 33.

1153

Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси… С. 122.

1154

Флоринский С. М. Русская литература: учеб. пособие для 9 класса средней школы. М., 1964. С. 18.

1155

Алексеев С. П., Карцов В. Г. История СССР: учеб. книга для 4 класса. М., 1961. С. 18.

1156

Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси… С. 121.

1157

Нечкина М. В., Фадеев А. В. История СССР. М., 1962. С. 22.

1158

Вагин А. А., Сперанская Н. В. История СССР. С. 27.

1159

Нечкина М. В., Лейбенгруб П. С. История СССР: учеб. пособие для 7 класса. М., 1971. С. 111.

1160

Флоринский С. М. Русская литература: учеб. пособие для 9 класса средней школы. М., 1964. С. 31.

1161

Зерчанинов А. А., Райхин Д. Я. Русская литература: учеб. для средней школы. М., 1967. С. 216.

1162

Нечкина М. В., Фадеев А. В. История СССР.

1163

Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси… С. 128.

1164

Лазарев В. Н. Новгород Великий // История русского искусства: в 13 т. Т. II. М., 1954. С. 7.

1165

Русская музыкальная литература: в 4 вып. / сост. и общ. ред. Э. Л. Фрид. М., 1979–1985.

1166

История спора о подлинности «Слова о полку Игореве»: Материалы дискуссии 1960-х годов / вступ. ст., сост., подгот. текстов и коммент. Л. В. Соколовой. СПб., 2010.

1167

Полемику вокруг работ А. Л. Никитина о «Слове о полку Игореве» см.: Никитин А. Л.: 1) Испытание «Словом»… // Новый мир. 1984. № 5. С. 182–206; № 6. С. 211–226; № 7. С. 176–208; 2) Точка зрения. М., 1985; 3) Слово о полку Игореве: тексты, события, люди. М., 1998. – Критику взглядов Никитина см.: Творогов О. В. Любители и дилетанты // Литерат урная газета. 21 ноября 1984 г.; Лихачев Д. С.: 1) В защит у «Слова о полку Игореве» // Вопросы литературы. 1984. № 12. С. 80–99; 2) Против дилетантизма в изучении «Слова о полку Игореве» // Исследования «Слова о полку Игореве». Л., 1986. С. 183–196; 3) Еще раз в защиту великого памятника // Литерат урная газета. 1985. 28 августа; Робинсон М. А., Сазонова Л. И. Несостоявшееся открытие («поэмы» Бояна и «Слово о полку Игореве») // Русская литература. 1985. № 2. С. 100–112.

1168

Ср.: Мавродин В. В. Борьба с норманизмом в русской исторической науке: стенограмма пуб личной лекции, прочитанной в 1949 году в Ленинграде. Л., 1949; Шушарин В. П. Современная буржуазная историография Древней Руси. М., 1964; Шаскольский И. П. Норманская теория в современной буржуазной науке. М.; Л., 1965.

1169

Рыбаков Б. А. Анты и Киевская Русь // Вестник древней истории. 1939. № 1. С. 333.

1170

Рыбаков Б. А. Проблема образования древнерусской народности в свете трудов И. В. Сталина // Вопросы истории. 1951. № 9. С. 56.

1171

Концепция изложена в нескольких монографиях: Рыбаков Б. А.: 1) Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963; 2) Первые века русской истории. М., 1964; 3) Геродотова Скифия. Историко-географический анализ. М., 1979; 4) Киевская Русь и русские княжества XII–XIII веков. М., 1982. – Идеи Рыбакова активно транслировались в массы: благодаря его высокому академическому статусу и поддержке властей его авторские идеи заняли центральное место во всех школьных и университетских учебниках по истории, массовым тиражом выходили научно-популярные книги (см., например: Рыбаков Б. А. Начальные века русской истории. М., 1984; 2-е изд. М., 1987) и т. д. Концептуально очень важной была статья, в которой костяк гипотезы Рыбакова был изложен в сжатом виде: Рыбаков Б. А. Спорные вопросы образования Киевской Руси // Вопросы истории. 1960. № 10. С. 18–26.

1172

Котышев Д. М. Полянский союз племен: истоки и судьбы концепции Б. А. Рыбакова // Вестник Челябинского государственного университета. 2009. Т. 23: История. Вып. 33. С. 160–165.

1173

Рыбаков Б. А. Киевская Русь… С. 3–15.

1174

Знаковой здесь была статья, в которой научные построения Рыбакова были объявлены несостоятельной мифологией: Новосельцев А. П. Мир истории или миф истории? // Вопросы истории. 1993. № 1. С. 23–31.

1175

Высокие оценки Б. А. Рыбакова как археолога см.: Чернецов А. В. Крупный ученый, неповторимая личность. К 100-летию со дня рождения академика Б. А. Рыбакова // Вестник Российской Академии наук. 2008. Т. 78, № 6. С. 538–543; Медынцева А. А. От редакции. Б. А. Рыбаков как археолог и историк культуры. К 100-летию со дня рождения // Российская археология. 2008. № 3. С. 147–156.

1176

Историю спора норманнистов и антинорманнистов и аргументы сторон см. в обзорах: Хлевов А. А. Норманская проблема в отечественной исторической науке. СПб., 1997; Клейн Л. С. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. СПб., 2009.

1177

Клейн Л. С. Спор о варягах. С. 93–140.

1178

Ср.: «…когда сотрудничавший с фашистскими оккупантами профессор биологии Харьковского университета Парамонов, бежавший с гитлеровскими войсками, а теперь вынырнувший в Австралии, издал под именем Сергея Лесного “Историю ‘русов’ в неизвращенном виде” (1954), то эта “неизвращенная” под пером гитлеровского недобитка история оказалась антинорманистской. Именно поэтому, если религиозная фанатичка Наталья Ильина издает в Париже книгу “Изгнание норманнов. Очередная задача русской исторической науки” (1955), то надо трижды подумать, прежде чем бросаться со всех ног выполнять эту задачу. (Я, конечно, не имею в виду, что на наших исследователей повлияла Н. Ильина – это был бы абсурд так думать, – но осмотреться надо было бы!) (После этих слов проф. И. В. Степанов, М. Н. Кузьмин и другие члены партбюро потянулись к выходу в коридор, чтобы посовещаться)» (Клейн Л. С. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. СПб., 2009. С. 120).

1179

История спора о подлинности «Слова о полку Игореве»: Материалы дискуссии 1960-х гг. / вступ. ст., сост., подгот. текстов и комм. Л. В. Соколовой. СПб., 2010. – Исчерпывающий обзор истории вопроса см.: Соколова Л. В. К истории дискуссии 1960-х гг. о подлинности «Слова о полку Игореве» // Там же. С. 11–126.

1180

Мавродин В. В. Образование древнерусского государства. Л., 1945.

1181

О происхождении концепции см.: Юсова Н. Н. Давньоруська народність»: зародження і становлення концепції в радянській історичній науці (1930-ті – перша половина 1940-х рр.). Київ, 2006.

1182

Миллер А. И.: 1) «Народность» и «нация» в русском языке XIX века: подготовительные наброски к истории понятий // Российская история. 2009. № 1. С. 151–165; 2) Империя и нация в воображении русского национализма // Миллер А. М. Империя Романовых и национализм. М., 2008. С. 159.

1183

Ср.: Державин Н. С. Происхождение русского народа: великорусского, украинского, белорусского. М., 1944.

1184

Ср.: Становление славянских народностей. Круглый стол // Труды VI Международного конгресса славянской археологии. Т. 3: Этногенез и этнокультурные контакты славян. М., 1997. С. 382–392; Толочко А. П. Воображенная народность // Ruthenica. 2002. № 1. С. 112–117.

1185

Лагойда Н. М. Этническая история Евразии в концепции этногенеза Л. Н. Гумилева // Евразийство и мир. 2014. Т. 1, № 3. С. 110–125.

1186

Беляков С. С. Евразийство Л. Н. Гумилева // Уральский исторический вестник. 2009. № 4. С. 14–22.

1187

Ср.: Гомбожапов А. Д. История кочевых цивилизаций Центральной Азии в трудах Л. Н. Гумилева // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 2008. № 3. С. 121–129.

1188

Бычков Ю. Золотое кольцо. По старым русским городам // Советская культура. 1967. 21 ноября. С.2.

1189

Бычков Ю. «Золотое кольцо» // Смена. 1971. № 8. С. 22.

1190

Вакарчук А. Ю. Из истории экскурсионного т уризма в СССР: маршру т «Золотое кольцо» // Государство, общество, Церковь в истории России XX–XXI веков. Иваново, 2016. С. 268–274; Данилов А. Ю. «Золотое кольцо России»: история становления и развития туристского маршрута // Вестник Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова. Серия: Гуманитарные науки. 2018. № 4. С. 41–45.

1191

См., например, издания серии «Памятники искусства Советского Союза»: Старые русские города: справочник-путеводитель / автор-сост. Г. К. Вагнер. М.; Лейпциг, 1980; Украина и Молдавия: справочник-путеводитель / автор-сост. Г. Н. Логвин. М.; Лейпциг, 1982; Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония: справочник-путеводитель / автор-сост. В. А. Чантурия, Й. Минкявичюс, Ю. М. Васильев, К. Алттов. М.; Лейпциг, 1986.

1192

Церковь Спаса на Нередице: от Византии к Руси. К 800-летию памятника / под ред. О. Е. Трефиловой. М., 2005.

1193

Соколова Т. Н. Формирование некоторых тенденций реставрационной методики в послевоенное время // История и теория реставрации памятников. М., 1986. С. 64–75.

1194

Там же.

1195

Валявин Д. Музеи Московского Кремля. М., 2012. С. 6–10.

1196

Ср.: Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева. 2-е изд. Л., 1989. С. 7–9.

1197

Обоснование понятия и анализ проявления феномена ретротопии в западном мире см.: Бауман З. Ретротопия. М., 2019.

1198

Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима модерна. М., 2017.

1199

Лоренц К. Вне времени? Критические размышления о презентизме Франсуа Артога // Логос. 2021. № 4. С. 31–64; Бевенарж Б. «Прошедшесть прошлого»: некоторые размышления о политике историзации и кризисе исторического прошлого // Там же. С. 65–94.

1200

Например: Белов С. И. Методы конструирования исторических мифов как элемент политики памяти (на материалах украинских учебников истории) // PolitBook. 2017. № 4. С. 89–103; Бордюгов Г. А., Бухараев В. М. Вчерашнее завтра: как «национальные истории» писались в СССР и как пишутся теперь. М., 2011.

1201

Ср.: Воронович А. А. Роль европейской политики памяти в гос ударственной исторической политике Молдовы и Украины в 2000-х годах // Политическая наука. 2018. № 3. С. 167–189; Яхшиян О. Ю. Историческая политика на Украине в президентство В. А. Ющенко // Научно-аналитический журнал Обозреватель = Observer. 2016. № 10 (321). С. 62–73.

1202

Ср.: Освещение общей истории России и постсоветских стран в школьных учебниках истории новых независимых государств / под ред. А. А. Данилова, А. В. Филиппова. М., 2009; Прибалтика и Средняя Азия в составе Российской империи и СССР: мифы современных учебников постсоветских стран и реальность социально-экономических подсчетов / под ред. А. А. Данилова, А. В. Филиппова. М., 2010; Дюков А. Р. Историческая политика или политическая память // Международная жизнь. 2010. № 1. С. 133–148; Тульчинский Г. Л. Историческая память в символической политике и информационные войны // Философские науки. 2015. № 5. С. 24–33; Касьянов Г. В. Историческая политика и «мемориальные» законы в Украине: начало XXI в. // Историческая экспертиза. 2016. № 2. С. 28–55; Кирчанов М. В. «Политика прошлого» в современной Грузии, или как СМИ и публичные политики формируют коллективные представления о прошлом // Диалог со временем. 2016. № 56. С. 374–395.

1203

Историография обзоров российской исторической политики обширна, приведем только несколько примеров, иллюстрирующих нашу мысль: Горин Д. Г. Историческая политика и легитимация власти: девять особенностей представлений о прошлом в российской культ уре // Среднерусский вестник общественных наук. 2013. № 4. С. 100–105; Герман Р. Э. Историческое прошлое как ресурс имиджевой политики региона // Имиджевая политика Российской Федерации: Теория и практика регионов. Улан-Удэ, 2012. С. 222–228; Ачкасов В. А. Роль «исторической политики» в формировании российской идентичности // Журнал социологии и социальной антропологии. 2015. Т. 18, № 2. С. 181–192; Дементьев И. О. «Разделенная история»: изучение исторической политики на землях бывшей Восточной Пруссии в свете современных дискуссий // Балтийский регион. 2015. № 4. С. 105–120; Тетеревлева Т. П. Историческая политика в интернет-пространстве современной России: репрезентация и интерпретация истории Отечественной войны 1812 года // Два века в памяти России. 200-летие Отечественной войны 1812 года. СПб., 2015. С. 131–143; Великая Отечественная война: историческая политика и историческая память: сборник трудов Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 70-летию Победы в Великой Отечественной войне. Уфа, 2015; Бубнов А. Ю. Модели исторической политики в дискурсе о Великой русской революции // Война и революция: социальные процессы и катастрофы: материалы Всероссийской научной конференции. М., 2016. С. 106–112; Кочергин А. А. «Не было бы казаков – не было и нынешней Кубани»: официальная историческая политика в Краснодарском крае // Историческая память и культурные символы национальной идентичности. Ставрополь, 2017. С. 150–153; Laruelle M. Commemorating 1917 in Russia: Ambivalent State History Policy and the Church’s Conquest of the History Market // Europe-Asia Studies. 2019. Vol. 71, iss. 2. P. 249–267.

1204

Ср.: Малинова О. Актуальное прошлое: Символическая политика властвующей элиты и дилеммы российской идентичности. М., 2015; Линченко А. А., Аникин Д. А. Массовое историческое сознание и государственная политика памяти в Российской Федерации: актуальность мифологий // Вестник Тверского государственного университета. Серия: Философия. 2015. № 4. С. 95–106; Бубнов А. Ю. Историческая политика и борьба интерпретаций коллективного прошлого в публичной сфере // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. 2017. № 4. С. 3–12; Страхов А. Б. Историческая политика: опыт теоретического осмысления // Тетради по консерватизму. 2017. № 3. С. 22–29; Blackburn M. Myths in the Russian Collective Memory: Te «Golden Era» of Pre-Revolutionary Russia and the «Disaster of 1917» // Scando-Slavica. 2018. Vol. 64, no. 1. P. 31–46; Nikžentaitis A. Kultura pamięci i polityka historyczna w dzisiejszej Rosji // Acta Baltico-Slavica. 2018. Vol. 42. P. 39–65.

1205

Обзор современных вариаций политики памяти на постсоветском пространстве и в России см.: Историческая политика в XXI веке / под ред. А. И. Миллера, М. Липмана. М., 2012; Политика памяти в современной России и странах Восточной Европы. Акторы, институты, нарративы / под ред. А. И. Миллера, Д. В. Ефременко. СПб., 2020.

1206

См. об этом, например: Савельева И. М., Полетаев А. В. Знание о прошлом: теория и история: в 2 т. Т. 2: Образы прошлого. СПб., 2006. С. 456–460. – Преимущественный интерес и сосредоточенность массового исторического сознания на объектах имперского и советского прошлого демонстрируют общие обзоры исторической памяти, мемориальной политики и культуры в постсоветской России. См.: Копосов Н. Память строго режима. М., 2011. С. 137–227; Святославский А. В. История России в зеркале памяти. Механизмы формирования исторических образов. М., 2013. С. 413–529.

1207

См., например: Асонов Н. В. Владимир Святой и Ярослав Мудрый. Выбор полюса цивилизационного притяжения // Проблемный анализ и государственно-управленческое проектирование. 2015. Вып. 2. С. 119–126; Толочко П. П. Цивілізаційний вибір Володимира Святого // Вісн. НАН України. 2015. № 5. С. 38–41; Филюшкин А. «Одна земля, разная память»: Великое Княжество Литовское в исторической памяти Польши, Литвы, Украины, Белоруссии и России // Ab Imperio. 2004. № 4. С. 485–491; Овчинников А. В. «Возрождение» Болгара и Свияжска – новейший опыт конструирования исторической памяти // Вестник Пермского университета. История. 2017. № 4 (39). С. 192–201; и др.

1208

Филюшкин А. И. Когда и зачем стали ставить памятники историческим персонажам Древней Руси? // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 7. СПб., 2017. С. 382–397.

1209

Подробнее см.: Polonska-Vasilenko N. Two Conception of the History of Ukraine and Russia. London, 1968; Михальченко С И.: 1) Киевская школа: очерки об историках. Брянск, 1994; 2) Киевская школа в российской историографии (школа западно-русского права). Брянск; Москва, 1996; Босенко Н. П. Київська історична школа Володимира Антоновича на зламі XIX – початку XX ст. Кіровоград, 2016.

1210

Первое издание: Грушевський М. Iсторія Украіни-Руси: 1–4 т. Львів, 1904–1907.

1211

Историография, посвященная М. С. Грушевскому, огромна, назовем лишь некоторые работы: Михайло Грушевський: збірник науковых праць і матеріалів / ред. О. Купчинський. Львів, 1994; Винар Л. Михайло Грушевський: історик і будівничий нації. Київ, 1995; Педич В. Iсторична школа Михайла Грушевського у Львові. Iвано-Франківськ, 1997; Михайло Грушевський і українська історична наука: збірник матеріалів конференцій. Львiв, 1999; Ясь А. В. Монументальный проект большого нарратива М. Грушевского в свете его исследовательских стратегий // Iсторіографічні дослідження в Україні. 2012. № 22. С. 565–664; Тельвак В. П.: 1) Михайло Грушевський як дослідник української історіографії. Київ, 2005; 2) Грушевскиана на страницах «Украинского исторического журнала» (1991–2010 гг.) // Iсторіографічні дослідження в Україні. 2012. № 22. С. 483–498; Романцова Н. I. «Iсторія України-Руси» М. Грушевського в українській історіографії // Гилея: научный вестник. 2014. № 89. С. 17–21; Гирич I. Б. Михайло Грушевський: конструктор української модерної нації. Київ, 2016; Михайло Грушевський. Студії та джерела: збірник. Київ, 2019.

1212

Апулеев И. «Название – Русь»: Украину хотят переименовать // Газета. Ru. URL: https:// www.gazeta.ru/politics/2020/05/18_a_13087345.shtml (дата обращения: 05.05.2022); Совина М. На Украине захотели сменить название страны // Lenta.Ru. URL: https://lenta.ru/ news/2021/08/31/nazvaniye/ (дата обращения: 05.05.2022).

1213

Касьянов Г. Украина и соседи: историческая политика 1987–2018. М., 2019. С. 42–43. – В этой монографии см. наиболее обстоятельный анализ украинской исторической политики и историографию проблемы. Также см.: Портнов А. Упражнения с историей по-украински (заметки об исторических сюжетах общественно-политических дебатов в постсоветской Украине) // Ab Imperio. 2007. № 3. С. 93–138.

1214

7 чудес України. URL: https://7chudes.in.ua (дата обращения: 05.05.2022).

1215

Касьянов Г. Украина и соседи. С. 277.

1216

Там же. С. 119–121.

1217

Например: Палій О. Суперечка Русі з Московією закінчиться перемогою України // Голос православ’я. Всеукраїнська газета. 2008. № 19 (235), жовтень. С. 7.

1218

Величенко С. Вино нове, але пляшка стара. Московсько-російські імперські міфи, українська історія та кембриджська історія Росії // Histor!ans. 19 September 2013. URL: http://www.historians.in.ua/index.php/en/dyskusiya/854-stepan-velychenko-vyno-nove-ale-pliashka-staramoskovsko-rosiiski-imperski-mify-ukrainska-istoriia-ta-kembrydzhska-istoriia-rosii (дата обращения: 05.05.2022).

1219

Касьянов Г. Украина и соседи. С. 342–343.

1220

Там же. С. 366.

1221

Указ Президента Украины «Про вшанування пам’яті князя Київського Володимира Великого – творця середньовічної європейської держави Руси-України». URL: https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/107/2015 (дата обращения: 05.05.2022).

1222

Про відзначення 810-річчя з дня народження першого короля Русі-України Данила Галицького // Відомості Верховної Ради України. 2011. N 51, ст. 585. URL: https://zakon.rada.gov.ua/cgi-bin/laws/main.cgi?nreg=3706–17 (дата обращения: 05.05.2022).

1223

Ищенко А. С. Владимир Мономах в российской и украинской исторической памяти // Новое прошлое. 2016. № 2. С. 173–189.

1224

Древний Киев. URL: https://parkkyivrus.com/ru (дата обращения: 05.05.2022).

1225

Голуб В. М. Княжий меч на шляху із Варяг у Греки: Iсторія. Дослідження. Реставрація. Київ, 2012; Остапенко М. А., Нефьодов В. В. Меч доби князя Святослава на шляху з варяг в греки // Підводні дослідження: Археологія. Iсторія. Дайвінг. 2013. С. 51–63; Остапенко М. А., Саричев В. Д. Знахідка меча X ст. біля Хортиці (до питання про похід князя Святослава «в пороги» 972 р.) // Археологія. Кiїв, 2016. Вып. 3. С. 49–64.

1226

Бондарев И. П. Рогатина XII в. с серебряным декором в тератологическом стиле («сребряно строужие» князя Игоря Святославича) // Клио. 2015. № 4. С. 214–226.

1227

О «Слове о полку Игореве» как конструкте памяти см.: Rostovtsev E. A. Te Immortal Host of Prince Igor // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2020. Т. 65, вып. 3. С. 883–903.

1228

«Слово о полку Игореве». Украинская литература. 8 класс // Parta.Ua. URL: http://www.parta.com.ua/school_program/view/126/ (дата обращения: 05.05.2022).

1229

Ср.: Плохий С. «Национализация» украинского казачества в XVII–XVIII вв. // Ab Imperio. 2004. № 2. С. 567–596. – Поиск древних корней «народа казаков» характерен не только для украинского казачества, но и для российского, где он тесно связан с идеей существования казаков как отдельной нации. Историографию проблемы см.: Маркедонов С. Основной вопрос казаковедения: Российская историография в поисках «древнего» казачества // Ab Imperio. 2002. № 4. С. 529–566.

1230

Касьянов Г. Украина и соседи. С. 331.

1231

Там же. С. 341.

1232

Вырский Д. Великое княжество Литовское как исторический опыт: Случай Украины // Ab Imperio. 2004. № 4. С. 529–538.

1233

Материалы этого подраздела были частично опубликованы в статье: Филюшкин А. И. «Мобилизация Средневековья» как поиск идентичности: какими путями Белоруссия хочет уйти от исторического наследия Российской империи и СССР // Quaestio Rossica Research Journal. 2017. № 2. С. 571–592.

1234

Тарасаў С. В. Полацк. Гонар векоў. Мiнск, 2012. С. 9; Арлоў У., Плыткевіч С, Герасімовіч З. Ад Полацка пачаўся свет. Мінск, 2005.

1235

Лінднер Р. Гісторыкі і ўлада: нацыятворчы працэс i гiстарычная палiтыка ў Беларусi XIX–XX ст. Мінск; СПб., 2005. С. 81–85.

1236

Марзалюк I. А.: 1) Мiфы «адраджэнскай» гiстарыяграфii Беларусi. Магiлёў, 2009. С. 8–12; 2) Вобраз полацкай дзяржаўнасцi ў беларускiм гiстарычным наратыве XIX – пачатку XX ст. // Полацк в гiсторыi i культуры Еўропы. Мінск, 2012. С. 52–60.

1237

Турчинович И. В. Обозрение истории Белоруссии с древнейших времен. СПб., 1857.

1238

Без-Корнилович М. О. Сведения о примечательнейших местах в Белоруссии, с присовокуплением и других сведений, к ней же относящихся. СПб., 1855. С. 3–8.

1239

Ластоўскi В. Ю. Калiсь i цяпер. Гiстарична-грамадзянскiя нарысы. Вiлня, 1918.

1240

Довнар-Запольский М. В. Очерк истории кривичской и древговичской земель до конца XII столетия. Киев, 1891.

1241

Довнар-Запольский М. В. История Белоруссии. Минск, 2003. С. 25.

1242

Ластоўскi В. Ю. Аб «славянстве» маскалеў // Ластоўскi В. Ю. Выбраныя творы. Мiнск, 1997. С. 391–392.

1243

Ермаловіч М. Беларуская дзяржава Вялікае Княства Літоўскае. Мінск, 2000.

1244

Арлоў У. Таямніцы полацкай гісторыі. Мiнск, 2008. С. 38–39.

1245

Марцинович А. Святая Еўрасіння або Адкуль ёсць, пайшла Полацкая зямля. Мінск, 2009. С. 105–106.

1246

Марзалюк I. A. Мiфы «адраджэнскай» гiстарыяграфii Беларусi. С. 133.

1247

Iмя тваё Белая Русь / сост. Г. Саганович. Мінск, 1991.

1248

Белы А.: 1) Хроніка «Белай Русі»: нарыс гісторыі адной геаграфічнай назвы. Мiнск, 2000; 2) Хроніка Белай Русі: Iмагалогія Беларусі ХII—XVIII ст. Смаленск, 2013; 3) Як размежаваць Літву ад Русі // Arche. 2007. № 10. С. 128–145.

1249

Мартынюк А. В. Алесь Белый в поисках Белой Руси // Studia Historica Europae Orientalis = Исследования по истории Восточной Европы. 2010. Вып. 3. С. 303–308.

1250

Soloviev A. V. Weiß-, Schwarz– und Rotreußen. Versuch einer historisch-politischen Analyse // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Neue Folge. 1959. Bd. 7. S. 1–33.

1251

Белы А. Хроніка «Белай Русі». С. 65.

1252

Марзалюк I. A. Мiфы «адраджэнскай» гiстарыяграфii Беларусi. С. 49.

1253

Устрялов Н. Г. Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать Великое княжество Литовское? Сочинение Н. Устрялова, читанное на торжественном акте в Главном педагогическом институте 30 декабря 1838. СПб., 1839. С. 16–17.

1254

Шмурло Е. Ф. Курс русской истории: Русь и Литва. СПб., 1999. С. 7.

1255

Без-Корнилович М. О. Сведения о примечательнейших местах в Белоруссии… С. 13.

1256

Коялович М. Историческое исследование о Западной России, служащее предисловием к документам, объясняющим историю западно-русского края и его отношения к России к Польше = Etudes Historiques sur la Russie Occidentale. Introduction aux Documents servant a éclaircir L’Histoire des Provinces occidentals de la Russie ainsi que Luers rapports avec la Russie et la Pologne. СПб., 1865. С. XIV, XVI.

1257

Довнар-Запольский М. В. Основы дзяржаунасцi Беларусi. Гродно, 1919. С. 3, 5.

1258

См. современное переиздание: Лёсiк Я. Лiтва – Беларусь. Гістарычныя выведы. Гродна, 2015.

1259

Марзалюк I. A. Мiфы «адраджэнскай» гiстарыяграфii Беларусi. С. 52–53.

1260

Ермаловіч М. Беларуская дзяржава Вялікае Княства Літоўскае. Мінск, 2000.

1261

Чаропка В. Лёсы ў гісторыі: нарысы. Мінск, 2005.

1262

Насевіч В.: 1) Да пытання пра саманазву беларусаў у перыяд ВКЛ // Беларусіка = Albaruthenica. Кн. 2: Фарміраванне і развіццё нацыянальнай самасвядомасці беларусаў. Мінск, 1993. С. 97–100; 2) Насевіч В. Беларусы: станаўленне этнасу і нацыянальная ідэя. Смаленск, 2015; Рогалев А. Ф. Белая Русь и белорусы: в поисках истоков. Гомель, 1994; Краўцэвіч А. К. Стварэнне Вялікага Княства Літоўскага. Минск, 1999; Урбан П. Старажытныя ліцьвіны: Мова, паходжаньне, этнічная прыналежнасьць. Минск, 2001; Łatyszonek O. Od rusinów białych do białorusinów: U źródeł białoruskiej idei narodowej. Białystok, 2006.

1263

Обзоры см.: Шевченко Н. В. Білорусько-Литовська держава: нові концептуальні засади сучасної білоруської історіографії // Український історичний журнал. 1997. № 2. С. 55–67; Насевіч В., Спірыдонаў М. «Русь» у складзе Вялікага княства Літоўскага ў XVI ст. // З глыбі вякоў. Гісторыка-культуралагічны зборнік. Т. 1. Минск, 1996. С. 4–27; Белы А. Як размежаваць Літву ад Русі // Arche. 2007. № 10. С. 128–145; Дзярнович О. И. «Литва» и «Русь» XIII–XVI вв. как концепты белорусской историографии // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 1–2. С. 234–248.

1264

Лобин А. Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 111.

1265

Сагановіч Г.: 1) Айчыну сваю баронячы: Канстанцін Астрожскі. Мінск, 1992; 2) Аршанская бітва 1514 г. – канфлікт гістарыяграфій і ідэнтычнасцяў. URL: https://library.by/portalus/modules/belarus/readme.php?subaction=showfull&id= 1291837950&archive=1292000901&start_from=&ucat=& (дата обращения: 02.05.2022).

1266

Приведем заголовки наиболее характерных публикаций, показывающие разброс мнений и оценок: Грыцкевіч А. I шла ў бой беларуская конніца // Народная газета. 1994. 7 жніўня; Жданко В. Успомнілі бітву пад Оршай: адны з гонарам, другія – з праклёнам // Звязда. 1993. 9 верасня; Класкоўскі А. Як бы там ні было, але пад Оршай беларускі вой засланяў грудзьмі сваю Бацька к шычу // Народная газета. 1993. 7 верасня; Мікалайчанка А. На паклон крыжу на Крапівенсюм полі // Наша слова. 1994. 21 верасня; Осинский И. Солдатушки, браво ребятушки, или О том, как историю превращают в место для политических ристалищ // Советская Белоруссия. 1994. 6 сентабря; Плыткевіч С. «Не ўрады вызначаюць народам святы…» // Народная газета. 1993, 11–13 верасня. – В 2014 г. вышли «Запісы таварыства аматараў беларускай гісторыі імя Вацлава Ластоўскага», посвященные 500-летию Оршанской битвы. Назовем некоторые заголовки статей из этого сборника, прямо перекликающиеся с изучаемыми нами дискурсами: Тарас A. «Битва под Оршей в контексте политики и войны»; Киштымов А. «Оршанская битва: по ту сторону исторического фронта»; Паўловіч Я. «Битва на ростанях цывілізацый»; Шумская I. «Xiсткi грунт гістарычнай свядомасці беларусаў»; Астапенко А. «Князі Астрожскія i беларуская нацыянальная ідэя»; Борель Е. «Битва под Оршей – блестящая победа, от которой нельзя отказываться»; Класковский А. «Битва под Оршей и синдром бульбаша»; Гаравы М. «Перамога у бітве пад Оршай разбурыла планы першага падзелу Усходняй Еўропы».

1267

Пичета В. И. История белорусского народа // Курс Белорусоведения: Лекции, читанные в Белорусском народном университете в Москве летом 1918 года. М., 1918–1920. С. 46; Янушкевiч А. М. Вялiкае Княства Лiтоўскае i Iнфлянцкая вайна 1558–1570 гг. Мiнск, 2007. С. 6–7.

1268

Позьняк З. Беларуска-Расейска вайна = Belarus is an Eastern Outpost. Варшава; Нью-Ёрк; Вильня, 2005. С. 5. – Обращает на себя внимание неточный английский перевод заголовка, носящий явно дискурсивный характер. «Белорусско-русская война» под пером переводчика превратилось в «Беларусь как восточный форпост».

1269

Там же. С. 5–6.

1270

Ракіцкі В. Беларуская Атлянтыда. Кніга другая. Прага, 2006. С. 4–6.

1271

Елинская М. М. Современный этап развития геральдики Беларуси // Геральдика. ру URL: http://geraldika.ru/symbols/33223 (дата обращения: 18.04.2022).

1272

Настасьев Д. Лукашенко заявил о тысячелетнем пути белорусов к независимости // Lenta. ru. URL: https://lenta.ru/news/2022/01/11/dolgo/ от 11.01.2022 (дата обращения: 10.02.2022).

1273

Болтунова Е. М. Формирование постсоветской памяти о Российской империи: образ Николая II в монументальных памятниках 1990–2010-х гг. // Пятнадцатые Романовские чтения. Екатеринбург, 2015. С. 59–65; Лиманова С. А. «Царская кинохроника» и экранный образ Николая II: идеологическая трансформация // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2016. № 3. С. 33–44; Фирсов С. Л. Образ последнего русского императора Николая II в современной отечественной исторической литературе // Историческая экспертиза. 2019. № 1. С. 238–270.

1274

Федоров А. В. Образ белого движения в российском игровом кинематографе на современном этапе (1992–2015) // Медиаобразование. 2016. № 2. С. 61–79; Володина Т. А. Образы гражданской войны в пространстве памяти: изменения последних лет // Великая революция в региональном измерении: 1917–1921 годы в истории Тульской губернии Материалы региональной научно-практической конференции. Тула, 2017. С. 4–11; Аникин Д. А. Гражданская война как предмет политики памяти // Вопросы национальных и федеративных отношений. 2019. Т. 9, № 12. С. 2477–2485.

1275

Нахимова Е. А. Идеологема С та лин в современной массовой коммуникации // Политическая лингвистика. 2011. № 2. С. 152–156; Святославский А. В. К проблеме формирования образа И. В. Сталина в отечественной коллективной памяти с 1930-х гг. до современности // Диалог со временем. 2011. № 35. С. 95–118; Сарычева А. М. Образ власти в современных российских общественно-политических журналах на примере создания образа Иосифа Сталина // История отечественных СМИ. 2015. № 1. С. 168–181; Линченко А. А., Иванов А. Г. «Живите тыщу лет, товарищ Сталин…»: трансформация мифологии образов И. В. Сталина в современной российской исторической памяти // Диалог со временем. 2017. № 59. С. 116–135; Линченко А. А. Ist er wieder da? Мифология образов Иосифа Сталина в нарративах культурной памяти современной России // Историческая память: травмы прошлого, противоречия настоящего, перспективы будущего / под ред. В. Н. Сырова. Саратов, 2018. С. 119–127.

1276

Касамара В. А., Сорокина А. А. Постсоветская ностальгия в повседневном дискурсе россиян // Общественные науки и современность. 2011. № 6. С. 18–31; Ностальгия по советскому / отв. ред. З. И. Резанова. Томск, 2011; Копосов Н. Память строгого режима. История и политика в России. М., 2011. С. 162–168; Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Направления исследований исторической памяти в России // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2014. № 2. С. 106–126; Бараш Р. Э. О некоторых причинах «советской» ностальгии и особенностях исторической памяти россиян о советском периоде // Социологическая наука и социальная практика. 2017. Т. 5, № 4. С. 124–151; Будрайтскис И. Б. Брежнев как современник? Ностальгия, ретромания и колонизация советского // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2019. № 2. С. 230–23; Лебина Н. Б. О «постсоветской ностальгии», «тяжелом хаке» и пейорации прилагательного «советский» // Российская история. 2019. № 5. С. 14–19; Шлегель Е. В. Ностальгия по непрожитому: привлекательность мифа о советском прошлом для поколения Z // Вестник Гуманитарного университета. 2019. № 3. С. 87–93; Медушевский Н. А., Ткаченко Т. В. Ностальгия современной российской молодежи по советскому прошлому: статистический анализ // Теории и проблемы политических исследований. 2019. Т. 8, № 6A. С. 15–28.

1277

См., например: Володихин Д. М. Историческая память об Иване грозном: волны интерпретаций // Культурологический журнал. 2017. № 2 (28). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ istoricheskaya-pamyat-ob-ivane-groznom-volny-interpretatsiy (дата обращения: 23.05.2022); Сосницкий Д. А. Иван Грозный в исторической памяти русского народа (на материалах художественной, публицистической и учебной литературы) // Личность в истории в эпоху Нового и Новейшего времени (памяти профессора С. И. Ворошилова). СПб., 2011. С. 471–474.

1278

Шнирельман В. А.: 1) Страсти по Аркаиму: арийская идея и национализм // Язык и этнический конфликт. М., 2001. С. 58–85; 2) Жизнь и судьба фальшивки: «Влесова книга» в социальном интерьере // Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов. М., 2011. С. 115–144; 3) «Арийская идея» и политика идентичности в эпоху постмодерна // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. 2011. № 3. С. 28–39.

1279

Творогов О. В. Влесова книга // Труды отдела древнерусской литерат уры. 1990. Т. 43. С. 170–254; Соболев Н. А. «Влесова книга» в свете историографии фальсификаций и издательской практики XX в.: дис. … канд. ист. наук. М., 2002; Что думают ученые о «Велесовой книге»? СПб., 2004.

1280

Шнирельман В. А. Русское неоязычество: идентичность и цели // Страницы: богословие, культура, образование. 2011. Т. 15, № 3. С. 446–464.

1281

Ср.: Шнирельман В. А. От «Влесовой книги» до «арийской идеи»: украинский дискурс // Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов. М., 2011. С. 163–178.

1282

Селин А. А.: 1) Староладожский миф в академическом дискурсе последних лет // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2012. № 1. С. 117–126; 2) Образ Рюрика в современном пространстве Северо-Запада России // Историческая экспертиза. 2016. № 4. С. 89–110; Варакса А. М., Сластина Н. В., Огнянова А. А. Организация экскурсий для развития патриотизма: маршрут по следам Рюрика и варягов // Развитие и продвижение туристско-краеведческих ресурсов региона. Новосибирск, 2012. С. 76–81.

1283

Ладога – первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения памяти Анны Мачинской / науч. ред. Д. А. Мачинский. СПб., 2003; Кирпичников А. Н., Сарабьянов В. Д. Старая Ладога – древняя столица Руси. СПб., 2003; Варакса А. М. Моделирование бренда «Старая Ладога – первая столица Руси» и перспективы его внедрения // Модели, системы, сети в экономике, технике, природе и обществе. 2012. № 2. С. 160–164.

1284

Кирпичников А. Н. Из Старой Ладоги в Новгород // Родина. 2009. № 9. С. 14.

1285

Черенева В. История в камне. В Старой Ладоге установили памятник собирателям русских земель // Российская газета. 2015. 18 сентября.

1286

Фомин В. В.: 1) Кривые зеркала норманизма // Сборник Русского исторического общества. М., 2003. С. 83–127; 2) Варяги и варяжская Русь. К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005; Изгнание норманнов из русской истории сборник статей и монографий. М., 2010. – Альтернативную позицию см.: Клейн Л. С. Спор о варягах. СПб., 2009; Мельникова Е. А. Древняя Русь и Скандинавия: Избранные труды. М., 2011.

1287

См., например: Историко-культурный центр «Варяжский двор» // Средневековый город Сваргас. URL: https://www.swargas.ru/ (дата обращения: 05.05.2022).

1288

См. подробнее: Филюшкин А. И. Когда и зачем стали ставить памятники историческим персонажам Древней Руси? // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 7. СПб., 2017. С. 382–397.

1289

Журман О. Зачем Владивостоку памятник Илье Муромцу? // Культура. Проект «Наш город» URL: https://vladivostok.bezformata.com/listnews/vladivostoku-pamyatnik-ilemuromtcu/4508840/ (дата обращения: 03.05.2022).

1290

От редколлегии // Славянский альманах – 2012. М., 2013. С. 11.

1291

Археологи обнаружили могилу княгини Ольги? // Храм святителя Василия Великого. URL: http://hramnagorke.ru/world/67/ (дата обращения: 03.05.2022).

1292

Икона святой княгини Ольги: распишем суть. URL: https://svjatyni.ru/ikony/ikona-svyatoy-knyagini-ol-gi.html#i-9 (дата обращения: 01.04.2022).

1293

См., например: Сосницкий Д. А. Владимир Святой в исторической памяти российского общества второй половины XIX – начала XXI века (по материалам нарративных источников) // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. 2014. № 3 (203). С. 100–106; Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Князь Владимир Великий как национальный герой: создание образа // Диалог со временем. 2018. № 65. С. 150–164; Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Владимир Святой как национальный герой: воскрешение образа // Диалог со временем. 2019. № 69. С. 307–321; Белоусов В. С., Куропатова Е. С. Великий князь Владимир: Современный образ и его исторические корни // Язык и текст 2015. Т. 2, № 4. URL: http://psyjournals.ru/langpsy/2015/n4/Belousov_Kuropatova.shtml (дата обращения: 01.04.2022); Смирнов Ю. Н. Государственное и духовное наследие святого князя Владимира – связующая нить российской цивилизации, истории, культуры // Вера. Иллюстрированный журнал Самарской Православной Духовной Семинарии. 2015. № 1 (19). С. 10–17.

1294

См., например: Шмелева В. А. Исторический выбор Святого князя Владимира в формировании русского мировоззрения // Язык и текст. 2015. Т. 2, № 4. С. 139.

1295

Зрелых Д. Л. Образ святого равноапостольного Владимира в иконописи // Церковь и искусство / под ред. М. Л. Космовской. Курск, 2015. С. 19–37.

1296

Петрова М. В. Образ великого князя Владимира и тема крещения Руси в русской исторической живописи // Художественное образование и наука. 2014. № 1. С. 63–69.

1297

Подгорная И. А. Образ князя Владимира в русской литерат уре // Забайкальские рождественские образовательные чтения «Князь Владимир. Цивилизационный выбор Руси». Чита, 2014. С. 29–33.

1298

Есина Т. А. Сакрализация образа политического лидера и национальная консолидация россиян: князь Владимир Святой как символ государственного деятеля и современность // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. 2014. С. 130–131.

1299

Послание Президента Федеральному Собранию. 4 декабря. 2014 г. // Президент России. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/news/47173#sel=8:41:yaZ,8:65:CUc (дата обращения: 17.04.2020).

1300

Декларация русской идентичности // Русская Православная Церковь. Официальный сайт Московского Патриархата. URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/508347.html (дата обращения: 17.04.2020).

1301

Вниманию журналистов // Московская городская Дума. URL: https://duma.mos.ru/ru/35/ announcement/vnimaniyu-jurnalistov-237 (дата обращения: 17.04.2020).

1302

В День народного единства в Москве открыт памятник князю Владимиру // Президент России. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/news/53211#sel=11:1:7yf,11:36:iac (дата обращения: 18.04.2020).

1303

Котломанов А. О. Монументальность новой русской скульптуры. Эпизод 1: памятник князю Владимиру // Вестник Санкт-Петербургского университета. Искусствоведение. 2017. Т. 7, вып. 3. С. 350.

1304

Красницкий А. И. Красное Солнышко: Повесть из дохристианской эпохи на Руси: [О князе Владимире Святославиче]. Ярославль, 1994.

1305

Лавров А. И. Рюриковичи. М., 1995.

1306

Крутогоров Ю. А. Крещение Руси. Владимир Красное Солнышко. М., 2000.

1307

Никитин Ю. А. Князь Владимир. М., 2000.

1308

Брусенцев И. Е. Князь Владимир: приключенческая историческая повесть. М., 2006.

1309

Мазин А. В. Язычник. М.; СПб., 2008.

1310

Васильев Б. Л. Владимир Красное Солнышко. М., 2010.

1311

Колыванов В. В. Владимир Красное Солнышко. М., 2014.

1312

Карта Русской Православной Церкви, beta-версия // Русская Православная Церковь. Официальный сайт Московского Патриархата. URL: http://map.patriarhia.ru (дата обращения: 01.05.2022).

1313

Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси в России второй половины XIX – начала XXI вв.: дис. … канд. ист. наук. СПб., 2015. С. 176–179.

1314

Подробнее об образе Ярослава Мудрого в российской исторической памяти см.: Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Забытый золотой век: Ярослав Мудрый и Русь Ярослава – переосмысления XIX – начала XXI в. // Русин. 2016. № 4 (46). С. 26–43.

1315

Асонов Н. В. Владимир Святой и Ярослав Мудрый. Выбор полюса цивилизационного притяжения // Проблемный анализ и государственно-управленческое проектирование. 2015. Вып. 2. С. 119–126.

1316

Брусникин А. Девятный спас. М., 2008. С. 95.

1317

Акунин Б. Огненный перст. М., 2014. С. 360.

1318

Есенков В. Н. Ярослав Мудрый князь Ростовский, Новгородский и Киевский. Ярославль, 2007.

1319

Загребельный П. А. Ярослав Мудрый. М., 2015.

1320

Замыслов В. А. Ярослав Мудрый: историческая дилогия. Ярославль, 2004.

1321

Павлищева Н. П. Ярослав Мудрый и Владимир Мономах. «Золотой век» Древней Руси. М., 2013.

1322

Гамов А. Как Ярослав Мудрый стал советником Бориса Ельцина // Комсомольская правда. 1993. 26 октября. № 198 (20730). С. 1.

1323

Названия университета // Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого. URL: http://www.novsu.ru/dept/1106/i.804531/?id=939131 http://www.novsu.ru/dept/1106/i.804531/?id=939131 (дата обращения: 19.04.2022).

1324

Ярослав Владимирович Мудрый // Энциклопедия Кругосвет. URL: https://www.krugosvet.ru/enc/istoriya/YAROSLAV_VLADIMIROVICH_MUDRI. html (дата обращения: 01.05.2022).

1325

Определение Освященного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви об общецерковном прославлении ряда местночтимых святых // Русская Православная Церковь. Официальный сайт Московского Патриархата. URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/4367765.html (дата обращения: 19.06.2016).

1326

См. попытку типологизации многочисленных памятников Александру: Соколов Р. А., Костыря М. А. Историческая память об Александре Невском: скульпт урная визуализация // ΠΡΑΞΗΜΑ. Проблемы визуальной семиотики. 2021. № 1. С. 95–123.

1327

Вдоль границ России установят памятники Александру Невскому // Газета. ru. URL: https://www.gazeta.ru/social/news/2016/11/13/n_9328265.shtml (дата обращения: 12.03.2020).

1328

Письма И. С. Густова, депутата Верховного Совета СССР, первому секретарю обкома КПСС А. М. Рыбакову о возобновлении сооружения монумента. 05.02.1985 // Государственный архив Псковской области. Ф. Р-64. Оп. 1. № 154. Л. 2.

1329

Документы по изготовлению модели памятника и его сооружению на горе Соколиха вблизи г. Пскова. 13.03.1987 – май 1988 гг. // Там же. № 156. 8 л.

1330

Вознесся памятник над Псковом // Псков. 1993. 16 июля; Степанов Ю. День первый. Псков: три дня торжеств // Псковская правда. 1993. 28 июля.

1331

Тиханов А. День второй // Псковская правда. 1993. 28 июля.

1332

Об этих торжествах см., например: Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. Феномен национального героя в общественном сознании и идеологии (на примере Александра Невского) // Труды Исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2013. № 15. С. 43–57.

1333

Съезд древнейших городов России «отменил» день Св. Валентина // Ural.ru. URL: http://www.ural.ru/news/life/2002/08/05/news-19872.html (дата обращения: 12.03.2020).

1334

См.: Еремин А. В. Празднование 700-летия Сергия Радонежского в контексте массовой культуры // Ярославский педагогический вестник. 2015. № 5. С. 327–330.

1335

О формировании этого мифа см., например: Данилевский И. Н. Как Сергий Радонежский стал героем Куликовской битвы // Родина. 2014. № 5. С. 11–15.

1336

Гвоздева А. На празднование годовщины Куликовской битвы приедет Дмитрий Медведев // Myslo.ru. URL: https://myslo.ru/news/tula/na-prazdnovanie-godovshchini-kulikovskoy-bitvipriedet-dmitriy-medvedev (дата обращения: 12.03.2020).

1337

Петров А. Е. Эволюция памяти о Куликовской битве 1380 г. в эпоху становления Московского самодержавия (рубеж XV–XVI вв.): К вопросу о моменте трансформации места памяти // Исторические записки. М., 2004. Т. 7 (125). С. 35–56; Мелихов М. В. Памятники куликовского цикла: взаимодействие устной и письменной традиции // Диалог со временем. Альманах интеллект уальной истории. М., 2003. № 10. С. 67–281; Филюшкин А. И. «Куликовский цикл»: опыт герменевтического исследования // Куликово поле: вопросы историко-культурного наследия. Труды научно-практической конференции «Куликово поле-уникальная культурно-историческая и природная территория». Проблемы изучения и сохранения военно-исторического и природного наследия Центральной России. Тула, 2000. С. 172–186; Чёрный В. Д. Куликовская битва: запечатленная память. М., 2008.

1338

Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. «Куликовский плен»: образ Дмитрия Донского в национальной исторической памяти // QuaestioRossica. 2017. Т. 5, № 4. С. 1149–1163.

1339

См., например: Немирова Н. В. Прецендентность интерпретации исторического события «Куликовская битва» в российском газетном дискурсе // Политическая лингвистика. 2016. № 2 (56). С. 80–86.

1340

Патриарх Кирилл освятил памятник Дмитрию Донскому в центре столицы // РИА Новости. URL: http://ria.ru/society/20140508/1007040465.html (дата обращения: 11.05.2016).

1341

Орден святого благоверного великого князя Димитрия Донского // Википедия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D1%80%D0%B4%D0%B5%D0%BD_%D1%81%D0%B2%D1%8F%D1%82%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%B1%D0%BB%D0%B0%D0%B3%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%80%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%B2%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%BA%D0%BD%D1%8F%D0%B7%D1%8F_%D0%94%D0%B8%D0%BC%D0%B8%D1%82%D1%80%D0%B8%D1%8F_%D0%94%D0%BE%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE (дата обращения: 11.05.2020).

1342

Предметный каталог // Государственная публичная историческая библиотека России. URL: http://predmet.shpl.ru/scripts/uis/main.php (дата обращения: 11.05.2020).

1343

Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси… С. 181.

1344

Красноярский художник установил в честь Ивана Грозного окровавленный кол // Lenta.ru. URL: https://lenta.ru/news/2016/10/24/nakol/ (дата обращения: 12.03.2020).

1345

Анализ идеологического значения современных памятников Ивану Грозному см.: Ерусалимский К. Ю. Зачем нужны памятники Ивану Грозному? // Историческая экспертиза. 2020. № 1. С. 48–73.

1346

См., например: Новолодский А. С. Войны времени царствования Ивана Грозного в русской исторической памяти второй половины XVI – начала XX в.: дис. …. канд. ист. наук. Ростов-на-Дону, 2020. С. 143–173.

1347

См.: Агапов М. Г. Аватары Ермака: монументальные формы репрезентации и актуализации исторической памяти // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2016. № 1. С. 142–150.

1348

Пчелов Е. В. Историческая память об Иване Федорове и Петре Мстиславце в XX веке // 450 лет Апостолу Ивана Федорова: история раннего книгопечатания в России (памятники, источники, традиции изучения). М., 2016. С. 11–23.

1349

В Воротынске увековечат память князя Михаила Воротынского // Калуга 24. URL: http://kaluga24.tv/v-vorotynske-uvekovechat-pamyat-knyazya-mihaila-vorotynskogo/ (дата обращения: 15.11.2020).

1350

Сарма А. Военный отец Воронежа. Почему столице Черноземья нужен памятник воеводе Сабурову // РИА. Воронеж. URL: https://riavrn.ru/news/voennyy-otets-voronezha-pochemu-stolitse-chernozemya-nuzhen-pamyatnik-voevode-saburovu/ (дата обращения: 12.03.2020).

1351

Шнирельман В. А.: 1) Войны памяти: мифы, идентичность и политика в Закавказье. М., 2003; 2) Быть аланами: интеллектуалы и политика на Северном Кавказе в XX веке. М., 2006.

1352

Селезнев Ю. В. Происхождение понятия «монголо-татарское иго» (терминологическая заметка) // Российская история. 2012. № 4. С. 107–110.

1353

Рудаков В. Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII–XV вв. М., 2009; Селезнев Ю. В., Амелькин А. О. Куликовская битва в свидетельствах современников и памяти потомков. М., 2011.

1354

Cherniavsky M. Khan or basileus. An aspect of Russian Medieval political theory // Journal of the History of Ideas. 1959. Vol. 20. P. 459–476.

1355

Кобрин В. Б., Юрганов А. Л. Становление деспотического самодержавия в средневековой Руси (к постановке проблемы) // История СССР. 1991. № 4. С. 54–64; Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 117–215.

1356

Карбаинов Н. И. Образ Ивана Грозного в постсоветском Татарстане: версия элит и массовые представления // Журнал фронтирных исследований. 2019. № 4.2. С. 367.

1357

Исхаков С. История народов Поволжья и Урала: проблемы и перспективы «национализации» // Национальные истории в советском и постсоветских государствах. М., 1999. С. 275–298; Davis H., Hammond P., Nizamova L. Media, Language Policy and Cultural Change in Tatarstan: Historic vs. Pragmatic Claims to Nationhood // Nations and Nationalism. 2000. Vol. 6, no. 2. P. 203–226; Хабенская Е. «Родная земля»: образы территории в этническом самосознании российских татар // // Ab Imperio. 2002. № 2. С. 460–488; Шнирельман В. Идентичность и образы предков: татары перед выбором // Вестник Евразии. 2002. № 4. С. 128–147; Усманова Д. Создавая национальную историю татар: историографические и интеллектуальные дебаты на рубеже веков // Ab Imperio. 2003. № 3. С. 337–360; Alvarez Veinguer A. (Re)Presenting Identities: National Archipelagos in Kazan // Nationalities Papers. 2007. Vol. 35, no. 3. P. 457–476.

1358

Карбаинов Н. И. Образ Ивана Грозного… С. 368–372.

1359

Все музеи Казани: справочник-путеводитель. Казань, 2004. С. 80.

1360

Derrick M. Te Tension of Memory: Reclaiming the Kazan Kremlin // Acta Slavica Iaponica. 2013. Vol. 33, no. 1. P. 1–25.

1361

Антологию текстов и изображений см.: Сююмбике: альбом. Казань, 2017.

1362

Карбаинов Н. И. Образ Ивана Грозного… С. 382.

1363

Усманова Д. Создавая национальную историю татар. С. 343.

1364

Анализ споров татаризма и булгаризма см.: Шнирельман В. А. От конфессионального к этническому: булгарская идея в национальном самосознании казанских татар в XX веке // Вестник Евразии. 1998. № 1–2. С. 137–159; Цвиклински С. Татаризм vs Булгаризм: первый спор в татарской историографии // Ab Imperio. 2003. № 3. С. 361–392.

1365

Измайлов И. «Идегеево побоище» ЦК ВКП(б) // Родина. 1997. № 3–4. С. 116–118.

1366

Тюньдешев Г. А. (Харамоос). Великий хан Батый – основатель Российской государственности. (Хызыл шонныӊ оглызы). Минусинск, 2013. С. 4.

1367

Хаким Р. История Татар и Татарстана: методологические и теоретические проблемы // Панорама-форум. 1999. № 19. С. 5–7.

1368

Все музеи Казани… С. 62–64.

1369

Музей болгарской цивилизации // Великий Болгар. URL: https://vbolgar.ru/?p=385 (дата обращения: 10.01.2022).

1370

Юсиева К. З. След Чингисхана в истории Сибири и становлении улуса сибирских татар // Молодежь в науке: новые аргументы. Липецк, 2018. С. 96–100.

1371

Лаказ Г. Образ Чингисхана в конструировании идентичности монгольских народов постсоциалистического периода // Ab Imperio. 2005. № 4. С. 113–134.

1372

Марков В. И. Парадоксы культ урной памяти: культ Чингисхана в XXI в. // Вестник культуры и искусств. 2018. № 1. С. 43–51.

1373

Скрынникова Т. Образ Чингисхана в современном бурятском историко-культурном дискурсе // Ab Imperio. 2005. № 4. С. 94.

1374

Там же. С. 97.

1375

Болдонова И. С., Санжиева Т. Е. Герменевтический историзм: художественный образ Чингисхана в современной бурятской литературе как фактор развития национального самосознания // Вестник Бурятского государственного университета. 2012. № 6. С. 269–274.

1376

Скрынникова Т. Образ Чингисхана… С. 104.

1377

Махачкеев А. Чингисхан был бурятом // Информполис. 2003. 15 октября.

1378

Подъяпольский С. А., Подъяпольская А. В. Этнокультурная ситуация современной Якутии: демографические тенденции, исторические мифологемы и гуманитарные технологии // Социодинамика. 2016. № 4. С. 19–27.

1379

Хабунова Е. Э., Надбитов Ц. А. Предания о Чингис хане («Чингс Хана Туск Тууж»): Современное бытование в Калмыкии // Личность в парадигме межкультурной коммуникации: Язык – культура – образование – музей (теоретические и прикладные проблемы). Элиста, 2017. С. 183–185.

1380

Подробнее см.: В Калмыкии установили первый в России памятник Чингисхану. EurAsia Daily. URL: https://eadaily.com/ru/news/2019/10/11/v-kalmykii-na-pozhertvovaniya-ustanovili-pervyy-v-rossii-pamyatnik-chingis-hanu (дата обращения: 10.01.2022).

1381

Байыроол М. С. Имя Субудая в имянаречении тувинцев 1980–2000-х годов // Новые исследования Тувы. 2017. № 4. С. 1–10.

1382

Монгуш Чечена А.-С. Восковая фигура Субедея в экспозиции Тувинского музея как новая форма в музейной интерпретации // Вестник Восточно-сибирского государственного института культуры. 2019. Т. 11, № 3. С. 81–86.

1383

Имихелова С. С.: 1) Историческое пространство-время в тувинской и бурятской драматургии. О пьесах «Кто ты, Субедей-Багатур?» Э. Мижита и «Чингисхан» Б. Гаврилова) // Актуальные проблемы алтайской драматургии в XXI веке: к 120-летию Павла Кучияка. Горно-Алтайск, 2017. С. 34–43; 2) Художественное осмысление проблемы национального самоопределения в тувинской и бурятской литературе (1990–2000-е гг.) // Социально-культурные процессы в условиях интеграции и дезинтеграции. Улан-Удэ, 2017. С. 88–92.

1384

Угдыжеков С. Чингисхан и его империя в современной идентификационной практике хакасов // Ab Imperio. 2005. № 4. С. 135–146.

1385

Кроме вышеназванных российских республик, надо упомянуть Казахстан, где тема Орды активно развивается в контексте поиска национальных корней. Там создается Институт Золотой Орды, а президент К.-Ж. Токаев в 2020 г. запланировал целый ряд юбилейных мероприятий: 750-летие Золотой Орды, 1150-летие родившегося на территории современного Казахстана средневекового ученого и мыслителя аль-Фараби и 175-летие казахского поэта и просветителя Абая Кунанбаева. Все данные мероприятия были призваны стать генеральной репетицией перед празднованием 16 декабря 2021 г. 30-летия независимости Казахстана. Узбекистан на уровне правительства предложил поставить на территории России, в Самарской области, на месте битвы 1391 г. на реке Кундурче памятник среднеазиатскому полководцу Тимуру-Тамерлану, победившему здесь золотоордынского хана Тохтамыша.

1386

Госдума перенесла рассмотрение законопроекта о Дне окончания стояния на Угре. URL: https://tass.ru/obschestvo/6870676 (дата обращения: 10.01.2022).

1387

Путин задумался о строительстве Великой Русской стены // Lenta.ru. URL: https://lenta.ru/news/2020/01/22/stena/ (дата обращения: 10.01.2022).

1388

Ф. К. Романовский окончил Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В. И. Мухиной (ныне Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия им. А. Л. Штиглица), с 1965 г. там же преподавал.

1389

Лисовский В. Г. Архитектура Петербурга. Три века истории. СПб., 2004. С. 392.

1390

См. альбом: Панкратов А. Сей храм во имя Веры и Победы. М., 2020.

1391

Цит. по: Галкина Ю. Архитектура. «Древнерусский терем»: что говорят об элитном ЖК «Русский дом». Историки архитектуры обсуждают самую заметную новостройку в центре Петербурга // Te Village. URL: https://www.the-village.ru/village/city/architecture/324153-russian-house (дата обращения: 20.09.2018).

1392

Цит. по: Там же.

1393

Цит. по: Там же.

1394

А. В. Васильев окончил Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В. И. Мухиной, преподавал в Санкт-Петербургской государственной художественно-промышленной академии им. А. Л. Штиглица.

1395

Кутейникова Н. С. Мозаика. Санкт-Петербург. XVIII–XXI вв. СПб., 2005. С. 473.

1396

Там же. С. 476–477.

1397

Там же. С. 187–189.

1398

Шумков В. Мозаика на станции метро «Площадь Александра Невского в Санкт-Петербурге» // Смальта. ру. URL: www.smalta.ru/istoriya-smalty/sovetskaya-mozaika/metro-piter-aleksandr-nevskii/ (дата обращения: 20.09.2020).

1399

Павел Рыженко: официальный сайт о русском художнике. URL: http://павел-рыженко. рф/(дата обращения: 15.02.2021).

1400

Отметим, что отечественная наука и художественная культура XX – начала XXI в. обогатили наше представление о Средневековье и через смеховое начало. Этому способствовали исследования Д. С. Лихачева («Смеховой мир Древней Руси», «Лицедейство Грозного (к вопросу о смеховом стиле его произведений»), пьесы и кинокомедии об исторических личностях Средневековья (пьеса М. А. Булгакова «Иван Васильевич» (1935–1936 гг.), фильм Л. И. Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию» (1973 г.) и интернет-мемы (например, «Иван Грозный убивает “Черный квадрат” Малевича»).

1401

Перфильева И. Ю. Русское ювелирное искусство XX века в контексте европейских художественных тенденций. 1920-е – 2000-е годы. М., 2016. С. 417.

1402

История и традиции // Русские самоцветы. URL: https://russam.ru/kompaniya/istoriya/#1950 (дата обращения: 20.09.2020).

1403

О. О. Лысенкова – преподаватель Санкт-Петербургской государственной художественно-промышленной академии им. А. Л. Штиглица.

1404

Варламов И. Реконструкция хрущевок в Кёнигсберге. URL: https://varlamov.ru/2379701.html (дата обращения: 20.09.2020).

1405

См. рецензию: Соколов Р. А. «Александр. Невская битва» (режиссер Игорь Каленов, «Никола-фильм», 2008). Комментарий-послесловие к фильму // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2009. № 3. С. 177–189. Ср.: Кокоулин В. Г. «Первый евразиец»: Александр Невский в исторической памяти современной России // Исторический путь России: из прошлого в будущее. СПб., 2021. Т. 1. С. 182–189.

1406

Хохлов В. А. Фильм «Орда»: реалии и мифы русско-татарского Средневековья // Новый исторический вестник. 2012. № 2 (32). С. 101–104.

1407

Сосницкий Д. А. Образы русского Средневековья в современном историческом кино // Проблемы и тенденции развития социокультурного пространства России: история и современность. Брянск, 2019. С. 467–472.

1408

Таймасова Л. Ю. Горизонтальный срез вертикали власти: эпитафия фильму «Царь» // Новый исторический вестник. 2011. № 2. С. 115–119; Михайлова И. Б. «Страшное кино» о «психологии власти»: о фильме «Царь» его создатели // Новейшая история России. 2015. № 1. С. 163–173.

1409

Союз Православных Хоругвеносцев. URL: http://www.pycckie.org/novosti/2009/novosti-131009.shtml (дата обращения: 12.11.2020).

1410

Бабкин М. А. Фильм «Царь»: нелепости церковных образов // Новый исторический вестник. 2011. № 2. С. 110–114.

1411

Володихин Д. М. Похвала сложности // Русский журнал. URL: http://www.russ.ru/pole/Pohvala-slozhnosti (дата обращения: 12.11.2020).

1412

Хохлов В. Иван Грозный на киноэкране: когда «история злопамятнее народа». «Одинокий» царь меняет профессию? // Гефтер. URL: http://gefer.ru/archive/19899 (дата обращения: 05.05.2022).

1413

Сосницкий Д. А. Образы русского средневековья в современном историческом кино // Проблемы и тенденции развития социокультурного пространства России: история и современность. Брянск, 2019. С. 470–471.

1414

Капорина Ю. В. Образ князя Владимира Святославича в фильме «Викинг» // Исторические исследования. Самара, 2017. С. 15–21.

1415

Тыркин С. И. Не судите строго ярмарочную сагу о Руси // Комсомольская правда. 2017. 9 января.

1416

Ионов А. Фильм «Викинг» vs реальная история Владимира // Мир фантастики. URL: https://www.mirf.ru/kino/flm-viking-vs-realnaya-istoriya (дата обращения: 12.11.2020); Салтыков Д. И. Эрос русской идеологии: сексуальные сцены в современном российском блокбастере // Социология власти. 2018. Т. 30, № 1. С. 144–159.

1417

Фокин А. А. «Ты здесь чужой, как викинг»: Восприятие российской истории пользователями Рунета на основе рецензий на фильм «Викинг» // Историческая память в постнациональном мире: мифы, ритуалы, репрезентации. Саратов, 2017. С. 150–157.

1418

Фроянов И. А царь-то ненастоящий // Литературная газета. 2009. 3 июня. № 23 (6227).

1419

Сидорчик А. Скучный царь, скучная Россия. Сонная рецензия на сериал «Грозный» // Аргументы и факты. 2020. 27 ноября.

1420

Материалы этого подраздела были частично опубликованы в статье: Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Средневековые герои и события отечественной истории в сетевых ресурсах // Историческая экспертиза. 2018. № 1. С. 41–58.

1421

Мазур Л. Н. Визуализация истории: новый поворот в развитии исторического познания // Quaestio Rossica. 2015. № 3. С. 161–178.

1422

Ernst W. Digital Memory and the Archive. Minneapolis, 2013; Memory, Confict and New Media: Web Wars in Post-Socialist States. New York, 2013; Te Ethics of Memory in a Digital Age: Interrogating the Right to be forgotten / еd. by A. Ghezzi et al. New York, 2014; Te Twentieth Century in European Memory: Transcultural Mediation and Reception. Leiden; Boston, 2017; van Dijck J. Mediated Memories in the Digital Age. Stanford, 2007; Sierra A. Medieval Internet: Research, Knowledge and Play, the new Time Travel // Imago temporis-medium. 2008. Т. 2. P. 261–287; Izquierdo F. Investigating, writing and teaching history in the Internet age. Presentation // Hispania-Revista Espanolade Historia. 2006. Vol. 222. P. 11–19; и др.

1423

Головашина О. В. «Любители истории» и история для любителей: представления о прошлом в социальных сетях // Философские традиции и современность. 2014. № 1. С. 114–123.

1424

Жарчинская К. А. Миф и историческая память: образы славянской традиции в социальных сетях // Вестник Томского государственного университета. История. 2014. № 4. С. 97–103.

1425

Липкин М. А., Секиринский Д. С. История и киберпространство: расцвет цифровой культуры или «конец истории»? // Электронный научно-образовательный журнал История. 2015. № 5 (38). С. 1.

1426

Емельяненко В. Д., Ветошко А. Н., Малашенко И. В. Интернет и мифологизация исторического сознания (ценностно-мировоззренческий аспект) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведения. Вопросы теории и практики. 2017. № 2 (76). С. 102.

1427

См., например: Денисов Ю. П. Социальные сети русскоязычного интернета как источник формирования образа Великой Отечественной войны в социальной памяти россиян // Современные проблемы науки и образования. 2013. № 5. С. 507–516; Кадыкало А. Образ ветерана Великой Отечественной войны в российских демотивационных плакатах // Великая Отечественная война 1941–1945 гг. в судьбах народов и регионов. Казань, 2015. С. 606–616.

1428

Стебурако А. Н. Использование потенциала социальных сетей для изучения истории // Актуальные проблемы бизнес-образования Материалы XVI Международной научной практической конференции. Минск, 2017. С. 196–198; Бакарадзе Т. В. Социальные сети интернет универсальный помощник в рамках проектной деятельности на уроках истории // Символ наук. 2017. Т. 3, № 3. С. 86–88.

1429

Список фильмов про Средневековье // Ivi. URL: https://www.ivi.ru/collections/movies-middle-ages (дата обращения: 01.02.2020).

1430

Средневековье // Неолурк. URL: http://neolurk.org/wiki/Средневековье (дата обращения: 05.05.2022).

1431

12 мифов о Средневековье, в которые давно пора перестать верить // AdMe.ru. URL: https://www.adme.ru/zhizn-nauka/12-faktov-o-srednevekove-kotorye-neozhidanno-okazalis-lozhyu-1553315/ (дата обращения: 15.02.2020).

1432

Как бы выглядело ваше меню, если бы вы родились в средневековой Европе // AdMe.ru. URL: https://www.adme.ru/svoboda-kultura/kak-by-vyglyadelo-vashe-menyu-esli-by-vy-rodilis-v-srednevekovoj-evrope-1837615/ (дата обращения: 15.02.2020).

1433

Биркин М. История западного Средневековья в 90 пунктах // Arzamas. URL: https://arzamas.academy/materials/435 (дата обращения: 15.02.2020).

1434

Ануфриева А., Яцык С. Опрос: любимые герои медиевистов // Arzamas. URL: https://arzamas.academy/materials/996 (дата обращения: 15.02.2020).

1435

Адашинская А. Как придумывали средневековую историю // Arzamas. URL: https://arzamas.academy/materials/991 (дата обращения: 15.02.2020).

1436

Мунипов А. «Возвращение Средневековья»: как это было // Arzamas. URL: https://arzamas.academy/mag/287-arzamas-medieval (дата обращения: 15.02.2020).

1437

Молчанова М. Князь Игорь: герой или авантюрист? // Дилетант. URL: https://diletant.media/articles/44571954/?sphrase_id=7862553 (дата обращения: 15.02.2020).

1438

Медведь А. Медицина в Средние века: жить или не жить? // Дилетант. URL: https://diletant.media/articles/44713509/?sphrase_id=7862553 (дата обращения: 15.02.2020).

1439

Котельников К. Доспех средневекового рыцаря – pro et contra // URL: https://diletant.media/articles/44370197/?sphrase_id=7862553 (дата обращения: 15.02.2020).

1440

Кем бы ты был в Средневековье? // Дилетант. URL: https://diletant.media/personality_test/25601446/ (дата обращения: 15.02.2020).

1441

Лукьянчиков Д. Мем: Иван Грозный в поезде РЖД // TJ. URL: https://tjournal.ru/food/31945-mem-ivan-groznyy-v-poezde-rzhd (дата обращения: 15.02.2020).

1442

Кто ты в окружении Ивана Грозного? // Дилетант. URL: https://diletant.media/personality_test/44130299/ (дата обращения: 15.02.2020).

1443

Россияне рассказали, как они оценивают роль Ивана Грозного в истории // РИА Новости. URL: https://ria.ru/20161108/1480880186.html (дата обращения: 15.02.2020).

1444

Каталог ссылок на материалы об Александре Невском // Православие. Ru. URL: http://www.pravoslavie.ru/39090.html (дата обращения: 15.02.2020).

1445

Андрей Ткачев, прот. Средневековый человек // Православие. Ru. URL: https://pravoslavie.ru/76244.html (дата обращения: 15.02.2020).

1446

Подробнее см.: Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Средневековые события и герои в сетевых ресурсах // Историческая экспертиза. 2018. № 1. С. 41–58.

1447

Русская Википедия // Википедия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D1%83%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D0%92%D0%B8%D0%BA%D0%B8%D0%BF%D0%B5%D0%B4%D0%B8%D1%8F#.D0.9A. D0.BE. D0.BB. D0.B8.D1.87.D0.B5.D1.81.D1.82.D0.B2.D0.B5.D0.BD. D0.BD. D1.8B. D0.B5 (дата обращения: 26.02.2020).

1448

Составлено по: Википедия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0 (дата обращения: 18.03.2020).

1449

Составлено по: Википедия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0 (дата обращения: 11.02.2022).

1450

Составлено по: Там же (дата обращения: 11.02.2022).

1451

Указ № 1710 Президента Российской Федерации «О создании Общероссийской общественно-государственной организации “Российское военно-историческое общество”» от 29.12.2012 // Российское военно-историческое общество. URL: http://rvio.histrf.ru/ofcially/ukaz-1710 (дата обращения: 19.09.2020).

1452

Ростовцев Е. А., Сосницкий Д. А. Средневековые герои и события отечественной истории в сетевых ресурсах. С. 41–58.

1453

Там же. С. 51.

1454

Franko M. Te Oxford Handbook of Dance and Reenactment. Oxford: University Press, 2017. P. 1.

1455

Gapps S. Performing the past: a cultural history of historical reenactments. Tesis submitted for the degree of Doctor of Philosophy. Sydney, 2002. P. 7. URL: https://opus.lib.uts.edu.au/handle/2100/625 (дата обращения: 05.05.2022).

1456

Andersen J. Time Machines: Te World of Living History. Nashcille, 1984.

1457

Te Routledge Handbook of Reenactment Studies: Key Terms in the Field / eds V. Agnew, J. Lamb, J. Tomann. New York, 2020.

1458

См., например: Shukla P. Costume: Performing Identities Trough Dress. Bloomington, 2015.

1459

Хабаров В. Направления развития военно-исторической реконструкции // Реконструктор. 2006. № 7. С. 2.

1460

Васин П. А., Душечкин А. Р. Военно-исторический клуб «Княжеская Дружина» (Санкт-Петербург) // Русская земля. URL: http://www.rusland.spb.ru/r_1_3.htm (дата обращения: 01.02.2020).

1461

Таланов А. Пу ть реконструктора. М., 2016; Соколов О. В. Мемуары о военно-исторической реконструкции // История военного дела: исследования и источники. URL: http://www.milhist.info/2013/09/25/sokolov/2/ (дата обращения: 01.02.2020).

1462

Васин П. А., Душечкин А. Р. Военно-исторический клуб «Княжеская Дружина» (Санкт-Петербург) // Русская земля. URL: http://www.rusland.spb.ru/r_1_3.htm (дата обращения: 01.02.2020).

1463

Божок Н. С. Метод «living history» («живая история») как инновационный фольклорно-этнографический компонент исторической реконструкции в контексте молодежной политики // Инновационная деятельность. 2013. № 2 (25). С. 162–169.

1464

Форум военно-исторических реконструкторов. URL: http://livinghistory.ru/topic/76624-registratciia-obschestvennogo-dvizheniia-kluby-ist/ (дата обращения: 01.02.2020).

1465

MReen.org. URL: http://mreen.org/ (дата обращения: 01.02.2020).

1466

Форум военно-исторических реконструкторов. URL: http://livinghistory.ru/ (дата обращения: 01.02.2020).

1467

Реконструкция // ВКонтакте. URL: https://vk.com/club326 (дата обращения: 01.02.2020).

1468

Разведопрос: Илья Петрухин об исторической реконструкции в России. URL: https://oper.ru/video/view.php?t=2233 (дата обращения: 05.05.2022).

1469

Историко-культурный фестиваль. Научный круглый стол // Ладога – первая столица Руси. URL: http://www.старая-ладога-первая-столица. рф/ (дата обращения: 01.02.2020).

1470

Селин А. А. Образ Рюрика в современном пространстве Северо-Запада России // Историческая экспертиза. 2016. № 4. С. 89–110.

1471

Сеттинг – фон и место действия в компьютерной игре.

1472

Рытиков В. От King’s Bounty 2 до героев Мальгримии и дальше: интервью с Сергеем Прокофьевым // Downgrade. 2013. № 8. С. 9.

1473

Папсуев Р. В. Сказки Старой Руси. М., 2018.

1474

Об истории создания римейка см.: Хабр. URL: https://habr.com/post/266805/ (дата обращения: 10.08.2020).

1475

Панфилов Ф. М. Средневековые песочницы: медиевализм в компьютерных играх начала XXI века // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2016. № 3 (107). С. 75.

1476

Tragula Т. EU4 – Development Diary – 2nd of May 2017 // Paradox Forum. URL: https://forum. paradoxplaza.com/forum/developer-diary/eu4-development-diary-2nd-of-may-2017.1018557/(дата обращения: 05.05.2022).

1477

Там же.

1478

В данной игре Османская империя принадлежит Анатолийской группе; страны Балтии, за исключением Великого княжества Литовского, – Западной; а Астраханское, Крымское, Касимское, Казанское ханства и Запорожье – Степной.

1479

Отметим, что флаг Рутении визуализируется, по сути, современным малым государственным гербом Украины.

1480

Warhammer Armies: Te Empire (4th Edition). 1993. Р. 52–53.

1481

Там же. Р. 64.

1482

Torpe G., McNeill G. Warhammer Armies: Kislev (6th Edition). Games Workshop, 2003.

1483

Realm of the Ice Queen / ed. by K. Hamilton. 2009.

1484

Abnett D. Riders of the Dead. Games Workshop; New Edition, 2003.

1485

Total War: WARHAMMER III Kislev Roster reveal // Total War. URL: https://www.totalwar.com/blog/total-war-warhammer-3-kislev-roster-reveal/ (дата обращения: 05.05.2022).

1486

Who is Kostaltyn of Kislev? Behind the Scenes // Total War. URL: https://www.totalwar.com/blog/who-is-kostalyn-kislev/ (дата обращения: 05.05.2022).

1487

Andy Hall (@AndyWordyHall) // Twitter. URL: https://twitter.com/AndyWordyHall/status/1395029660786991108 (дата обращения: 05.05.2022).

1488

Total War: WARHAMMER III Kislev Roster reveal // Total War. URL: https://www.totalwar.com/blog/total-war-warhammer-3-kislev-roster-reveal/ (дата обращения: 05.05.2022).

1489

Realm of the Ice Queen / ed. by K. Hamilton. 2009. Р. 88–89.

1490

Данная игра представляет собой настольный вариант брутального американского футбола в фэнтези-сеттинге.

1491

Материалы этого подраздела были частично опубликованы в статье: Ростовцев Е. А., Со-сницкий Д. А. Русское Средневековье в коммерческой рекламе: постановка проблемы и перспективы исследования (вторая половина XIX – начало XXI вв.) // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Вып. 7. СПб., 2017. С. 398–416.

1492

Подробнее см.: Крапивенский А. С. Герменевтическая абберация образов произведений искусства и исторических персонажей в рекламе // Обсерватория культуры. 2008. № 5. С. 42–46; Войченко А. А. Обиспользовании культ урных и исторических аллюзий в рекламе // Вестник Московского государственного университета культуры и искусств. 2011. № 4. С. 119–122; Лукьянчикова М. В., Кислухина Н. С. Исторические сюжеты в современной рекламе // Реклама и PR в России: современное состояние и перспективы развития. СПб., 2016. С. 150–153. – Уже появились первые диссертации, посвященные изучению исторических образов в рекламе: Войченко А. А. Культурно-исторические аллюзии в рекламе (эстетический аспект): дис. … канд. филос. наук. М., 2012.

1493

«Лидский квас» ответит Гедымином православному квасу «Лето 988» от «Криницы» // Marketing.by. URL: http://marketing.by/novosti-rynka/lidskiy-kvas-otvetit-gedyminom-pravoslavnomu-kvasu-leto-988-ot-krinitsy/ (дата обращения: 01.03.2020).

1494

Подробнее см.: Сосницкий Д. А. Историческая память о допетровской Руси… С. 112.

1495

Для проведения подсчетов использовалась методика поиска в наиболее востребованных в России поисковых системах (Яндекс, Google, Mail.Ru) по ключевым словосочетаниям, связанным с наиболее рейтинговыми объектами памяти.

1496

Алексеев С. В. Древняя Русь в современном историческом романе // Люди и тексты. Исторический альманах. 2017. Вып. 10. С. 146.

1497

Наиболее полный обзор российского славянского фэнтези см.: Королев К. М. Поиски национальной идентичности в советской и постсоветской культуре. Славянский метасюжет в отечественном культурном пространстве. СПб., 2020. С. 164–288.

1498

Криницына О. П. Славянские фэнтези в современном литерат урном процессе: автореф. … канд. филол. наук. Пермь, 2011. С. 10.

1499

Романова Ю. В. Фэнтези: между массовой и элитарной культурой // Вестник Томского государственного университета. Культурология и искусствоведение. 2015. № 1 (17). С. 8.

1500

Королев К. М. Поиски национальной идентичности… С. 217–219.

1501

Алексеев С. В. Фэнтези // Энциклопедия гуманитарных наук. 2013. № 2. С. 309–310.

1502

Шамякина С. Литература фэнтези: дифференциация понятия и жанровая характеристика // Шамякина С. Verbo tenus (У прасторы слова): Філалагічныя эцюды. Мінск, 2003. С. 117.

1503

Развадовская Н. А. Фэнтези А. Сапковского: синтез мировой и национальной культ ур // Универсальное и национальное в культуре. Минск, 2012. С. 202.

1504

Криницына О. П. Славянские фэнтези в современном литерат урном процессе. С. 4.

1505

Семенова М. В. Мы – славяне. М., 2017.

1506

Королев К. М. Поиски национальной идентичности… С. 177.

1507

Мир сам по себе. URL: http://www.semenova.ru/int-s3.php (дата обращения: 20.02.2020).

1508

Библиография Никитина Юрия Александровича. URL: http://t-human.com/nikitin-books (дата обращения: 20.02.2020).

1509

Абашева М. П., Криницына О. П. Проблематика национальной идентичности в славянских фэнтези // Вестник Томского государственного университета. 2010. № 332. С. 8.

1510

Там же.

1511

Библиография Никитина Юрия Александровича. URL: http://t-human.com/nikitin-books (дата обращения: 20.02.2020).

1512

Абашева М. П., Криницына О. П. Проблематика национальной идентичности в славянских фэнтези. С. 9.

1513

Официальный сайт автора «Героические миры Ольги Григорьевой». URL: http://grigorieva. ucoz.ru/index/0–7 (дата обращения: 20.02.2020).

1514

Елизавета Дворецкая // Лаборатория фантастики. URL: https://fantlab.ru/autor445 (дата обращения: 05.05.2022).

1515

Елизавета Дворецкая. Князья леса // Лаборатория фантастики. URL: https://fantlab.ru/ work18319 (дата обращения: 08.03.2020).

1516

Алексеев С. В. Древняя Русь в современном историческом романе. С. 147–148.

1517

Володихин Д. Карамзинский клуб обсудил роман Елизаветы Дворецкой «Ольга, лесная княгиня». URL: https://volodihin.livejournal.com/1216534.html (дата обращения: 05.05.2022).

1518

Криницына О. П. Славянские фэнтези в современном литерат урном процессе. С. 8–9, 18.

1519

Там же. С. 18.

1520

Там же. С. 9.

1521

Дворецкая Е. Зеркало и чаша. СПб., 2007.

1522

Криницына О. П. Славянские фэнтези в современном литерат урном процессе. С. 7.

1523

Там же. С. 18.

1524

Абашева М. П., Криницына О. П. Проблематика национальной идентичности в славянских фэнтези. С. 7.

1525

Там же. С. 8.

1526

Алексеев С. В. Древняя Русь в современном историческом романе. С. 144–145.

1527

Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции. М., 2015. С. 12.

1528

Обзор различных современных национальных традиций медиевальных исследований см.: Русанов А. В. Medievalism studies: как изучается «современное Средневековье»? // Vox medii aevi. 2019. Vol. 2 (5). С. 12–42.

1529

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. СПб., 1998.

1530

Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). М., 2009.

1531

Алентьева Т. В. Репрезентация прошлого в культурном пространстве США на примере национальных исторических парков // История, память, идентичность: Теоретические основания и исследовательские практики. М., 2016. С. 20–23.

1532

Косик В. И. Фу т урология прошлого (к вопросу об исторической памяти и исторической политике) // Bulgarian Historical Review. 2013. Т. 42, № 3–4. С. 158–165; Столяров А. О. Проблема обращения польских политиков к исторической памяти в отношениях с Россией (1989–2005 гг.) // Клио. 2015. № 3. С. 110–117; Тульчинский Г. Л. Историческая память в символической политике и информационные войны // Философские науки. 2015. № 5. С. 24–33; Буневич Д. С. Историческая политика как интеллектуальный ресурс внешней политики Рес публики Польша в 2000-е годы // Интеллигенция и мир. 2016. № 2. С. 123–134.

Content

Мобилизованное Средневековье. Том II. Средневековая история на службе национальной и государственной идеологии в России

Введение. Российский вариант мобилизации средневековья

Глава I Медиевализм до медиевализма: этногенетическое послание средневековой Руси

Историческое воображение древнерусского летописца и «origo gentis». Между «Византийским содружеством» и «младшей Европой»

«Origo gentis Sclavorum»

«Origo gentis Russorum»

Историческое воображение раннего русского Средневековья из перспективы позднего

Какую оптику взгляда на народ русь заложил летописец?

Формирование династического мифа и его развитие в XV–XVI веках

Создание Святой Руси как истока Российского царства

Особенности изображения в XVI веке древнерусской истории

Трактовки древнерусской истории в русинских землях Великого княжества литовского и Речи Посполитой в XVI веке: появление стихийных медиевальных идей

Глава II Русский стихийный медиевализм XVII–XVIII веков

Замещение династического мифа этатистским в XVII веке

«Повесть о Словене и Русе» – русский вариант легенды об «origo gentis»

Рост интереса к древнерусскому прошлому в русинских землях Речи Посполитой в XVII веке

Киевский «Синопсис» и его роль в презентации Средневековья

Рождение стихийного медиевализма русскими старообрядцами

Русские дворянские генеалогии как форма стихийного медиевализма

Визуализация русского Средневековья в начале Нового времени

Обращение к Средневековью при Петре I: несостоявшийся медиевализм

В поисках своего Средневековья: стихийный медиевализм постпетровской эпохи

Старообрядчество XVIII века и медиевализм

Интерес к Средневековью в русском обществе второй половины XVIII века

Глава III В поисках своего прошлого: формирование медиевального канона романтизмом и национализмом первой половины XIX столетия

Россия в начале XIX века

Этический медиевализм Николая Карамзина

Императорский медиевализм

Медиевализм славянофилов и западников: апелляция к Средневековью в спорах о будущем России

«Привесть в известность»: государственная политика по обретению своего прошлого

Раскопки, путешествия, реставрации: в поисках своего прошлого

«Если прошлое нас не устраивает, его надо выдумать»: исторические подделки в первой половине XIX века

Научить прошлому: медиевализм в системе образования в Российской империи первой половины XIX века

Увековечить Средневековье

Воспеть Средневековье

Беллетризировать Средневековье

Построить Средневековье

Живописать Средневековье

Опредметить Средневековье

Глава IV Русский медиевализм на пути к модерну. Вторая половина XIX – начало XX века

Медиевализм в Российской империи в эпоху модерна: подъем, забвение, ренессанс

Медиевализм на службе политики: мобилизация Средневековья в Российской империи на рубеже XIX и XX веков

Автопортрет империи: историческая перепись 1901–1903 годов

Апофеоз Романовых: монументальная политика второй половины XIX – начала XX века

Русский стиль второй половины XIX века

Маркировка территории: церковные архитектурные памятники в русском стиле

Средневековье в Серебряный век русской культуры

Коммеморации Средневековья: 900-летие крещения Руси

Русский бал 1903 года: неудавшаяся симфония с Московской Русью

Возродить художественную Русь!

Русское Средневековье на страницах учебников и учебных программ

Появление медиевальной рекламы

Глава V Медиевализм в советскую эпоху

«Отречемся от старого мира»: от угасания медиевализма в революционную эпоху к сталинскому медиевальному ренессансу

Новые взгляды на историю: школьные программы 1920–1930-х годов и медиевализм

Медиевальные образы в советской пропаганде в годы Великой Отечественной войны

Формирование памяти: советские военные мемориалы, посвященные Средневековью

Монументальная политика в области средневековой истории в послевоенные годы

Практики коммемораций: праздники и дни памяти

«Я эмигрировал в Древнюю Русь»: советский медиевализм как форма культурного диссидентства

Средневековые образы в кинематографе СССР

Место средневековья в образовательных программах послевоенного СССР

Наука и медиевализм: дискуссии в историографии и их влияние на общественную мысль

Образ русского средневековья в историко-культурном наследии в СССР

Глава VI Медиевальный бум на постсоветском пространстве

Возрождение медиевализма после распада СССР

Кто подлинный наследник Киевской Руси? Медиевализм в национальной украинской идеологии

Найти свое средневековое государство: дискурс Великого княжества Литовского в белорусском национальном конструкте

Современный российский медиевализм: популярность в тени актуального прошлого

Вспомнить Батыя: культ Золотой Орды на постсоветском пространстве

Медиевализм в современных искусстве и архитектуре России

Мотивы Средневековья в кинематографе постсоветского пространства

Средневековые герои и события отечественной истории в сетевых ресурсах

Визуализация медиевализма на примере исторической реконструкции

Видеоигры на тему славянского Средневековья

Современная коммерческая реклама и медиевализм

Славянское фэнтези в России

Заключение

Примечания