Татьяна Покровская

Религиозная память крестьянства в XX–XXI веках в селах Черноземья России

Научный редактор:

Л. Е. Бляхер, д. филос. н., профессор

Рецензенты:

К. В. Григоричев, д. соц. н., проректор по научной работе Иркутского государственного университета

С. Д. Лебедев, к. соц. н., доцент Международного Центра социологических исследований Белгородского государственного национального исследовательского университета

V. Bakrač, PhD, Filozofski fakultet, Nikšić Crna Gora

История или память?

Сведения о феномене памяти рассредоточены между различными научными подходами и источниками. В то же время каждая из областей научного знания – будь то история, философия, социология, медицина или этнография – рассматривает тему под собственным определенным ракурсом. В последние годы наблюдается значительный рост интереса к данной теме. Феномен памяти и его положения рассматриваются учеными с различных точек зрения. Можно отметить, что любая социальная группа в целом является хранителем памяти. Без наличия помнящей социальной группы в любом ее проявлении невозможно было бы изучать и анализировать события прошлого. Аристотель рассматривал память в качестве обращения к прошлому и подчеркивал, что только живые существа могут помнить. Ученый отмечал, что нет мышления без образа, а образы могут оставлять те самые отпечатки, к которым мы можем возвращаться, думая, например, о событии: «…упражнения, основанные на постоянном воспоминании, сохраняют память. А это не что иное, как частое созерцание образа вещи, а не самой вещи»[1]. В этом случае мы можем сказать: как только стирается отпечаток – уходит из памяти и само воспоминание.

В настоящее время к изучению феномена памяти, как и различных ее видов, обращаются представители многих научных дисциплин. Феномен памяти активно рассматривался европейскими учеными на протяжении XX в. Изучением памяти в разное время занимались Эмиль Дюркгейм, Морис Хальбвакс, Джон Локк, Альфред Шюц, Поль Рикер, Питер Бергер, Ян Ассман, Алейда Ассман и др. В российском научном сообществе феномен памяти изучается Л. П. Репиной, А. И. Миллером, И. М. Савельевой, Д. А. Аникиным, И. Е. Козновой, О. В. Головашиной, Е. В. Романовской и др. Сегодня в гуманитарных науках выделяются разные виды памяти: коллективная (и в противопоставление ей – индивидуальная), историческая, социальная, предметная, коммуникативная, миметическая, культурная, семейная, политическая, национальная. В начале XX в. французский социолог Морис Хальбвакс, являясь основоположником теории коллективной, исторической и социальной видов памяти, определяет память как «непрерывный ход мыслей… она сохраняет то, что еще живет и способно жить в сознании той группы, которая его поддерживает»[2]. Он отмечает, что «забвение событий и фигур вызвано не антипатией, отвращением или безразличием, а исчезновением тех групп, которые хранили память о них». Гипотеза Хальбвакса заключается в том, что история и память неравнозначны: «История обычно начинается в тот момент, когда заканчивается традиция, когда затухает или распадается социальная память. Пока воспоминание продолжает существовать, нет необходимости фиксировать его письменно, да и вообще как-то фиксировать. Поэтому потребность написать историю того или иного периода, общества и даже человека возникает только тогда, когда они уже ушли так далеко в прошлое, что у нас мало шансов найти вокруг себя много свидетелей, сохраняющих о них какое-либо воспоминание»[3]. Научные взгляды французского ученого только спустя несколько десятков лет после его смерти получили свое развитие в работах представителей различных научных дисциплин.

Эмиль Дюргкейм, будучи учителем Хальбвакса, предвосхищая появление термина «коллективная память», одним из первых начал говорить о «коллективной привычке», которая отличается от индивидуальных представлений и является перманентной формулой, повторяющейся «из уст в уста». Обычаи, верования группы могут влиять на социальные факты последующего поведения индивида. Но состояния коллективного сознания по сути своей отличаются от состояний сознания индивидуального. Дюркгейм, один из создателей социологии как самостоятельной науки, отмечает, что мышление групп иное, нежели отдельных людей, и имеет собственные законы[4].

Многие психологические исследования показывают, что граница между индивидуальным и коллективным в работе человеческой памяти размыта. Вслед за психологами, антропологами и социологами историки также стали шире применять понятие коллективной памяти, «обозначая им комплекс разделяемых данным сообществом мифов, традиций, верований, представлений»[5].

Например, Л. П. Репина так пишет о соотношении понятий «коллективная память» и «историческая память»: «коллективная память» чаще всего трактуется как «общий опыт, пережитый людьми совместно» (речь может идти и о памяти поколений), или как групповая память. «Историческая память понимается как коллективная память (в той мере, в какой она вписывается в историческое сознание группы), или как социальная память (в той мере, в какой она вписывается в историческое сознание общества), или в целом как совокупность донаучных, научных, квазинаучных и ненаучных знаний и массовых представлений социума об общем прошлом. Высокая востребованность понятия “историческая память” во многом объясняется как его собственной “нестрогостью” и наличием множества дефиниций, так и текучестью явления, концептуализированного в исходном понятии “память”. Вся терминология памяти характеризуется многозначностью. Память может включать что угодно – от спонтанного ощущения до формализованной публичной церемонии»[6]. Обратим внимание: историческая память – не просто канал передачи сведений о прошлом, это «важнейшая составляющая самоидентификации индивида, социальной группы и общества в целом, ибо разделение оживляемых образов исторического прошлого является таким типом памяти, который имеет особенное значение для конституирования и интеграции социальных групп в настоящем»[7]. Ряд ученых отвергают термин «коллективная память», утверждая, что коллектив как группа не может иметь памяти. Дюркгейм отмечал, что «группа устроена иначе, чем индивид, и влияющие на нее объекты – иные по своей сути»[8]. Ученый считал, что любое социальное сходство несет в себе «гаммы индивидуальных оттенков». При этом он указывал на очень незначительное отклонение именно «в религиозных и нравственных явлениях, где отклонение легко становится преступлением»[9]. По словам Дюркгейма, стремление к социальности изначально является прирожденным инстинктом человечества. Характерным признаком же социального факта Дюркгейм считает принуждение. Так, ученый отмечает, что ранее считавшиеся врожденными человеку некое религиозное чувство, детская или родительская любовь и т. д. вовсе не неизменно присущи человеческой природе, но или совсем отсутствуют в некоторых социальных обстоятельствах, или так видоизменяются от одного общества к другому, что остаток, который получается по исключении всех этих различий, сводится к чему-то неопределенному и схематическому и нуждается в объяснении[10]. Культурная память, по мнению Алейды Ассман, близка коллективной, но значительно шире ее, – в отличие от последней, культурная память не предполагает мнемонического коллектива. Но это утверждение мы считаем дискуссионным: так, ранее мы уже говорили, что любое воспоминание требует «живых существ»[11], то есть социальную группу, которая прежде всего обладает тем, без чего невозможно любое воспоминание, – смысловую нагрузку. Предлагаем рассмотреть данный вопрос немного детальнее. Значение и смыслы исторических текстов, предметов культуры и архитектуры крайне сложно рассматривать без смыслового наполнения. Какой для нас (человека XXI в.) имеет смысл молитва крестьянина XIX в., например, перед едой, если мы не знаем ни слов молитвы, ни ее значения для человека в тот определенный период. И если Дюркгейм отмечает, что способность воспринимать речь, понимать ее и запоминать связана с тем, что человек может сам артикулировать соответствующие слова, то Анри Бергсон называет такое чувство «моторной схемой слышимой речи»: «…с какими бы образами ни имело дело наше сознание – словесными, слуховыми или зрительными (при всех оговорках относительно реального и отдельного существования таких образов), – ему всегда приходится сначала понимать их, а уже потом видеть, а для их понимания как минимум чувствовать себя в состоянии воспроизвести их, описать их или обозначить их главные признаки с помощью слов»[12]. Слова и тексты, передающие смыслы, являются инструментами коммуникации и служат в том числе для передачи смыслов. Например, для средневекового человека слово обладало той же мерой реальности, что и предметный мир, который имеет смысл и значение лишь в связи со сферой трансцендентного, представляющей собой истинное и единственное средоточие всего существующего[13]. «Язык есть в высшей степени социальный факт, – писал Мейе. В самом деле, он точно отвечает определению, предложенному Дюрк геймом: тот или иной язык существует независимо от каждого из говорящих на нем индивидов, и, хотя он не обладает никакой реальностью вне суммы этих индивидов, тем не менее в силу своего общего характера он внеположен каждому из них…»[14] При этом, помимо способности понимать и транслировать речь, мы, как нам видится, должны рассмотреть те смыслы, которые передаем посредством речи, общаясь в группе или переосмысляя некие действия и наши мысли индивидуально. В. В. Налимов говорил, что «смыслы, порождаемые воображением, в конце концов, открываются нам в нашем языке», и отмечал, что человек обладает способностью строить язык, в котором можно выразить любой смысл, не имея представления о том, что означает каждое слово, – так же, как люди говорят, не зная, как образовались отдельные звуки: «…разговорный язык есть часть человеческого организма, и он не менее сложен, чем этот организм. Для человека невозможно непосредственно вывести логику языка. Смыслы – это есть то, что делает знаковую систему текстом»[15]. А соответственно, тексты мы можем использовать как инструменты памяти, как культурной, так, например, и религиозной, при условии, что сохраняем религиозные смыслы, которые вкладываем в те или иные религиозные, сакральные тексты. При этом религиозный смысл тексту придает, так или иначе, апелляция к так называемым сверхъестественным силам.

Возвращаясь к культурной памяти, Ян Ассман говорит, что культурная память может складываться только искусственно. Именно культурную память он определяет в качестве именно способа передачи смысла: «Когда миметические навыки приобретают статус “обрядов”, то есть вдобавок к своему целевому значению приобретают еще и смысловое, они уже не вмещаются в область миметической, деятельностной памяти. Обряды относятся к сфере культурной памяти, поскольку представляют из себя форму передачи и воскрешения культурного смысла. То же самое можно сказать и о вещах, когда они отсылают не только к определенной цели, но и к определенному смыслу: памятники, надгробия, храмы, идолы и проч. выходят за рамки предметной памяти, поскольку эксплицируют имплицитный показатель времени и идентичности»[16]. Развивая концепцию «рамок» Хальбвакса, Я. Ассман говорит, что содержательное наполнение памяти, организация ее содержаний, сроки, которые в ней может сохраняться то или другое, – все это определяется в очень большой степени не внутренней вместимостью и контролем, а внешними, то есть социальными и культурными, рамками. Помимо культурной памяти, Я. Ассман в своей работе «Культурная память» выделяет четыре вида памяти. Миметической памятью он называет область, связанную с деятельностью. «Деятельности мы обучаемся через подражание. Использование письменных указаний для определенной деятельности, таких как инструкции по применению, поваренные книги, строительные пособия и т. д.»[17] При этом Я. Ассман отмечает, что деятельность не поддается полной кодификации. «И по сей день, согласно принятому обычаю, обширные области повседневной деятельности опираются на миметическую традицию»[18]. Также Я. Ассман выделяет предметную память.

«Человек с древнейших времен окружен предметами – начиная от самой обыкновенной и привычной утвари… и вплоть до домов, деревень и городов, улиц, транспорта, кораблей – и вкладывает в них свои представления и… в определенном смысле – себя». Предметный мир, по мнению Я. Ассмана, «снабжен показателем времени, который указывает не только на настоящее, но и на различные пласты прошлого»[19]. В бесписьменные периоды истории воспоминания передавались из уст в память[20]. Таким образом, мы можем говорить о наличии коммуникативной памяти. Для исключения искажения содержания информация в Средние века, как и в более поздние периоды, в крестьянской среде часто облекалась в стихотворную форму. Таким образом потомки помнили о великих предках и значимых событиях прошедших дней через коммуникацию и пересказы событий прошлого. Коммуникативную память Я. Ассман определяет как способность коммуницировать при взаимодействии с другими индивидами, обосновывая появление сознания и памяти только благодаря способности человека к общению. О «политической памяти» говорил С. Е. Эрлих в своем труде «Война мифов», а также о «действии государства в отношении прошлого» и наличии «национальной памяти».

Хотя основоположником термина социальной памяти, как мы говорили выше, является Хальбвакс, ранее Дюркгейм уже исследовал понятия «пространства» и «пространственного представления» как «первичного согласования данных чувственного опыта», в котором возможно различное размещение вещей. Для Дюркгейма пространство не пустая среда (в чем, напротив, был уверен Огюст Конт), а возможность расположения состояния сознания во времени и с разных сторон и в соответствии с определенными датами. Понятие пространства и представлений для Дюркгейма – возможность сформировать и сохранить определенные воспоминания.

«Коллективные представления – продукт масштабного сотрудничества, разворачивающегося не только в пространстве, но и во времени»[21]. Дюркгейм же соглашается с предложением Иммануила Канта рассматривать социальные явления как предметы, добавляя, что изучаться они должны только извне как социальные явления или вещи. При этом Дюркгейм пишет, что социология вряд ли может пользоваться положениями психологии для изучения социальных фактов: «В действительности, когда хоть немного соприкасаешься с социальными явлениями, наоборот, поражаешься удивительной регулярности, с которой они воспроизводятся в одинаковых обстоятельствах. Даже самые мелкие и с виду глупые обычаи повторяются с удивительным единообразием. Такая с виду чисто символическая брачная церемония, как похищение невесты, непременно встречается повсюду, где существует определенный тип семьи, связанный, в свою очередь, с целой политической организацией. Самые диковинные обычаи, такие как кувада, левират, экзогамия и т. д., наблюдаются у самых разных народов и симптоматичны для определенного состояния общества. Следовательно, в процессе объяснения социального явления нужно отдельно исследовать порождающую его реальную причину и выполняемую им функцию»[22]. При этом автор отмечает, что социальные явления не имеют под собой определенной цели. В любом случае происходят они не для достижения определенного результата. «Специфика социального принуждения состоит в том, что оно обусловлено не жесткостью определенных молекулярных устройств, а престижем, которым наделены некоторые представления. Правда, приобретенные или унаследованные привычки в некоторых отношениях обладают тем же свойством, что и физические факторы. Они господствуют над нами, навязывают нам верования или обычаи. Но они господствуют над нами изнутри, так как целиком заключены в каждом из нас. Социальные же верования и обычаи, наоборот, действуют на нас извне; поэтому влияние, оказываемое теми и другими, весьма различно»[23]. Дюркгейм отмечает, что «коллективные способы действия или мышления существуют реально вне индивидов, которые постоянно к ним приспосабливаются. Это вещи, обладающие своим собственным существованием. Индивид находит их совершенно готовыми и не может сделать так, чтобы их не было или чтобы они были иными, чем они являются. Он вынужден поэтому учитывать их существование, и ему трудно (мы не говорим: невозможно) изменить их, потому что в различной степени они связаны с материальным и моральным превосходством общества над его членами»[24]. При этом автор отмечает, что природа социальных фактов не может подвергаться произвольным изменениям. Как мы уже говорили выше, Дюркгейм называет социальными фактами «способы мышления, деятельности и чувствования, находящиеся вне индивида и наделенные принудительной силой, вследствие которой они ему навязываются»[25]. К социальным фактам он относит верования, стремления, обычаи группы, взятой коллективно. «Это особенно очевидно относительно верований и обычаев, передающихся нам уже вполне сложившимися от предшествующих поколений. Мы принимаем и усваиваем их, потому что они, как творение коллективное и вековое, облечены особым авторитетом, который мы вследствие воспитания привыкли уважать и признавать». Развивая концепцию Дюркгейма, Хальбвакс при изучении социальной памяти отмечал: «…память невозможна вне рамок, которыми живущие в обществе люди пользуются для фиксации и нахождения своих воспоминаний»[26]. Хальбвакс считает, что рамки формируются пространством, временем, местом и социумом: «…рамки образуют более или менее плотную сетку, смотря по тому, близко или далеко мы отступаем от настоящего момента»[27]. Обсуждая концепцию «социальных рамок памяти» Хальбвакса, можно отметить, что именно семья для каждого индивидуума является той самой рамкой, в которой аккумулированы первые воспоминания человека: «…из различных элементов такого рода, запомненных в прошлом, семейная память создает рамку, которую она старается хранить в неприкосновенности и которая образует как бы каркас семейных традиций. Эта рамка состоит из датируемых фактов, из образов, длившихся лишь некоторое время, но поскольку в ней находятся и суждения, выносившиеся о них самим семейством и его окружением, то по своей природе она принадлежит к коллективным понятиям, которые не расположены ни в каком определенном месте и моменте, но словно возвышаются над течением времени»[28]. При этом, обсуждая вопросы формирования первых воспоминаний, раннего детства, опыта значимых близких ребенка, можно говорить, что семейная память основывается не только на сугубо внутрисемейных отношениях. Тут мы можем обратиться к определению социального опыта, данному Альфредом Шюцем, который, в частности, утверждает: «Лишь небольшая часть нашего знания о мире рождается в нашем личном опыте. Большая его часть имеет социальное происхождение, передана мне моими друзьями, родителями, учителями и учителями моих учителей. Меня научили не только тому, как определять свое окружение (то есть типичные черты относительно естественных представлений о мире, принятые в той группе, к которой я принадлежу, как непроблематизированные, но в любой момент могущие оказаться под вопросом), но также и тому, как должны создаваться типические конструкты в соответствии с системой релевантностей, общепринятой в моей социальной группе. Они касаются жизненного стиля, способов контактировать с окружением, квалифицированные предписания того, как использовать типизированные средства для достижения типичных целей в типичных ситуациях. Это типизирующие средства par exellence (преимущественно. – Т. П.), с помощью которых социальное по происхождению знание передается в словарь и синтаксис обыденного языка. Используемый в повседневной жизни естественный язык изначально является языком имен вещей и событий, а любому имени присущи типизация и обобщение, относящиеся к превалирующей в данной лингвистической группе системе релевантностей, в рамках которой оно определяется; какая вещь заслуживает присвоения отдельного имени. Донаучный естественный язык можно рассматривать как сокровищницу готовых типов и характеристик, имеющих социальное происхождение и открытый горизонт неисследованного содержания»[29]. То есть именно социальное дает нам тот язык коммуникации, который мы используем в нашем окружении каждый день и на авторитет которого ссылаемся при необходимости объяснения тех или иных событий повседневности. Взаимоотношения в детстве в различных культурных социумах помогают интегрировать в память опыты и мировоззрения различных социальных групп, что впоследствии дает ребенку представления о возможных вариантах восприятия действительности и последующем, уже в более взрослом возрасте, восприятии обыденности и принятия различных культур. Например, если дети в мирный период проживают на одной территории с представителями различных культур и имеют тесные социальные связи с людьми разных конфессий, то и в дальнейшей жизни их «рамки» и восприятия событий жизни будут значительно шире, нежели у тех, кто вырос в рамках одной конфессиональной традиции. В этом случае можно предположить, что данный опыт детства интегрируется в личную семейную память ребенка и позволит расширить те самые «рамки» как воспоминаний, так и восприятия последующих событий его жизни и определенного образа мышления. Помимо внутрисемейных отношений и религиозных практик, дети получают опыт взаимоотношений другой конфессии на примере семьи друга/друзей/соседей и их семейных отношений. Так же, на наш взгляд, работают и регулярные путешествия, позволяя ребенку «строить» различные «рамки» воспоминаний детства, расширяя не только мировоззрение, но и представления о мире. Рассматривая первичную социализацию, можно обратиться к описанию социальной идентичности, которую описывает Питер Бергер; он говорит, что социализация закладывается человеку в раннем детстве его семьей и ближайшим окружением: «…первичная социализация представляет собой гораздо большее, чем просто когнитивное обучение… обстоятельства, в которых она происходит, сопряжены с большой эмоциональной нагрузкой. И есть достаточные основания считать, что без такой эмоциональной привязанности к значимым другим процесс обучения был бы весьма затруднителен, если вообще возможен. Ребенок принимает роли и установки значимых других, то есть интернализирует их и делает их своими собственными. Благодаря этой идентификации со значимыми другими ребенок оказывается в состоянии идентифицировать себя, приобретая субъективно понятную и благовидную идентичность»[30]. То есть человек изначально принимает правила близкого окружения. По мнению Шюца, «лишь в отношении ко мне определенные типы отношений с другими обретают специфический смысл, обозначаемый словом “мы”»[31].

Данное положение в некоей мере согласно с ранее озвученным Дюркгеймом термином «принуждение», которое впоследствии он именует «привычкой», или «коллективной привычкой». По мнению Дюркгейма: «…воспитание заключается в постоянном усилии приучить ребенка видеть, чувствовать и действовать так, как он не привык бы к тому самостоятельно. С самых дней его жизни мы принуждаем его есть, пить и спать в определенные часы, мы принуждаем его к чистоте, к спокойствию и к послушанию, позднее мы принуждаем его принимать в расчет других, уважать обычаи, приличия, мы принуждаем его к работе и т. д. Если с течением времени это принуждение и перерастает чувствование, то только потому, что оно рождает привычки, внутренние склонности, которые делают его бесполезным, но которые заменяют его лишь вследствие того, что сами из него вытекают»[32].

Хальбвакс же отмечает, что ребенок не обладает в полной мере социально-психологическим опытом и может воспринимать окружающую его действительность и события вне регламентированных обществом правил, поэтому и интерес ребенка к новому неиссякаем и воображение безгранично, но и принимает он информацию фактами соразмерно его восприятию событий. «В сознании у ребенка есть свои рамки, привычки, образцы и переживания, иные, чем у взрослого, но без которых он не понимал бы читаемого, во всяком случае, не понимал бы в нем того, что может быть сведено к доступным ему знаниям»[33]. При этом важно отметить, что, даже имея привычки, образы, которые диктует окружение ребенка, юный индивидуум трактует их для себя, исходя из собственного образа мышления и мнения значимых близких. У ребенка более узкие рамки, и, например, покидая дом, он грустит больше, чем взрослый, так как ему придется формировать новые рамки и он оставляет привычные пространства и знакомых ему людей, формирующих его сознание. Мы можем говорить о различных видах рамок, способных составлять комплекс разных рамок человека, которые, переплетаясь, составляют комплекс воспоминаний предшествующих событий и состояний, опираясь на предыдущий опыт активностей и состояний: «…рамка и события тождественны по природе: события суть воспоминания… сама рамка состоит из воспоминаний»[34].

В нашем случае семья и есть та самая рамка, которая формирует и память, и мышление ребенка на долгие годы вперед. При этом не только память, но и традиция, обычаи, мировоззрение человека часто формируются именно в детстве. И, проживая свою жизнь, человек чаще всего опирается на те представления, которые были ему даны близкими в самом начале его жизни. Последующее образование, участие в различных социальных группах и собственные желания корректируются с течением времени, но часто человек будет опираться, особенно в сложных ситуациях, на опыт и традиционные алгоритмы, которые он получил в семье.

Хальбвакс писал, что, взрослея, человек становится участником нескольких социальных групп, вбирая в себя представления данных сообществ: «…конечно, можно участвовать в жизни света лишь наполовину или же внешне. Но в таком случае мы играем сразу две роли, и поскольку мы входим в общество, постольку мы соглашаемся и помнить вместе с ним»[35]. Также ученый достаточно подробно описывает психологическую сторону памяти ребенка и старика, их механики запоминаний и обращения к прошлому.

По мнению Хальбвакса, старик интересуется прошлым гораздо активнее, нежели взрослый: «В первобытных племенах старики служат хранителями традиций – не только потому, что они усвоили их раньше, чем другие, но, вероятно, и потому, что они одни располагают необходимым досугом, чтобы фиксировать их детали в ходе бесед с другими стариками и преподавать их молодежи при инициации. В наших обществах старика также уважают в силу того, что, прожив долгую жизнь, он накопил много опыта и хранит в себе много воспоминаний. Как же в таких условиях пожилым людям не интересоваться живо этим прошлым – общим сокровищем, хранителями которого они сделались, – и не стараться добросовестно выполнять эту функцию, дающую им единственный авторитет, на какой они могут теперь претендовать? Итак, говоря кратко, старики не потому обращаются к прошлому больше зрелых людей, что в их возрасте на человека как-то наплывают воспоминания: у них не больше воспоминаний о детстве, чем было в зрелом возрасте; но они чувствуют, что в обществе им теперь не остается ничего лучшего, чем воссоздавать прошлое, используя все те средства, которыми они всегда располагали, но которые им раньше было некогда и неохота употреблять с этой целью»[36].

Рамки семейной памяти позволяют нам реконструировать свои воспоминания и после их исчезновения, но при этом они являются общими для всех членов группы: «…семейные воспоминания походят друг на друга тем, что относятся к одной и той же семье. Но они и различаются во многих аспектах. В данном случае сходство – просто знак общности интересов и мыслей. Такие воспоминания можно одновременно вызывать в памяти не потому, что они походят друг на друга; скорее они походят друг на друга потому, что одна и та же группа заинтересована в них и способна одновременно вызывать их в памяти»[37]. Дюркгейм также отмечает, что не важен способ присоединения к семье «по рождению, через брак или иначе», – место в семье определяется правилами, традициями и обычаями, которые существовали и поддерживались ранее, при этом он отмечает, что «следует решительно отличать от семьи близость людей, связанных физиологическими узами, откуда проистекают индивидуально-психологические чувства, встречающиеся и у животных»[38]. Также ученый рассматривает чувство родства, которое может зародиться только в семье и поддерживается только данным узким социумом: «…так же обстоит дело и с семейными отношениями, устанавливающимися между супругами. В античности брак никогда не был просто освящением близости, основанной на взаимном чувстве. В Греции или Риме девушка, вступая в новую семью, должна была принять ее культ и традиции. В наших обществах ни мужчина, ни женщина до свадьбы как следует не знают, в каких отношениях они окажутся и какого рода идеи и чувства им придется усвоить в силу того, что они создают новую семью. В их индивидуальном прошлом ничто не помогает им это предвидеть. Даже после свадьбы ни один из них не сможет научить другого тому, чего он и сам, как ему кажется, не знает на сей счет. Но оба они будут подчиняться традиционным правилам, бессознательно выученным в своих семьях, так же как вслед за ними эти правила будут учить их дети. Именно так, сами о том не догадываясь, мы знаем все необходимое для действий в любой семейной ситуации, в какую могут поставить нас обстоятельства»[39]. И религия в этом вопросе играет важную роль. Религиозные практики часто являются тем самым звеном, которое помогает «предвидеть» как минимум общепринятые правила и традиции поведения определенной социальной группы и понимать особенности внутрисемейных отношений, а также позволяют нескольким поколениям образовывать общие «рамки» для создания совместных воспоминаний и последующих действий, которые в комплексе могут формировать мировоззрение человека. При этом, изучая религиозность современного европейского общества, французская исследовательница Даниэль Эрвье-Леже говорит, что сегодня наблюдается ослабление семейных структур религиозной преемственности, которые прежде с ранних лет давали человеку право на обладание неким символическим багажом, какой он наследовал от предыдущих поколений и должен был передать потомкам. Ученый утверждает, что религиозная идентичность уже не переходит по наследству, по крайней мере это происходит все реже и реже, и объясняет этот разрыв в преемственности результатом целого ряда факторов, бывших частью процесса секуляризации[40].

Религиозная память

Термин «религиозная память» впервые упоминается Хальбваксом в его труде «Социальные рамки памяти», опубликованном впервые еще при жизни автора. Но термин не получил своего должного развития и только в конце XX в. и начале XXI в. был подробно рассмотрен и использован зарубежными учеными.

Вариации термина «религиозная память» и его значения исследуются Грейс Дейви в научной работе «Религия в современной Европе»[41] и Агостиной Зарос в диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук[42], а также в трудах Даниэль Эрвье-Леже[43].

Владимир Бакрач исследует в своей работе «Религия и молодые люди» религиозность молодого поколения граждан Черногории[44]. В российском научном дискурсе тема религиозной памяти получила осмысление в работах Д. А. Аникина[45] и А. А. Линченко[46].

Говоря о религиозной памяти, Хальбвакс отмечал, что «религия определяется через особый вид памяти… и память религиозной группы обладает одной особенностью: в то время как у других групп память взаимопроникает и стремится к взаимной согласованности, религиозная память считает себя зафиксированной раз и навсегда и либо заставляет других приспосабливаться к господству ее представлений, либо систематически игнорирует их и относит к низшему разряду, противопоставляя свое постоянство и их нестабильность». Также Хальбвакс отмечает, что христианская религия незыблема и в течение года «религиозные акты… символизируют и имитируют эту вечность и неизменность своим бесконечным построением и единообразным видом»[47]. При этом социолог отмечает, что религиозная память вполне может вбирать в себя элементы предыдущих религий: «…в работе религиозной памяти догматика играет ту же роль, что в памяти вообще – те коллективные воспоминания, которые постоянно присутствуют в наличии или в непосредственной доступности для сознания и свидетельствуют о соглашении, установленном однажды или несколько раз между членами группы относительно даты, природы, а также реальности тех или иных фактов прошлого»[48]. Я. Ассман подтверждает теорию французского социолога и говорит, что «всем обрядам присущ этот двойной аспект повторения и воскрешения. Чем строже они следуют твердо установленному порядку, тем сильнее перевешивает аспект повторения. Чем свободнее формы отдельного празднования, тем более выступает на первый план аспект воскрешения»[49].

Также интересны научные труды социолога Дейви, которая отмечает, что «религиозный фактор сыграл целый ряд ролей в создании и воссоздании того образования, которое мы признали Европой. Совершенно очевидно, что были времена, когда общая память была фактором, который сформировал континент в единство… В последующие века эта общая память распалась на множество национальных и региональных вариаций, в которых конкурирующие религиозные воспоминания стали решающей переменной, подчеркивающей различия, а не общность»[50]. В своей работе «Религия современной Европы» Дейви использует термины «религиозная память» и «религиозные воспоминания», а также рассматривает религию как «цепочку памяти», исследуя данные термины и процессы в рамках механизмов религиозной передачи. Она говорит, что присутствуют возможности для прерывания цепочки памяти, при которых процесс передачи религиозной памяти становится недостаточным или невозможным. Выводы ее исследования неоднозначны. В одних отношениях цепочка памяти является достаточно тонкой, а в других она остается удивительно устойчивой и находит новые способы существования. Социолог отмечает, что если произошли некие изменения в формах передачи, то можно говорить, что произошла какая-то форма секуляризации.

По словам Дейви, наиболее активную роль в сохранении и передаче религиозной памяти играют женщины и они «заметно отличаются от мужчин в своей религиозной чувствительности», также социолог утверждает, что женщины скорее поверят в Бога любви, утешения и прощения, чем в Бога власти, планирования и контроля. Дейви отмечает существенные гендерные различия в поддержании и передаче религиозной памяти на территории современной Европы, например, в том, что касается частной религиозной жизни: скажем, молитва подчеркивает заметную разница между мужчинами и женщинами. «Частная молитва… сохраняется и остается в значительной степени прерогативой женщин, объясняя это тем, что женщины берут на себя ответственность за воспитание последующего поколения, что подкрепляется большей религиозностью родителей (как мужчин, так и женщин) по сравнению с парами (женатыми или нет) без детей. Выводы Дейви заключаются в том, что важную роль в религиозной памяти играет воспитание, которое поощряет религиозные реакции, и семья становится важным местом для передачи религиозной памяти, тем более в ее традиционных формах (жена и мать, занятые полный рабочий день, – решающие фигуры. По мнению Дейви, вероятность успешной религиозной передачи наиболее высока, когда оба родителя активны в религиозных практиках. Однако ответственность за этот аспект воспитания в подавляющем большинстве случаев несут женщины (матери). Несмотря на общее снижение религиозной активности в каждом последующем поколении, ведущая роль женщин проявляется в каждом поколении. Женщины возвращаются в религиозные организации, когда становятся матерями, но в меньшем количестве, чем раньше. При этом пожилые люди (довоенные поколения) сохраняют приверженность к более традиционным формам религии. Мы можем разделить данные утверждения, которые получили свое подтверждение в эмпирических исследованиях православного населения крестьян Белгородской области, описанных далее. Интересно отметить, что Дейви тщательно рассматривает роль институциональных церквей в качестве важного элемента носительства и сохранения религиозной памяти, хотя отмечает, что регулярное посещение церкви почти исчезло в молодом поколении европейцев. Ее исследование также рассматривает растущую популярность священных мест в современной Европе – будь то традиционные святыни (например, Сантьяго в Северной Испании и Лурд в Пиренеях) или более поздние места паломничества (особенно лона на западном побережье Шотландии и Тайзе в Восточной Франции). При этом социолог говорит о взаимосвязи между туризмом и паломничеством и важностью эстетики (архитектуры, искусства и музыки) как носителя сакрального. Социолог отмечает, что современные европейские соборы можно считать «формой европейского музея», которые для религиозных групп являются воплощением и носителем памяти, в том числе религиозной.

По мнению Дейви, социологическая работа по музыке и искусству занимает центральное место в художественном интересе к религии. Религиозная память Европы поддерживается и передается через архитектуру, искусство, артефакты и музыку. Дейви выделяет два акцента: первый заключается в оценке экономического, социального и культурного контекстов, которые способны передать общественности не только культурные аспекты памяти, но и духовное наследие. Также ученый отмечает важное значение религиозных праздников для европейской нации, особенно ее молодого поколения. Религиозные праздники, по мнению исследователя, способны объединить значительное число молодых людей, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Также социолог отмечает наличие межконфессиональных богослужений, в которых часто участвуют как светские, так и религиозные организации. Дейви обращает внимание на то, что все религиозные общины могут поддерживать друг друга, настаивая на серьезном отношении к их общим интересам. Но во многих других обстоятельствах их потребности несовместимы. Этот момент еще раз отражает центральное значение литургии в поддержании религиозной памяти любого рода[51]. Продолжая идеи Дюркгейма и Хальбвакса, Дейви считает религию формой коллективной памяти. По мнению социолога, ключевыми моментами для понимания в этом анализе являются (а) цепочка (chain), делающая отдельного верующего членом сообщества, которое объединяет прошлых, настоящих и будущих членов, и (б) традиция (или коллективная память), что становится основой существования этого сообщества. Эрвье-Леже идет дальше этого: она утверждает, что современные общества (и особенно современные европейские общества) не менее религиозны не потому, что они становятся все более рациональными, а потому, что все менее и менее способны сохранять память, которая лежит в основе их религиозного существования, и использует собственный термин «общества, страдающие амнезией»[52].

Агостина Зарос в своей диссертации[53] рассматривала механизмы передачи религиозной памяти на примере нескольких конфессий. Исследователь говорит о важности контекста и ситуации, в которой находится религиозная группа. Традиции могут быть переосмыслены в зависимости от ситуации и места нахождения индивида.

По мнению Зарос, каждое поколение создает свои собственные традиции, начиная с переосмысления прошлого, например, в соблюдении пищевых законов или запретов, толковании религии и переосмыслении принадлежности к определенной религиозной конфессии. Социолог также описывает различия между поколениями, родившимися или выросшими в Италии, от мировоззрения родителей-мигрантов, которые ищут свою идентичность между двумя мирами (стране рождения и стране проживания) и теми социальными группами, к каким они чувствуют принадлежность. Социолог отмечает, что к правилам семьи, в которой родился человек, и религиозной принадлежности каждый индивидуум добавляет национальную идентичность, которая помогает определить религиозную принадлежность как способ адаптации к окружающей среде и социальной идентификации, принимая различные культурные особенности страны проживания. Зарос отмечает, что переосмысление религиозной памяти и, как нам думается, религиозных практик и религиозного сознания способствует появлению новой коллективной идентичности в том числе в качестве силы, помогающей диалогу или борьбе с другими участниками поколений. Мигранты в рамках исследования Зарос считают, что они принадлежат к двум разным странам. Например, как мусульмане, которые заинтересованы в социализации с группами страны проживания. Также социолог отмечает, что религиозная память позволяет сохранять религиозные практики и формировать память даже через поколения. Зарос определяет религиозную память как пространство, где пересекаются религиозные, этнические и биографические аспекты, и в то же время говорит о семье как форме передачи убеждений в настоящем времени. Она отмечает, что память может быть «заселена» различными способами, которые связаны с созданием самой памяти семьи. Думаю, что на основе исследования, данные которого приведены ниже, религиозную память можно считать отдельным видом памяти – не только формой коллективной памяти. Семья является той самой «рамкой», которая и формирует мировоззрение и религиозные убеждения человека. Но каковы же механизмы формирования религиозной памяти, какие существуют формы, можно ли называть религиозную память отдельным видом памяти наряду с культурной, исторической и другими видами памяти? Данные вопросы мы рассмотрим на основе ответов респондентов качественного исследования трех поколений крестьян Черноземья в условиях запрета властей на религиозные практики в рамках XX в., вычленив схемы передачи религиозной памяти, ее формы, механизмы и трансформации.

Опыт трех поколений крестьян в исследовании феномена религиозной памяти

Из истории церковно-государственных отношений на территории Курской губернии в XX веке

«Посредством памяти нация удостоверяется в собственной истории… Прошлое является не только объектом изучения, который можно положить в архив; вкупе с опытом, воспоминаниями, чувствами и различными элементами идентичности прошлое тесно связано с настоящим и будущим…»[54]

В начале XX в. Русская православная церковь представляла собой внушительную силу[55]. К началу потрясений 1917 г. РПЦ имела мощные социально-политические и экономические позиции. 70 % населения исповедовали православие, имелось 78767 храмов и часовен, 185 духовных училищ, 62 духовные семинарии и 4 духовные академии. Публикация в конце 1917 г. проекта Декрета Совета народных комиссаров «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» стала полной неожиданностью для населения России. Октябрьская революция 1917 г. коренным образом изменила положение Русской православной церкви – и в частности, приходских храмов[56]. Церковь лишалась права владеть собственностью, духовные учреждения лишались права юридического лица. Все принадлежащее духовным учреждениям имущество объявлялось общенародным достоянием и поступало в ведение местных Советов. Все, что не предназначалось для богослужений (дома, земли, угодья), немедленно национализировалось. Пользоваться зданиями храмов, ставших теперь государственной собственностью, можно было только по специальному разрешению местной или центральной государственной власти. Богослужебное имущество учитывалось местным Советом и могло передаваться в бесплатное пользование жителям, заявившим о своем желании иметь что-либо из него[57]. Конфискация церковной собственности, в том числе земли и банковских счетов, лишала храмовых священников не только денежного содержания, но и возможности поддержания зданий в должном состоянии. Обнищание населения в годы Гражданской войны снижало возможности прихожан по содержанию храмов. Большой ущерб храмам был нанесен изданием постановления ВЦИК от 23 февраля 1922 г. о порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих[58]. В 1920–1923 гг. происходило оформление документов, согласно которым здания храмов поступали в бесплатное и бессрочное пользование религиозных обществ. Этими документами были устав религиозного общества и договор его с местным органом советской власти. В типовом договоре на принятие здания храма в пользование оговаривалось следующее требование: беречь имущество, пользоваться им исключительно для удовлетворения религиозных потребностей, в помещениях храма не допускать политических собраний враждебного советской власти направления, раздачи или продажи антисоветских брошюр, книг[59]. Ведение актов гражданского состояния передавалось местным властям. Захватив государственную власть, большевики не вполне были подготовлены к вопросу дальнейшего рационального и продуманного развития отношений с Церковью. Декрет Совета народных комиссаров о свободе совести, церковных и религиозных обществах был принят 20 января (2 февраля) 1918 г. и фактически исключил русское духовенство из жизни страны[60]. Для нового правительства сопротивление населения страны Декрету об отделении Церкви от государства стало неожиданностью, больше всего удивляло недовольство огромной части крестьянства России[61].

Претворению Декрета в жизнь также затрудняло и отсутствие профессиональных кадров, недопонимание и различное толкование новых законов представителями власти на местах. Ленин исходил из признания реакционности религии и духовенства. В программе РКП(б), разработанной под руководством Ленина и принятой в 1919 г., подчеркивалось, что партия стремится к полному разрушению религии[62]. В Конституции РСФСР, принятой 11 мая 1925 г., в ст. 4 было подтверждено положение об отделении Церкви от государства и школы от Церкви, а также закреплена свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды[63]. В статье «О значении воинствующего материализма» (1922) Ленин дает рекомендации по ведению борьбы с религией: «…необходимо совмещать атеистическую пропаганду среди верующих и воинствующую борьбу с духовенством»[64]. Ленин считал, что необходимость декретов данного периода вызвана потребностью наметить пути развития социализма, причем он и сам допускал, что что-то в них может быть ошибочным, невыполнимым и не выдержит испытания временем[65]. 8 апреля 1929 г. было принято постановление «О религиозных объединениях»[66], которое более чем существенно повлияло на религиозность населения страны в целом и поведение крестьян в частности.

В рамках постановления ВЦИК от 8 апреля 1929 г. деятельность религиозных объединений «для удовлетворения религиозных потребностей верующих» была строго регламентирована. Не стоит забывать, что данный период, помимо борьбы с религиозностью, также характеризуется другими социальными потрясениями. Репрессии по отношению к духовенству, общая коллективизация и «раскулачивание», голод 1933 г., который «унес» великое множество жителей всего Курского региона. Помимо правового запрета на религиозную деятельность, исключения духовенства из социальной жизни, массового закрытия церквей, советская власть в начале 1920-х гг. проводила активную антирелигиозную политику в средствах массой информации на территории современных Курской и Белгородской областей. Газета «Трудовой день», выходившая в 1922–1925 гг. и под названием «Белгородской правды» в последующие годы, довольно регулярно и ярко освещала антирелигиозное направление власти путем публикации различного рода статей и заметок, посвященных задачам новой власти в рамках борьбы с религиозностью населения, агитации граждан в отношении отказа отмечать церковные праздники, упреков священнослужителей в обмане простого и «темного» люда. В газетных заметках публиковались различные «картинки из жизни» «попов» и сельских прихожан, которые должны были формировать негативное отношение как к священнослужителям, так и к религии в целом[67].

Новая власть в насаждении нового антирелигиозного мировоззрения «коммунистического будущего» смешивала представленный партией негативный образ духовенства и религии в целом с негативным образом кулака, вечно пьяным священником, который хочет поживиться за счет крестьянина, указывала крестьянам в образовательных материалах значение и место религии в новом строящемся мире[68]. Интересно отметить, что в целом газета «Трудовой день» на протяжении всего своего существования содержала мало изображений на своих страницах, но антирелигиозные материалы очень часто сопровождались карикатурными зарисовками, высмеивающими духовенство и религиозность крестьян. Особенно обширные материалы против религии и духовенства публиковались накануне больших религиозных праздников. За несколько дней или в день Рождества, Пасхи, престольных праздников и даже Масленицы печатались статьи, иногда на целую полосу, разъясняющие «дурманящую» суть религии и отмечаемых церковных праздников. Все вышеуказанные события коснулись Корочанского, Прохоровского и Ракитянского районов современной Белгородской области и Касторенского района современной Курской области.

До 1928 г. территория Корочанского, Прохоровского и Ракитянского районов современной Белгородской области входила в состав Курской губернии, а Касторенский район – Воронежской губернии. В 1928 г. были упразднены многие уезды губернии в связи с переходом СССР на новое административное деление и образованием крупной территориальной единицы – Центрально-Черноземной области с центром в городе Воронеже. 6 января 1954 г. Президиум Верховного Совета СССР издал указ об образовании Белгородской области. В состав области были включены: из Курской области – города Белгород и Старый Оскол, Белгородский, Беленихинский, Боброво-Дворский, Больше-Троицкий, Борисовский, Валуйский, Великомихайловский, Волоконовский, Грайворонский, Ивнянский, Корочанский, Краснояружский, Микояновский, Ново-Оскольский, Прохоровский, Ракитянский, Саженский, Скороднянский, Старо-Оскольский, Томаровский, Уразовский, Чернянский и Шебекинский районы; из Воронежской области – Алексеевский, Буденновский, Вейделевский, Ладомировский, Никитовский, Ровеньский, Уколовский и Шаталовский районы. 26 апреля 1954 г. Верховный Совет СССР утвердил создание Белгородской области[69].

Касторенский район образован 30 июня 1928 г. (в составе Центрально-Черноземной области). 16 сентября 1929 г. район входит в Старооскольский округ (Воронежской области). К 1934 г. было 74 колхоза, в них 4927 хозяйств. 13 июня 1934 г. территория бывшей Касторенской волости была выделена из Землянского района (Воронежской области) и введена как Касторенский район в состав вновь образованной Курской области. 6 января 1954 г. Касторенский район был выделен из Старооскольского района (который был введен во вновь образованную Белгородскую область) и остался в составе Курской области. На 1955 г. в Касторенском районе действовало 29 колхозов. 1 февраля 1963 г. Касторенский район был объединен с Советским. 3 января 1964 г. район был восстановлен в прежних границах. В современных границах Касторенский район Курской области утвержден 27 января 1967 г.

Корочанский район образован постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 30 июля 1928 г. в результате перехода на областное, окружное и районное административно-территориальное деление. Изначально Корочанский район входил в состав Белгородского округа Центрально-Черноземной области, а с 13 июня 1934 г., после ее разделения, стал составной частью Курской области. С 6 января 1954 г. и по сегодняшний день он является административно-территориальной единицей Белгородской области. В современных границах район существует с 1965 г. и граничит с семью районами области: на севере – с Губкинским городским округом, на востоке – с Чернянским и Новооскольским, на юге – с Шебекинским, на юго-западе – с Белгородским, на западе – с Яковлевским и Прохоровским муниципальными районами[70].

Прохоровский район образован в июле 1928 г., представляет собой часть территории Белгородской области и является ее самоуправляемой административно-территориальной единицей[71].

Ракитянский район с центром в селе Ракитное был образован постановлением Всесоюзного ЦИК от 30 июля 1928 г. С 1928 по 1934 г. район входил в состав Центрально-Черноземной области, с 1934 г. – Курской, с 1954 г. – Белгородской области. В декабре 1975 г. исполком Белгородского областного Совета депутатов трудящихся принял решение об отнесении села Ракитное к категории рабочих поселков. Периодом энергичного развития района стали 1960–1980-е гг. В это время в Ракитянском районе, уже объединенном с Краснояружским районом, были построены специализированные хозяйства, в 1974 г. вступил в строй Готнянский мясокомбинат, в 1987 г. – Белгородский экспериментальный завод рыбных комбикормов, расширены производственные мощности маслозавода и рыбокомбината, реконструирован Ракитянский сахарный завод, создано предприятие «Сельхозтехника». Велось активное строительство жилья, объектов социально-культурной сферы, магазинов потребкооперации, дорог. Именно в те годы район ежегодно подтверждал звание «Район высокой культуры земледелия», неоднократно становился победителем в областном и Всероссийском соревновании. Ракитянцам трижды вручалось переходящее Красное Знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ. В честь 60-летия образования СССР району на вечное хранение было вручено памятное Красное Знамя. Ракитянский край имеет богатое духовное наследие[72].

На протяжении почти двух лет (2016–2017 гг.) я проводила качественные интервью крестьян на территории бывшей Курской губернии с целью выявить механику и особенности передачи религиозной памяти между поколениями. Крестьянский класс был выбран в качестве «рамки», которая более, нежели какой-либо другой класс, опирается в своей повседневной жизни на сверхъестественное и его помощь. Территория же бывшей Курской губернии выбрана из-за очень интересного географического расположения. С одной стороны – активное влияние украинского характера и уклада жизни, с другой – естественная жизнь русского крестьянства. Результаты глубинных интервью, приведенные мной в данном материале, могут помочь приблизиться к пониманию особенностей религиозного мышления и поведения крестьянства в XX в. на территории современных Белгородской и Курской областей и их отношения к православной вере и Русской православной церкви в рамках указанных районов. В исследовании ниже можно рассмотреть механизмы передачи религиозного мышления и поведения от более старшего поколения к младшим поколениям, обозначить критерии, которые помогали и помогают формировать религиозное сознание индивидуума и способствуют не только сохранению религии в социуме, но и влияют на формирование религиозного сознания. В данной монографии речь идет о религиозной памяти, которая определяется не только общими воспоминаниями, трансляцией религиозного опыта и поведением, но также формированием религиозного мышления и поведения из поколения в поколение.

Выборка респондентов основана на периоде, месте рождения и месте постоянного проживания респондентов, а именно в интервью участвовали респонденты трех поколений крестьян, рожденных в XX в.: первое поколение, рожденные в 1915–1934 гг., которые, будучи детьми, помнили события, последовавшие после претворения в жизнь декрета об «отделении Церкви от государства», коллективизации и других социальных потрясений начала XX в. (I поколение); респонденты, рожденные в 1955–1965 гг. (II поколение), их детство и юность проходили в период так называемой хрущевской оттепели; и респонденты III поколения, рожденные в 1985–1995 гг., детство и юность которых прошли в рамках десекуляризации.

Все респонденты были рождены и проживали только на территории Корочанского, Прохоровского, Ракитянского и Касторенского районов, так же как и их родители и бабушки и дедушки. В целом общий период исследования памяти охватывает примерно 1870–2017 гг. Представители старшего поколения часто обращаются в воспоминаниях к своим дедушкам и бабушкам, которые, предположительно, могли родиться на территории бывшей Курской губернии в конце XIX в. Всего в опросе приняли участие более 150 человек из 50 сел современной Белгородской и Курской областей. С согласия участников велась аудиозапись разговора. Период проведения исследования охватил время с мая 2016 г. по сентябрь 2017 г. включительно[73].

По мнению Пьера Бурдье: «Каждое поколение вырабатывает собственное отношение к прошлому… возрастные группы отличаются видением мира»[74]. Позже уже А. Ассман говорит, что поколение сменяется каждые 30 лет и в обществе тем самым существует некоторая динамика воспоминаний поколений[75].

Период рождения первого поколения респондентов данного исследования характеризуется социальными потрясениями, связанными с изменением как общественного строя, так и религиозной жизни крестьян. Разрушение церквей и запрет на религиозные практики остался в памяти респондентов, которым до начала Великой Отечественной войны было от 7 до 25 лет. В среднем в конце 1920-х – середине 1930 гг. респондентам I поколения данного исследования было от 6 до 14 лет, что позволяет говорить о личных воспоминаниях событий, происходивших в ту пору. В исследовании районы закодированы следующим образом: Корочанский – Кор., Прохоровский – Прох., Ракитянский – Ракит., Касторенский – Каст., после района следует пол респондента (М/Ж) и год рождения.

Разрушение церквей на территории Курской губернии в XX веке

С формальной точки зрения в начале XX в. Церковь представляла собой мощную организацию. В последнее пред революционное десятилетие в России открылось больше монастырей, чем за какое-либо другое столетие в истории. Только в 1915 г. было построено 425 новых храмов, а всего их существовало около 46500[76]. До революции 1917 г. Курская область насчитывала 1250 действующих церквей и очень много монастырей как мужских, так и женских. На территории Воронежской губернии в 1926–1927 гг. было 1160 церквей и 73 % верующих от всего взрослого населения[77]. К 1937 г. по Курской области действовала уже 561 церковь. В Касторенском, Корочанском и Прохоровском районах крестьяне путем переговоров и активной переписки с властями, вплоть до переписки с московским Центральным исполнительным комитетом по вопросам культа, старались возвращать верующим церкви, ранее закрытые постановлениями РИК. В Ракитянском районе же население было менее активным в защите своих святынь. Документы Государственного архива Курской области (далее – ГАКУ) хранят объемные переписки крестьян Корочанского района 1930-х гг. с просьбами об открытии церквей, которые не были разрушены или использовались под производственные нужды района. Даже при условии массового закрытия церквей в общей массе класс крестьянства довоенного периода оставался верующим и религиозным. Церкви как символы христианской православной религии находились в процессе разрушения, но православная вера в крестьянской среде жила. В 1930-е гг. на Черноземье закрытие церквей происходило стихийно. В Курской области в 1935 г. по решению Президиума облисполкома было закрыто 202 церкви, в 1936 г. – 137, в 1937 г. – 91, в 1939 г. – 76[78]. Периодически закрытие церквей местными властями происходило без правового согласования. В 1935 г., по данным ГАКУ, в письме от Президиума центрального исполнительного комитета комиссии по вопросам культа говорится о произведении по городу Белгороду и близлежащим районам массового закрытия церквей без должного законного оформления и санкционирования ликвидации[79]. Необходимо обратить внимание, что, по воспоминаниям респондентов, в Ракитянском районе по сравнению с Корочанским районом акции по снятию колоколов с церквей, а также закрытие самих церквей происходили активно в единый период, что, конечно, вызывало недовольство населения, но в общей массе не приводило к массовым волнениям и протестам. В Корочанском и Прохоровском районах закрытие церквей занимало, по оценке общего объема интервью респондентов, более длительный период и с более повышенным негативным настроением населения. Также стоит отметить, что в памяти представителей I поколения разрушение церквей и снятие колоколов в 1920–1930 гг. остались единым событием в рамках запрета религиозных практик. Также важно отметить, что по итогам ликвидации колоколов крестьяне лишались колокольного звона как одного из основных информационных элементов в своей общественной жизни. Церковный колокол играл важную роль в информировании населения о важных социальных событиях деревни: свадьбе, похоронах, пожарах и пр.

«Мой папа, Царство ему небесное, был инвалидом Гражданской войны. И надо же кормить семью. Он пошел звонарем работать в ту церковь белую, вот что стоит церковь сейчас (респондент говорит об Успенской церкви села Большая Халань, по документам ГАКО считающейся бездействующей с 1933 г. и закрытой в 1938 г.[80] – Т. П.). Там сторожка была, мы там жили. Мне было лет семь тогда. Я с папой несколько раз лазила на звонницу. Колокольня высокая-высокая, лестница, там внутри замурованная была большая-большая. По лестнице той мы поднимались высоко от земли. Звонница большая была, окно большое с решеткой, видно, как днем, но холодно. И летом, но там было очень холодно. Висели там звоны (колокола. – Т. П.), один большой колокол, второй чуть поменьше, третий еще меньше, а четвертый совсем маленький. Звонил покойный папа. Если зима и метели, раньше были зимы лютые, снежные, папа звонил три дня, потому что белым-белом, чтобы люди не заблудились и могли доехать до села. Звонил, когда умирает человек, если взрослый умрет, звонил в большой, не в самый большой, а тот, что поменьше. Если ребенок умрет – звонил в меньший колокол. В праздник Рождества папа звонил сразу в три колокола, было хоть танцуй под этот звон. А когда печаль в селе – только в один колокол звонил. Когда же в церковь собирались люди, тогда тоже звонили. Во все колокола звонил при торжестве, на свадьбу, например. Тогда по три дня свадьба была. Первый день несут невесте ее подружки одежду, посуду, завтрак отнесут невесте. Второй день, третий день гуляют, по улице идут, рядятся в разные костюмы, кто что придумал. Очень хорошо, весело, по три дня гуляли. На ночь папа закрывал на ключ колокольню, чтобы хулиганы какие-то не позвонили в колокола. А ночью тогда звонили, когда пожар… Тогда звонил папа в один колокол…» (Прох., Ж, 1922).

События в рамках программы разрушения церквей респонденты I поколения помнили достаточно ярко.

«Я была девчонкой, колокола снимали, а мы бегали там. Сказали, уйдите, дети, сейчас колокол будет лететь, и как брязгнул колокол… Закрыли у нас церковь. Люди волновались и плакали, зачем наше счастье закрываете. А потом в здание церкви стали зерно складывать…» (церковь закрыта в 1935 г.[81]) (Ракит., Ж, 1923).

«Церковь в селе до войны была. Там были колокола. Звон был. Их когда снимали – разбивали молотом. А маленькие не трогали. Колокольню подожгли, она упала. Я в школу пошла, а колокола уже побили. Кузницу в здании церкви сделали. Топить нечем было, люди брали пол в церкви, чтобы им топить, все кресты снимали топить» (Прох., Ж, 1926).

«Закрывали церковь в Орехово. Какой год – я не помню, но колокол был, его в 25 километрах отсюда было слышно. Когда снимали колокол, в той церкви, это я помню, столько было людей плакали, такой крик был ужасный, все были против, а тех, кто сильно ругался, в милицию забирали. Сборище было, но кто кого хотел слушать. Никто и не хотел» (респондент говорит о церкви, которая в 1937 г. числилась в списке еще действующих и была закрыта по решению Курского облисполкома в 1940 г.[82]) (Каст., Ж, 1922).

«Когда из церкви нашего села сделали клуб, я был заведующим того клуба… Из алтаря сцену сделали… 50 % населения села ходили в этот клуб, а 50 % – даже не подходили. Моя мама была очень верующим человеком. Ни разу в клуб, который сделали из церкви, не зашла. Ни мама моя, ни бабушка…» (респондент говорит о церкви, закрытой в 1935 г.[83]) (Ракит., М, 1931).

«Церковь у нас сразу закрыли. В ней перестали служить, и ходить было некуда, мы и не ходили. Разорили церковь. Были такие люди, кто разорял церковь, тянули домой все на свете из нее. Но ее полностью не разбирали, только сверху, там были высокие колокола. Только купола и колокола сняли и увезли. Тут ничего не осталось. А теперь осталась клубом…» (Ракит., Ж, 1927).

«Церковь подрывали, ломали и строительный лом в лощину увозили. Интернат построили из половины, а другая половина кирпича вся побитая была. Я помню, отец с бабушкой ходили смотреть, как ломали…» (Каст., М, 1929).

«В здании церкви в Касторном клуб сделали. Когда мы в Касторном жили, клуб был в церкви, церковь не работала, когда мы жили, в 37–38 мы жили там. Волновались люди. Не знали, кому веровать… Богу… Бога мы, конечно, не видели и не знаем, нам не дадено этого. А ведь молятся и верят, что Бог есть. Я на себе испытала… И говорила и буду говорить, что Бог есть…» (респондент говорит об Успенской церкви села Касторное; до 1936 г. данная церковь числилась действующей, 11 апреля 1936 г. Курский облисполком закрыл церковь с передачей здания «под клуб»[84]) (Каст., М, 1927).

«Маленькие были, мы даже там могли играть в церкви (села Бобрава. – Т. П.)… Но закрыли ее… Там хранили зерно… А потом какая-то женщина дала большой урожай свеклы, и ей построили из нашей церкви дом… В Нижних Пенах…» (Ракит., Ж, 1926).

Упоминание данной истории о постройке дома из строительного материала церкви для женщины-передовика свекольной промышленности Курской области присутствует в комментариях респондентов нескольких близлежащих сел данного района. В большинстве случаев комментарии по данному событию носят эмоционально негативную и осуждающую окраску как действия, совершенные намеренно для разрушения сакрального. При этом в официальных источниках до настоящего времени (сентябрь 2019 г.) упоминается следующее: «Во время коллективизации в районе было создано более 90 колхозов. В 1930-е гг. далеко за пределами области стало известно имя знатной свекловичницы из села Нижние Пены Натальи Дадыкиной, звено которой получило урожай свыше 500 цнт/га. Она была участницей Всесоюзного съезда колхозников, четыре раза ее избирали депутатом Верховного Совета СССР»[85].

«Моя мать была 1925 года рождения. И она там похоронена в Ждановке. Там у них церковь была в Ждановке., но она была разрушена. Сломали ее в 30-х годах. Мать моя была маленькая, она говорит, что помнит, когда церковь ломали. Иконы и утварь церковные по домам тащили. Из кирпича бараки сделали… (респондент говорит о церкви, которая по решению курского облисполкома в 1935 г. была передана «под снос на школьное строительство»[86]. – Т. П.). В войну лошади в бараке стояли, а потом там люди жили. Я, например, там жила, в этом доме-бараке. Это барак на один подъезд, а там на четыре хозяина по одной комнатке было всем. И люди там жили. Просто в войну немцы ставили туда лошадей. А немцы они и в церкви ставили лошадей и повсюду» (Каст., Ж, 1957).

Стоит отметить, что кампания по разрушению церквей и снятию куполов в четырех вышеупомянутых районах происходила в один и тот же период – 1930-е гг. По комментариям респондентов, в Корочанском районе реакция населения на реализацию данной кампании была более эмоционально негативно окрашена и ярко выражена, нежели в Ракитянском. В Ракитянском районе постановления и декреты новой власти жители встречали внешне без сопротивления. Но при этом респонденты сохраняют в памяти истории о тех людях, своих же односельчанах, которые разрушали церкви или принимали участие в сломе святынь по приказу властей. Также истории о людях, которые разрушали церкви, распространялись по близлежащим селам и сохранялись в памяти односельчан. Память о людях и историях разрушения церквей инструментами коммуникации сохраняют представители как I, так и II поколений в рамках данного исследования. Те добровольцы, которые непосредственно принимали участие в разрушении храма, по словам крестьян, умирали при трагических обстоятельствах, «не своей» смертью и/или их род прерывался полностью. При этом данные комментарии о Божьем наказании за разрушение церквей и надругательства над святынями присутствуют во всех представленных районах в рамках данного исследования.

«Я слышала от людей, что те, кто церковь ломали и лазили кресты снимали, вся семья их погибла – и мать их умерла, парализовало, и отец умер парализованный. И сыны их…» (Каст., Ж, 1931).

Особенно ярко в коллективной памяти респондентов осталась история гибели людей, которые разрушали церковь в селе Кошары Ракитянского района. Комментарии о данном событии присутствовали в рассказах представителей и I, и II поколений.

«В Кошарах говорили, что тех, кто ломал церковь и распоряжался ее ломать – их всех Господь наказал…» (Ракит., Ж, 1927).

«Свекровь рассказывала, кто разрушал церковь. Местные жители, из Кошар. Разрушали убранство церкви и из плащаницы юбки себе шили, и их тогда наказало. Инвалидами сделались, дети инвалидами рождались. Их сильно наказало. И купола они снимали с церкви. В партию верили» (Ракит., Ж, 1958 и Ракит., М, 1954, супруги).

«Мама рассказывала, как ломали церковь в Кошарах, и про людей, которые ломали… Иконы били. Мама казала, в церкви плащаница была, они снимали, делили на скатерть, забрали домой те люди, которые ломали церковь, иконы. Церковь, мама казала, хорошая, батюшка был, мама говорила, что батюшку забрали, расстреляли…» (Ракит., Ж, 1961).

«Бабушка рассказывала, церковь в Кошарах была… ее до войны разрушали. Была такая семья, из рассказов помню, что даже одежду себе шили из плащаницы, которая в церкви стоит, и на всю семью как проклятье нашло. Инвалидами сделались, то сбили кого-то. Разрушала не одна семья. Но только про одну семью такое знаем… Про одну семью старые люди говорили, что они участвовали в развале церкви. Помню, одежды себе шили, там же какой-то материл был в церкви. Полы себе стлали. И на всех этих людях проклятье. Несчастье их посещало» (Ракит., Ж, 1961).

«Они церковь взорвали, и красный кирпич посыпался, разрушали ее. Многие люди приходили смотреть, в стороне стояли, плакали, когда рушилась колокольня. А у дальней церкви колокольню разрушал, один здоровый мужичара был… Его Господь наказал быстро, я не помню, что у него с ногой. Но знаю, что ему ампутировали ногу и он скоро в сырую землю пошел. А был мужичара здоровый…» (Прох., Ж, 1922).

«Я знаю, в Меловом церковь разрушили перед войной, с церкви снимал колокол брат ученика, с которым я учился в школе. Уже я в 39 году начал ходить в школу в Меловом, и его брат родной рассказывал о нем, вообще, говорит, был оторви да брось. Его самый старший брат был Петро, они самые ловкие были. А второй то ли Толик. Он как раз и снимал колокол. Конечно, некоторые пожилые люди презирали его. Ну а потом что-то он скоро умер. Как-то некоторые не считали его за человека. Извергом называли его» (Ракит., М, 1925).

«Родные рассказывали, как при коммунистах церковь ломалась. Был председатель колхоза Гайков, он первый решил показать пример. Сломали церковь. Никто не хотел из мужиков лезть наверх крест сбрасывать. Так что самое интересное, этих Гайковых, вот во что тут верить или нет, рода племени не осталось даже. Никого не осталось… ни внуков, ни детей, никого. Род не продолжился. А на смех всем из той церкви еще конюшню сделали, из кирпича… в Васильевке…» (Ракит., М, 1963).

При этом в исследовании присутствуют комментарии о тех людях, которые отказывались принимать участие в разрушении церквей.

«В Жданово церковь разломали и конюшню построили в Скакуне. А потом там у них уже был хозяйственный склад. Зерно было. У нас один сосед, он как вроде чуток и с чудинкой, так вроде и ничего. Пригнали его церковь ломать, он посмотрел-посмотрел, да и говорит, “нет, я церковь ломать не буду (и там же с церковью кладбище рядом было), на меня сейчас мать покойная глянет и скажет: Ромашка приехал церкву ломать, не, всё, я – пошел”. Не стал ломать эту церковь и ушел» (Каст., Ж, 1925).

«Купола поснимали, кресты поснимали (респондент говорит о деревянной Дмитриевской церкви с. Подьяруги, закрыта в 1935 г., которая по решению властей была передана «под клуб»[87]. – Т. П.)… А когда церковь превратили в клуб… Некоторые с удовольствием ходили, и танцевали там, и выпивали… Некоторые женщины были активисты, по иконам танцевали, плясали…» (Прох., Ж, 1926).

Стоит отметить, что организация в зданиях церквей развлекательных заведений в 1930-1940-е гг. не являлась чем-то особенным. В церквях ряда сел, рассматриваемых в рамках данного исследования, в разные периоды были организованы развлекательные клубы, библиотеки, зернохранилища и другие казенные заведения в соответствии с постановлением от 8 апреля 1929 г. «О религиозных объединениях».

Отношение к иконе

В 1930-х гг. при закрытии и разрушении храмов крестьяне в попытках сохранить частичку святыни тайком от властей старались забрать церковные иконы и спрятать у себя дома. Иконы из церквей ряда сел всех четырех приведенных в данном исследовании районов крестьяне уносили и прятали по домам.

«Иконы после разрушения у людей оставались… Разобрали…» (Ракит., М, 1931).

«Я вот небольшой была, помню, как ломали ее (церковь села Коломыцево, со временный Прохоровский район. – Т. П.), и все ж там тащили иконы домой… мы с мамой взяли по иконке. И догнал нас мужчина, как я плакала, и взял вот так ключом разорвал, деревянные иконы были, сверху нарисованы лики были… красиво было… как я плакала…» (Прох., Ж, 1927).

Если крестьяне были замечены в том, что хотят унести церковные иконы домой, иконы отбирались силой и уничтожались прилюдно.

«В эти годы (когда ломали церковь села Коломыцево. – Т. П.) икону, которая снаружи была прибита к церкви, они (партийные. – Т. П.) положили на землю, нас (деревенских жителей. – Т. П.) поставили строем и заставили топтать ногами икону… Половина прошли, а половина разбежались» (Прох., М, 1915).

По словам М. Ю. Садыровой, «ритуальное обрядовое отношение крестьян к религии выражалось и в их отношении к иконе. Желание сделать свой дом защищенным, насколько позволяли реальные жизненные условия, от воздействия злых сил, создать как бы малую церковь, реализовывалось в наличии в нем ликов Бога и других святынь»[88]. Православному христианину икона сопутствовала от рождения до смерти. В крестьянском быту роды представляли собой один из самых тяжелых и напряженных моментов в жизни каждой семьи[89]. Как правило, иконы располагались в красном углу, обращенном обычно к юго-востоку, на божнице (киоте). По церковным канонам в малом деисусном чине, то есть в основном ряде икон божницы, должны были находиться образа Спасителя, Божьей Матери и Иоанна Предтечи. Однако крестьяне обычно заменяли образ Иоанна образом святого Николая Чудотворца, который был особо почитаем русскими людьми как обладающий исключительной благодатью: он помогал людям во всех их горестях, скорбях, несчастьях и болезнях, охранял их на море и на суше, слыл покровителем брака: «Нет икон, как Никола», «Микола – тот же Бог»[90]. Также автор указывал на существование широко распространенного обычая дарения образов. Однако в конце XIX в. современники стали отмечать, что крестьяне всё чаще покупают иконы. Купленную на ярмарке икону отдавали в свою церковь священнику, чтобы тот освятил ее в алтаре. Скажем, для благословения новобрачных требовалась лишь вновь купленная икона[91].

Иконы в период запрета на религиозные практики XX в. крестьяне Черноземья продолжали бережно хранить в домах. При любых условиях в каждой семье в Курском и Белгородском регионах иконы присутствовали в доме. Практически 100 % респондентов всех трех поколений подтвердили, что иконы были в семье всегда, то есть как минимум с момента рождения представителей каждого поколения и до начала данного опроса.

«Иконы присутствуют, всегда были, из поколения в поколение они передавались…» (Каст., Ж, 1964).

Также респонденты I поколения рассказывали об иконах, которые принадлежали не только их родителям, но еще и их дедушкам и бабушкам (то есть крестьянам, рожденным примерно в 1870-х гг.). В регионе сохранился обычай передавать иконы из поколения в поколение и бережно к ним относиться. М. Ю. Садырова также говорит, что в определенной местности почитались конкретные иконы. В случае с Белгородской и Курской областями особенно почитаются, как и в начале XX в., иконы Божьей Матери и Николая Чудотворца. III поколение тоже часто упоминает наличие в доме иконы «Матроны».

«Иконы в доме и держали, и держим. У меня до сих пор есть от матери и отца “благословение”» (Кор., Ж, 1931).

«Иконы мы не прятали…» (Прох., Ж, 1926).

«Церковь в Погожево закрывали, потом озатками (мусор от зерна. – Т. П.) засыпали ее полно. Иконы разволокли, кто знает. Мы то ж дети были. Может, какие ближние к церкви кто, напротив, мы далеко жили. Как-то я в гостях у кого-то тут была, а там в углу, в коридоре, была иконка круглая. У нас служил батюшка, он говорит, из церкви икона. Отдали ее в церковь» (Каст., Ж, 1931).

Респондент говорит об Архангельской церкви, в 1937 г. в храме прекратились богослужения, а в 1940 г. церковь была закрыта на основании решения Курского облисполкома, здание переделывалось исполкомом райсовета «для использования его по усмотрению». В течение 1950-х гг. церковь была действующей. В 1970–1980-х гг. церковь действующей не числилась. В 1997 г. была зарегистрирована новая община[92].

«Обязательно, в каждом дворе были. Без икон ни одного двора не было» (Ракит., М, 1932).

«Много икон дома было. Прямо весь угол» (Каст., Ж, 1923).

«Иконы в доме были, и мама в церковь ходила» (Каст., Ж, 1922).

«Иконы в доме были. Икона большая. Стекло снимали, сами цветочки делали. Блестящее чистили. Вытирали, украшали. Денежек не было купить, икону восстанавливали. Она до сих пор, эта иконка, цела, там, где бабушка моя жила, в ее доме» (Каст., Ж, 1959).

«Почему-то отец всегда икону Николая Угодника чтил, как-то прям очень сильно. Хотя вообще нельзя это. Потому что Бог один у нас, Иисус Христос. А остальные все… Бог-то один, а он поклонялся Николаю Угоднику больше…» (Каст., Ж, 1957).

«Иконы были у каждого в доме. У моего дедушки был угол – одни иконы. Шесть лампадок висело. И в праздник эти лампады все зажигались» (Каст., Ж, 1921).

Поскольку иконы «участвовали» во всех жизненных делах русских людей, на этот счет бытовали и всякого рода суеверия[93].

«У нас была икона… Николай Угодник… мама рассказывала, говорит, с фронта пришел папы моего брат, и лежал больной. И вот бабушка говорит: Николая Угодника что-то упала икона, он (Николай Угодник. – Т. П.) предвещает, что Сашок умрет…» (Каст., Ж, 1957).

Если сравнить ответы респондентов исследования об отношении к иконе, то только в Касторенском районе респонденты упоминали, что в рамках запрета на религиозные практики власти периодически запрещали держать иконы в крестьянском доме.

«Во всех хатах были иконки. Раньше старый дом был, когда заходишь, там специальное место было для икон, божница называлась, иконы такие большие на досках нарисованы были. Иконы партийные проверяли. Ходили, проверяли, снимай иконы, говорили, или уничтожай при нас» (Каст., М, 1927).

«Но партийным не разрешали иконы держать дома. У нас сельский председатель жил, его жена все прятала в чулан иконы, а то из Касторного района приедут, увидят. А нам обычным как бы и разрешали, иконы были у всех. Тогда Боженьке веровали» (Каст., М, 1931).

Икона являлась важным элементом в свадебных обрядах области.

«Покупали матери иконы, к замужеству покупали… Покупали, когда стали ребят женить, понабрали невестам… У бабушки большая икона была, деревянная. У нас было порядка шести икон в одном доме…» (Кор., Ж, 1922).

Также в регионе присутствует традиция при переезде оставлять иконы в том доме, в котором они были приобретены. Упоминания данной традиции присутствуют в комментариях респондентов как I, так и II поколений.

«У меня такая икона была “Божья Матерь с младенцем”, я когда сюда переехала, и оставила в старой хате. Мне сказали, что, когда уходишь из своей хаты, нельзя забирать икону. Я ее не забрала. Но икон особенно много не было. Но были у каждого в доме» (Каст., Ж, 1957).

«Иконы были у меня дома, в Кошарах, их же нельзя брать, потому что они намолены в том доме, там они и остались. Так мне старые люди говорили. Если они в этом доме были, мать молилась, бабушка молилась – все поколения, значит их из этого дома нельзя забирать» (Ракит., М, 1960).

Стоит отметить, что респонденты II поколения были рождены и выросли в рамках советской антирелигиозной пропаганды, с которой сталкивались с момента рождения и на протяжении всей жизни вплоть до 1990-х гг. При этом иконы и молитва в жизни крестьян присутствовали всегда, несмотря на запреты власти.

«Я верующий. Я в милиции работал, а крестик носил…» (Прох., М, 1959).

«Когда болел, около иконы встал, помогло. Набрал в рот воды, переставало болеть…» (Ракит., М, 1961).

Особенно интересно рассмотреть комментарий респондента II поколения, рожденного в Ракитянском районе, и его отношение к иконе и вере в рамках трагических событий после взрыва Чернобыльской АЭС.

«Я в 1986 году еще служил, как только взорвался Чернобыль, уехал туда. И на Чернобыльской зоне все полностью тогда у меня в подчинении были с крестиками, даже тогда срочная служба была. У меня есть чернобыльская икона, специальная. Обыкновенная… Хотя она утверждена в Синоде, специальная святая икона. На ней как будто живые идут, но это мертвые. И там мы молили Бога, конечно» (Ракит., М, 1958).

Значение молитвы в крестьянской жизни

Молитва в крестьянской среде на протяжении многих веков имела особое значение. С помощью молитвы крестьяне обращались к Богу и святым в различных событиях и ситуациях личной и общественной жизни. Респондентов I поколения учили молитвам представители старших поколений, дедушки и бабушки, а также родители. Молитвы «Отче наш», «Богородице Дево» и «Символ веры» («Верую») поколение детей, родившиеся в 1920–1930 гг., знали с младенчества.

«Мама говорила, что молиться надо… и дедушка, бывало, папин отец, поставит нас маленьких, заставлял нас молиться…» (Ракит., Ж, 1925).

«Меня мама молитвам учила… “Отче”, “Богородице Дево, радуйся” учила» (Прох., Ж, 1925).

«Учили меня молитвам в детстве, отец учил. Еще велел на ночь крестики целовать» (Прох., Ж, 1924).

«Папа мой был очень верующий, он работал сапожником. Как в церкви колокол ударит на службу, он все убирал… и шел в церковь. И нас учил. Свечечку поставит и молится. “Отче наш” нас учил» (Прох., Ж, 1927).

«Молились мы каждый день… как поешь, так прочитаешь…» (Кор., Ж, 1922).

«Молитвам мама учила, а ее – ее мама… “Отче наш” я давно знаю. Пресвятую Богородицу» (Каст., Ж, 1959).

«Нас мамка учила молитвам. Учила, чтобы не ругались, чтобы ни с кем не дрались, всем нам детям она нам так говорила» (Ракит., Ж, 1929).

«“Отче наш” учила мама» (Прох., Ж, 1927).

При этом можно отметить, что обучение молитвам в детстве представителей I поколения происходило чаще путем устной коммуникативной традиции, то есть через непосредственное обучение детей старшими поколениями в семье. Респонденты I поколения при домашнем религиозном обучении упоминали как родителей (маму и папу), так и дедушек с бабушками. Респонденты же II и III поколений в рамках обучения религиозным практикам в своем доме чаще всего упоминали старших представителей женской половины семьи, а именно бабушек. По сравнению с I поколением представителей II и III поколений в детстве молитвам учили, но не заставляли в обязательном порядке заучивать. Религиозное образование представителей II и III поколений в детстве чаще происходило путем трансляции опыта старшего поколения младшему. Родители и дедушки с бабушками своим примером показывали детям правила и значение религиозного поведения. Хотелось бы отметить, что в рамках данного исследования трех поколений крестьян четырех районов Черноземья вполне корректно, по нашему мнению, было бы обратить внимание на то, что достаточно активно упоминаются родители и бабушки с дедушками представителей I поколения, а также внуки и правнуки представителей II поколения респондентов. То есть в рамках данного анализа можно говорить о шести поколениях крестьян Черноземья, начиная с бабушек и дедушек I поколения, которые могли быть рождены в конце 1860-х – начале 1870-х гг., и заканчивая детьми представителей III поколения, рожденными в конце 2000-х – начале 2010-х гг.

Респонденты II поколения часто отмечали, что трансляция опыта и использование коммуникативных практик старших поколений при обучении последующих поколений способствовали передаче религиозного мировоззрения и формированию религиозного сознания и мышления. Представители I и II поколений в детстве видели пример старшего поколения и старались повторять действия, слова и определенное поведение и не нарушать запреты – «Боженька накажет». При этом данный вид обучения в рамках коммуникативной памяти отмечали и представители III поколения. Таким образом, будучи детьми, представители всех трех поколений именно в семье и домашней обстановке получали первые уроки религиозного образования. Обучение религиозным практикам путем трансляции собственного опыта старших поколений последующим поколениям отмечалось чаще всего респондентами II и III поколений. Представители I поколения, являясь родителями респондентов II поколения и бабушками III поколения, несмотря на запреты властей на религиозные практики в течение XX в., продолжали молиться дома, но своих детей и внуков активно заучивать молитвы и молиться уже не заставляли. Обучение же все равно происходило в рамках использования инструментов коммуникативной памяти, устной традиции и на собственном примере.

«Нас никто насильно не учил. Просто по соседству бабушки были, они друг друга учили молитвам. “Отче” я учила маленькая. Просто одна бабушка говорит другой бабушке: я не знаю молитвы, а ты, говорит, поучи меня… Она сразу не запомнила, а я в детстве быстро все запоминала… И я сама выучила молитву. Одну молитву только за всю жизнь и знаю: “Отче наш”» (Каст., Ж, 1965).

«Бабушка моя покойница, та верила крепко, молилась каждый вечер и каждое утро…» (Ракит., Ж, 1956).

«Я видела, что бабушка у икон молилась… Молилась и молилась, пускай… я в это не вникала. Хотя и дитем была…» (Каст., Ж, 1959).

«Если родители детям не говорят, то дети не соображают… у меня правнучка, ей в декабре 6 лет, она тут спала, а я тут. И как она придет, говорю: “Иди, говори бабушке спокойной ночи”, а я стою около постели, у меня иконки, “Отче наш” на ночь читаю и “Богородицу” чуть-чуть про себя. Она: “Бабушка, а ты погромче говори…” Я начинаю чуть-чуть громче говорить, два вечера прошло, она становится около меня, выучила “Отче наш” и “Богородицу”, две молитвы уже она знает… я стою крещусь, и она крестится. Она же видит, что я делаю… (Прох., Ж, 1934).

«Вера из рода в род переходит. Я все время в церковь ходила, уже были и дети, семья. Мама учила рано нас, восемь детей было. “Отче наш” научила, “Богородицу”» (Прох., Ж, 1926).

«Меня бабушка водила в церковь и молитвам учила, она с 1912 года была. “Отче наш” учила и какие-нибудь четверостишья» (Каст., Ж, 1958).

«Молитвам меня бабушка учила… “Отче наш”, “Верую”, “Богородица”… я их до сих пор помню, до сих пор читаю» (Каст., М, 1958).

«Молитва каждый день, я, когда утром просыпаюсь, говорю: Господи, благодарю тебя, что ты пробудил меня ото сна живым и здоровым и за всё, что ты сделал для меня в этой жизни. Потом уже, естественно, прошу. Но сейчас уже прошу не за себя. Больше за сына, за внучку» (Каст., М, 1958).

«Бабушка учила молитвам, она была моей родной бабушки двоюродная сестра, одинокая она была, вот она нас молитвам учила… вообще, я их в детстве очень много знала, потом забыла…» (Каст., Ж, 1965).

«Я начала молитвы учить с восьмого класса, когда бабушка – отцова мать – приехала к нам в гости на несколько дней, она начала приучать меня к церкви. И вот она меня научила молитвам, я записала. Основные молитвы: “Верую во Единого Бога Отца”, “Отче”, “Да воскреснет Бог”, “Богородица”, “Живый в помощи”, вот эти вот записала в тетради и читала их. А это нельзя было рассказывать» (Каст., Ж, 1964).

«Я христианка. Меня крестили, и родители к этой вере привили, я содержу ее в душе. Даже молитвы на ночь читаешь, мне легче становится на душе. Молишься-молишься, глядишь тебе что-то… То ли это так приходится, то ли в самом деле…» (Каст., Ж, 1965).

«Я “Отче наш” с детства знаю. Моя бабушка на клиросе пела и в детстве она меня выучила, как она говорит, всем молитвам, и я их распевала, но потом случилось так, что это была бабушка по папе, папы не стало, с бабушкой у меня связь прервалась, и молитвы я совершенно забыла. Но все равно осталось это чувство. Еще у нас была воскресная школа, я туда ходила. Нас там не заставляли учить, но говорили, что нужно выучить. И выучила “Отче наш”, “Верую”, “Богородице Дево, радуйся”» (Каст., Ж, 1987).

Различие поколений в рамках практики молитвы обнаруживается как в количестве молитв, которые знают представители трех разных поколений, так и в частоте и периодичности чтения молитв в различных ситуациях и домашнем обиходе. Представители I поколения упоминали, что в детстве их учили и они до сих пор помнят молитвы «Отче наш», «Богородицу», «Верую во Единого Бога Отца» и другие; представители же II и III поколений в большинстве своем упоминают только молитву «Отче наш», которой их научили в детстве и которую они знают по настоящее время. Большее количество молитв, которые знают представители II и III поколений, является редкостью. И только представители I поколения говорили, что их учили чтению молитв перед приемами пищи, перед отходом ко сну и после пробуждения, молитвам при посещении церкви и пр. Представителей же II и III поколений учили только самым распространенным молитвам православной традиции без знания ситуаций, в которых данные молитвы должны использоваться. Также стоит отметить, что представители III поколения упоминают, что знают только молитву «Отче наш». При этом можно отметить, что, возможно, в юном возрасте люди могут не вполне осознавать значение таинства молитвы. Например, М. Ю. Садырова отмечает, что в конце XIX – начале XX в. подростков заставляли молиться, если они сами не проявляли к этому интереса[94]. Также в целом обращение к Богу не вполне свойственно юному возрасту, если молодого человека с детства не обучали религиозным практикам. Обращение к Богу становится нормой жизни при первых трудностях, касается ли это личной жизни (например, замужества или женитьбы), здоровья близких (особенно детей) или других трудноразрешимых проблем. При первых сложностях молодые люди начинают более активно обращаться к сверхъестественной силе, которая, по их мнению, может поддержать человека в сложных ситуациях или решить его проблемы.

«У меня дети рождены в 1986 и 1989 годах… нам не разрешали детей крестить. Но все равно же покрестил, когда уже вот эта перестройка началась… в 90-х… потому что раньше были в колхозах парторги. Вот тех, кто перекрестил, наказывали… Строгий выговор с занесением в комсомольскую карточку… Боялись, а все равно делали…» (Прох., М, 1963).

«У меня трое детей. Дочку в Обояни крестили. А двоих в Харькове… в 76 году и 80 году. В Харькове люди мало друг друга знают… Пошли и покрестили. А дочку в Обояни где-то в 84 году… В Обояни уже боялись… Кума мы брали, мужа брата, а он партийный. Ему бы попало, если бы узнали. Тайком. И как не согласиться. Брат мужа родной. Я сестру свою брала, он брата своего» (Ракит., Ж, 1961).

«У нас так заведено – крестить детей… За некрещеного не берутся ни бабки. Кстати, если к бабке идешь, если нормальная бабка, она сразу тебе говорит, крещеный или некрещеный. Будет она отмаливать тебя, шептать на тебя или не будет…» (Ракит., М, 1963).

«Говорят, что надо крестить. Ребенок крещеный – значит, у него будет ангел-хранитель. Значит, его будет охранять все это. Значит, его будет хранить это. А некрещеный чего-то из детства самого было, то ли внушение, то ли нам говорили. Ну, у меня крещеный. И у моего сына крещеная девочка, моя внучка. Я тайно крестила своего ребенка в 82 году… крестила, чтобы никто не знал, ни на работе» (Ракит., Ж, 1961).

«Я ж из армии из комсомола ушел… бросил его, рассчитался с комсомолом и всё. А жена была в комсомоле и ей на собрании, когда мы покрестили дите, и мужик один, работал в райкоме, запрещал религию, он приезжал и выступал, сильно ей (жене. – Т. П.) тогда досталось… А я батька (отца. – Т. П.) приехал поминать в церкви как-то потом уже, а он, и со свечкою в церкви в Ракитном, а я ему говорю, что ж ты гонял нас, а теперь со свечкой стоишь…» (Ракит., Ж, 1960).

«Когда дочь была маленькой, мы в то время в церковь не ходили… тогда нельзя было. Мы ее покрестили, когда она родилась, в церкви. Но в церковь не ходили. Конечно, верили всегда. Но она уже своих деток, моих внуков, водит, они и молитвы читали… дочь внучку научила, она и “Отче наш”… И внука также. Внучка ходит со мной в церковь, приезжает и Пасху святить, она в институте учится и так не то чтобы она совсем неверующая, но она говорит: я не верю» (Каст., Ж, 1957).

В данном исследовании присутствует ряд комментариев респондентов I поколения, которые упоминали, что, будучи детьми, росли в очень бедных семьях и их родителям не хватало времени и сил на религиозное образование детей. Пытаясь прокормить семью, взрослые часто не уделяли никакого внимания образованию своих детей, в том числе религиозному. М. Ю. Садырова подчеркивает, что «бедственное положение крестьян также не способствовало укреплению церковного авторитета… переживание кризисности бытия нарушало целостность ритуала, а распад связующих элементов способствовал дехристианизации»[95]. Можно отметить, что, с точки зрения результатов данного исследования, крайняя нищета крестьянских семей способствовала отсутствию соблюдения религиозных практик в семье. Наиболее часто о бедности в детстве и отсутствии религиозного образования говорили представители I и III поколений.

«Когда я маленький был, молитвам меня не учили. Куда родителям было учить, они работой заняты, забиты были. Жили единолично до 1935 года (члены семьи не работали в колхозе. – Т. П.). Не в колхозе. Не хотели родители в колхоз вступать» (Ракит., М, 1925).

«Меня покрестили уже поздно. Только уже перед замужеством… Папа рано умер, мама была одна, нас шесть человек в семье детей. Было бы семь – девочка маленькая умерла. Не было возможности покрестить – мама одна нас воспитывала. Некогда ей было, да нас и оставить не с кем было. И в церковь мама нас не водила. Не могли нас водить, потому что мы некрещеные были. Ну так сама я ходила, когда обычно куличи святить на Пасху, с подружками или с бабушкой подружки» (Каст., Ж, 1993).

Православный крестик как символ

Ношение нательного крестика как символа принадлежности к православной вере в детстве помнит порядка половины респондентов I поколения. Ряд респондентов отмечают, что в детстве крестик носили на нитке или веревочке.

«Без креста мать не позволяла» (Кор., М, 1932).

«Крестики всегда вся семья носила. И молитвы мы читали. У меня дедушка кой-что лечил, вот сглаз…» (Кор., Ж, 1922).

Нательные крестики респонденты I поколения переставали носить, когда становились учениками в школе, но крестики старались хранить дома.

Большая часть респондентов II поколения крестики в детстве не носили из-за запрета религиозных практик в середине XX в. За ношение крестика школьникам в 1960– 1970-х гг. объявлялись выговоры.

«Крестик не носили. Да я и сейчас его не ношу. Не знаю почему, может, с детства это атеизмом мне было привлечено» (Каст., Ж, 1957).

«Я крестик носил назло режиму в школе. Ругали, конечно, и заставляли снять. И маме говорили, что попало. Тогда же проповедовался атеизм, запрещено было. Хоть и нелегально, не на словах, но запрещалось… не поощрялось» (Ракит., М, 1963).

После десекуляризации в 1990-х гг. крестики большая часть представителей всех поколений стали носить чаще или постоянно. Представители же III поколения стараются по возможности не снимать крестик. Также большая часть респондентов III поколения помнят, что носили крестики и в детстве.

«Всегда должен крестик при себе иметь, и как, допустим, все-таки ты вроде и в Бога веришь, и крестик на тебе, и он тебя сохраняет, охраняет, ангел-хранитель твой» (Каст., Ж, 1993).

Посещение церкви в рамках запретов религиозных практик

Даже в ходе массового закрытия церквей представители крестьянства в 1920–1930-х гг. старались посещать церковь и приводить на службы своих детей. Основная часть респондентов I поколения упоминали, что в детстве посещали церковь с родителями или дедушками и бабушками по большим праздникам либо по решению взрослых. Часто упоминалось причащение в церкви. По мнению М. Ю. Садыровой, в XIX в. исполнение Святых Тайн (в первую очередь исповеди и причастия) являлось важнейшим доказательством религиозного усердия верующих[96].

«Мама меня водила причащаться…» (Прох., Ж, 1927).

«Я была маленькой еще, мать водила в церковь, мы ходили в церковь… Сломали нашу церковь и все…» (респондент говорит о закрытой Дмитриевской церкви села Подьяруги, закрыта в 1935 г.) (Прох., Ж, 1926).

«Было время… в другое село ходили, когда в своем не было…» (Прох., Ж, 1922).

«Нас четверо детей было… нас мама в церковь водила, причащала…» (Ракит., Ж, 1925).

«Я с мамой в церковь ходила…» (Ракит., Ж, 1927).

«Нас у мамы четверо было, она нас в церковь водила. Помню, что в церкви были, Семеновскую церковь помню, хорошая была (респондент говорит о Богородицкой церкви, закрытой в 1936 г. с формулировкой «на снос». – Т. П.). И в Ждановке чуть припоминаю, какая церковь была (церковь закрыта в 1935 г. с формулировкой «на снос на школьное строительство». – Т. П.). Но их разломали. Сами мы не ходили, только мама водила нас и причащала» (Ракит., Ж, 1925).

«В церковь мать ходила по большим праздникам, а отец Антон… тот всегда ходил, хорошая поддевочка (нижняя рубашка. – Т. П.) у него была, надевает, красивую, столетнюю и идет в церковь» (Ракит., Ж, 1923).

«В Жданово была церковь, я помню, с матерью ходила… а эта в районе (в поселке Касторное. – Т. П.) существовала» (Каст., Ж, 1925).

«Дедушка нас в церковь водил. Мы с сестрой ходили в церковь с ним. Молитвы я в церкви и учила, да и дед учил немного. Ходить в церковь дедушка ходил, но молитв он мало знал. Ночью на Чистый Четверг мы ходили, оттуда огонек несли, а бабушка с мамкой нас встречали» (Каст., Ж, 1927).

«Нас и мама в церковь водила, и мы сами ходили. Особенно в пост, мы все-все дети бегали и к этой плащаничке прикладались до Пасхи» (Каст., Ж, 1931).

«Бабушка меня водила в церковь, исповедовались вечером, ночевали у родственников, а утром причащались» (Ракит., Ж, 1927).

«Когда маленький был, я в церковь даже сам бегал. В Меловом церковь большая была, туда пять километров от дома было, я сам бегал… Смотрел, как там ведется… На большие праздники, особенно вечером, начинал звонить колокол там…» (Ракит., М, 1925).

«Я учила своих детей молитвам и в церковь сама их водила. На Пасху ходили на всю ночь в церковь, как на ножки детки встанут. И на другой день, хоть на час, на два» (Кор., Ж, 1922).

«Мама моя в церковь ходила. Ботинки я ее сохранила, такие высокие ботинки были. Она так идет босиком почти до церкви… И тряпочку берем, ноги вытираем, обуваемся и в церкви стоим в ботинках. Из церкви вышли, ботинки снимаем и домой. Берегли обувь мы…» (Кор., Ж, 1936).

«В церковь с мамкой маленьким ходил, мама рассказывала о соблюдение религиозных правил» (Каст., М, 1995).

«Мама водила в церковь и приказывала мне: детка, надо верить в Господа Бога, рассказывала мне о Боге. Моя мама пекла просфоры для храма и меня приучала. Я все молитвы знаю. Вы знаете, когда в войну у нас служил храм, это в 43-м году, я бегу в школу, а то был рабочий день, когда большой праздник, служба идет. Знаете, для храма стояла большая кирпичная сторожка. Там батюшка жил. Идет служба. Я забегу в храм хоть на минутку. Подруги мои идут на урок: “Куда ты бежишь?” Я кажу: “Бегу в храм”. Ой, пение мене привлекало. Как пели в нашем храме… так красиво. Я хоть на минутку, но забегу. Подруги мои кричат: идем, ты опоздаешь на урок. Но ни разу не опоздала. Побуду в храме, бегу бегом, на урок прибегу, сяду за парту и урок» (Прох., Ж, 1930).

К 1940 г. в Курской области продолжало действовать всего лишь 40 церквей, а перед началом Великой Отечественной войны их осталось всего три[97]. Даже с учетом того, что действующих церквей к концу 1930-х гг. в районах настоящего исследования оставалось не так много, большая часть респондентов I поколения четырех районов при условии закрытия церкви в родном селе совместно с семьей посещали любые другие близлежащие церкви. В период Великой Отечественной войны церковь поддерживала моральное состояние людей, а страдания, выпавшие на их долю, увеличили число верующих. Люди тянулись к храму. В 1941 г. в Курской области появилось 20 действующих приходов, в 1942 г. – 128, в 1943 г. – 117. Таким образом, к моменту освобождения от оккупации в области действовало около 250 православных приходов. Впоследствии уполномоченный Совета по делам РПЦ при СНК СССР по Курской области отмечал, что в памяти народной осталась вера в неслучайность совпадения решающего перелома в ходе Великой Отечественной войны с массовым открытием православных храмов[98]. После войны храмы продолжали открываться, и к 1947 г. их было уже 330, включая находившиеся на территории районов, отошедших в 1954 г. к Белгородской области[99]. После 1948 г. вплоть до 1990 г. в области не был открыт ни один храм, тем более не было строительства культовых зданий. Закрывались же они ежегодно по нескольку[100].

Крестьяне II поколения, будучи детьми, из-за запрета в советский период, как и представители I поколения, продолжали посещать церковь со взрослыми или из интереса периодически посещали храмы самостоятельно.

«С бабушкой ходила в церковь, конечно. Не часто, раньше запрещалось» (Ракит., Ж, 1961).

«Да, запреты были, и все боялись этого, а все равно в церковь тайком ходили… интересно было. С подружками со школы. Мы боялись, чтобы учителя не увидели. Если учителя увидели, потом будут ругать нас. Но все равно нам было интересно… Родители работали, им некогда было» (Ракит., Ж, 1963).

Важно отметить, что в Ракитянском районе по сравнению с другими районами, которые находятся в центре внимания данного исследования, к 1960-м гг. действующей оставалась всего лишь одна Никольская церковь в поселке Ракитное. С октября 1961 г. по апрель 1982 г. настоятелем Свято-Никольского храма поселка Ракитное был великий подвижник и молитвенник архимандрит Серафим (в миру Дмитрий Александрович Тяпочкин). Ракитное во время его служения стало одним из знаменитых духовных источников, куда приезжали люди из разных концов страны. Сегодня могила архимандрита Серафима на церковном дворе Свято-Никольского храма является местом поклонения многих сотен верующих и паломников из разных концов России и Украины. 1 августа 2007 г. во дворе Свято-Никольского храма поселка Ракитное был открыт памятник архимандриту Серафиму. За последние годы в районе сделано многое для возрождения православия: построены храмы Святой мученицы Татианы в селе Бобрава, Пресвятой Богородицы в селе Венгеровка и поселке Пролетарский, Святителя Димитрия Ростовского в селе Дмитриевка[101].

«Бабушка ходила в церковь и маленьких нас водила. Конечно, когда я уже работала, проработала в Доме культуры очень долго, более 35 лет, запрет был в то время, когда мне было 28 лет, но все равно ходили… на Пасху, например, вечерняя служба до ночи. И мы ходили, конечно. Не тайком. Я, например, никогда особенно этого не скрывала. Потому что я верующий человек. Хотя в церкви не так часто бываю. Но я глубоко верю. Никто не учил нас этому. Мать верила в душе, но в церковь не ходила. Потому что далеко было ходить и совершенно некогда. В церковь ходили только на Пасху святить. И всё. Это сейчас мы отмечаем, а в то время никак не отмечали. Знали, что Троица, знали, что Рождество. Знали, что церковные праздники, но отмечать никто не отмечал. На Троицу дом украшали. Это сейчас стало модно ничего не украшать и никого не приглашать в дом. А раньше – траву зеленую с цветами накосят, разложат на полу…» (Каст., Ж, 1957).

«Нас не пускали вообще в церковь. Мы тайком. Учителя постоянно стояли на воротах в Касторном. Невозможно было пройти в церковь. Иной раз и не попадались, они отвлекутся, может, и не было учителей, ходили с бабушкой. Иной раз, она на улице нас за калиткой оставляла, мы там сидели, потому что невозможно было. Коммунистам не разрешалось тоже. Коммунисты тоже не ходили раньше в церковь» (Каст., Ж, 1965).

«В церковь ходил с бабкой. С отцом нет, он был коммунист… Председателем сельского совета был. Потом был директором школы… С бабкой ходили, еще маленький был, помню. Отец никогда не возмущался. Никогда ничего не запрещал. Ни в школе, ни в милиции никто нам ничего не говорил про религию» (Прох., М, 1959).

«В детстве меня в церковь мама водила. Хотя бабушка чаще… Бабушки 1918 и 1919 годов рождения. Одна бабушка из Орловской области, другая – Касторенского района, села Зеленхоз. Мы, когда детьми были, нам было интересно… на Рождество, когда в церковь все ходили, мы тоже все ходили. Ну а потом в школе, когда учились, – учителя дежурили в церквях и потом, если кого-то нас, учеников, видели, нас за это публично наказывали. Собирали линейку и говорили, что вы были в церкви…» (Каст., Ж, 1965).

«Ну слышим, и Белгород, и другие города, что это запрещали, и боялись, чтоб с работы, могли с работы уволить за такие дела, партийных. Разбиралось на партийных собраниях, обсуждалось, что нельзя. Тогда и в школе нас так учили» (Ракит., Ж, 1961).

«Я училась в педучилище, мы там атеизм проходили, но меня все равно бабушка водила в церковь. Иконы у нас висели, и сейчас висят иконы. Дети мои крещеные. Тайком, но крестили их. Уже тогда, в 88-м сын, дочка 89 года рождения, все равно крестили, родители мои были православные. Мама в церковь ходила, отец был коммунист, но, когда уже старенький стал, ходил в церковь. Но мы все равно, хоть и бездорожье, но мы вот сюда пешком раньше ходили…» (Каст., Ж, 1961).

При этом респонденты II поколения хоть и получали в школе антирелигиозное образование, но, будучи детьми, посещали с взрослыми церкви и, уже став молодыми людьми, также иногда старались ходить в церковь.

«Я уже дочке своей рассказывала, когда я училась в техникуме, как я задворками в церковь ходила, я в Дмитриеве училась, Курская область, ходила причащаться… боялась, что узнают и меня выгонят из ПТУ. Но тогда причастие было совсем по-другому. Сейчас у нас строго. Не постишься – не причастит батюшка. Еще поисповедует. А тогда – пришла и безо всякого меня причастили. Я запомнила и на следующий день одни пятерки получила» (Каст., Ж, 1964).

«Сразу увольняли с работы за религиозные действия. Всякие начинались гонения… С работы уберут. А живешь в селе, один колхоз – куда идти дальше работать?» (Ракит., Ж, 1963).

«Маленькие были. Все-таки забитый такой народ, все равно, я 65-го года, но мало что было известно… с нами в основном бабушка была, и она нам рассказывала: Бог того спас, этого, про Ноев ковчег. Они тоже немного знали. Они часто в церковь ходили раньше. Вот куда-то на ночь пошли в церковь стоять. Они уходили, а мы ждали ее. Она нам что-то рассказывала. Наверное, что-нибудь и придумывала. Мы же, маленькие, верили. Я уже сейчас себе покупаю книжечки, брошюрки в церкви. Мне интересно там почитать что-то, узнать. Потому что особо много мы ничего и не знаем. Вот что бабушка нам рассказывала, то и знаем…» (Каст., Ж, 1965).

«Не ходили в церковь. Тут церкви нет, куда водить, там рядом село – не работала, ну и в то время здесь было с этим тяжело» (Прох., Ж, 1961).

Представители же III поколения посещают церковь или по большим церковным праздникам (например, Пасха, Троица, Рождество), или для совершения таинств.

«Бабушка учила неоднократно “Отче наш” в основном. К Николаю Угоднику обращения были. Обычно в церковь схожу, свечку поставлю, от себя попрошу здоровья…» (Каст., Ж, 1989).

«Я считаю, что надо маленьких детей водить в церковь. Меня бабушка водила. И как-то у меня осталось вот это чувство, что если что случится, то я не побегу к какой-то бабушке-гадалке, которой я отдам все деньги, я лучше пойду в церковь, постою, помолюсь» (Каст., Ж, 1987).

«В церковь я хожу по великим праздникам только. На Пасху. Моих детей моя мама или бабушка иногда ведет. Поначалу да, когда они были поменьше, их старались каждое воскресенье на причастие возить. Сейчас нет. Если ребенок плачет по ночам, беспокойным стал, идем в церковь. Просто поставить свечки, побыть там какое-то время, спокойнее становится…» (Каст., Ж, 1989).

Представители I поколения упоминали, что таинство причастия чаще совершали в детстве, нежели в зрелом возрасте. Респонденты II поколения о причастии и исповеди говорили очень мало или чаще не упоминали совсем. Представители III поколения нередко упоминают причастие как одно из важных для них святых таинств. По сравнению с II поколением респонденты III поколения периодически стараются причащаться сами и причащать своих детей. Об исповеди не упоминал практически никто из респондентов, кроме представителей I поколения.

По словам М. Ю. Садыровой, до революции 1917 г. посещение исповеди являлось показателем внешнего благочестия: оно легко контролировалось общественным мнением, церковными и отчасти светскими властями, которые непосещение исповеди трактовали как показатель принадлежности к расколу, что позволяет рассматривать исповедь как возможность мониторинга массовых настроений, в том числе на предмет лояльности властям. При этом стоит учесть, что общественный контроль религиозных практик являлся в конце XIX в. нормой общественного уклада. В своде законов Российской империи имелось немало статей, которые возлагали на полицию «заботу о должном уважении населения к вере». Любое уклонение от совершения обрядов считалось проявлением политической неблагонадежности. Всякий, кто выступал против православия, подвергался лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы от шести до восьми лет[102]. Безусловно, вера и обрядность крестьян дореволюционного периода играли важнейшую роль в жизни крестьянского социума, оформляя собой всю совокупность представлений о строении «мира», придавая ей стройность и целесообразность. В оценке крестьянами односельчанина его благочестие играло во многом определяющую роль. Положение и авторитет крестьянина в общине определялись не только его трудовыми навыками и умением вести хозяйство, но соблюдением им норм христианской морали, за чем наблюдала вся деревня[103]. В рамках же запрета религиозных практик в XX в. крестьянское сообщество старалось внешне контролировать соблюдение антирелигиозных правил советской власти. При этом религиозное воспитание, соблюдение религиозных практик и вера в Бога из института Церкви перешли в институт семьи, где продолжали жить, формироваться и развиваться в последующих поколениях крестьян.

Обряд крещения как религиозный феномен крестьянской жизни Черноземья

По сравнению с дореволюционным периодом количество церквей на территории бывшей Курской губернии в 1930-е гг. уменьшилось более чем в два раза и посещение церквей крестьянами происходило реже, но, как и ранее, крестьяне в обязательном порядке крестили своих детей. Крещение оставалось обязательным и самым важным таинством при рождении ребенка в семье крестьянина. При этом венчание из жизни крестьян в период запрета на религиозные практики почти ушло из повседневной жизни, однако несколько респондентов I и II поколений упоминали, что все же венчались, хотя в регионе власти негативно относились к проведению церковных праздников.

«Прижимали, власти не хотели, чтобы отмечали церковные праздники или почитали» (Каст., М, 1932).

Представители же III поколения к таинству венчания относятся очень серьезно, при этом предпочитают, даже находясь уже в официальном браке, отложить венчание на более поздний срок и аргументируют это тем, что венчаться надо с одним только человеком и нужно проверить, насколько брак является крепким.

«Я в 1954 году венчалась… Никакого запрета не было» (Каст., Ж, 1925).

«Венчались в 1940» (Кор., Ж, 1922).

«Венчалась я в Успенке, в церкви, на второй день после свадьбы. В первый день свадьба. На второй день после свадьбы еще. Потому что тогда не было через год или когда потом… Мы просто поехали и сразу повенчались, батюшка нам как говорил, такой невенчаный брак – просто земной брак… а это уже сверху Господь Бог планирует этой жизнью. Если просто зарегистрированы, то разошлись и разошлись. А это вот ответственность перед Богом; уже, может, и убежала бы от мужа, а думаешь: нет, я уже венчаная. Но это более крепкий, я считаю, брак, венчаный, чем просто обычный» (Каст., Ж, 1965).

Особенно оперативно старались покрестить ребенка, родившегося слабым, или больного, еще не крещенного младенца. В крестьянской среде существовал ряд поверий на случай, если ребенок умрет некрещеный. Считалось, что таких детей нельзя хоронить, закапывать в землю, поскольку они не сгниют и будут портить урожай (то же самое поверье касалось утопленников, самоубийц)[104].

С учетом того, что в крестьянской семье на территории бывшей Курской губернии до начала Второй мировой войны могло быть в среднем до четырех-восьми детей в семье, даже при запрете религиозных практик все крестьянские дети были крещеными.

Девушки, выходившие замуж в возрасте до 20 лет и не овдовевшие до конца детородного периода, могли рожать детей в среднем на протяжении примерно 20 лет. Появление детей в семье очищало греховность интимных отношений. Крестьянский брак без детей был немыслим. По словам А. В. Кореневой, женщины в начале XX в. не располагали информацией о возможности искусственного прерывания беременности и не делали абортов, так как уклонение от рождения детей считалось не только церковью, но и крестьянами тяжким грехом[105]. Однако в рамках интервью данного исследования можно отметить, что в крестьянстве все же присутствовали народные способы прерывания беременности. Крестьянки, рожденные в начале XX в., использовали горячие ванны с определенным видом травы для искусственного вызывания выкидыша. Обряд крещения, вопреки запрету на религиозные практики, на протяжении всего XX в. неукоснительно соблюдался всеми православными крестьянами независимо от положения в узком сельском обществе. Своих детей крестили и простые крестьяне, и крестьяне, занимавшие достаточно высокие административные посты.

В 1920–1930 гг. крещение проходило не только в церквях, которые по большей части были или закрыты, или превращены в казенные места общего пользования Коммунистической партии, но и в частных домах. Крестьяне заранее по соседям собирали новости, когда священник приедет в село, или специально приглашали священника для совершения обряда крещения. Часто для совершения обряда ездили в другие села, подальше от дома, чтобы о крещении в селе никто не знал – «ни свои, ни чужие».

«Мы своих детей крестили по хатам… В хуторе Кленовом, в хате, приехал, говорят, батюшка, можно покрестить детей. Мы схватили, у нас как раз было три младенца… и батюшка покрестил… Народ все равно в душе держался религии. Люди все равно… некоторые, кто мог, в дальние церкви ходил… Люди не отчуждались от религии совсем, все старались детей покрестить…» (Прох., Ж, 1926).

Детей крестили как «рядовые» крестьяне, так и коммунисты, но и та и другая категории крестьян – часто тайно, в другом селе или даже в другой области. Крестьяне, занимавшие государственные должности, все равно крестили своих детей, а также принимали приглашения стать крестными родителями. Большинство респондентов, которые трудились на государственной службе, крестили своих детей тайно, уезжая в села других областей или в близлежащий город.

«Партийные тайно крестили…» (Каст., Ж, 1925).

Иногда, если глава семьи занимал даже небольшую партийную должность, обряд крещения мог проходить втайне не только от соседей и семьи, но и от супруга.

«Комсомольцам сказали детей не крестить… Государство приказало… Так крестили тайком… Узнают, кто покрестил, говорили, что оштрафуют… но все равно крестили… в церкви» (Кор., Ж, 1922).

«Партийные крестили потайком (тайно. – Т. П.), это партейцы. У потай (тайно. – Т. П.) крестили» (Каст., Ж, 1925).

«У меня брат родился в 1940 году, церковь была закрытая, в Погожево батюшка жил, и мы его на дом носили, крестили…» (Каст., Ж, 1927).

«Партийным нельзя было крестить. Но все равно тайком они перекрестят, чтобы не знала власть, не слыхала. А так прогонят его с работы» (Каст., Ж, 1931).

«Мой отец был верующим человеком. Тогда советская власть запрещала. Я в 1984 году рожаю дочь. Работаю я председателем исполкома сельского совета… Мы даже уезжали, вынуждены были уезжать из деревни, чтобы тут огласки не было, чтобы покрестить ребенка. Вот так я свою покрестила дочь» (Каст., Ж, 1959).

«Нам не разрешали детей крестить…» (Прох., М, 1963).

«Вот мужики, молодежь, пошли в комсомольцы. А сказали, комсомольцам детей не крестить. Государство приказало. Так они тайком. Мужик на работу пошел, они схватили кума-куму и в церковь. Хоть в будний день, хоть в какой день. Перекрестили, и тута никому ни стуку, ни греху, а ребенок крещеный. Ну, у кого узнают, а у кого и не узнают. Ну, у кого узнают, мол – оштрафуем. Но вроде как не штрафовали. Все равно крестили, то тайком, то так…» (Кор., Ж, 1922).

«Я отдавал в Шебекино детей крестить, супруга, дети туда поехали, и там теща крестила их. Тайно. А так, если узнают, с работы сразу сняли бы» (Ракит., М, 1925).

«Я помню, я-то не остерегалась, мы ездили в Танеево, и я ездила крестить, и еще одна женщина, девчонку. А матерью крестной я одну женщину пригласила, она комсомолка была, уже взрослая, но она не ездила с нами, заочно поставили» (Каст., Ж, 1931).

«Крестная мать у меня – одна женщина, меня назвали по ней, Мария, не наша (не из нашего села. – Т. П.), но за нашим мужчиной была замужем. И дружила с моей мамой. А крестный отец, отцов друг, кузнец, крестный мой. У нас была очень прекрасная церковь, в Нижней Грайворонке. У нас в селе никто там не крещенный не оставался, всех крестили… Обязательно детей крестили. И в то время крестили тайно, чтоб никто не знал. Они ж все коммунисты. Женщины вот потом рассказывают: они все тайно крестили детей своих. Что вы думаете, у коммунистов тоже дураки были, там тоже были умные. И они все крестили и в церквях, и по домам. Потом последнее время прям батюшка приезжал, например, у нас уже церковь не работала (респондент говорит о Храме Рождества Пресвятой Богородицы, который был закрыт в 1937 г. “под снос на нужды школьного и культурного строительства” решением президиума Курского облисполкома. – Т. П.). Приезжал батюшка, женщины знали откуда и крестили, какой-нибудь дом выбирали, и там крестили, несли всё туда, крестили. У меня пять крестников. Я только двух крестников в церкви крестила. А остальных – батюшка приезжал, по домам крестил. Все крещеные. Потому что официально было нельзя, а между собой говорим: завтра в церковь» (Каст., Ж, 1921).

«Попросили батюшку перекрестить, и дома перекрестим. А ему даем мы колодку зерна. За то, что перекрестил» (Ракит., Ж, 1927).

Только в одном районе присутствует комментарий респондента I поколения, семья которого все же боялась крестить своих детей.

«У меня муж был партийный, дети некрещеные были у меня, у меня трое и все некрещеные. Муж учителем был, а потом он секретарем райкома, тогда же были секретари, он третьим был секретарем, года три, наверное. Директором школы он был. А свекр был очень верующий, в церковь ходил, и я с ним ходила. Муж не ругал его. А уже сын первый, он 1949 года рождения был, военный, как-то он в Харькове жил, приезжает и говорит: мам, я покрестился. Я говорю: а как же ты? Я, говорит, пошел, с батюшкой поговорил, что надо. Вы знаете, как он сказал, мне даже полегчело, он сказал: “мам, я перекрестился”. У меня сестра в Макеевке жила, средний сын поехал, он уже взросленький был, он поехал и там перекрестился, сестра перекрестила. А дочка младшая с 58-го была, мы с мужем поехали в Макеевку, а сестра должна своего сына крестить. Я говорю: “Зин, как бы мне дочку перекрестить”. Она: “Да, давай. Вези его в Макеевку к тетке”. Поехали туда мы с ним, я говорю, поедем к тете моей. Там ночевали. А я домашним говорю: налейте мужу лишнюю рюмочку, чтоб мы с девочкой уехали, а вы (родственники. – Т. П.) после приедете… после крещения…» (Кор., Ж, 1934).

Также интересно рассмотреть взаимоотношения в семье в случае, если супруг занимал некую партийную должность и был атеистом, а супруга или родители оставались верующими и религиозными; «хозяин» (так называют и до настоящего времени в регионе главу дома) не запрещал супруге, своим родителям или родителям супруги совершать религиозные обряды, отмечать церковные праздники, посещать церковь и учить собственных детей молитвам. В рамках данного исследования не было ни одного комментария, в котором бы респонденты упоминали семейные ссоры на религиозной почве или конфликты по осуществлению религиозных практик в семье, если кто-то из членов семьи занимал партийную должность или являлся активным коммунистом.

«Отец мой был коммунистом. А все равно бабушка на Пасху сажала всех разговляться и все молились, все равно отец молился в душе… иконы у нас всегда были… он не ругался, что висят иконы. Бабушка старенькая была, мать его, она веровала, и мы с ней. С бабушкой мы в церковь ходили, он спокойно относился. И вот даже у братьев были уже внуки, и мамка моя водила нас всех, мы все шли в церковь. Отец нормально относился» (Каст., Ж, 1961).

То есть внутри своей семьи, как и ранее, крестьяне продолжали вести уже не такую активную, как ранее, но не менее традиционную религиозную жизнь. Также надо учитывать, что, даже не будучи по приказу партии религиозными людьми, некоторые ярые коммунисты все же верили в Бога, хотя и тайно. Отец одного из респондентов в 1920–1930-х гг. занимал высокий партийный пост в городе Короча и вместо веры имел свой собственный «моральный кодекс атеиста», но после ссоры с товарищем по партии, драки и последующих нескольких лет тюрьмы, вернувшись домой, осмысляя проведенные в заточении годы, говорил:

«Я поверил в Бога. Меня спас Бог!» (Кор., Ж, 1922).

Часто тайно были крещены респонденты I поколения и часть представителей II поколения. Но чаще всего о тайном крещении своих детей говорили респонденты II поколения. Будучи маленькими детьми, крестьяне III поколения в большинстве случаев были крещены втайне от односельчан и представителей властей. При этом в середине XX в. официально в рамках антирелигиозной политики советского государства представителям партии было запрещено совершать религиозные действия под страхом штрафов и увольнений с работы и других санкций. Потеря работы для крестьянина советского периода являлась страшным событием для всей семьи. Крестьяне отмечали, что все жили в одном селе, колхоз был один и если случится потерять работу, то идти работать потом было просто некуда. Но при этом в большинстве своем партийные и коммунисты все же крестили своих детей – даже под страхом внешнего осуждения односельчан, исключения из партии и потери работы в целом. Беспартийные крестьяне чувствовали себя более свободными от общих правил советской власти в отношении религиозных практик.

«Но и коммунисты крестили. Некоторые дюже, если совсем такие прямо преданные коммунисты, не крестили. А которые так… то крестили. У меня же отец коммунист был, но все равно меня крестили, нас всех… у меня брат, сестра, все крещеные… Так положено, все крестили… чтобы крещеные дети были. Когда крещеный ребенок, можно его и полечить от сглаза, у Бога попросить здоровья или что-то еще…» (Каст., Ж, 1965).

«Детей своих пришлось тайно крестить. Хотя меня крестили открыто родители. Но мне пришлось тайно, потому что у жены был отец парторг. А я в школе работал. Мы и венчались тайно от людей. Не афишировали мы перед окружающими, что мы, допустим, едем венчаться. Нам батюшка назначил определенное время, это было рано утром. Не помню, какое это было число. У нас не было ни друга, ни подруги, которые положены там. Шафером бабушка была, которая там при церкви прислуживала, одна и вторая, венцы они держали…» (Каст., М, 1958).

«В церковь мы в открытую ходили. Мои родители колхозники, беспартийные были, и они не тайно, в открытую брали и водили каждый год. На Пасху всегда водили, каждый год. И перед школой водили, причащали, не тайно. А что могут сказать. Мама меня брала, я ребенок, мама ведет меня в церковь. С мамой поговорят, а мама отвечает: “Я крещеная, и мне никто не запретит моего дитя вести в церковь”. Они беспартийные обои были. Все равно ходили и нас водили…» (Каст., Ж, 1960).

«Первого, мальчика, приехали к знахарке полечить, он как-то заболел – грыжа у него была, и его надо было покрестить, тогда старые говорили, что лечить нельзя некрещеного, вот бабка и отправила нас… И мы его вечером повезли к батюшке в дом, покрестили…» (Каст., Ж, 1964).

Даже если ребенок был крещен тайно и данное событие скрывалось, для того чтобы выяснить, крещен ли ребенок, у него не спрашивали напрямую, крестили ли его, а задавали вопрос, знает ли он своих крестных. Часто ребенок отвечал: «Да».

«В деревне же все равно бегали к своим крестным, они через дорогу от нас жили. Я помню, в комсомол вступали, меня спросили, крестные есть, я говорю: “Есть”. Потом мне досталось, и зачем я сказала… Спрашивали, крещеная я или нет, есть у меня крестные или нет, я сказала, что есть, а надо было говорить, что нет…» (Каст., Ж, 1965).

«Крестить дите надо, потому что можно было почитать ребеночку, когда он слишком плачет, какую-то молитву, он успокаивался. Это однозначно. А некрещеные дети – это ничего и не поможет. Если ребенка сглазили, его умоешь святой водичкой и ему получше…» (Каст., Ж, 1963).

В комментариях II поколения упоминается, что крестины детей проходили тайно и часто в городах, хотя постоянным местом проживания оставалась деревня.

«Я и то своих детей крестила. Сына крестила, правда в Белгороде, а дочку я уже тут родила, мы переехали сюда в колхоз, я ж была партийная и ездила в Харькове крестила» (Ракит., Ж, 1957).

«От власти тайно крестили… потому что кто и где работал на такой должности, там сразу записывали и передавали в райком и вызывали потом…» (Ракит., Ж, 1931).

«Я в 1981 году дочь крестил, я был коммунистом. Так я исподтишка, я тогда еще служил в армии. Договорился в церкви… в Харькове… чтобы не показывать удостоверение личности и чтобы они не сообщили в мою воинскую часть. В 1981-м и то боялись…» (Ракит., М, 1958).

«В школе ничего не звучало о религии. Дома, пожалуйста, все, что угодно. Единственное, что директор всегда запрещал, чтобы во время Пасхи не ходили на кладбище, а больше ничего…» (Ракит., Ж, 1958).

Человеческий страх, что власти узнают о крещении и последуют санкции, сохранялся вплоть до 1990-х гг. При крещении крестьяне старались не вести записей имен родителей и/или крестных родителей ребенка. При сравнении отношения к крещению крестьян в трех районах можно отметить, что в 1930-х гг. в Ракитянском районе крестили в основном по домам в строгой тайне от властей и соседей. В Корочанском и Прохоровском же районах часто возили детей на крещение в церкви других сел. Касторенский район отличался более спокойным отношением к антирелигиозным запретам власти. Жители данного района старались вести, как и ранее, относительно открытую религиозную жизнь. Представители же III поколения также являются крещеными и в обязательном порядке проводят обряд крещения для своих детей.

ГАКО. 1964 год. Ф. Р-1179. Оп. 3. Ед. 1. С. 62.

Именно только в Касторенском районе встречаются комментарии респондентов I и II поколений, которые говорят, что запреты власти не очень сильно беспокоили верующих крестьян. Жители данного района отстаивали свои права на религиозные практики и не страшились прямо об этом говорить представителям власти. Однако Касторенский район является единственным районом данного исследования, власти которого пытались запретить держать крестьянам иконы в сельских домах.

«Я уже комсомолкой была. А в Бога веровала. А кто мне будет запрещать? Меня вызвали, говорят: ты в Бога веруешь, давай книжку сюда (партбилет. – Т. П.). Я: на что? – Да ты в Бога веруешь. – Я: не отдам. Комсомольский этот (билет. – Т. П.). Пусть пропадет, не нужен он мне был, но я вам не отдам. И не отдала» (Каст., Ж, 1928).

«Церковь у нас после войны разломали; когда я была маленькая, ее разломали. Отца, он с 1925 года был, когда перекрестил сестру… его исключили из партии. Сестра у меня 1942 года, она вступила в партию, и, значит, пришли эти коммунисты брать у нас в доме иконы. Отец им сказал: “Я как в Бога веровал, так и верую, а вы их не вешали, и вы их снимать не будете”. Отец был еще и инвалид войны, без ног. И он никому это не позволил, костылем их разогнал, и нашу семью никто не трогал. Когда все это пошло, когда нашу церковь бомбили, которая здесь стояла, ходили иконы по домам отбирали, запрещали в Бога верить» (Каст., Ж, 1955).

В целом поведение и мышление крестьян Касторенского района современной Курской области отличается от других районов данного исследования. Более открытый, веселый и простой нрав крестьян сел Касторенского района и в общении с представителями власти, и в проведении свободного времени, и в определении лучшей доли для себя заметен на протяжении всех трех поколений опрошенных респондентов.

Например, только в Касторенском районе респонденты говорили, что незамужняя женщина может родить ребенка – и не одного – и только потом выйти замуж, если сама того пожелает. В целом же нравы в отношении наличия внебрачных детей, свободного выражения личных предпочтений, правил быта в крестьянской среде на территории современной Белгородской области в XX в. были достаточно консервативными.

Институт крестных родителей

Институт крестных родителей в Курской области как в XX в., так и по настоящее время поддерживается крестьянами достаточно активно. Все респонденты данного исследования хорошо знали своих крестных родителей и в основном поддерживали с ними тесные взаимоотношения. Выбору крестных до сих пор придается большое значение. Крестными становятся, как правило, родственники или близкие друзья семьи. По традиции крестные родители оказывают помощь крестнику на протяжении всей его жизни. Также народная крестьянская этика требовала от крестных взять ребенка на воспитание в случае его сиротства. Но и крестник, в свою очередь, должен заботиться о крестных родителях. Обычно первым крестником у девушки должен был быть мальчик, у юноши – только девочка. В противном случае у каждого из них «жизнь наперекосяк пойдет». Также по традиции до крестин новорожденного не показывали односельчанам и разговоров о нем не велось. Если прежде в семье случались смерти детей, в кумовья брали первого встречного, так называемого «божьего кума»[106]. При этом фактически такие «божьи кумы» были в XVIII–XIX вв. чрезвычайно редки[107]. П. С. Иванов говорит об институте крестных как механизме, кодировавшем родственные отношения и позволяющем заключать браки, а также создававшем среду внутреннего общения для семейного и брачного круга. Несмотря на кажущуюся обыденность и всеобщность этого института во всех христианских странах, он имеет существенное отличие в ряде традиционных обществ по сравнению с установленными официальной церковью канонами. Оно заключается в наличии не одного, а двух крестных, находящихся между собой и к родне крестника в определенных отношениях, определяемых понятием «кумовство». Этот внешне кажущийся исключительно светским социальный институт имеет, однако, ряд особенностей, связанных с выбором как крестных, так и последующей пары в браке для крестника. Крестный являлся практически родственником, и на него распространялись все правила по заключению брака, которые соблюдались и для кровных родственников. Добавим, что обычно потомки крестного в I и II поколениях рассматривались, соответственно, как двоюродная и троюродная родня. Сами крестные избирались из кровных родственников примерно этой же, второй и третьей степени родства. Таким образом, произведя самые несложные расчеты, мы приходим к выводу. Во-первых, в традиционной культуре русского крестьянства для браков закрывались четвертое-пятое колена родственников; во-вторых, такое родство внимательно отслеживалось и контролировалось. После этого заключение браков в пятой-седьмой степенях родства является достаточно обычным делом при условии длительного знакомства и постоянного поддерживания семейных связей[108]. Также автор добавляет, что идеалом для общины является вовлечение в родство всего возможного круга соседей, охватить которых родственными связями означает превратить определенный ареал деревень в замкнутый мир – так называемую локальную группу, которая обладала характерным самосознанием, выделяя «свои» поселения среди множества окрестных деревень. Нам представляется, что такие локальные группы, охватывающие несколько десятков деревень, являются далеко не самыми малыми и локальными. К сожалению, вне поля зрения дореволюционных исследователей оказались такие подгруппы, как бывшие помещичьи или «экономические» (государственные) крестьяне в рамках той или иной волости[109]. Говоря о локальных группах в Белгородской области XX в., считаем важным выделить так называемые в крестьянстве деревни «хохлов» и «москалей». Крестьяне-хохлы старались не смешиваться с представителями «москалей», не заключать браков и не обзаводиться тесными связями. В Воронежской губернии замуж брали из своей деревни, а из другой – считалось зазорным[110]. В начале XX в., как мы уже упомянули выше, в среднем детей в одной семье могло быть до 8–10 человек и для каждого ребенка выбирались крестный отец и крестная мать, часто из родственников и близких друзей семьи своей деревни или близлежащих поселений. Таким образом, в регионе широко развивалось так называемое кумовство, при котором каждый крестьянин другому «кум, сват или брат». Таким образом, кумовство помогало выстраивать отношения между крестьянами, охватывающие достаточно большие социальные группы, объединенные не только местом проживания, но также религиозными и родственными связями.

Сельская школа в XX веке

В конце XIX – начале XX в. деревня всё острее стала ощущать потребность в знаниях, заметнее проявлялось стремление родителей к обучению своих детей. Крестьяне видели в образовании залог успешного ведения хозяйственных дел, ждали от школы, что она даст их детям необходимые знания законов и сформирует навыки расчетных операций[111]. Также важно отметить роль образования в формировании мировоззрения и сознания детей, рожденных в первой трети XX в.

Родители респондентов I поколения либо были практически неграмотными, либо имели всего несколько классов образования (в среднем от 1 до 4), полученных в церковно-приходских школах. Неграмотными чаще были женщины, то есть мамы и бабушки респондентов I поколения. Респонденты же I поколения в своей массе имели образование в 1–5 классов в зависимости от года рождения и определенной организации быта в семье. Многие респонденты отмечали, что начальная школа состояла из 5 классов обучения и в школу переставали ходить или по решению родителей, или с началом Второй мировой войны.

Часто решение родителей о прекращении посещения школы исходило из потребности дополнительной рабочей силы в домашних делах. Респонденты упоминали, что родители говорили о необходимости работать в поле, сеять, ткать, прясть, собирать сено и пр., школу посещать было некогда. В семье трудовые нагрузки и обязанности распределялись в соответствии с физическими и возрастными возможностями каждого – даже самого маленького – представителя крестьянской семьи. В книге «Традиции и народное творчество Белгородчины» упоминается 85 видов работ только по дому, в которых были задействованы крестьянские дети. И это не считая общего труда в поле, огороде, саду, к которому дети приучались с 5–6 лет. К примеру, первой обязанностью девочки 5–7 лет была забота о младших детях в семье, которые называли ее «няня». Она подметала пол, присматривала за домашней птицей и мелкими домашними животными, загоняла корову с пастбища во двор, помогала при посадке и сборе овощей. Девочка 10–11 лет уже вязала снопы в качестве жницы, как и ее мать, ухаживала за коровой, помогала готовить еду для всей семьи. В 12–13 лет она умела жать, полоть, шевелить и сгребать сено, доить коров, стряпать, стирать. К 15 годам приобретала все знания, необходимые крестьянской женщине, будущей хозяйке дома[112]. А юноша в 16 лет был уже полноценным работником, выполнявшим всю крестьянскую работу[113].

Отсутствие детей крестьянами воспринималось как большое горе. В условиях крестьянской жизни было немало причин для того, чтобы семья испытывала необходимость в детях, с ранних лет начинавших помогать родителям. Хозяйства, в которых не было взрослых сыновей, не могли стать зажиточными, надеяться на благосостояние, стабильность и основательность, а бездетных родителей в старости часто ожидали нужда и нищета. По традициям, действовавшим в общине, сын должен был содержать престарелых родителей, а дочка ухаживать за ними и оказывать моральную поддержку. Следовательно, необеспеченная старость заставляла крестьян иметь собственных детей или прибегать к усыновлениям в случае отсутствия возможности иметь своих, а если вся детвора была дочерями, то принимали в семью зятьев. Приемная детвора рассматривалась как родная и обладала теми же правами. Усыновление проходило по решению сельского общества[114]. Основываясь на вышеизложенном, можно объяснить стойкость феномена крещения в крестьянской среде даже в рамках запретов власти на религиозные практики. Крестьяне любыми способа пытались сохранить жизнь и здоровье своих детей, обязательно обращаясь к высшей силе и прося у Бога защиты для своих потомков.

Респонденты I поколения, будучи детьми, часто в начальную школу ходили за несколько километров от дома в другие села. Присутствуют упоминания, что ходили в школу с братьями и сестрами по очереди, так как не было «приличной» одежды для посещения школы и обуви на всех детей в семье сразу. Один комплект одежды для школы могли надевать по очереди несколько детей. После окончания Второй мировой войны в общей массе в школу дети не возвращались. Те немногие крестьяне, которые оканчивали и начальную, и среднюю школу, могли надеяться при согласии родителей получить высшее образование в городе.

Религия и школьные учителя в селе

При наличии высшего образования, оставшись жить в деревне, крестьяне часто становились учителями в сельских школах. Если говорить о школьных учителях представителей I поколения, то в основном учителя сельских образовательных учреждений активно поддерживали новую коммунистическую власть и боролись с религиозностью учеников. Здесь важно отметить, что учителя, преподававшие в сельских школах первой половины XX в., были рождены и воспитаны в православной традиции. Часто родители школьных учителей оставались религиозными, посещали церковь и соблюдали необходимые религиозные практики. А крестьяне, рожденные в 1920–1930-х гг., часто уже в школе получали антирелигиозное воспитание.

«Когда я в школу ходила, учителя нам говорили, чтобы в церковь мы не ходили, это неправильно. Да и когда взрослая стала, учительницей работала, своим ученикам твердила: ребята, нельзя в церковь ходить. Вы – пионеры! И чтобы яичко крашеное после Пасхи в школу не носили…» (Кор., Ж, 1922).

«Моя мама всегда молилась… в церковь ходила… и мне, ребенку, это прививалось. Я уже работал учителем, но ученикам говорил, что Бога нет… я комсомолец был рьяный… Я принял ту власть. Когда из церкви нашего села сделали клуб, я был заведующим того клуба… Из алтаря сцену сделали… 50 % населения села ходили в этот клуб, а 50 % – даже не подходили. Моя мама была очень верующим человеком. Ни разу в клуб, который сделали из церкви, не зашла. Ни мама моя, ни бабушка…» (Ракит., Ж, 1931).

«Отгоняли нас в школе от этой веры…» (Каст., Ж, 1927).

«Я была строгая и требовательная учительница, но учеников очень любила. За каждого стояла. Но сама скажу вам откровенно – атеистка. Потому что вся жизнь у меня прошла только против этого… Бога я признаю, хожу, поминаю родичей, но пойти и отслужить службу не могу. Хотя у меня против религии агитации в школе не было…» (Ракит., Ж, 1923).

«Когда война началась, у нас в школе учительница была, такая добрая учительница, она из простыни всех нарядит. Ее выгнать власти хотели или перевести в другое село, но она просила и письма писала, чтобы ее оставили. Война, дети без отцов бегают, где матерки, говорят, – все взрослые в поле. А она в школе детей “Отче наш” учила» (Ракит., Ж, 1927).

«Я, например, когда училась, учительница наша была богомольная. Она Бога веровала и нам никогда не запрещала» (Каст., Ж, 1928).

«У нас учитель был хороший такой. И за крестики не говорил ничего» (Каст., Ж, 1924).

«Про религию в школе ничего не говорили. Физкультура, спорт, пионерия, а о религии ничего» (Каст., Ж, 1922).

«Ну, ругали в школе пионеров, чтобы в церковь не ходили, куличи не святили. Позднее я в ней работал, но я ребятишек не ругал за это. Когда я работал в школе, время было ближе к перестроечному, уже были другие веяния, но все равно я к этому относился с пониманием» (Каст., М, 1958).

«Говорили в школе, что Бога нет, и ругались, галстуки нам дали. Отгоняли нас от этой веры» (Каст., Ж, 1927).

«Не хотели родители в колхоз вступать. И когда я окончил четыре класса, если родители не в колхозе, значит уже не пойдешь в пятый класс, тебя не пустят и не примут. Было такое. Я помню, когда брат двоюродный, его отчислили из школы, потому что его отец не в колхозе был. Он в вечернюю школу пошел. И с вечерней его отчислили. Презирали… Но только, чтобы в колхоз шли… В школе запрещали религию. Когда я учился в четвертом классе и ехал батюшка, освещать дома тех, кто построился, так мы с песнями отвернулись. Учитель сказал: отвернитесь и песни продолжайте петь. А потом этот учитель предателем стал, при немцах работал…» (Ракит., М, 1925).

«Запрещали, ругали за религию в школе. Я помню, даже в церковь не ходила, просто что-то помогала в субботу перед Пасхой родителям, и то меня вызвали на ковер, не директор, а завуч вызвал, за то, что к празднику готовились. Я атеизм проходила. А на душе как-то верилось. Знаете, бабушка все время молилась, она стояла в углу, “Отче наш” читала, тогда молитвы я не знала, училась, не знала, а потом уже, дети когда родились, уже тут я выучила молитвы. Сейчас я болею. Я часто стараюсь ходить в церковь. Иконки у меня висят там разные. Я знаю наизусть и “Отче наш”, и “Богородице”, и “Верую”. Здесь была школа восьмилетняя, потом девятилетняя основная школа. Я работала учителем начальных классов. 30 лет проработала. У нас не проходили атеизм, все ходили с крестиками. Последний год у нас было православие в школе введено с первого класса, потом второй-третий, книжки были разные. Я преподавала в начальных классах православие. А потом в старших классах учитель истории и обществоведения преподавал. Мы положительно относимся к Боженьке, мы веруем. Я болею тяжело, и все равно, когда на операцию ходила, даже врач-терапевт в больнице сказал: что сделать, верь, молись» (Каст., Ж, 1961).

«В старину было на Новый год идут дети, поздравляют, в каждую дверь стучат. Это посыпать зерна на счастье, на здоровье, на новое лето, Боже, жито, пшеницу. А при советской власти не разрешали. А детям же хочется, кто конфет даст… В 1965 году я в первый класс пошел… Учительница была тут такая… Идешь в школу, стоит: выворачивайте карманы. Карманы заставляла выворачивать, искала зерно. А я тут голубей кормил, осталось три зернины, и давай она клевать меня, что засевал…» (Ракит., М, 1958).

«Раньше всем религию запрещали. Партийные не крестили детей… в церковь, говорили, не ходите, пасху не святите…» (Каст., Ж, 1956).

«В церковь не пускали школьников… И учителя даже стояли, если пасху святить идешь, стояли у входа, не пускали детей… Осуждалось это как-то…» (Каст., Ж, 1958).

«Все были поголовно в этой религии… Учителя были крещеные, все их дети были крещеные. Бог есть, будет и никогда не умрет…» (Каст., Ж, 1963).

И если религиозные праздники все же отмечались в кругу семьи и близких родственников, коммунистические праздники в большей мере для респондентов I и II поколений связаны именно со школой.

«Октябрьский отмечали всегда. Я помню, меня книжкой “Путешествия Гулливера” за хорошую учебу наградили. А больше чем награждать? 7 Ноября уже отмечали, когда колхозы были, из колхоза отпускали, кто работал на свекле… Больше никаких праздников не отмечали. А такие религиозные – втихаря отмечали. А чтобы коллективно – нет» (Каст., М, 1927).

«Обязательно в школе коммунистические праздники отмечали. Я стихи рассказывала. Я отличница была. Я рассказывала стихи. Все это было без Господа Бога, не поминался он нигде, но это Господь давал всё. Стихи в первую очередь. Я вам сейчас расскажу:

Оно пришло, не ожидая зову,

Пришло само, и не сдержать его,

Позвольте мне сказать вам это слово,

Простое слово сердца моего.

Тот день настал, исполнилися сроки,

Земля опять покой свой обрела,

Спасибо вам за подвиг ваш высокий,

За ваши многотрудные дела!

Спасибо вам, что в годы испытаний

Вы помогли нам устоять в борьбе,

Мы так верили, товарищ Сталин,

Как, может быть, не верили себе.

Вы были нам оплотом и порукой,

Что от расплаты не уйти врагам,

Позвольте мне пожать вам крепко руку,

Земным поклоном поклониться вам

За вашу верность матери Отчизне,

За вашу мудрость и за вашу честь,

За чистоту, за правду вашей жизни,

За то, что вы такой, какой вы есть.

Такие мы рассказывали стихи, когда в школу ходили» (Каст., Ж, 1921).

«Я в 1934 году закончила начальную школу. А в 1933 году я училась у Надежды Андреевны. Учительница пришла и сказала, чтобы все были с ленточками, с красными флажками и приходили на демонстрацию. И я с этим флажком, наш класс четвертый взяли и пошли… И это такое событие было, будто побывала в Москве… И что интересно, я помню, выступали на трибуне, а когда закончился митинг, сказали – каждый идет по улице и поет песни. И шли по улице, били в барабан и песни пели. Наши старшеклассники несли свои транспаранты…» (Кор., Ж, 1922).

«Стишок должна я в клубе рассказывать на праздник, когда в школе училась. Помню: “На дубу зеленом, да над тем простором, два сокола ясных вели разговоры, а соколов этих да люди узнали, первый сокол Ленин, второй сокол Сталин. А как первый сокол со вторым прощался, он с предсмертным словом к другу обращался. Сокол ты мой сизый, час пришел расстаться, все труды-заботы на тебя ложатся. А второй ответил, позабыв тревоги: мы тебе клянемся, не свернем с дороги”» (Прох., Ж, 1926).

Женщина как хранитель православной традиции в селе

Основными хранителями религиозных традиций XX в. оставались женщины. Именно женщины поддерживали те правила, которые в их домах чтили на протяжении многих лет, и передавали веру своим детям, украшали дом к церковным праздникам, готовили праздничный стол, учили детей молитвам, как могли, объясняли детям значение слова «Бог», например передавая смысл, что жить надо по совести. Большая часть респондентов всех трех поколений упоминали как маму, так и бабушку, которые своим примером показали значение Бога, обучали детей молитвам, правилам празднования важных церковных дат и основам религиозного поведения.

«Мама говорила, что Бог есть, что нельзя этого делать, это плохо, Бог накажет, а только хорошо поступать надо, не баловаться. Не обижать людей…» (Кор., Ж, 1922).

Иногда к вере приводили, объясняя ребенку какие-либо события через чудо.

«Вся сила в религии… С моей бабушкой идем, ведет она меня, дошли до церкви. А наверху (церкви. – Т. П.) березка растет. Я говорю: бабушка, наверху березка растет (имея в виду, что деревце растет без земли. – Т. П.). Ой, говорит, деточка, ты же ангел, ты увидела эту березку, подумай, нет земли, нет ничего, а березка на церкви растет. А маме моей вера давала силу. Как и всем. Вообще человек без веры жить не может» (Кор., Ж, 1922).

Именно женщины хранили и передавали тот религиозный опыт, который помогал близким в сложных ситуациях.

«Мама говорила, что Богу надо молиться, в церковь надо ходить, в Бога надо верить. Господь помогает. Ты будешь просить у Господа Бога здоровья, он будет помогать тебе» (Каст., Ж, 1928).

«Мне операцию на позвоночнике в военном госпитале делали. Мать ночь не спала, молила Бога. Мне после той операции все предсказывали – коляска. Я еще служил, неправильно на парашюте приземлился, а потом оно дало себя знать, и четыре года назад мне в военном госпитале в позвоночник вставляли пластину. У меня в позвоночнике стоит титановая пластина. Я уже маме сказал после операции. Хотя она чувствовала и целую ночь молилась и жена и дочери молились» (Ракит., М, 1958).

«Шла ночью с поезда, идти около четырех километров. Сначала небо было ясное. Я говорю: Господи, как бы дойти, чтобы светло так было. Я ступила на порог и сразу темно стало. Какое совпадение, представляете. Я раньше в Белгороде жила, и поезд приходил сюда в деревню полдвенадцатого ночи. На Сумовскую. И четыре километра надо прошагать. И было ясно, месяц светил, хорошо, и тучки заходят, затягивают. А я одна шла. Я говорю: Господи, как бы дойти, чтобы светло было. И только вступила на порог, как стало темно» (Ракит., Ж, 1958).

«Я родился, был еще младенцем, медики сказали, что я не жилец на этом свете – не выживу. Я был синий весь. И мать пошла, тут была Полина Алексеевна… или Пелагея Алексеевна, у нее была шапочка Иосафия, принесли эту шапочку, надели мне на голову или положили мне на голову, и буквально через час или сколько прошло, недолго, от этой шапочки желтая полоса прошла по всему телу, я закричал, и вот уже мне 88 лет. Мама говорила – Бог помог» (Прох., М, 1939).

«Мне кажется, она (вера в Бога. – Т. П.) помогает, вот что-то почитаешь… Мне делали операцию на сердце и перед тем, как уйти, ушли бы, может, и в мир иной, потому что никто не знает после этого, встанешь со стола или нет. Там было много людей… покупали крестик, иконку Матронушки Московской и нам даже разрешали их брать с собой… мы их с собой привязывали на ногу. Где можно это. Понятно, что это хирурги. Но вера в Бога, наверное, нам тоже помогла выйти» (Каст., Ж, 1965).

При этом можно говорить, что религиозное сознание и религиозное мышление не являются статичными. В разное время и различных обстоятельствах человек может либо обращаться к высшим силам, либо на время «забыть о Боге», даже совершая изначально религиозные действия, не вкладывая в них религиозный смысл. В рамках данного исследования интересно отметить религиозную активность и обращение к религиозным практикам представителей II поколения, которые выросли в период полного запрета религиозных практик, но при этом в тяжелых жизненных ситуациях, таких как болезни, проблемы личной жизни, все же обращались к Богу.

«Мы молитвы сами учили дома… В одно “прекрасное” время очень надо было…» (Прох., М, 1965).

Также обращение к высшим силам активно отмечается при появлении собственных детей. Все три поколения респондентов, независимо от ситуаций и положения, обращаются к Богу, прося защиты и здоровья для своих детей.

Церковные праздники в крестьянской среде

Как бы строг ни был запрет на религиозную деятельность в XX в., Пасха, Рождество, престольные праздники всех сел каждого из четырех рассматриваемых районов отмечались всегда и являлись механизмом религиозной социализации.

Об обязательном отмечании церковных праздников и посещении церквей даже в рамках запрета на религиозные практики говорили респонденты как I, так и II поколений. Респонденты I поколения чаще в комментариях упоминали празднование так называемых «больших» церковных праздников, таких как Пасха, Троица, Крещение, Рождество, а также престольных праздников собственного и близлежащих сел. Различие между поколениями присутствует в том, что посещение церкви представителями II поколения уже не происходило. И респонденты II поколения в целом отмечали церковные праздники походами в гости или приемом гостей в своем доме, подготовкой праздничного стола, отсутствием работы по дому и в огороде.

Интересно, что в Белгороде в 1920-х гг. в газете «Трудовой день» наиболее яркие и объемные антирелигиозные материалы печатались накануне и во время больших церковных праздников – особенно перед Пасхой, Троицей и Рождеством. На страницах «Трудового дня» ярко и обильно в негативном ключе описывались вера, священники, верующие люди и религиозное поведения крестьян.

При этом крестьяне продолжали внутри семьи отмечать важные религиозные даты. Праздник Рождества Христова все респонденты считают большим религиозным праздником, при этом информации об особых действиях при праздновании Рождества в комментариях респондентов нет.

«“Отче наш” читаю постоянно. Больше не знаю. В основном мы ходили на Рождество. Она нас про Рождество учила, мы ходили по деревне христославить. Когда мы маленькие были, ходили, нам деньги давали, пять копеек…» (Каст., Ж, 1965).

Трудовой день, 15 декабря 1923 г. // ГАБО

«Обязательно праздники церковные отмечали. У нас в селе Николай Угодник считается престольный праздник. А в другом селе другой праздник. И родня там, кумы, родные, все приходили к нам на праздник. Тут и гармошка, и песни были раньше, весело тогда праздновали. А в другом селе был престольный на Покров. К нам на престольный Николая Угодника идут из другого села, а мы идем на Покров в гости к ним, туда» (Ракит., Ж, 1927).

«Когда нас учили в школе, церкву уже разломали. Это было в 37–38 годах XX века. Нас учили русскому языку. Это 1937 год был. За церковь презирали. На Пасху ходили наши отцы, матеря, пекли пасхи, крестили, а потом все это дело закрыли. Троицу помню, все праздники, хоть мы малыши были маленькие, но отмечали. В церкву меня последний раз мать водила крестить пасху, стояли ночь. Служение отдельно, крещение пасхи. И всё, на другой год ее закрыли. Приехали, кагэбисты или эти, закрыли и всё. Разломали, сделали мастерскую. Сперва мастерская, загоняли трактора. Открыли МТС. Из церкви сделали мастерскую. А потом разломали ее. Началась война в 41-м году. Ее совсем разломали. Собрали памятник на этой церкви (потом. – Т. П.)» (Каст., М, 1927).

«Пасху, Троицу, Вербное, Красная Горка – эти отмечали постоянно. И родители, и мы. И до сих пор отмечаем» (Каст., Ж, 1955).

«Пасха, Вербное, Лазарева суббота, в воскресенье стараемся не стираться, ничего такого не делать. Престольные праздники отмечаем. Медовый Спас, Яблочный Спас. Троицу, Рождество. На Троицу ветками украшаем, и траву мы расстилаем, когда косим под Троицу. Травки накосишь и по квартире раскидаешь, чтобы чобором (чабрецом. – Т. П.) пахло хорошо. Веточки, особенно люблю, когда цветут веточки. Боярышник цветет, липа, березки, клен…» (Каст., Ж, 1965).

«Церковные праздники всегда отмечаем. Перед праздником всегда готовились и убирались. Вот мама обязательно пироги, котлеты сделает. Даже ничего не делали по дому. Нам не разрешали даже ни полоть, ничего не делать на церковные. Рождество – это прямо очень большой был праздник. Крещение отмечали…» (Каст., Ж, 1965).

«Мои родители отмечали и Купина, и Николу, и Пасху, и Рождество, и Крещение, и Троицу. И Радоница, это поминали родителей всегда-всегда, у них так в законе было, и то, что привили эту веру, я то же самое, то, что перечислила все праздники, и я их почитаю. И всё стараюсь веровать» (Каст., Ж, 1965).

«На Троицу дом украшаем травой всякой. Березовыми веточками. На Вербное вербу приносим, освящаем» (Каст., Ж, 1993).

Рождество, Крещение, Пасха, Троица считаются на протяжение всего XX в. в Белгородской и Курской областях большими религиозными праздниками. Также особенно почитаются престольные праздники каждого села. Любой житель знает престольный праздник своего села и близлежащих. Празднование престольных праздников оставалось важным событием для представителей I и II поколений респондентов.

«В нашем районе везде люди эти традиции соблюдают. Престольные праздники соблюдаем, все праздники стараемся не работать, завтра праздник, стараемся дома уборку сделать. Не стираемся. У нас есть престольный праздник, 21 сентября. Это Пресвятая Богородица, по-нашему называется Аспос. По календарю наш престольный праздник. И холодец варим, и квас делаем, и лапшу натираем, и курицу рубим. И моя мама так делала, и все мамы делали. И гости приезжали. У нас как было принято? Вот рядом село Козинка, у нас там родственники были, и из Воронежа родственники. И они к нам в гости приезжали, тут свои родственники из села, крестные мои приходили. Позвонят, мы сейчас к тебе в гости придем. А вечерком мать пойдет, ну, вечером она не ходила, потому что она в Доме культуры кассиром работала, она была занята. И к нам гости собираются» (Каст., Ж, 1959).

«В церковь ходим по праздникам. И чтим вообще праздники, стараемся не делать ничего» (Каст., Ж, 1985).

«Ничего не делать» – интересная «активность» в крестьянской среде Белгородской и Курской областей. Данное выражения обозначает «проявить уважение к церковным праздникам или святым». Можем предположить, что до запрета религиозных практик крестьяне ходили в церковь, молились, после же запрета позиция «ничего не делать» по дому, в огороде и пр. является своеобразным уважением по отношению к православной традиции.

К «большим» церковным праздникам крестьяне готовились заранее, убирали дом и двор в зависимости от времени года, готовили определенные блюда в соответствии с праздником, приглашали в гости родных и соседей, ездили по приглашению близких в другие села, украшали свои дома соответственно тому или иному церковному празднику. Например, на Троицу обычай засыпать пол дома определенным видом полевых трав (чаще чабрецом и украшать дом и двор веточками клена, орешника или березы, иногда сирени) сохранен в Белгородской и Курской областях до настоящего времени.

«Тут все церковные праздники уже знали и почитали. Тогда как-то было запрещено. Да даже и дети мои, когда в школу ходили, и то запрещали, у меня Вера дочь пошла, в каком она классе была – не помню, она с 1958 года, пасху понесла, ее знаешь как гоняли за это» (Каст., Ж, 1925).

Пасха

Пасха на протяжении всего XX в. является самым важным церковным праздником на всей территории бывшей Курской губернии. В первой половине XX в. крестьяне заранее готовились к светлому празднику, убирали дом и свои земельные участки. Часто в комментариях упоминается, что респонденты, будучи детьми, и их старшие близкие родственники держали Великий пост. На Пасху иногда много километров ночью с маленькими детьми на руках, часто босые, крестьяне шли освящать куличи в любую из действующих, но не всегда близлежащих церквей.

«Я была девчушкой уже, на Пасху стою всю ночь, носила и святила яйца, куличи…» (Прох., Ж, 1927).

«Мама меня в церковь водила на Пасху куличи святить, ночь стояли… на следующий год нашу церковь закрыли… приехали, сделали из церкви мастерскую, а потом совсем разломали…» (Каст., М, 1927).

«К Пасхе готовились. Но не все, у кого было чем праздновать, а у кого не было. У меня отец трактористом работал, мы неплохо жили. У нас все у отца, и дедушка – его отец жил. Поросенка на Чистый четверг ночью резали. Мать у нас печку топила, с печки нас сволакивала и купала на Чистый четверг. Мы, дети, ей говорим: “Не будем, холодно”, а она: “Давай-давай поперекупаю”. Отец-то со своим отцом палили солому, поросят резали на Чистый четверг. А на Пасху-то уже разговлялись. Рано отделались со скотиной, и будили нас, и разговляться рано ходили. И поделят по три крашеных яйца между нами. Мы пойдем наверх и бьем, раз разобьешь свое, то отдавай, а как же я ей отдам, а мне самой дюже хочется, он разбил, а я отдай. (Каст., Ж, 1931).

«Всеобщий праздник у нас Пасха. Ведь Великий пост длится чуть ли не полтора месяца. Постились, ни мяса, ничего не употребляли. А на Пасху разговлялись, яйца, мясо, у кого куренок, у кого гусь, у кого что. В церковь с матерью не ходил, я сам бегал, с ребятишками. Сколько мелкотни было по деревне Нарезки воробьев меньше было, чем ребятишек. Бегали обязательно близко к рассвету, служба отойдет, и пошли балалайки или гармошки, или песни кто, это прям от церкви, и гармошки, у кого есть, это тоже редкость была, гармошка, девчонки застрадали. Пасху так отмечали» (Каст., М, 1932).

«Ходили все в церковь на Пасху. В нашу церковь, я, когда еще в школу ходила, мы ходили в церковь пасхи святить. Одна у нас тут рядом бабулька жила, я еще не замужем была, и она всегда нас соберет, говорит: “Ну, девки, пойдемте пасхи святить”. Я наберу, свою возьму и соседей тут… и на Танеево пешком ходили. Пойдем на ночь. Переночуем там у кого-то, утром подымаемся, светать начнет, в воскресенье как раз на Пасху, и идем пешком с этой бабулькой. Много наши деревенские ходили в церкву, в Касторное, в Танеево, святить пасхи. И вот оттуда идем мы, девчонки, нас много, тоже собирались все, и вот идем, они идут, Христос воскресе поют. А мы идем за ними, слушаем, по деревням идем, печки топют. Идем, приду домой, мать спешит, чтоб печку истопить, пироги вытащить, чтобы с пасхой пришли прям завтракать. Пироги вытащит, горячие, а я яйца крашеные, мы идем девчонки: ну, девки, сейчас придем, позавтракаем да спать. Иде, сейчас поели, платьишко новое какое, мать сошьет к Пасхе, она всегда нам шила, наденем и подадимся в мячик играть, и только за полночь спать. Топлёнки приготовит мать, пирогов напекут, куренка какого-нибудь зарежут, лапши намесят, из своей курятины сварят и сядем, поедим. Чашка такая большая, нас шестеро, да и двое взрослых – восемь душ. Чашка большая, сейчас для каждого тарелочку, а тогда из общей чашки ели. И наедимся» (Каст., М, 1931).

«Особенно в Пасху на кладбище ходим, яйца носим родителям, у меня там богато их, соседям яйца носим, конфеты носим. Я, допустим, разносю сам, кладу на могилки» (Ракит., М, 1932).

«Просто нас в церковь не пускали на Пасху учителя. Но яйца мы красили, пекли пасхи. Потом на первый день Пасхи разговлялись. Тогда не очень-то мы жили богато, чтобы можно было. Мясо в основном было, что еще в доме есть, яйца. Потом ходили в лес, когда ребятишками были, жарили, это сейчас шашлыки, а мы раньше жарили сало на костре» (Каст., Ж, 1957).

«Учителя нам не разрешали в церковь ходить. На Пасху, на всё. Не ходили. Мы стали ходить, уже когда взрослые стали» (Каст., Ж, 1958).

«Естественно, Пасха. Пацаном был, по деревне с крашеными яйцами бегали, стукались» (Ракит., М, 1961).

«Мама водила в церковь. Я помню… Но в основном, когда в ночь на Пасху, далеко, где-то спали у каких-то бабушек, потом утром, чтобы домой идти» (Каст., Ж, 1963).

«Все женщины собирались. Мы детьми были, за 15 километров ходили пешком в Касторное святить пасхи. Кто-нибудь нас подвезет, так мы такие радостные были, на КамАЗ залезем со сверточком – едем пасочку святить. Лет 15 было, и отпускала нас мама без разговоров. Собирались все девчонки около дома. Я, Танюха, Наташка, Юрка. Все ходили, гуртом соберемся – и пошли. Мамы нам сверточки, потому что мамам тоже нельзя было, потому что детей у всех по пять-шесть было. Некогда было расхаживаться. Нас тоже в семье шесть деток у мамы было. У нас только два… больше ума не хватило их содержать» (Каст., Ж, 1963).

«Так советская власть запрещала, а мы пасху святить ходили. Но в школу, когда ходили, нас родители, я помню, один случай был, мы учились в восьмом классе, тут восьмилетнее образование было, и у нас учителя запрещали, чтобы мы ходили в церковь, ходили пасху святить. В основном мы пасху ходили святить. В соседнюю деревню, Березовку. И мы пошли туда пасху святить. Если мы пойдем пасху святить, ну, значит, нам аттестаты о восьмилетнем образовании не выдадут. Ругались на нас. И учителя там стояли. Они в церкви стояли, дежурили, чтобы мы не ходили. А мать у меня дояркой работала, мать пошла пасху святить, а я за нее на коровник работать. Ну и мать пришла, и от ног плачет: так и так, говорит, вот я сходила, говорит, доча, а ты бы сбегала, тебе бы лучше было. Ну что делать» (Каст., Ж, 1965).

«Да как при коммунистах будут отмечать церковные праздники. Если меня начальник участка выгонял на тракторе на Пасху работать. Мало того, что Пасха, совпало еще 1 Мая и воскресенье. Втройне должен отдыхать, а он выгоняет меня в поле. Я говорю: у меня все на кладбище лежат, я пошел, дань отдать, как говорится. А он орет: езжай на поле. Ему наплевать. Сейчас хлопцы работают. Дадут ему отмечать церковные праздники, если хочет? Ты не будешь завтра работать» (Ракит, М, 1963).

«На кладбище на Пасху я не хожу. Наши из села ходят. Я не хожу. Нам как раньше внушали, что Пасха – это только для живых, но не для мертвых. И нам тогда говорили, что нельзя ходить на кладбище на Пасху, потому что нечего их волновать, потому что Пасха – это только для живых. Есть Красная Горка, есть Родительская, – пожалуйста, идите. Нам всегда так батюшка говорил. Раньше. Сейчас все прут, глаза вылупят. Но нет, я не хожу» (Каст., Ж, 1965).

«Когда маленькая была в церковь меня водили… Но по шее получали. Я одна ходила пасху святить, по шее получила. Раньше в школе учились, запрещали ходить. В Касторенский храм… Не знаю, как узнавали. А факт тот, что по шее дали. Ругали. Что Бога нет… все такое» (Каст., Ж, 1965).

Троица

У крестьян празднование Троицы Семик (зеленые святки, четверток, праздник русской березки) – праздник весенне-летнего календарного периода в рамках данного исследования называется Троица. По церковному же календарю праздник имел названия «Святая пятидесятница» или «Сошествие Святого Духа» и совершался в честь прославления Святой Троицы и в память сошествия Святого Духа на апостолов.

По словам А. В. Кореневой, троицкий обрядовый комплекс, например в Воронежской губернии, включал в себя следующие ритуальные действия: украшение домов травой, ветвями берез и клена, цветами, завивание венков, кумление, поминовение предков, гадания, обрядовые игрища. «Троицкий обрядовый комплекс связан с культом растительности»[115]. Выражалось это, прежде всего, в том, что на Троицу украшали зеленью дома, дворы снаружи и внутри, чтобы придать силы всей семье и хозяйству крестьянина. Основной зеленью на Троицу были ветви берез: «…сосредоточием этой силы считаются верхушки и ветки: от них идут рост и сила. Эту силу надо использовать»[116]. Внесение на Троицу в дома и дворы зелени было широко распространено. «Видимо, это один из древнейших обрядов апотропеической, предохранительной и, может быть, карпогонической магии, связанной с зеленым праздником – почитанием растительности»[117]. Существовал и другой обычай, связанный с растительностью: оставлять в доме троицкую траву после праздника, потому что она считалась целебной. Ее хранили как лекарство, мыли ею голову.

Распространенным обрядом было завивание венков, которые плели из травы и веток деревьев. Широко был распространен обычай гадания на венках у воды.

Одним из характерных ритуальных действий на Троицу был обряд кумления. «Возможно, этот обряд когда-то был центральным элементом календаря, с его девичьими союзами, трактуемыми обычно как половозрастные группы, готовящимися к инициации. Девушка должна была показать, что она готова к браку стать женщиной. По своей тайности он сопоставим с обрядом опахивания и святочными гаданиями»[118].

На Троицу большое значение имели обряды поминовения умерших предков, которых называли обобщенно «родители»[119]. Также поминали людей, умерших неестественной смертью, – самоубийц и утопленников. «Как и любой переходный между сезонами период, то есть кризисный период в жизни природы, это время характеризуется размыканием границы между двумя мирами и, как следствие, появлением душ умерших на земле, вступлением их в контакт с живущими»[120]. Поминали как в субботу накануне Троицы, так и в сам праздник. Повсеместно был распространен обычай носить еду на кладбище и там трапезничать. Умершим приносили не только еду, но и основные атрибуты праздника: кленовые ветки, березовые венки, которые вешали на кресты.

В праздник Троицы, конечно же, не обходилось без гуляний и игрищ: на улицах плясали под гармонь и балалайку, пели песни, одевались в праздничную одежду. Многие обряды годового цикла повторялись во время Троицы: обливание водой, кулачные бои, зажигание костров. Она во многом повторяла Святки и включала множество обычаев и обрядов, типичных для начала новых календарных периодов (гадания, ряжения, поминовение умерших)[121].

ГАКО. Ф. 3322. Оп. 4. Ед. 2

ГАКО. Ф. Р-3322. Оп. 4. Ед. 9. С. 48

Календарные обычаи и обряды Воронежской губернии начала XX в. показали, что наиболее полными сведениями представлены зимний «святочный» период и троицкие обряды. Формирование такого типа традиции объясняется причинами исторического характера, условиями заселения данной территории, а также характером хозяйственной деятельности проживающих здесь людей. Так, например, в западных уездах губернии (Воронежском, Нижнедевицком, Острогожском) обнаруживается более развитая обрядность и сохранившийся календарный фольклор, так как эта территория заселялась на два века раньше, чем остальные части Воронежской губернии (с XVI в.). Центральные районы осваивались в основном в Петровскую эпоху ремесленным и рабочим населением, переводимым сюда для строительства русского флота. Календарная система этих районов была сильно разрушена, представлена единичными сведениями. Большое влияние на южные районы Воронежской губернии оказала украинская традиция, это ярко проявилось в календарных обрядах.

Необходимо отметить, что календарный земледельческий цикл Воронежской губернии в начале XX в. представлял собой комплекс различных обрядовых действий, сформировавшихся в результате длительного исторического развития. В нем сочетались черты как языческой, так и христианской обрядности. В связи с изменением жизни менялось и мировоззрение людей, традиционные обряды утрачивали свой ритуальный смысл, обрядовое значение действий постепенно забывалось и чаще всего воспринималось как развлечение[122].

Очень многие обряды Воронежской губернии реализовывались и на территории Курской губернии. И это не случайно. В XIX в. Воронежская губерния располагалась в центре европейской части России – в верховьях реки Дон. Граничила на западе с Орловской и Курской, на северо-востоке – с Тамбовской, на востоке – с Саратовской, на юге – с Харьковской губерниями и с областью Войска Донского на юго-востоке. Курская и Воронежская области граничат и сегодня.

«На Троицу ветки ломали, траву стлали, хаты бялили. Готовились к празднику, к Троице» (Каст., Ж, 1925).

«На Троицу ходили в посадку, наломаем веток, в хате понатыкаем веточки, снаружи на двери веточки кленовые. На праздничек, на Троицу, в конец деревни ходили. Луг был. Ходили на луг, собирались деревни две-три. Столько было молодежи. Там на лугу погуляли, походили до обеда, пришли, подались сюда в лес. Небольшой лес, молодой хороший лес был. А деревья были эти, дубы. Туда пошли, там погуляли, вот так отмечали танцевали, пели, у кого гармошка, кто с балалайкой, девчата молодые плясали “Матаню”, “Барыню”. На Троицу все гуляли» (Каст., Ж, 1925).

«Я еще маленькая была; помню, мама нас в лес водила под Троицу, обязательно нарывали траву, какую похудшую, в лесе, и ветки она выбирала такие, чтобы они пахли в доме, и ветками наряжали всю хату. Это я помню хорошо. Мама всегда нас с сестрой водила, и мы ходили. А бабушка была: “Ты будешь наряжать?” Она: “Ага, как же”. Наряжали хату, праздновали. А молодежь собиралась кругом, я еще маленькая была, а помню. Собираются, наряжаются. Мама вот убиралась, идет на праздник либо на базар. Собираются народу, ужасть скоко, пляски, танцы идут, наряженные, мама надевала атласную розовую юбку, и она сшитая была, и какие-то там боки были пошитые. Она не очень-то широкая. Кофта вышитая. Шлычок был разукрашенный, прям на него любо глядеть, она как начнет плясать, а я как за хвост, так за ней бегаю. Это ж было весело и хорошо» (Каст., Ж, 1927).

«На Троицу мы ломали ветки. И клену, и березу, какие есть. Потом траву, чабрец нарвем, тогда же деревянного пола в доме не было, земля была, мазанка. И весь пол травою – чабрецом, вот так застилаем, на окна понакладываем, и такой запах хороший, если с чабрецом. Тогда березу у нас ломали. Ветки вешали, и в доме тогда, и в сенцах, и в сараях вешали березу, считалась как святой оберег» (Ракит., Ж, 1927).

Также представители II поколения подтверждают украшение дома на Троицу, как делали их родители и дедушки с бабушками.

«Мама у меня работала кассиром 40 лет. У нее одна запись в трудовой книжке, одна единственная: пришла она кассиром и ушла на пенсию. 40 лет она кассиром отработала. Под Троицу, я еще маленькая была, в клуб приходила с ней, билеты продала, всё, идем домой. Около клуба травы, мы брали сетку, тогда пакетов не было, сетка плетеная. Она: иди-ка, нарви травы. – Мама, зачем? – завтра праздник большой, мы сейчас травы нарвем, полы в доме устелем, и срезали березовые веточки. И в икону. И в багет. И везде, где можно, и за зеркало. Всё украшали вначале этими веточками. На улице ставили большую веточку, если куда-то можно на веранду было, а полы все застилали. И трава до тех пор лежала, что она высыхала. Ее занесешь, я с детства помню запах травы. И как красиво, я маленькая была, застелили траву, такой праздник. Еще тогда люди. Тут рядом сёла, везде. Троица. Мы ходили в лес, заплетали венки. Гулянья массовые, еду с собой брали, лимонад брали. То есть в лес уходили, праздновали Троицу» (Каст., Ж, 1959).

«Троицу всегда они отмечали, в лесу гуляли, лавки, то есть магазины, туда выезжали на машинах» (Ракит., Ж, 1957).

«На Пасху тополями украшали дом… И рвали траву… Посыпали в хате. Стояла по две недели, красота была» (Ракит., М, 1961).

«Троица как-то всегда отмечалась. Она между урожаями. Тут в Дмитриевке, насколько я захватил, так вообще отмечал и стар и млад. Колодец чистили, потом кашу после обеда варили на Троицу… Кулеш, полевую… Веточки в доме, это само собой, ставили… везде все зеленое… на Троицу вообще на улицу выходили. Посреди выгона… Кто рядом живет, соседи собирались, вся детвора, в кучу все. Обычно до обеда чистили колодцы на Троицу, после обеда кашу варили, отдыхали, гуляли» (Ракит., М, 1963).

«На Троицу веточки ставим… Липу, березу, травку… Но сейчас все богатые, ковры кругом, паласы. Ну тут, на краюшке сыпем, а раньше, когда родители были, у нас постоянно на Троицу было все убрано… по всем стенам застелено, мы все спали на полу, на сене. А сейчас видите как» (Каст., Ж, 1965).

«Да, ходили в лес, чтобы семь трав было, семь трав срывали разных. И веточки деревьев втыкали. Березку… За дубом почему-то мы ходили…» (Каст., Ж, 1965).

«Я помню на Троицу, я еще девочкой была, сыпали травку душистую, и вот, покуда праздники не пройдут, веточки вешали» (Каст., Ж, 1959).

«Более-менее почитаемые – это Пасха и престольный в Касторенском – Успение. Троицу, когда мы были помоложе, и сейчас на Троицу мы собираемся всегда и завиваем венки. Эта традиция сохранилась со школьных времен. Веточки режу, березку, вешаю дома, травку расстилаю по полу. Венки – это святое, мы завиваем веночек, вешаем его в уголок, и он висит, даже можем, если не повешен, можем положить его к иконе, и он висит до следующей Троицы. Венки плетем из полевой травы, и цветы полевые. Стараешься, соревнуемся, где красивее будет венок. У нас есть компания, друзья. С ними плетем» (Каст., Ж, 1965).

«Я была маленькая, мама меня посылала в посадки, там эти деревья чуть-чуть раскрываются, на двери вешали ветки березы, и было все застелено травой. Это на Троицу. Всегда так было. И венки плели» (Каст., Ж, 1963).

В отличие от Корочанского, Прохоровского и Ракитянского районов, в Касторенском районе на Троицу деревенские жители устраивали массовые гулянья, с песнями, хороводами и плетением венков.

Молебны

М. Ю. Садырова отмечает, что православная вера русского села находила свое выражение в широкой практике общественных молебнов и крестных ходов во время стихийных бедствий или других несчастий, обрушивавшихся на крестьянский мир[123]. И упоминает ряд молебнов, литургий и крестных ходов при сухом лете с просьбой о дожде, также просили урожая. Данные действия упоминаются в различных регионах России, в том числе на территории бывшей Курской губернии.

«Помню, маленькой была… дождя долго не было. С батюшкой по деревне ходили, распевали, кадил он… “Христос Воскресе” пели. И правда, через день дождь пошел…» (Каст., Ж, 1931).

Массовое народное понимание молебнов вне храма было сугубо церковным по сути своей: оно отвечало желанию максимально освятить все стороны своей жизни. Широко распространенная практика молебнов выражала православный характер хозяйственного бытия русского крестьянства[124].

Пост

Также в рамках данного исследования стоит обратить внимание на практики поста. Респонденты I поколения упоминают, что посты обязательно держали их родители и бабушки с дедушками, представители же I поколения старались держать Великий пост перед Пасхой, но не всегда выдерживали его полностью. Респонденты II поколения упоминали также чаще всего Великий пост. Наиболее важными неделями Великого поста считаются, по словам респондентов, первая и последняя недели. По воспоминаниям респондентов, более строго к постам относились их бабушки и дедушки, то есть родители представителей I поколения. Именно те старшие поколения держали также посты в среду и пятницу. «Практика постов предполагает не только отказ от употребления в пищу “скоромного”, но и связана с поведенческим аспектом. Духовно-нравственная сторона поста предусматривала, как правило, более благожелательное отношение к окружающим, воздержание от злословия, наказания, ссор, обид, брани, увеселений (уличного пения, игры на музыкальных инструментах, хороводов) и т. д.»[125]

«Нас бабушка учила, мамина свекровь. Мы и “Отче наш” знали, она всегда-всегда молилась, она всегда постничала, соблюдала среда, пятница, никогда не ела… Бабушка Акулина… она 1902 года рождения была» (Ракит., Ж, 1957).

«Тогда посты держали. Отец, мать – не ешьте и все… не давали есть. А потом стали мы сами жить, стали есть. Вот пойдем на работу, супу поесть незаправленного – какая там сила будет? Ну и начали есть. И вот один начал есть, один по одному, один по одному, да и весь мир так» (Кор., Ж, 1922).

«Стараюсь по мере возможности соблюдать посты. Еще батюшка мне, перед причастием я сказал, что постился мало, он мне сказал, что надо еще и среда, пятница поститься. Пытаюсь делать это» (Каст., М, 1958).

«Бабуля пост держала, а мы – нет…» (Прох., М, 1959).

«Посты, бывает, держу, но по здоровью иногда не полностью. А стараюсь начало, конец, особенно пасхальный пост, Великий. Стараюсь первую и последнюю неделю» (Каст., Ж, 1965).

«В целом посты не держу. Один раз на Пасху первую неделю, последнюю если только выдержать. А так не придерживаемся. И по здоровью уже нет» (Каст., Ж, 1964).

Представители же III поколения также пытаются иногда выдерживать первую или последнюю недели Великого поста, но в целом данную практику соблюдают редко.

Паломничество

Благочестие крестьян проявлялось и в осуществлении такой православной традиции, как паломничество. Обычай паломничества не только имел широкое и повсеместное распространение, но и представлял собой полноценное, развитое проявление религиозности. Путешествие к святыням всегда считалось у крестьян делом богоугодным[126]. Ряд респондентов данного исследования отмечали, что в Иерусалим и Киев в качестве паломников ходили представители их семей более старшего поколения. Паломничество своих дедушек и бабушек упоминают представители как I, так и II поколений.

«А старушки ходили… Моей мамы, уже бабушка, наверное… она была уже пожилая, так она когда лето настает… молодежь, там сыны, невестки, работают, тогда ж руками вязали, молотили, а она убирается и пешком в Киев ходила…» (Ракит., Ж, 1927).

«Дедушка мой был, ходил в Иерусалим Богу молиться, ходил в Киев, и все-таки сыновья погибли на фронте» (Каст., Ж, 1921).

«У нас тетя моя, Наталья, отца сестра, в Иерусалиме была» (Прох., Ж, 1926).

«Бабушка моя рассказывала, как прабабушка пешком ходила в Иерусалим. Это по маминой линии. И 93 года она прожила» (Ракит., Ж, 1961).

Вернувшиеся паломники являлись достоянием общины[127], их рассказы о паломничестве слушали и запоминали, пересказывали друг другу и сохраняли в семейной памяти на несколько поколений потомков.

Знахарство

Знахарство является одним из древнейших способов врачевания и для крестьянского восприятия «магическим» воздействием на все сферы жизни крестьянина. К знахарям обращались при различных болезнях в семье, для лечения домашних животных, при межличностных отношениях, с просьбой о дожде при сухом лете, о хорошем урожае, приплоде домашней скотины и др. В Курском регионе знахарство было широко распространено и активно использовалось на протяжении всего XX в. Крестьяне продолжали пользоваться услугами ведьм, колдунов, знахарей, ворожей и гадалок, так как в большинстве своем болезни оставались еще тайной и часто несли людям смерть, но благодаря труду знахарей и колдунов недуг мог отступить на некоторое время. По словам А. В. Корневой, в Воронежской губернии прибегали к помощи знахаря после длительного безуспешного лечения в больнице, при различных душевных болезнях и хронических заболеваниях. Всего положительно относившихся крестьян к знахарям в губернии насчитывалось 26,1 %[128]. Знахарей знали не только в своем селе, но и в близлежащих селах. При этом в области была распространена категория целителей, называемых именно «знахари», а не колдуны или ведьмы (ведуньи). Слова «колдун» и «ведьма» в значении «злой чародей» в настоящем исследовании упоминались респондентом I поколения только один раз. М. И. Забылин, описывая разницу между колдуном и знахарем, писал, что не нужно смешивать колдуна со знахарем: «…колдун – отщепенец веры, не носит креста, не ходит в церковь, а если и ходит для виду, то не молится, если причащается, то не глотает Святые Дары, всем вредит, но не пользует; напротив, знахарь – человек совершенно другого закала, он истинный христианин, он врач и благодетель для всей окрестности, но не враг, он не портит, а выгоняет порчу, на что у него есть свои приемы»[129]. Описывая знахарей, Забылин говорил, что «знахари, пользующиеся большой доверенностью в простом народе, употребляют заговоры и другие обряды только для того, чтобы прикрыть таинственностью свои действия; в сущности, врачебное искусство, которое по преимуществу состоит в знании свойств некоторых трав. Народ же, по склонности своей к суеверию, допускает и даже с охотою верит этому шарлатанству, которое по времени сделалось преобладающим, так что в настоящее время ни один знахарь не приступит к лечению без заговора или какой-либо маскирующей действие обрядности. Обряды эти тут не имеют никакого значения в сущности, но много влияют на народ, пробуждая в нем веру в несомненность акта. Допустив при лечении обряды, народ легко допустил знание знахарями таинственных слов, которые имеют силу осуществлять желаемое. Сила этого слова, по мнению народа, заключается в самом слове и времени, когда оно произносится. Основываясь на этом, народ излечение болезней относит не к травам, а к словам и обрядам, сопровождающим лечение. Принадлежности знахарства, употребляемые при лечении, ворожбе, отдувании, нашептываниях и пр., следующие: печная глина, уголь, соль, зерна хлебные и проч. Принадлежности эти… сходны с принадлежностями колдунов, но они, по понятию народа, имеют особое значение: у первых соль, уголь и прочее, по влиянию злых духов, принимает в себя вредное начало для человека; у знахарей же, напротив, освященные силою слова, они служат на пользу; например, уголь употребляется для излечения от сглаза, соль от желудочных болезней и т. д.»[130]

Л. С. Зубаирова-Валеева, изучая формы религиозного врачевания, говорит, что знахарство представляет собой наиболее распространенную форму существования народной медицины. Народная медицина практически всегда ассимилируется с какими-либо религиозными верованиями. Такая форма народной медицины, сочетающаяся с ритуально-магическими приемами, называется знахарством. В отличие от народной медицины в целом, знахарство становится для практикующих его ремеслом, профессией и источником существования. Поэтому можно сказать, что знахарство представляет собой ступень специализации народной медицины. Знахарство – это «лечение средствами народной медицины в сочетании с ритуально-магическими приемами». Способы лечения в знахарстве, соответственно, делятся на две группы. Первая – это эмпирически найденные эффективные средства лечения растительного, животного, минерального происхождения, массаж, водолечение, мануальная терапия, родовспоможение и другие приемы. Вторая – это методы лечебной и предохранительной магии. К ним относятся «устрашение» или «высасывание» болезни, средства, воздействующие по принципу подобия (симпатии), заговоры, окуривания, ограждения амулетами, заклинаниями и т. п.

При этом автор отмечает, что отделить рациональные способы лечения в знахарстве от магических бывает очень трудно. Нередко одни и те же способы лечения могут выступать и как вполне рациональные и оправданные, и как магические. Именно сознанием пациента лечебные средства, вне зависимости от того, насколько рациональными и полезными они оказываются, воспринимаются как естественные либо как сверхъестественные.

Также автор предлагает выделять знахарство как особую форму религии, обосновывая это тем, что магические представления (которые в знахарстве широко представлены) являются разновидностью религиозных представлений. Корни различных религиозных культов обнаруживаются в древней практике народной медицины, и выросшие на ее почве суеверные магические представления вплетаются в последующем в более поздние и сложные формы религии. Их можно рассматривать как религиозную ступень знахарства. В тех случаях, когда народная медицина активно заимствует мировоззрение и практику определенной религии, она образует своеобразные «простонародные» формы религиозного врачевания, тесно переплетающиеся с элементами архаических представлений и верований[131]. Таким образом, автор предлагает рассматривать религиозное врачевание как религиозную ступень знахарства. Продолжая тему значения религии в целительстве, Л. С. Зубаирова-Валеева пишет, что сама религия часто может рассматриваться в качестве врачевательной системы и религиозное врачевание в этом смысле является узкоспециализированным синонимом религиозной практики как таковой. «Единство мировоззренческих оснований и методов обеих “разновидностей” религиозного врачевания позволяет предположить, что перед нами, скорее всего, как бы различные уровни, или периферия и центр, единой религиозной практики, имеющей своей целью полное (физическое и онтологическое) исцеление человека. То есть религиозное врачевание – это вид религиозной практики, направленный на целостное, физическое и психическое исцеление человека и обретение им полноты бытия»[132].

Также Л. С. Зубаирова-Валеева проводит разграничение между религиозным врачеванием и такими понятиями, как народная медицина, знахарство, традиционная медицина, а также определяет положение религиозного врачевания по отношению к науке и современной научной медицине[133]. Народная медицина – это «совокупность передаваемых народом из поколения в поколение (в устной и письменной форме) эмпирических знаний и практических методов, применяемых для распознавания, лечения и предотвращения болезней»[134].

Обращение к знахаркам на территории современных Курской и Белгородской областей являлось достаточно стандартной практикой «терапии» детских и взрослых заболеваний, хотя не все респонденты использовали данный вид лечения ни для себя, ни для своих близких. Результаты обращения к подобному виду лечения также имели различные последствия для пациентов.

«У сына испуг был. Бабушка одна сказала: принеси, я полечу. Я принесла, она воды наговорила, умыла его, дала пить ему. Поила, возила на колодец Неждивицкий, он на грудях был, ребенок, болел, и я пешком ходила к этому колодцу. Там вода из-под горы била. Как священная она была. Там иконка висела, подходить можно было, посидеть с ребенком, умыть его, напоить» (Каст., Ж, 1928).

«Мы в Липецкую область ездим к святым источникам. Ездили в Избище Воронежской области. Там такой бугор над речкою, и там течет вода. Все говорили: святая. Мы оттуда возили очень много воды. А сейчас в районе свой колодец есть, вот тут вот, на пруду. Освященный. Как из района выезжаете, там есть знак, указатель. Когда из района к нам ехали, есть указатель. Ласточкин колодец называется. Появился он после уже 90-х годов. Я сама ездила в Избище Воронежской области, в детстве мы туда ездили. Мы ехали на Воронеж, остановка Избище по железной дороге, мы слазили, там церковь» (Каст., Ж, 1957).

«Моя бабушка, например, вообще заговарила, к ней ходили лечиться, она и зубы лечила, и руки лечила – все болезни этими молитвами, и она нас учила. Я уже не могу вспомнить. “Богородица, Дева, радуйся”. “Отче”. И еще много. Я помню про какие-то замки, на семь замков. Она и заговорам меня учила, и молитвам… Жаба… На языке такие пятнышки белые выскакивали, слюнки у детей текут, это была какая-то жаба, я до сих пор помню. Она так делала: жаба, выйди, выступи из младенца. Так лечила. Какой-то чемер, когда живот болел, тоже этот заговор. Сибирка. Это сейчас тошнота, рвота – это давление. А тогда это называлось сибиркой. Вот хлебушек посолят, прочитают молитву, мы этот хлебушек съедим, и нам казалось, что нам легшело. Может, и правда, легшело» (Каст., Ж, 1965).

«Бабушки у нас лечили. В Новой Слободке лечили… меня бабка водила. Лечила от испуга. Там свечи какие-то жгла. Еще маленький я был» (Прох., М, 1959).

«Девочку (дочь. – Т. П.) возила бабушка частенько, потом Толика (сына. – Т. П.) нет, а вот малого тоже возили, он заикаться начал, мы тоже возили. Заговаривала она» (Ракит., М, 1959).

«И если дите расплачется, мы в это верим, – святая вода, перекрестили, кружку мама наливает, глаза, главное, чтобы увидеть. И побрызгает, и прочитает. Со мной годов десять назад был такой случай – мне лет, может, 45 было. Рядом соседнее село, и там жила моя бабушка. Одна женщина – она родственница наша. Очень за общей трапезой она мои оладьи хвалила. Посидит и опять: “Что ж это за оладьи такие хорошие”. Только что она проговорила эти слова, я выхожу в коридор, подхожу к матери, говорю: “Мам, я умираю”. Всё, я вся белая, как платок, я говорю: поехали домой, я умираю. Мне белый свет не мил, я тогда даже за стол не села. Приезжаем домой, муж на машине привез, и мать читает молитву против сибирки. И вот она одиннадцать раз по листочку прочитывает эту молитву, я вся красная делаюсь, и вот такие капли пота. Это я запомнила на всю жизнь. Я вместо того, что с крестиком хожу, я еще и с булавкой хожу. У нас в районе и грыжу лечили молитвами. Грыжу пупочную у детей. Сглаз, если ребенок раскапризничается. И свечи зажигали. И кроватку священной водой брызгали. И ребенка брызгали, и водички давали, и до сих пор у нас это есть. Мне 59-й год, и мы всё соблюдаем» (Каст., Ж, 1959).

«У нас лечили, если мальчик или девочка испугается, лечили от перепуга. Водили к бабушкам-знахаркам. И бабушка прошепчет молитву. Она же не просто абы какую молитву, а божественную молитву прочитает. И помогала бабушка. Тогда же большинство народу на молитву уповали. Чем лекарства пить. Больниц не было. И врачей не было. Где эта больница в районном центре – далеко. Никуда не поедешь. Глаз запорошен если, и то идем к бабушке. Она то языком вытянет, то еще что-то сделает. Правда. Я помню, мне что-то попало в глаз. А она языком раз и вытянула. Верили, и вера помогала» (Ракит., Ж, 1927).

«Були. Моя бабушка пишла замуж, так ей свекровь не знала. А ии сестра моей бабушки вышла замуж. И ее свекровь ворожила. И от сглаза ворожила, от всего ворожила. И в глазах языком, если по-нашему запорошишь глаз, то языком вытащит из этого. Она ворожила богато. И от зубной боли лечила. И своих детей мы водили. То детей полечит, что теленок заболеет. Один раз телята родились здоровые, корова хорошая была, и сразу повыготова, я до к этой бабушке побежала, она поворожила, принесла, напоили да побрызгали, и теля живы.

Вона так очень она помогала. Свекровь богато всего знала. Були и такие бабушки» (Ракит., Ж, 1927).

Трудовой день, 15 декабря 1923 г. // ГАБО

«Моя мать лечила. Испуг. Воск выливаете, растапливаете и в воду. И она вырисовывает, что ты мог испугаться. Если гусь, то гусь выливается. А мать прожила 69 лет. Она с 1898 года. Мария Яковлевна Новикова. Отец с 1888 года, прожил 90 лет. А я вот 92. Как-то пожар был, колхоз загорелся, и мы недалеко от колхоза, и сюда. А у нас под солому крытые хаты были. И она отбежала с иконой, кругом хаты, и направляла ветер в сторону, и действительно, ветер в сторону пошел. Это что знала, да ничего она не знала. Просто так, наверное, пришлось. К ней немного людей ходило. Свои были, хирурги. Лечили. Я тогда руку выбил на коньках, управляли, специально был человек, вправлял руки. Я любил же спорт еще с малых лет, я на коньках, лыжи, сами делали коньки, лыжи. У нас не было, да и не за что было покупать. Когда жили единолично, налоги были по пятьсот рублей в год. Мои родители после того, как не пустили меня в пятый класс, вступили в колхоз. А детей было у моих родителей до пятнадцати… они умирали, нас только трое осталось. Раньше скарлатина, корь… Я переболел скарлатиной, корью, оспой. Тогда же у кого какое здоровье. Некоторые слепли на глаза, у кого лицо. Разное было. Я три года не ходил. Рахит был. Тогда же больница только в Ракитном, это 22 километра ехать от нас. Дома лечили сами себя. От кашля пили керосин. Но тогда же был керосин, чистый, без запаха. Лечили мне губу. Баловались – и разбил. Потом лечили. Сразу гуся зарезали. Привязали, она слипла, отвязали, уже приросло» (Ракит., М, 1925).

«Всюду, как всюду есть. Мы к ним ходили ангину лечить, и помогало еще как…» (Ракит., Ж, 1964).

«А на своей памяти лет 36–37 мне было, я обращался к бабушке. Пошла жена моя сначала. Та ей сказала, что меня надо обязательно, потому что она меня не помнит, не знает, чтобы она на меня смотрела. И я ездил на мотоцикле туда. Я неделю лежал, прикованный к постели, воды даже не мог попить. Не то что не ел, воды даже не мог пить. Не верил никогда в бабушек. Жена сходила – поехали к бабушке. Бабушка воды наговорила мне – пей. Попил – и ничего, нормально. То все вылетало назад сразу. Потом нормально. Слышу, она зацепилась. Сказала: оботрись этой же водой, чтоб сухого места не осталось на тебе. И всё. Поднялся, начал есть, начал пить, нормально все стало. Вот верить или не верить?» (Ракит., М, 1963).

«У меня дедушка кой-что лечил, вот сглаз… У меня вон и тетрадки с молитвами были, все их пораздала» (Прох., Ж, 1922).

«У нас даже здесь, в поселке, они, конечно, поумирали, соседка наша была, не здесь, а подальше, и дом их сейчас там стоит, там была соседка, к ней ходили, к этой бабушке, она умерла уже, она участница войны была, у ней было девять детей, и она лечила, к ней обращались. Испуг. Я даже сама, когда-то собаки напали, я так испугалась, не могу, потом к ней сходила, почитала что-то, воск у нее какой-то был, что-то было, и стало полегче» (Каст., Ж, 1961).

«Знахарки были в селе… детей водили… У нас тут и испуг выливали. Бабушки молитву читали, помогало. Одна-единственная бабушка, которая у нас тут была в селе, бабушка Поля ее звали. И это помогало. Она и моему племяннику испуг выливала. Но она молитвами. Ничего такого, не чернокнижеством. Ничего такого не было. Молитвами на воск, на воду, она выливала, и правда, помогало. Хотя другие у нас потом были бабушки, но от них вообще ничего не помогало» (Каст., Ж, 1965).

«Да, у меня мама лечила испуг. Она с 1927-го. Она и корову могла полечить, если молока не дает… И от испуга лечила. Молитвами лечила. И еще лечила у нас бабушка. Я лично ходила. Напротив бабушка от испуга лечила. И второй дом от краю села тоже женщина жила, лечила. Тоже от испуга лечила, сучье вымя, на пальцах нарывы лечили» (Ракит., Ж, 1961).

«В селе лечили от сглаза, болезни лечили – сучье вымя, особенно сглаз ходили лечить. Испуг выливали, естественно» (Каст., Ж, 1957).

«К знахаркам меня водили – и когда я маленькая была, и сама недавно, лет пять назад, ходила лечить страх, я сильно боялась… не знаю, что со мной случилось… Я в доме одна боялась оставаться. Ходили племянники ночевать. А потом ходила к бабушке испуг лечила. В город в больницу ездила, в поликлинику, тоже там испуг. Вот опять (стучит), надо стучать или не надо, но после тех лечений мне полегче» (Каст., Ж, 1964).

«У меня мама все болезни лечила. У нее тетрадка была. Но она сама знала все молитвы – испуг, и рожу, и сглаз» (Каст., Ж, 1956).

«Испуг, внука я водила выливать… и дедушка тоже есть… тоже лечит… сына я возила в Вознесеновку, [сейчас уже] та бабушка померла… они же тоже молитвами лечут» (Каст., Ж, 1965).

«Никуда меня не водили. Я испуганная была, бабушка моя меня выливала, как-то там приверчивала, покуда я перерасту. Это я помню» (Каст., Ж, 1959).

«У меня сестра тоже болела, и даже врачи говорили, у нее был круг, у нас в Бычке речка, и вот мы купаться ходили, а она маленькая была, а мы ее, видимо, посадили, на лошадиный, говорили, круг там, а у нее круги по телу, и даже помню, мама в Курске лежала в больнице и даже не могли ничего сделать, говорили: вы по бабушкам, ищите бабушку. И бабушка вот была, недалеко от нас жила, и она вылечила сестре. То ли так совпало, я не знаю. По телу у нее были круги, но говорили, что, как мы ходили на речку, там лошади везде ходили, и на лошадиный круг посадили ее. А так это или… кто его знает» (Каст., Ж, 1956).

«У нас тут жила бабушка, выливала испуг, сглаз. Было такое. Но меня не водили. Соседских детей водили кого-то. Я помню, бабушка жила, соседская, помню по детству еще, она какой-то воск растапливала, испуг выливала, мальчик заикался» (Каст., Ж, 1964).

«Спину лечила я у бабушки… в детстве… на порог меня ложили, топором били, чего такое. Один-единственный раз. Детей своих не водила… а с внуками сглаз к бабушке ходили лечить и страх вычитывать. Бабушка что-то лила на тарелочке. Это внучку водила, на хутор ездили…» (Каст., Ж, 1963).

«Меня бабка водила. Лечила от испуга. Там свечи какие-то жгла. Еще маленький я был» (Прох., М, 1959).

Можно согласиться с выводами ряда ученых, таких как М. И. Забылин, А. В. Коренева, в том, что там, где нет врачей, знахари имеют успех и часто действительно помогают. «Во врачах чувствовался крайний недостаток. К кому же было обратиться народу простому, необразованному, даже грубому, в своих болезнях, в своих неудачах? Разумеется, и обращались к человеку, более или менее знакомому с недугами; часто иногда кто-нибудь давал остатки лекарства, которым сам излечился, или подавал тот же совет другому больному, которым сам пользовался. Успех кого-нибудь в деле врачевания разносился далеко. Со временем человек в глазах простого народа делался известным и, видя в этом свою пользу, старался замаскировать средства, сопровождая свои эксперименты наговорами, таинственными действиями, и тем, разумеется, себя ставил дурно пред правительством и в глазах простого народа, облекая свои естественные действия во что-то таинственное. Простой селянин, опиравшийся всецело по наущению своего духовного пастыря во всех своих деяниях, видел промысл Божий, а даже если и случалось получить помощь от знахаря или колдуна, то он отмаливался, задавал себе известное число поклонов, а все-таки в душе благословлял своего целителя, хотя подозревал, по невежеству человека того века, что его целитель – колдун»[135].

Скорее всего, ведьмами в старину называли деревенских бабок-повитух, знакомых с различными приемами и в других болезнях, сведения о которых особенно нужны при их специальности. Если такие женщины в старину получили название знахарок или ведьм, то есть ведуний, сведущих, то, конечно, не в бранном или презираемом смысле, а если это слово со временем получило дурное значение, то, вероятно, вследствие дурных событий, и уже впоследствии слово «ведьма» стало бранным[136]. Часто к колдуну являются скорее за медицинской помощью, чем к священнику[137]. Хотя церковь, чтобы сохранить свою монополию на неизвестное и священное, приспосабливалась, принимая народные обычаи и традиции. Церковь изживала те элементы язычества, в которых было колдовство и волшебство. В то же время и сама она в своих формах несла определенный элемент магии. Служителям церкви приходилось признавать чудеса, практиковать заклинание и изгнание бесов, чтобы не оставлять этого народным целителям и знахарям. Крестьяне хотели сохранить большинство элементов своей религии, сочетать ее с официальным вероучением. Важный компонент народной религии – вера в волшебство и чудо – сохранился и существовал повсеместно[138]. В ряде интервью данного исследования присутствуют упоминания лечения различных заболеваний священнослужителями.

«Меня батюшка так научал, говорит, как лечат, у вас может… рожа, болезни такие небось, кровавая, жиловая, вихловая, и все рядить. Ты, говорит, читай двадцать раз “Отче”, двадцать “Богородицу”… Я однажды… прочитала, свою матерь лечила, прихожу, она говорит: у меня уже давно все прошло. Я молитвы читала. И сейчас батюшки могут лечить» (Каст., Ж, 1924).

Интересно отметить, что в ответах части респондентов всех трех поколений настоящего исследования, обращавшихся к знахарям, данная практика тесно связана с религиозным языком. На территории Черноземья знахарки использовали обращение к православным святым и к Богу.

Выводы

Подводя итоги нашего исследования, можно согласиться с выводами А. В. Кореневой, что «новая советская идеология конца 1920-х гг. практически ничего не изменила в религиозном сознании крестьян. Крестьянское мировоззрение, складывавшееся веками, успешно противостояло кризисам и потрясениям. Система семейных отношений, да и сама семья, поддерживаемая духами дома и духами предков, продолжала бытовать в деревне. Мир, по мнению верующего крестьянина, был чем-то оживленным, живущим своей жизнью. В религиозном мировоззрении людей исследуемого времени наблюдалась некоторая двойственность: существовали остатки древнего языческого мировоззрения, по которому человек одушевлял все явления природы, наполняя их живыми существами. Народная обрядность существовала в любых условиях, была чужда навязываемой государством идеологии и отражала черты традиционной народной культуры. В религиозной обрядности русского населения главную роль играла традиция соблюдения определенных действий, а не верность каким-либо религиозным догмам. В народной практике религиозный ритуал не столько выражал представления о мире, сколько выполнял компенсирующую функцию, выступая как средство решения практических проблем повседневной жизни»[139].

А. А. Панченко, описывая религиозность, говорил, что она «представляет собой особую форму мышления и мировоззрения»[140]. Если мы имеем в виду классическую религиозность, то говорим о религиозном сознании, мышлении и религиозном поведении как комплексе религиозных практик. Религиозное сознание, как и первичная социализация, формируется в детском возрасте и под воздействием примера членов семьи и значимых близких, а также узкого социума, в котором живет человек. Принадлежность к практикам религиозного характера и принятие религиозного поведения, опыта близких определяют особый вид мышления, который сохраняется на протяжении всей жизни человека.

Д. А. Аникин отмечает, что «религиозное сообщество образуется не только за счет общего комплекса религиозных норм, выражаемых в священных текстах и ритуализованных действах, но характеризуется общностью социальных практик, определяющих параметры соотношения сакрального и повседневного»[141]. При этом в рамках любой социальной практики религиозного характера крестьяне используют определенный язык и структурированное действие, наполненное религиозным мистическим смыслом, что позволяет религиозную память определить отдельным видом памяти, который имеет свои собственные особенности. Считаем важным отметить, что религиозные практики могут быть также индивидуальными (например, молитва) и направлены не на общину, а внутрь себя и обращены к сакральному напрямую.

Религиозные практики, по мнению Л. С. Астаховой, это «область, где социальный мир соотносится со смыслом, который последователи различных религиозных традиций вкладывают в свою повседневность»[142]. Семья является формой или, если использовать термин Хальбвакса, «рамкой» для сохранения и передачи религиозной памяти. Использование инструментов коммуникативной памяти помогает выучить и сохранить религиозный язык практик, придавая им смысл и значение. По словам Бурдье, «вследствие того, что религия, подобно любой символической системе, несет функцию объединения или разъединения, или, говоря точнее, функцию различения»[143], религия в рамках насильственной секуляризации и других социальных потрясений стала для крестьян объединяющей формой сохранения традиционной жизни. Используя термин Эрвье-Леже, можем сказать, что деревня как узкий социум обладает «базовой платформой определенности» (“base-platform of certainty”), внутри такой группы индивиды объединены интенсивным чувством приверженности некоей общей истине, порукой чему может служить авторитет харизматического лидера и/или чувство единства «родственных душ»[144], что позволяет формировать и сохранять идентичность группы. Хотя ученый, исследуя европейское религиозное состояние, говорит, что религиозная идентичность уже не переходит по наследству, по крайней мере это происходит все реже и реже[145]. Но крестьянский класс, как мы видим на примере жителей сел Черноземья, на протяжении многих десятилетий, в том числе в рамках запрета на религиозные практики, сохраняет и передает своим потомкам как религиозную идентичность, так и «власть религиозных смыслов»[146]. Основываясь на общих обычаях, члены определенного класса путем сохранения традиций в узком социуме (семья – деревня), транслируя личный религиозный опыт и религиозное поведение, создают тем самым не коллективную, а религиозную память. Религиозная память, сохраняя себя в действии и практиках, не только бережет религиозные традиции и обычаи, но и передает их последующим поколениям. При этом нужно учитывать, что религиозное сознание может формироваться и вследствие переживания травматичных событий. Владимир Бакрач, описывая религиозность, говорит, что данный термин обозначает некое своего рода воображаемое соединение страдания и утешения: «Когда речь идет о распаде традиционных ценностей (любви, морали, правды, истины и др.), когда человек предоставлен самому себе, он ищет утешения в религии, веря, что “высшие силы” смогут помочь. Будучи в сложных ситуациях предоставлен самому себе, не надеясь и не ожидая помощи, человек опирается на веру или свою религию. Это индивидуальная внутренняя вера в абсолютную и мистическую силу…»[147] Так или иначе, в рамках любого религиозного действия человек апеллирует к сверхъестественным силам, основываясь на своем предыдущем опыте, опыте близких или примерах членов тех сообществ, к которым он имеет отношение. Религиозная память, помимо проработки травматичных событий, определяя идентичность народа, передает религиозные сознание и практики определенного религиозного сообщества своим потомкам, сохраняя себя не только в особом языке, но и в действии: молитве, соблюдении поста, посещении церкви и др.

Крестьяне старшего поколения в XX в. берегли религиозные традиции и, несмотря на запреты власти, передавали их последующим поколениям. Практически 100 % респондентов данного опроса называют себя православными и верующими. Вера в Бога как в великую мистическую силу, поддерживающую человека на протяжении всей жизни, у крестьян сохраняется на протяжении всей жизни. У Бога не только просили и просят сегодня здоровья себе и близким, рождения детей, удачного замужества и сохранения мира, но и благодарили и благодарят как минимум за счастливые моменты жизни. Переживание религиозного мировоззрения и опыта, а также их трансляция последующим поколениям происходили непрерывно. Даже в рамках насильственной секуляризации и запрета на религиозные практики крестьяне, рожденные в XX в., не только приняли и сохранили религию и веру, которые были им переданы старшими поколениями, но и старались передать веру и религиозные традиции своим детям и внукам. Хотя религиозность крестьянства, как видно на примере ответов респондентов четырех районов, притеснялась, православная вера в крестьянской среде сохранялась на протяжении всего XX в. Из Церкви как из социального института вера перешла в институт семьи. Несмотря на новые правила по отношению к религии, крестьяне в общей массе стремились максимально не только сохранить свою веру, православные традиции и обычаи, но и передать их последующим поколениям. Религиозное образование происходило не только через активное обучение, но часто в условиях запрета, собственным примером и поведением старшее поколение крестьян транслировало религиозное поведение и обычаи без активного включения младших. Обряды крещения производились всегда и часто втайне, празднование церковных праздников, соблюдение православных постов, чтение молитв: религиозные традиции в классе крестьянства сохранялись старшим поколением и, несмотря на запреты власти, принимались и почитались последующими поколениями. Не только респонденты данного опроса, но также их дети и внуки являются православными, крещены, хранят и почитают иконы в домах, чтят церковные праздники, посещают церковь, называют себя верующими. Религиозная память сохраняла религиозные традиции, обряды, ритуалы, а также религиозные смыслы для последующих поколений крестьян Черноземья России.

Библиография

Научные статьи и монографии

1. Аникин Д. А. Память о Великой Отечественной войне как символический ресурс: особенности функционирования в религиозном сообществе // Studia Humanitatis. 2020. № 1. С. 24–28.

2. Аникин Д. А. Религиозная память в условиях сетевых коммуникаций: от мифа к «фейку» // Социология религии в обществе позднего модерна. Сборник статей и тезисов по материалам VI Международной научной конференции к 140-летию Белгородского государственного университета. 2016. С. 5–13.

3. Аристотель. О Душе / пер. с древнегреч. М.: АСТ, 2021.

4. Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика / пер. с нем. Б. Хлебникова. М.: НЛО, 2014. 328 с.

5. Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой / пер. с нем. Б. Хлебникова. М.: Новое литературное обозрение, 2016. 223 с.

6. Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / пер. с нем. М. М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. 363 с.

7. Астахова Л. С. От религиозного опыта к религиозным практикам: очерки современного религиозного опыта. Казань: Отечество, 2011. 148 с.

8. Безгин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX – начала XX века). М.; Тамбов: Изд-во Тамбовского государственного технического университета, 2004. 304 с.

9. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.

10. Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики / сост., общ. ред., пер. и послесл. Н. А. Шматко. СПб.: Алетейя, 2014. 576 с.

11. Дьяченко О. Н. Риторика как философия богопознания: Аврелий Августин. Курск: Изд-во Курского государственного университета, 2018. 210 с.

12. Дюркгейм Э. Социология: ее предмет, метод, предназначение / пер. с фр., сост., послесл. и примеч. А. Б. Гофмана. М.: Канон, 1995. 349 с.

13. Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая система в Австралии / пер. с фр.

A. Аполлонова, Т. Котельниковой. М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2018. 732 с.

14. Жиров М. С., Жирова О. Я., Якубенко Л. В. и др. Традиции и народное творчество Белгородчины / под общ. ред. B. Горошникова. Рыбинск: Медиарост, 2015. 115 с.

15. Забылин М. И. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия / собр. М. Забылиным. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1992. 541 с.

16. Из истории храмов Курской епархии / под ред. В. Л. Бог данова, М. М. Литвиновой. Курск, 2008.

17. История и память / под ред. Л. П. Репиной. М., 2006.

18. Линченко А. А. Память религиозных сообществ: актуальность деятельностного подхода // Наука и образование: Новое время. 2019. № 2 (31). С. 185–196.

19. Налимов В. В. Спонтанность сознания: вероятностная теория смыслов и смысловая архитектоника личности. Изд. 3-е. М.: Академический проект; Парадигма, 2011. 399 с.

20. Одинцов М. И. Государство и церковь. (История взаимоотношений, 1917–1938 гг.). М.: Знание, 1991. 63 с.

21. Панченко А. А. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. М.: Алетейя, 1998. 305 с.

22. Репина Л. П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. № 5.

23. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3.

24. Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / пер. с фр. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. М.: Новое издательство, 2007. 345 с.

25. Шубин А. Старт страны Советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб.: Питер, 2017. 447 с.

26. Шюц А. Избранное: мир, светящийся смыслом / пер. с нем. и англ. В. Г. Николаева и др.; общ. и науч. ред., послесл. Н. М. Смирновой. М.: РОССПЭН, 2004. 1054 с.

27. Эрвье-Леже Д. В поисках определенности: парадоксы религиозности в обществах развитого модерна // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2015. № 1 (33). С. 254–268.

28. Эрлих С. Е. Война мифов. Память о декабристах на рубеже тысячелетий. М.: Нестор-История, 2016. 552 с.

29. Davie G. Religion in Modern Europe. A Memory Mutâtes. Oxford: Oxford University Press, Reprinted, 2005. 218 р.

30. The Blackwell Companion to Sociology of Religion / ed. by R. K. Fenn. Malden; Oxford: Blackwell publishing, 2003. Р. 271.

Диссертации и авторефераты

1. Зубаирова-Валеева Л. С. Религиозное врачевание как феномен культуры. Дисс… канд. филос. наук. М.: РГБ, 2006. 150 с.

2. Иванов П. С. Религиозность русского крестьянства в конце XIX – начале XX вв. Дисс. … канд. филос. наук. М., 2001. 171 с.

3. Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века: духовно-психологический облик. Дисс… канд. истор. наук. Воронеж, 2008. 200 с.

4. Проскурина А. В. Политика советской власти в отношении религии и церкви в деревне Северо-Запада России в конце 1920-х – 1930-е гг. Автореферат дисс. … канд. ист. наук. 21 c.

5. Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв.: по материалам Пензенской и Саратовской губерний. Дисс… канд. истор. наук. Пенза, 2010. 276 с.

6. Соломина И. Ю. Социальная память: структура и феномены. Дисс. … канд. филос. наук. Самара, 2005. 216 с.

7. Bakrač V. Religioznost mladih u Crnoj Gori. Doctoral Dissertation. Beograd, 2012.

8. Zaros A. A. La memoria abitata. Pratiche religiose in fa miglia e in comunità. Università degli Studi di Padova Dipartimento di Filosofa, Sociologia, Pedagogia e Psicologia Applicata (FISPPA), 2014.

Правовые и исторические документы

1. Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1975. № 27. Ст. 572.

2. Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. 13 июня.

3. Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах от 02.02.1918 // Декреты Советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 371–374.

4. Декреты Советской власти. Т. 1. М.: Политиздат, 1957. С. 373–374.

5. Конституция РСФСР 1918 года, ст. 13 // Хрестоматия по истории отечественного государства и права: форма государственного единства в отечественной истории XX века / сост. О. И. Чистяков, Г. А. Кутьина. М.: Юрайт; Высшее образование, 2009. С. 19–35.

6. Конституция РСФСР 1925 года, ст. 4 // Хрестоматия по истории отечественного государства и права: форма государственного единства в отечественной истории XX века / сост. О. И. Чистяков, Г. А. Кутьина. М.: Юрайт; Высшее образование, 2009. С. 225–242.

7. Постановление Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества». Из протокола заседания Президиума ВЦИК № 1, п. 15 // Архивы Кремля: в 2 кн. Кн. 2: Политбюро и церковь, 1922–1925 гг. Новосибирск; М.: Сибирский хронограф; РОССПЭН, 1998. С. 5–6.

8. Постановление Президиума ВЦИК «Об изъятии церковных ценностей для реализации на помощь голодающим» от 16.02.1922 г. Из протокола заседания Президиума ВЦИК № 13, п. 1 // Архивы Кремля: в 2 кн. Кн. 2: Политбюро и церковь, 1922–1925 гг. Новосибирск; М.: Сибирский хронограф; РОССПЭН, 1998. С. 15–18.

9. Уголовный кодекс РСФСР 1922 года // Хрестоматия по истории отечественного государства и права. 1917–1991 гг. М.: Зерцало, 1997. С. 72–110.

10. Циркуляр Отдела управления НКВД № 2456 от 23 апреля 1919 г. «О вскрытии мощей» // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941. Документы и фотоматериалы. М.: Изд-во Библейско-Богословского института Святого апостола Андрея, 1996. С. 59.

Электронные ресурсы

1. Историческая справка, Корочанский район // Официальный сайт органов местного самоуправления муниципального района «Корочанский район» Белгородской области. URL: http://korocha.ru/o-rajone/istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

2. Историческая справка, Прохоровский район // Официальный сайт органов местного самоуправления муниципального района «Прохоровский район» Белгородской области. URL: http://www.admprohorovka.ru/o-poselenii/ istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

3. Историческая справка, Ракитянский район // Официальный сайт органов местного самоуправления муниципального района «Ракитянский район» Белгородской области. URL: http://rakitnoeadm.ru/o-poselenii/ istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

Дополнительные источники

1. Материалы Государственного архива Белгородской области.

2. Материалы Государственного архива Курской области.

3. Полевые материалы автора: май 2016 г. – апрель 2017 г.

Примечания

1

Аристотель. О Душе / пер. с древнегреч. М.: АСТ, 2021. С. 356.

2

Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3. С. 32.

3

Там же. С. 8–27.

4

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемиче-ская система в Австралии / пер. с фр. А. Апполонова, Т. Котельниковой; под науч. ред. А. Апполонова. М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2018. С. 50.

5

История и память / под ред. Л. П. Репиной. М., 2006. С. 22.

6

Репина Л. П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. № 5. С. 42.

7

История и память / под ред. Л. П. Репиной. М., 2006. С. 23–24.

8

Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / пер. с фр., сост., послесл. и примеч. А. Б. Гофмана. М.: Канон, 1995.

9

Там же.

10

Там же.

11

Аристотель. О Душе. С. 356.

12

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / пер. с фр. и вступ. статья С. Н. Зенкина. М.: Новое издательство, 2007. С. 98.

13

Дьяченко О. Н. Риторика как философия богопознания. Аврелий Августин. Курск: Изд-во Курского государственного университета, 2018. С. 16.

14

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. С. 104.

15

Налимов В. В. Спонтанность сознания: вероятностная теория смыслов и смысловая архитектоника личности. М.: Академический проект; Парадигма, 2011.

16

Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / пер. с нем. М. М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 21.

17

Там же.

18

Там же.

19

Там же.

20

Эрлих С. Е. Война мифов. Память о декабристах на рубеже тысячелетий. М.: Нестор-История, 2016. С. 214–215.

21

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемиче-ская система в Австралии. С. 50.

22

Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. С. 59.

23

Там же. С. 3.

24

Там же. С. 5.

25

Там же. С. 11.

26

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. С. 115.

27

Там же. С. 168.

28

Там же. С. 191.

29

Шюц А. Избранное: мир, светящийся смыслом / пер. с нем. и англ. В. Г. Николаева и др.; общ. и науч. ред., послесл. Н. М. Смирновой. М.: РОССПЭН, 2004. С. 10.

30

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. С 37.

31

Шюц А. Избранное: мир, светящийся смыслом. С. 10.

32

Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. С. 15.

33

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. С. 123.

34

Там же.

35

Там же.

36

Там же. С. 143.

37

Там же.

38

Там же. С. 187.

39

Там же. С. 188.

40

Эрвье-Леже Д. В поисках определенности: парадоксы религиозности в обществах развитого модерна // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2015. № 1 (33). С. 254–268.

41

Davie G. Religion in Modern Europe. A Memory Mutâtes. Oxford: Oxford University Press, Reprinted, 2005.

42

Zaros A. A. La memoria abitata. Pratiche religiose in famiglia e in co-munità. Università degli Studi di Padova Dipartimento di Filosofa, Sociologia, Pedagogia e Psicologia Applicata (FISPPA), 2014.

43

Эрвье-Леже Д. В поисках определенности: парадоксы религиозности в обществах развитого модерна. С. 254–268.

44

Bakrac V. Religija I Mladi. Religioznost Mladih U Crnoj Gori. Narodna Kniga. Podrorica, 2013.

45

Аникин Д. А. Память о Великой Отечественной войне как символический ресурс: особенности функционирования в религиозном сообществе // Studia Humanitatis. 2020. № 1. С. 24; Аникин Д. А. Религиозная память в условиях сетевых коммуникаций: от мифа к «фейку» // Социология религии в обществе позднего модерна. Сборник статей и тезисов по материалам VI Международной научной конференции к 140-летию Белгородского государственного университета. 2016. С. 5–13.

46

Линченко А. А. Память религиозных сообществ: актуальность деятельностного подхода // Наука и образование: Новое время. 2019. № 2 (31). С. 185–196.

47

Там же.

48

Там же.

49

Ассман Я. Культурная память. М., 2004. С.16.

50

Davie G. Religion in Modern Europe. A Memory Mutâtes.

51

Davie G. Religion In Modern Europe. A Memory Mutâtes. Oxford University Press, Reprinted, 2005.

52

The Blackwell Companion to Sociology of Religion / ed. by R. K. Fenn. Malden; Oxford: Blackwell publishing, 2003; Davie G. Patterns of Religion in Western Europe: An Exceptional Case. Р. 271.

53

Zaros A. A. La memoria abitata. Pratiche religiose in famiglia e in co-munità.

54

Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой / пер. с нем. Б. Хлебникова. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 28–29.

55

Шубин А. Старт страны советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб.: Питер, 2017.

56

Из истории храмов Курской епархии / под ред. В. Л. Богданова, М. М. Литвиновой. Курск, 2008. С. 6.

57

Там же. С. 6.

58

Там же. С. 7.

59

Там же. С. 8.

60

Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах от 02.02.1918. Декреты Советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 371–374.

61

Одинцов М. И. Государство и церковь. (История взаимоотношений. 1917–1938 гг.). М.: Знание, 1991.

62

Проскурина А. В. Политика советской власти в отношении религии и церкви в деревне Северо-Запада России в конце 1920-х – 1930-е гг. Автореферат дисс. … канд. ист. наук.

63

Конституция РСФСР 1925 года, ст. 4 // Хрестоматия по истории отечественного государства и права: форма государственного единства в отечественной истории XX века / сост. О. И Чистяков, Г. А. Кутьина. М.: Юрайт; Высшее образование, 2009. С. 225–242.

64

Проскурина А. В. Политика советской власти в отношении религии и церкви в деревне Северо-Запада России в конце 1920-х – 1930-е гг.

65

Одинцов М. И. Государство и церковь.

66

Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1975. № 27. Ст. 572.

67

Трудовой день, 1922–1925 гг. // Государственный архив Белгородской области (далее – ГАБО).

68

Белгородская правда, 6 января 1929 г. // ГАБО.

69

Закон СССР от 26.04.1954 «Об утверждении Указов Президиума Верховного Совета СССР».

70

Историческая справка, Корочанский район // Официальный сайт органов местного самоуправления муниципального района «Корочанский район» Белгородской области. URL: http://korocha.ru/o-rajone/ istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

71

Историческая справка, Прохоровский район // Официальный сайт органов местного самоуправления муниципального района «Прохоровский район» Белгородской области. URL: http://www.admprohorovka.ru/o-poselenii/istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

72

Историческая справка, Ракитянский район // Официальный сайт органов местного самоуправления муниципального района «Ракитянский район» Белгородской области. URL: http://rakitnoeadm.ru/o-posele-nii/istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

73

Полевые материалы автора, 2016–2017 гг.

74

Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики / сост., общ. ред. пер. и послесл. Н. А. Шматко. СПб.: Алетейя, 2014. С. 24.

75

Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика / пер. с нем. Б. Хлебникова. М.: НЛО, 2014. 328 с.

76

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв.: по материалам Пензенской и Саратовской губерний. Дисс. … канд. истор. наук. Пенза, 2010. C. 133.

77

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века: духовно-психологический облик. Дисс. … канд. истор. наук. Воронеж, 2008.

78

ГАКО. Ф. 3322. Оп. 2. Д. 6. Л. 2–8 с об. Л. 9–14. Л. 12–13 с об. Оп. 4. Д. 10. Л. 5 с об.

79

ГАКО. Ф. 3322. Оп. 4. Д. 12. Л. 140, 141.

80

ГАКО. Ф 3322. Оп. 4. Д. 38.

81

ГАКО. Ф. 3322. Оп. 4. Д. 1.

82

Из истории храмов Курской епархии. С. 172.

83

ГАКО. Ф. 3322. Оп. 4. Д. 1.

84

Из истории храмов Курской епархии. С. 22.

85

Историческая справка, Ракитянский район. URL: http://rakitnoeadm.ru/o-poselenii/istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

86

ГАКО. Ф. 3322. Оп. 4. Д. 1.

87

ГАКО. Ф. 3322. Оп. 4. Д. 1.

88

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 64.

89

Там же. С. 66.

90

Там же. С. 67.

91

Там же. С. 68.

92

Из истории храмов Курской епархии. С. 30.

93

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 68.

94

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 70.

95

Там же. С. 131.

96

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 73.

97

Из истории храмов Курской епархии. С. 9.

98

Там же.

99

Там же. С. 10.

100

Там же.

101

Историческая справка, Ракитянский район. URL: http://rakitnoeadm.ru/o-poselenii/istoricheskaya-spravka/ (дата обращения: 30.06.2020).

102

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 124.

103

Там же. С. 85.

104

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века. С. 85.

105

Там же. С. 151–152.

106

Жиров М. С., Жирова О. Я., Якубенко Л. В. и др. Традиции и народное творчество Белгородчины / под общ. ред. В. В. Горошникова. Рыбинск: Медиарост, 2015. С. 29.

107

Иванов П. С. Религиозность русского крестьянства в конце XIX – начале XX вв. Дисс. … канд. филос. наук. М., 2001. С. 46.

108

Там же.

109

Там же. С. 86.

110

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века. С. 131.

111

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 116.

112

Жиров М. С., Жирова О. Я., Якубенко Л. В. и др. Традиции и народное творчество Белгородчины. С. 31.

113

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века. С. 153.

114

Там же. С. 152–153.

115

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века. С. 114.

116

Там же. С. 115.

117

Там же. С 115.

118

Там же. С. 116.

119

Там же. С. 97.

120

Там же. С. 117.

121

Там же. С. 118.

122

Там же. С. 123–124.

123

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 71.

124

Безгин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX – начала XX века). М.; Тамбов: Изд-во Тамбовского государственного технического университета, 2004, С. 159.

125

Садырова М. Ю. Религия и церковь в повседневной жизни русского крестьянства в конце XIX – первой трети XX вв. С. 78.

126

Там же. С. 81.

127

Там же. С. 82.

128

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века. С. 88.

129

Забылин М. И. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия / собр. М. Забылиным. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1992. 541 с.

130

Там же. С. 329.

131

Зубаирова-Валеева Л. С. Религиозное врачевание как феномен культуры. Дисс… канд. филос. наук. М.: РГБ, 2006. С. 35.

132

Там же. С. 11.

133

Там же. С. 32.

134

Там же. С. 32.

135

Забылин М. И. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. С. 260.

136

Там же. С. 277.

137

Там же. С. 243.

138

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века. С. 86.

139

Коренева А. В. Крестьянство Воронежской губернии в начале XX века. С. 91.

140

Панченко А. А. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. М.: Алетейя, 1998.

141

Аникин Д. А. Религиозная память в условиях сетевых коммуникаций: от мифа к «фейку». С. 5–13.

142

Астахова Л. С. От религиозного опыта к религиозным практикам: очерки современного религиозного опыта. Казань: Отечество, 2011.

143

Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. С. 10.

144

Эрвье-Леже Д. В поисках определенности: парадоксы религиозности в обществах развитого модерна. С. 254–268.

145

Там же.

146

Там же.

147

Bakrač V. Religioznost mladih u Crnoj Gori. Doctoral Dissertation, l. 44.

Content

Татьяна Покровская
Религиозная память крестьянства в XX–XXI веках в селах Черноземья России

История или память?

Религиозная память

Опыт трех поколений крестьян в исследовании феномена религиозной памяти

Из истории церковно-государственных отношений на территории Курской губернии в XX веке

Разрушение церквей на территории Курской губернии в XX веке

Отношение к иконе

Значение молитвы в крестьянской жизни

Православный крестик как символ

Посещение церкви в рамках запретов религиозных практик

Обряд крещения как религиозный феномен крестьянской жизни Черноземья

Институт крестных родителей

Сельская школа в XX веке

Религия и школьные учителя в селе

Женщина как хранитель православной традиции в селе

Церковные праздники в крестьянской среде

Пасха

Троица

Молебны

Пост

Паломничество

Знахарство

Выводы

Библиография

Примечания