Джованни Боккаччо

Филострато. Охота Дианы

© А. Триандафилиди, В. Ослон. перевод на русский язык, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Памяти отца

Предчувствие «Декамерона»

I

Из трех великих флорентинцев, «трех корон» итальянской литературы, Джованни Боккаччо, пожалуй, более всех нуждается в том, чтобы современные переводчики уделили ему должное внимание. Усилиями мастеров слова в XX веке на русском языке воссоздан корпус Данте, над переложениями стихотворений Петрарки трудились литераторы разных эпох и направлений, и только у Джованни Боккаччо остается немало произведений, в плане перевода совершенно не освоенных нашей культурой, не предпринимавшей даже попыток донести их до читателя средствами художественного перевода. Разумеется, здесь речь идет о его так называемых «малых» произведениях, написанных на итальянском языке. Как известно, главной заслугою Данте, а затем Петрарки и Боккаччо, было создание итальянского литературного языка, называвшегося «volgare» (народный), который сохранился и поныне без коренных изменений. Боккаччо традиционно отводится роль зачинателя европейской классической прозы, несмотря на предшествующие ему «Новую жизнь» и «Пир» Данте. Вместе с тем, если судить по количеству написанного, стихов у него больше, чем у Данте или Петрарки.

Знаменитый писатель, оставивший после себя огромное творческое наследие, может рассматриваться в трех ипостасях: прозаик (автор произведений на народном языке), поэт и ученый-гуманист. В последнем качестве он до сих пор не представлен у нас ни одним целым произведением. Ждут своего воплощения его латинские труды по истории, мифологии и философии, такие как энциклопедическая «Генеалогия языческих богов», «О несчастьях знаменитых мужей», «О знаменитых женщинах». Эти пробелы оставим на совести наших латинистов. Более благополучно обстоит дело с его художественной прозой на итальянском языке: не хватает одного «Филóколо». Трудами русского ученого, профессора Александра Николаевича Веселовского (1838–1906) еще в 1892 году вышел в свет образцовый перевод «Декамерона», ему же принадлежит авторитетная монография «Боккаччьо, его среда и сверстники», одно из лучших достижений мирового боккаччоведения. В разгар Серебряного века, в 1913 году, русская культура обогатилась «Элегией мадонны Фьямметты» в мастерском переводе Михаила Кузмина. Отголоском Серебряного века в советское время (1932) стали октавы «Фьезоланских нимф» в переводе Юрия Верховского. Наконец, к 600-летию со дня смерти классика русский читатель получил буколический роман «Амето», повесть-инвективу «Корбаччо» и трактат «Жизнь Данте», который является лишь частью того, что Боккаччо посвятил памяти автора «Божественной Комедии». У русского читателя может возникнуть вполне закономерный вопрос: всё, что осталось за рамками «русского Боккаччо», достойно ли вообще внимания, или же это всего лишь ученические попытки, неудачные пробы пера на великом пути к грандиозному «Декамерону»? Обстоятельное знакомство с его произведениями показывает, что среди них нет слабых, проходных, каждое, какие бы недостатки ни содержало, уникально и, более того, может рассматриваться как определенный этап творческого развития писателя, определившего пути, которыми пойдет литература не только Возрождения, но и дальнейшая. Всё, что литературоведы обычно относят к недостаткам Боккаччо, есть лишь неизбежные ошибки первопроходца. Если это ошибки, то такие, что свойственны гениям. Совершенство прозы «Декамерона» было бы невозможно без «Филоколо», масштабного любовно-авантюрного романа, богатого новеллистическим материалом, и «Филóстрато», где с такой психологической глубиной и тонкостью переданы движения души молодого человека, охваченного любовью.

Оба произведения, одно в прозе, другое в стихах, создавались одновременно, когда Боккаччо находился в Неаполе при дворе короля Роберта Анжуйского, обоим присущи автобиографические черты. Многие исследователи связывают их с Марией д’Аквино. Неаполитанскую красавицу, которой легенда и сам Боккаччо приписали королевское происхождение, молодой Джованни встретил в Страстную субботу 11 апреля 1336 года в церкви Сан-Лоренцо и полюбил с первого взгляда. Мария поначалу не отвечала поэту взаимностью, лишь постепенно их отношения переросли в роман, длившийся недолго, но оставивший в душе Боккаччо неизгладимый след на всю жизнь. Светская дама быстро охладела к купеческому сыну, а тот сделал ее своей музой, увековечив под звучным прозвищем Фьямметта, что в переводе с итальянского означает «огонек». Некоторые сомневаются в самом существовании донны Фьямметты, считая ее вымышленным персонажем, собирательным образом, порождением литературной традиции. Как бы то ни было, в европейской культуре она по праву стоит в одном ряду с Беатриче и Лаурой. Среди ученых нет согласия относительно того, что было начато раньше, «Филострато» или «Филоколо». Одни критики, в их числе такой авторитет, как Витторе Бранка, полагали, что «Филострато» был начат в 1335 году, еще до встречи с Марией, другие же, среди которых Лучия Батталья Риччи, относят «Филострато» к 1339 году, максимально сближая во времени с «Тезеидой» в силу некоторого композиционного сходства. Если исходить из первого предположения, неизбежен вывод, что первоначально вдохновительницей романа в стихах была не Мария, а некая другая неаполитанская дама, которой в письме-посвящении автором было дано имя Филомена[1]. Одни даже видели в ней Джованну I, будущую королеву Неаполя. Со временем эта любовь затмилась более сильным чувством к Марии-Фьямметте, и произведение оказалось адресовано ей. Так ли было на самом деле, определенно сказать нельзя, но такая возможность не исключена, учитывая обстоятельства жизни и характер автора, чрезвычайно склонного к любовным авантюрам. В любом случае не подлежит сомнению тот факт, что «Филострато», роман молодого Боккаччо, был его первым законченным крупным произведением.

Российские литературоведы, и первый среди них А. Н. Веселовский, отдают первенство во времени «Филоколо», который, как достоверно известно, автору долго не удавался и был закончен лишь годы спустя, уже по возвращении во Флоренцию. Веселовский пишет: «[„Филоколо“] сочинялся медленно, „Филострато“ вылился зараз в минуты аффекта, от которого Боккаччо пытался освободиться, художественно изобразив его вне себя. Это изображение дает нам меру его таланта; „Филострато“ заставляет предчувствовать „Декамерон“: это уже новелла, хотя еще в формах рыцарского романа; тот же реализм, тот же психологический анализ с его тонкостями и недочетами, то же отношение к источникам»[2]. Нельзя не согласиться со столь емкой характеристикой.

Вслед за Витторе Бранкой допустим, что «Филострато» был начат в 1335 году – это самая ранняя из возможных датировок. Боккаччо двадцать два года, пять из которых он уже провел в Неаполе, в те годы крупном культурном центре Италии, которым правит просвещенный монарх, друг Петрарки. Позади остался период ученичества, впереди – необъятный простор для литературной и гуманистической деятельности.

Напомним читателю в общих чертах биографию автора в юности. Он был побочным сыном богатого флорентийского купца Боккаччино да Челлино родом из Чертальдо и француженки, с которой тот сошелся, будучи в Париже по торговым делам. По некоторым сведениям, Джованни именно там и родился. Это случилось 16 июня 1313 года. Мальчик рос при отце, любившем его наравне с законными детьми. Как всякий отпрыск почтенного купеческого семейства, Боккаччо должен был пойти по стопам отца, заняться банковским делом и приумножать родовые капиталы. Уже шести лет отец отдал его к местному купцу для обучения торговому делу, а в пятнадцатилетнем возрасте отправил в Неаполь. Видимо, Боккачино, поставщик королевского двора, хотел, чтобы сын со временем стал его постоянным представителем в Неаполе, укрепил нужные связи и развивал дело. Джованни, от природы отличавшийся острым, прозорливым умом, не проявлял ни малейшей склонности к коммерции, зато жадно предавался занятиям поэзией. Стихи он начал писать, едва изучив буквы, как напишет он впоследствии (Генеалогия языческих богов, XV, 10). Вместе с тем он внешне покорствовал отцу, от которого всецело зависел материально. Следствием увлечения поэзией явился его огромный интерес к римской классике. Рано освоив латынь, международный язык ученых того времени, он совершенствовался в ней уже в Неаполе, обучаясь у знатных наставников, придворных короля Роберта. Здесь он получил базовые знания по риторике, астрологии, астрономии, истории, географии, а главное, доступ в «святая святых» – королевскую библиотеку. В Неаполе, на могиле великого Вергилия, он принес клятву верности поэзии. Одержимый неутолимой жаждой знаний, Боккаччо ревностно изучал манускрипты, конспектировал, выписывал цитаты и даже переписывал различные сочинения, итальянские и латинские, формируя тем самым свой кругозор. Эти конспекты, именуемые в Италии «zibaldone», многое могут дать для понимания всей широты круга его интересов, который сопоставим с его интеллектом.

В круг чтения юноши, помимо любимого Овидия, входили латинские эпиграммы, Вергилий, Гораций, Квинтилиан, Сенека, Стаций, Боэций, а также многие средневековые латинские авторы, старофранцузские романисты, итальянские поэты «нового сладостного стиля». Намного раньше Петрарки он стал почитателем Данте, произведения которого в Неаполе были в большом почете уже тогда. Данте он выделял особо и был многим обязан ему в своем творчестве. В свою очередь мировое дантоведение обязано Боккаччо еще большим. Именно Боккаччо первый провозгласил Данте величайшим поэтом Италии. Лишь богословские сочинения не вызывали в нем интереса.

Привольная жизнь в богатом городе, загородные прогулки, морские путешествия, поездки на курорты (знаменитые со времен римских императоров Байи), забавы, любовные диспуты, дружеская атмосфера светского общества, куда был вхож молодой поэт, умевший нравиться дамам, все влияло на его восприимчивый ум и характер, отличавшийся легкостью, и дало почву для того мира, в котором будут жить герои его первого романа: троянский царевич и его неверная возлюбленная.

Самые ранние произведения (предшествующие «Филострато») – с одной стороны, результат его научных штудий, с другой – дань интересам общества, ценившего всё изящное и прекрасное. К первым относится датируемая 1332 годом «Элегия Констанцы», сохранившаяся в черновой тетради Боккаччо «zibaldone Laurenziano». Темой этого поэтического сочинения на латыни (134 стиха) стало отчаяние влюбленного, оплакивающего смерть возлюбленной. Будучи переделкой латинской эпитафии Омонеи[3], «Элегия» отличается изысканной риторикой, в большой степени отмеченной влиянием Овидия, а также Сенеки, Боэция, Алана Лилльского, Джузеппе Эксетерского и др. В древнеримском источнике (I век н. э.) вольноотпущенник кесаря Августа Атимет Памфилий оплакивает свою любовницу, может быть, жену, с которой был связан еще в пору своего рабства, на что указывает прозвище «конюх», данное Омонеей Атимету. Боккаччо, полностью опуская социальный статус героя, напротив, сосредоточен на психологическом портрете протагониста, человека, чьи чувства крайне обострены из-за постигшего его горя. Таким образом, древняя эпитафия превращена в «любовный роман, диалог между мертвой девушкой и ее возлюбленным, где классическое ядро, воззвание молодого влюбленного смешивается с темными красками и могильным колоритом в средневековом вкусе»[4]. Уже в этом ученическом опыте были заложены те приемы, которые Боккаччо скоро применит в своем «Филострато». Среди сочинений на родном языке выделяется «Охота Дианы» (1334), первая итальянская поэма Боккаччо[5]. Для нее он выбрал форму терцин, позаимствованных у Данте, и разделил на восемнадцать частей (песен) по пятьдесят восемь стихов. Поэма почти бессюжетна, дано описание охоты неаполитанских аристократок в образе нимф под предводительством Дианы. Все они перечислены поименно в первой песне. Всего тридцать одно имя. Такая точность неслучайна. Здесь не только желание автора лишний раз заслужить признательность светских дам, но и следование античной традиции каталогов, идущей от знаменитого гомеровского списка кораблей и широко распространенной в древнеримской, а затем в средневековой литературе. Так, Овидий в «Метаморфозах» перечисляет клички тридцати четырех псов, растерзавших Актеона. Прием соответствует раннеренессансному жанру триумфов, предполагавшему перечисления. Боккаччо позже создаст в этом жанре «Любовное видение» (1341), из всех его поэм наиболее приближенную к Данте. Последнюю даму, призванную на охоту богиней, он не называет по имени, объясняя это тем, что «в ее честь подобает хвала более высокая, чем та, что он способен ей воздать» (I, 53–55), поскольку она «дама, чтимая Амором / За добродетели превыше всех» (I, 46–47)[6]. Кто же это, Джованна или, может быть, Фьямметта? Точного ответа нет. Мотивацией для умолчания, несомненно, послужила последняя глава «Новой жизни» Данте. Действие «Охоты» разворачивается в долине, окруженной четырьмя холмами, напоминающей ту, где нам предстают рассказчики новелл «Декамерона». Финал поэмы несколько неожиданный. Боккаччо пожелал придать своей истории форму овидианских превращений. Мертвая добыча, которую дамы отказываются посвятить Юпитеру и Диане, превращается в живых юношей благодаря вмешательству богини Венеры. Возможна аллегорическая интерпретация данного эпизода: противостояние чувственной любви холодному целомудрию.

К ранним произведениям Боккаччо также можно отнести его лирику, близкую к «новому сладостному стилю». Большинство стихотворений написано в Неаполе, они отличаются тонкой передачей любовного чувства, яркой образностью и вместе с тем простотой, иногда юмором. Адресатами самых ранних стихов были различные неаполитанские дамы, но вскоре их место заняла одна Фьямметта. Вернувшись во Флоренцию, поэт, занятый крупными произведениями, а также гуманистической деятельностью, видимо, отошел от лирики. И только получив известие о смерти Фьямметты, он создал ряд сонетов, проникнутых горечью утраты и желанием покинуть грешный мир. Незадолго до смерти им был написан знаменитый сонет CXXVI на смерть Петрарки. Восхищаясь творчеством своего великого друга, уже в преклонном возрасте, Боккаччо сжег свои юношеские стихи, но они успели распространиться в списках. Отсюда отсутствие датировки, лакуны в некоторых текстах и спорность авторства ряда сонетов. Корпус лирики Боккаччо издатели обычно делят на две части. Первая включает в себя сто двадцать шесть стихотворений с закрепленным порядковым номером, несомненно принадлежащих Боккаччо, преимущественно, сонетов. Во вторую часть входит ряд сонетов, приписываемых Боккаччо, а также другие формы: канцоны, баллаты, мадригалы.

II

Поэму или роман в стихах «Филострато» относят к так называемым «малым произведениям» Боккаччо неаполитанского периода его творчества. Название образовано автором от сочетания двух слов, греческого «filos» и латинского «stratus», что должно было означать «поверженный или сраженный от любви»[7]. В основе романа лежат личные обстоятельства жизни автора, о чем заявлено в прологе, написанном как послание к возлюбленной. Филострато – сам Боккаччо, который страдает в Неаполе, покинутый дамой, внезапно уехавшей в Санта-Кроче-дель-Саннио. Страдания молодого поэта – от любви, а в большей степени (о чем он не сообщает, но дает понять) – от ревнивых подозрений. Чтобы передать свое душевное состояние, облегчить боль, «выплеснуть ее из своей томящейся груди в некоем благочестивом плаче», он обращается к творчеству, начинает «с тщательностью перебирать в уме различные древние истории» (Пролог) и в конце концов останавливается на юном Троиле, сыне царя Приама. Трагическая любовь благородного юноши к даме, полюбившей его, но быстро оставившей ради Диомеда, в качестве сюжета как нельзя лучше подходила Боккаччо, который вознамерился «свои страданья передать / Чрез боль чужую, пусть же гнет сердечный / Внимающих заставит сострадать» (I, 5, 4–6).

Тема Троянской войны в Средневековье была не менее популярна, чем в эпоху Возрождения. Однако авторы той эпохи ограничивались латинскими версиями сюжета. При жизни Боккаччо в Италии и в остальной Европе еще не существовало кафедр эллинистики, поэтому ученым и просто пытливым умам постигнуть язык Гомера было негде и не у кого[8]. Не читал Гомера и сам Данте, что не помешало ему назвать его «высочайшим поэтом», «превысшим из певцов всех стран» (Ад, IX, 79, 88; перевод М. Лозинского). К тому же у Гомера не стоит искать ничего подобного: в «Илиаде» имя Троила даже не упоминается. В отличие от латинских источников, в греческих оно появляется лишь у поздних продолжателей Гомера, и то эпизодически. Так, живший предположительно в IV веке н. э. Квинт Смирнский всего раз упоминает его, при перечислении воинов, убитых в бою Ахиллом (После Гомера, IV, 155)[9].

Подробно о ходе Троянской войны средневековые европейские читатели знали по двум прозаическим латинским сочинениям, пользовавшимся огромной популярностью: «Истории о разрушении Трои» Дарета Фригийца[10] и «Дневнику Троянской войны» Диктиса Критянина[11]. Оба автора считались участниками той войны. Дарет якобы воевал на стороне троянцев, а Диктис – на стороне греков. Эти произведения, близкие по форме средневековым хроникам, воспринимались как латинские переложения подлинных свидетельств современников тех событий, тогда как поэмы Гомера считались всего лишь позднейшей поэтической интерпретацией. Предполагалось существование их греческих оригиналов, которые, кстати, действительно существовали, как выяснилось в XVIII веке: Диктиса – в IV-м, Дарета – в VI веке н. э. У Дарета приводятся Каталоги портретов, где, среди других троянцев, Троилу дана следующая характеристика: «Высокий, очень красивый, насколько позволяет возраст сильный, мужественный, стремящийся к доблести» (История о разрушении Трои, XII). Далее Дарет говорит о подвигах Троила в битве. Он рассеивает мирмидонян, и потому Ахилл вступает в битву и наконец убивает его (Там же, XXX–XXXII). У Диктиса мы находим несколько иные сведения о судьбе Троила. Вместе со своим братом Ликаоном он захвачен в плен греками, и негодующий на Приама Ахилл казнит его на глазах у троянцев, которые громко оплакивают участь Троила, любимого ими с детских лет за почтительность, скромность и вообще красоту (Дневник Троянской войны, IV, 9).

Третьим, менее популярным, источником сведений о Троянской войне в средние века была гекзаметрическая «Латинская Илиада», относимая учеными к I веку н. э. Это емкий пересказ гомеровской «Илиады», сокращенный до 1070 стихов, именовавшийся «Латинским Гомером». О Троиле здесь не сообщается. Поэтические воплощения сказаний о Троянской войне принадлежат двум эпикам, выдающимся представителям «Ренессанса XII века». В начале 1180-х годов в Реймсе была написана на латыни «Илиада» Иосифа Эксетерского, эпическая поэма в шести песнях[12]. Здесь Троил, «душой неистов, алчен до брани», насмехается над своим братом, предсказателем Геленом, когда тот осуждает поход Париса в Грецию (Илиада, III, 65–73); доблестно воюет, руководя троянцами наравне с Гектором: «Отличиться они во славе ревнуют, / И, в сомненье, Молва разделяет меж них благосклонность» (IV, 29–30). Следуя Дарету, Иосиф приводит Каталог портретов предводителей, где гиперболизирует воинственность Троила: «Думой Гигант, летами дитя, никому не уступит / В доблести дерзких делах» (IV, 61–64). В последней книге поэмы подробно, красочно описана героическая смерть Троила: в смертельном бою он дважды легко ранит Ахилла, но тому помогает Афина Паллада, Ахилл убивает коня противника и когда тот, придавленный конем, оказывается на земле, отрубает ему голову. Ахилл мстит за смерть Ипарка, убитого перед тем Троилом. Троила патетически оплакивает сам автор (VI, 283–330).

Примерно за двадцать лет до «Илиады» Иосифа при дворе Генриха II Плантагенета был создан знаменитый «Роман о Трое», принадлежащий перу французского трувера Бенуа де Сент-Мора (ум. ок. 1173 года). Используя все основные латинские источники, но также не зная Гомера, Бенуа дал грандиозное описание в стихах всей Троянской эпопеи, начав с похищения Золотого Руна Ясоном и закончив падением Трои. Любовные эпизоды, которых немало, отправлены на периферию сюжета, а на передний план выдвинуты военные действия, которым уделены самые подробные описания. Мир романа чрезвычайно медиевизирован. Троя у Бенуа представлена как средневековая крепость, подвергнувшаяся осаде, а воины показаны рыцарями, блюдущими куртуазные обычаи. Отголоски такого ви́дения присутствуют и у Боккаччо, но менее заметны. Среди женских персонажей в романе Бенуа есть Брисеида[13], дочь троянского прорицателя Калхаса, перебежчика на сторону врага. Бенуа впервые изобразил Троила влюбленным, сделав Брисеиду его любовницей, чего не было ни у Дарета, ни у Диктиса. В целом эпизод любви Троила и Брисеиды у Бенуа сводится к следующему. Между троянцами и греками происходит обмен пленными («Роман о Трое», стихи 13065—13120); горе влюбленных Троила и Брисеиды из-за предстоящего ее отъезда в стан греков; Брисеида в сопровождении Диомеда едет к своему отцу, Диомед начинает за ней ухаживать (13261—13866); в одной из схваток Диомед сбрасывает Троила с седла и, по рыцарскому обычаю, передает его коня в подарок Брисеиде (14268—14352); в ответ на ухаживания Диомеда Брисеида дарит ему свой рукав (15001—15186); вторая (15617—15658) и третья стычка Троила с Диомедом, в которой первый ранит второго и упрекает в том, что тот отнял у него Брисеиду (20057—20118); Брисеида жалеет раненого и отдает ему свою любовь (20193—20340); Троил негодует на легкомыслие Брисеиды и вместе с ней проклинает всех троянских молодых дам (20666—20682); Ахилл предательски убивает Троила и волочит по полю его труп, привязанный к хвосту коня (21242—21512).

Итак, весь изначальный сюжет состоит из девяти разрозненных эпизодов и умещается в 1370 стихов «Романа о Трое» из общего их количества 30316. На этом материале Боккаччо создаст свой первый роман. Остальные источники практически не давали ему никакого дополнительного материала. В 1287 году сицилийским писателем Гвидо делле Колонне была составлена латинская «История разрушения Трои». Никаких новых трактовок событий этим автором не давалось. Как добросовестный компилятор, в изложении он верен Дарету и Диктису, но в большей степени зависит от Бенуа де Сент-Мора, у которого без изменений заимствует фабулу истории Троила и Брисеиды. Неизвестно, насколько хорошо Боккаччо знал французский роман, но, безусловно, он был обстоятельно знаком с его итальянской версией Бендуччо делло Шельто и книгой Гвидо делле Колонне.

III

Роман Бенуа де Сент-Мора в ту эпоху был еще популярен. Он входил в круг досужего чтения неаполитанского общества, тяготевшего ко всему французскому, и считался развлекательной литературой, а не серьезным источником. В качестве последнего прекрасно подходила книга Гвидо делле Колонне, которую не связывали тогда с «Романом о Трое», ошибочно считая написанной ранее. Выбирая чужой сюжет для себя, Боккаччо остановился на этом достаточно сыром материале, вероятно, видя в нем большой потенциал для себя. И не прогадал. Ему удалось создать цельное, до мелочей продуманное повествование, сделав протагониста своим alter ego. «Поэма имеет важное автобиографическое значение, потому что автор любовь своего героя к героине изображает параллельно своей собственной любви к той даме, которую намерен почтить этим сочинением», – пишет английский переводчик «Филострато» Натаниэль Э. Гриффин[14].

Как мы уже говорили, роман открывается прологом-посвящением даме, написанным уже после его завершения. Прологу предшествует эпиграф, объясняющий значение названия, а сразу затем Боккаччо себя называет Филострато, адресуя произведение некоей Филомене. Конечно, имя фиктивное. Как предположил Пьер Джорджо Риччи[15], оно было выбрано в качестве аллюзии на мифологическую Филомелу, которая превратилась в соловья, следовательно, намек на певческий дар адресата. То, что Фьямметта хорошо пела, подтверждает сам Боккаччо в ряде сонетов.

Пролог, важный для понимания замысла, начинается с упоминания «двора любви». Это один из главных элементов куртуазной культуры позднего Средневековья. Знатные юноши и молодые дамы собирались для своеобразной интеллектуальной игры в вопросы и ответы относительно различных любовных казусов. Во Франции наиболее известные «суды любви» практиковались при дворах Алиеноры Аквитанской и Марии Шампанской и были описаны в знаменитом латинском трактате XII века «О любви» Андрея Капеллана. Аналогичные проводились и в Неаполе при дворе просвещенного короля Роберта Анжуйского. Непременный участник «судов», Боккаччо оставил яркое описание их в четвертой книге своего «Филоколо». Но в «Филострато» эта тема служит лишь для экспозиции. Автор обсуждает на диспуте, что предпочтительней: увидеть даму, беседовать с ней или только воображать себе ее. Через осознание своего заблуждения он приходит к истинным страданиям из-за отъезда дамы. Он понимает, что образ, создаваемый поэтическим воображением, не способен заменить реальный, зримый. Уже здесь, может быть невольно, Боккаччо противостоит концепции любви стильновистов и Данте. Его Фьямметта не отстраненная аллегория, не идеал, а женщина из плоти и крови. Ее поэтическое воплощение, Крисеида, по словам Франческо де Санктиса, «сменила Беатриче и Лауру, любовь чувственная любовь платоническую, раньше главным было стремление души улететь на свою родину, на небо, теперь – это радости плоти. Переворот совершился. На смену Данте пришел Боккаччо»[16].

Во второй части пролога сообщается содержание книги и причина, побудившая к ее сочинению.

После второго, стихотворного, посвящения даме автор приступает к рассказу. Мы узнаем, что прорицателю Калхасу, жившему в Трое, открылось пророчество о скором падении города и гибели его жителей. Поступив малодушно, он тайно бежит к врагам, бросив свою дочь на произвол судьбы. Первоначально Крисеида показана в отчаянном положении: как отнесутся соотечественники к ней, дочери предателя? Великодушие Гектора избавляет ее от тревог, она живет тихо и скромно в собственном доме. Она бездетна и вдова, значит, опытна в любви и одновременно свободна. Мужа она потеряла недавно, поскольку носит траурное облачение. В храме на празднике Афины Паллады Крисеиду замечает юноша Троил, один из сыновей царя Приама, и моментально влюбляется. Возможно, Боккаччо здесь вдохновился описанной у Стация сценой первой встречи Ахилла с Деидамией, как раз на празднике в честь Афины (Ахиллеида, I, 285–306). Как и в античной поэме, героя привлекает сперва внешний облик дамы, ее одежда, поза, поведение в толпе празднично одетых красавиц. И лишь затем пламя проникает глубоко ему в сердце. По такому же сценарию создавался миф о зарождении любви Боккаччо к Фьямметте: в храме в Страстную субботу при большом стечении народа поэт видит прекрасную даму в темном облачении, с белым платком. Для Троила, который, напомним, alter ego самого Боккаччо, это месть бога любви Амора, чьим противником он был еще недавно, когда насмехался над влюбленными, играя роль разочаровавшегося знатока женщин. Отныне у Троила одна забота: скрыть любовное чувство от своих же товарищей, а, главное, от тех, над кем еще недавно он потешался. В следующем веке этот сюжет с блеском использует Полициано в начале «Стансов на турнир». Во второй части в повествование введен выдуманный самим Боккаччо персонаж, Пандар, двоюродный брат Крисеиды. Характер Пандара раскрывается почти сразу, в диалоге с Троилом. Это жизнерадостный, добрый человек, готовый поступиться любыми принципами во благо ближнему. Он действует решительно, обладает остроумием и житейской рассудительностью. Образ, близкий Дионео из «Декамерона». Пандаром движет не столько возможная выгода от союза царского сына с его родственницей, сколько искреннее желание помочь в беде другу, чье отчаянное положение он не может не заметить. Троил раскрывается перед ним не сразу, лишь благодаря доброжелательности и логике проницательного друга.

Все диалоги, которыми изобилует эта часть, построены Боккаччо с необыкновенным мастерством, позволившим представить героев выпукло и психологически убедительно. Выяснив обстоятельства, Пандар действует незамедлительно, и можно лишь восторгаться тем, как ловок он в обращении с Крисеидой, которая «строга в вопросах чести», безошибочно находит к ней подход. Свою речь он предваряет молчаливой паузой, возбуждая тем самым в кузине интерес, и затем, играя на женском любопытстве, в непринужденной беседе начинает расхваливать Троила, как опытный купец дорогой товар. Один из самых веских его доводов: «Лови момент, покуда не стара / Красу утратишь как придет пора» (I, 58, 7–8). Наконец, не без труда, он вызывает в собеседнице жалость к Троилу и сомнения насчет обета целомудрия, который она должна соблюдать как подобает недавней вдове. Пандар возвращается к Троилу, оставив героиню в раздумьях, колеблющуюся между долгом и заманчивой перспективой любовного приключения. Не жалость к Троилу, а забота о самой себе, желание устроить свою жизнь наилучшим образом заставляет ее в конце концов ответить взаимностью, при этом и для чести найден компромисс: их отношения будут держаться втайне. Память о покойном муже ее не беспокоит, она заключает (I, 74, 1–5):

Как хитростью добытая вода

Обильных вин нам слаще и дороже,

Так и любовь, украдкою когда,

Отрадней, чем супружеское ложе,

Что под рукой.

Запретный плод всегда сладок. Даже мысли о том, что их любовь может зайти слишком далеко, что Троил охладеет к ней и что она неравна ему по положению, не останавливают Крисеиду. Между тем Троилу мало одних мимолетных встреч с возлюбленной, он ждет большего и просит у Пандара содействия. По совету последнего следует традиционный обмен письмами между влюбленными. Крисеида начинает игру с целью показать Троилу через Пандара, сколь она строга, чтобы тем самым еще больше привязать его к себе. Игра ее настолько убедительна, что даже искушенный Пандар верит ей. Она сначала отклоняет письмо, а затем, как бы проявляя снисхождение, охотно соглашается его прочитать. И читает в «жгучем нетерпенье». Искренность признаний Троила ей по душе, в ответном письме она дает ответ уклончивый, но такой, в котором было бы завуалированное «да». Вскоре Пандар уговаривается с Крисеидой о тайной ее встрече с Троилом.

В первых двух частях романа повествование придерживалось сценария любви самого Боккаччо к Фьямметте, то есть носило автобиографический характер. Далее, как сообщается в прологе, автор дает своему герою кратковременное счастье в любви, которого не имел сам. Вместо воспоминаний здесь ему приходится подключить свое пылкое воображение.

Первая октава третьей части вводит нас в атмосферу любовного таинства, главной цели стольких душевных мук влюбленного. Встреча героев описана во всех деталях выразительно и красочно, не без той интимности, которая должна была вызвать у читателя улыбку. На Троиле сказывается благотворная сила любви. Обретя счастье и исполнение желаний, он преображается в своих душевных качествах, в мужестве и доблести, в нем пробуждается поэтический дар. Тема любви, облагораживающей человека, будет раскрыта Боккаччо во всей полноте в повести «Амето», написанной несколько лет спустя уже во Флоренции. Но всё это лишь недолгое затишье перед бурей страстей и несчастий, выпавших на долю его Филострато.

Начиная с четвертой части, Боккаччо следует канве романа Бенуа де Сент-Мора. Прежде в разработке сюжета он был самостоятелен.

Калхас, вспомнив о своей дочери, воспользовался ситуацией на войне и требует выдачи Крисеиды. Он убеждает греков не брать выкуп золотом за пленных, так как всё им и так скоро достанется, когда Троя падет, а обменять ее на Антенора, очень нужного Приаму советника и воина. События складываются не в пользу Троила, и он, присутствуя на совете, где решалась судьба его дамы, сквозь величайшие страдания вынужден уступить. Даже своей пылкой любви он предпочитает вопрос женской чести. Боккаччо подробно описывает внутреннюю борьбу своего героя, потому что это созвучно тем чувствам, которые он сам испытывал. Троил готов на всё – даже поступиться честью и бежать, похитив Крисеиду, даже убить собственных братьев; только страх запятнать честное имя дамы останавливает его. Очень живо и драматично описана последняя ночь влюбленных перед расставанием. Сперва сильно переживавшая Крисеида, видимо, втайне смирилась, не желая перечить царской воле, хотя отец ей совершенно безразличен. Перспективы дальнейших отношений с Троилом она не видит, он сам ей говорит, что Приам никогда не позволит ему взять ее в жены. И потому, будь что будет. Она успокаивает друга, пообещав вернуться через десять дней. Длиннейшая часть романа, сто шестьдесят семь октав, посвящена состоянию героев перед разлукой.

Далее события развиваются достаточно быстро. Троил, будто бы выехав на охоту, провожает Крисеиду до ворот, где ее встречает Диомед. Это один из самых видных героев среди греков. Он внук царя Оилея, участника знаменитой охоты на Калидонского вепря, и сын Тидея, отличавшегося храбростью и жестокостью. В «Илиаде» Гомера подвигам Диомеда посвящена отдельная песнь, сообщается, что в бою он даже ранил вмешавшуюся было Афродиту. У Дарета он охарактеризован так: «Мужественный, крепкий, статный, крупный, с суровым лицом, яростнейший в сражении, громкоголосый, с пылким умом, нетерпеливый, дерзкий» (История о разрушении Трои, XIII). Достойный соперник Троилу. Последние слова Троила Крисеиде перед расставанием звучат как заклинание: «Вернись, иль не найдешь меня живого» (V, 12, 8). Опытный Диомед отмечает про себя любовную связь между ними. Дальше идет подробное описание того, как Троил проводил десять дней ожидания.

В короткой шестой части мы переносимся в греческий стан, где видим Крисеиду как бы отстраненной от общего фона. Наедине с собой она вся во власти переживаний из-за разлуки с Троилом. В ее искренность можно верить и ее можно понять, ведь здесь ей не на кого опереться, нет рядом близкого человека, отец не в счет. Боккаччо не сообщает, как ее встретил отец и какими были его доводы, обращенные к ней, он сосредоточен на своей героине, и Калхас, выполнявший по ходу действия служебную роль, бесследно исчезает из повествования. Впрочем, скорбит дочь его недолго. На четвертый день к Крисеиде приходит искуситель, Диомед, неравнодушный к ней еще с момента первой их встречи. Для него завоевать Крисеиду не столько потребность души, сколько эгоистическая цель, желание испытать себя в искусстве обольщения. Диалог между Диомедом и Крисеидой – одно из лучших мест романа. Дерзость и самоуверенность воина, зрелого мужчины, оказывают на нее куда большее и скорейшее воздействие, чем робкая и деликатная, но гораздо более сильная любовь юного Троила. Мы видим, как от презрения, почти ненависти, она приходит к противоположным чувствам, являя своему напористому искусителю благосклонность в столь же уклончивом ответе, как тот, что недавно дала Троилу. От желания иметь сильного защитника в сложившейся ситуации в ней зарождается любовное чувство к Диомеду, столь же искреннее, что и к Троилу, и к этому чувству примешивается ее очарованность мужественностью грека. Она говорит ему, что никого не любила, кроме мужа. И действительно, Троил сразу стирается у нее из памяти, его место занимает Диомед. Здесь мы расстаемся с героиней и дальше видим ее глазами Троила.

В седьмой части необыкновенно трогательно передано, как Троил ожидает возлюбленную после окончания назначенного ею срока. Он стоит у городских ворот, пристально смотря на дорогу. Всякий раз обманываясь в своей надежде, Троил придумывает для себя оправдания даме, порой столь наивные, что это вызывает у Пандара скрытую улыбку. Пандар подозревает неладное, но молчит из жалости к другу. Когда все оправдания, питавшие его слепую надежду, теряют силу, Троил постепенно впадает в отчаяние. Этот переход опять-таки последовательно и подробно показан автором, детально разработавшим психологию героя. Троилу снится кошмарный сон: кабан терзает сердце его любимой, и ей это по нраву. Мотив вкушения сердца возлюбленной или возлюбленным восходит к провансальским трубадурам и был использован Данте в первом сонете «Новой жизни». В романе Боккаччо он играет заметную роль. Именно с этого сна начинается прозрение Троила. Его отчаяние достигает своего пика, когда приходит Пандар, который уже не в силах его утешить. Это объясняет, почему Троил не пытался покончить с собой раньше, во время своего одиночества. Он хватается за нож в присутствии Пандара, угрожая его убить, если тот ему помешает. Из последних усилий друг не позволяет Троилу совершить самоубийство, и тот, сломленный, уходит в себя, уже не проявляя агрессии. Троил сдержал слово, данное Крисеиде и Пандару: о любви его в Трое узнают лишь случайно, от его брата Деифоба, невольного свидетеля его жалоб на Крисеиду. Перемирие в войне закончено, и Деифоб вместе с Гектором зовет Троила на бой. Отныне борьба и месть грекам становятся главной целью Троила. Именно это и придает ему силы, а не лживые письма, неизвестно с какой целью присылаемые Крисеидой. И только Кассандра, предсказаниям которой никто не верит, снова выводит его из обретенного было душевного равновесия. Троил обращает к ней страстную апологию Крисеиды, хотя сам уже не верит в порядочность своей дамы. Он впервые раскрывается перед всеми, как бы противопоставляет себя обществу близких ему людей, а те только жалеют его как безнадежно больного.

Развязка истории наступает в восьмой части. Троила приводит в бешенство внезапное подтверждение крепнущих в нем подозрений. Впервые он осознает всю подлость Крисеиды в отношении него, и никакое прощение уже невозможно. Его подарок, врученный ей перед расставанием в залог любви, она цинично передарила новому любовнику, Диомеду, привидевшемуся Троилу в образе кабана. Эта деталь введена Боккаччо. У Бенуа уликой служит рукав Крисеиды. Тем самым итальянский поэт значительно усиливает психологическое давление событий на героя. Троил яростно вступает в битву, но судьба не позволяет ему отомстить, он гибнет от руки Ахилла. Бросается в глаза то, что финальный эпизод излишне ускорен, что не соответствует неспешной, продуманной до мелочей манере повествования. Неблагосклонный современный критик назвал бы такой финал «смазанным». Создается впечатление, что автор устал от своего героя. Его гибель описана буквально одной строкой: «Но жалко пал он от руки Ахилла» (VIII, 27, 8). На обстоятельства смерти Троила, известные нам по другим источникам в подробностях, Боккаччо намекает всего одним наречием «жалко» («miseramente»), которое может означать как чувство, вызываемое в нас его гибелью, так и сам способ убийства, недостойный великого Ахилла. Краткость финала, на наш взгляд, объясняется тем, что после того, как у Троила не осталось сомнений в предательстве, любовный сюжет Боккаччо посчитал исчерпанным. После такого «прозрения» Троилу в его положении остается лишь одно: смерть. То, что Боккаччо намеренно избегал описаний батальных сцен, не проявляя к ним интереса, характерно для всего романа. Здесь он также не хотел углубляться в подробности.

В последних строфах восьмой части низкая сущность Крисеиды разоблачается автором. Он осуждает ее, давая ей нелицеприятное определение «villana», «подлая» (VIII, 28, 8), и в той же строфе любовь к ней называет «необдуманной», то есть несчастной («mal concetto amore»). Более того, в одной из последних строф восьмой части, где поэт обращается к юношам от своего имени, светские гордячки определены им более грубо, «bestie» (нами переведено – «стервы»). Так как, по замыслу произведения, Троил и Крисеида должны олицетворять автора и его даму, такая перемена в отношении к героине может быть соотнесена с адресатом романа. Чтобы избежать нежелательных для него уподоблений, Боккаччо вынужден объясниться. В последней, самой краткой девятой части он прибегает к традиционному приему напутствия книге, восхваляя свою даму на куртуазный манер и намекая, что она не Крисеида. На этом «Филострато» завершается.

IV

Повесть о любви троянского царевича к Крисеиде в изложении Боккаччо пользовалась успехом несколько веков, правда, переменным, а сегодня привлекает исследователей прежде всего своими автобиографическими мотивами. Однако отделить реальные подробности жизни знаменитого автора от поэтического вымысла не так уж просто; даже в вопросе датировки произведения ученые не пришли к согласию. Роман рассматривают как важный этап на пути к «Декамерону», потому что зерно новеллы содержится уже здесь, в центре сюжета: отношения между любовниками устраивает проворный сводник, отсутствуют какие-либо побочные линии повествования. И для самого Боккаччо «Филострато» был не менее значим как в личном плане, так и в литературном. Всё, созданное им раньше, в той или иной степени отдавало дань ученичеству, а «Филострато» уже вполне зрелое произведение, первая среди его крупных работ, ряд которых завершается «Декамероном». И то мировосприятие, которое мы видим в его opus magnum, формировалось именно здесь, в октавах «Филострато». Можно сказать, что с этого начался европейский Ренессанс.

Относительно литературных достоинств романа исследователи единодушны. Даются высокие оценки. Это мнение разделяла и советская критика. Александр Смирнов определил «Филострато» как «мнимоэпическую поэму, по существу являющуюся наброском психологического романа», отметив глубину раскрытия характеров героев и персонажей. Как на реалистическую тенденцию Боккаччо ученый указал на «полное отсутствие вмешательства богов в судьбу любящих»[17]. Помимо того, на протяжении всего достаточно длинного повествования (5704 стиха) мы не встретим столь любимой гуманистами и самим Боккаччо мифологической образности и реминисценций из античных авторов. В этом плане стиль «Филострато» можно назвать умеренным, даже аскетическим. Лишь в наиболее лирических местах, таких, как гимн Венере (III, 74–89) и последнее письмо Троила (VII, 52–75), содержатся отсылки к стихам других поэтов, прежде всего, Петрарки[18]. Отсутствие каких-либо проявлений мифологической, географической учености автора в этом романе указывает на то, что он предназначался не для ученых, а для светского общества.

Античные классики мало интересовали придворных дам, плохо знавших или вовсе не знавших латинский язык и предпочитавших куртуазную литературу, живую и актуальную в то время. Чтобы угодить вкусам общества, требовалось жертвовать гуманистическими пристрастиями, чего Боккаччо, однако, не стал делать в «Филоколо» и, быть может, потому работал над ним слишком долго. Тех же принципов он придерживался в ранней «Охоте Дианы», а в его лирике мифологические образы не более чем поэтическая игра.

Обстановка романа, как справедливо подметил Ф. де Санктис, сходствует с той, которая окружала автора. Это «страницы из закулисной жизни неаполитанского двора, картина жизни городского сословия, протекающей где-то между грубой наивностью простонародья и идеальной жизнью феодалов и рыцарей»[19]. Ученый называет любовные отношения в романе буржуазными, воспитанными культурой и искусством, при этом отмечая, что они лишены чести и религиозного чувства.

Де Санктис подчас бывал резок в утверждениях, и это его высказывание необходимо пояснить. Честь герои романа понимают по-разному. Для Крисеиды это внешние приличия, ее доброе имя во мнении людей, о чем она заботится больше всего. Она любит Троила, но ее чувство преходяще. Понятия верности, любовного долга ветреная героиня лишена. Для Троила же честь состоит в том, чтобы оберегать доброе имя возлюбленной. Ради нее он даже предал бы отечество и родню. Когда он разочаровывается в Крисеиде, в нем пробуждаются остывшие было родственные чувства: Троил искренне скорбит со всеми о смерти Гектора.

Мир романа чужд религиозности, несмотря на то, что слово «бог» так часто встречается на его страницах. Здесь это лишь речевая формула. В итальянских изданиях «бог» (Dio) и «божество» (Iddio) даны в единственном числе с заглавной буквы. Что это – желание Боккаччо привить героям, живущим в далекой языческой древности, христианские ценности или же ревностная набожность переписчиков? Сам поэт в «Генеалогии языческих богов» выдвигает теорию о нескольких смыслах поэзии, считая, что первоначально древние верили в единого бога, а многобожие возникло впоследствии благодаря философам и поэтам[20]. Эти идеи в «Филострато» намечены лишь пунктирно, тогда как в «Филоколо» проходят красной линией. В нашем романе есть и антиклерикальные ноты. В реплике Пандара о венце целомудрия (II, 135) слышится ирония Боккаччо в отношении священников, развернутая в «Декамероне» (вспомним десятую новеллу шестого дня). К тому же единственное в романе духовное лицо, Калхас, жрец Аполлона, персонаж отрицательный. Важный аспект рассмотрения «Филострато» – его форма. Октаву Боккаччо применил впервые, позаимствовав у бродячих площадных певцов кантасториев, чего не делали ни Данте, ни Петрарка. Народные стихотворцы изобрели эту строфу в качестве альтернативы старинным лассам и восьмисложным стихам с парной рифмовкой, уйдя тем самым от монотонности, свойственной французской средневековой эпике. Безусловно, созданию октавы способствовало влияние изысканной строфики провансальцев. Боккаччо первый ввел октаву в классическую литературу, оценив широту ее повествовательных возможностей. То, насколько верным был его выбор, подтверждает чрезвычайная популярность этой строфической формы: в Италии она господствовала вплоть до XVIII века, став обязательной для рыцарских и комических поэм. Однако раскрыть весь потенциал октавы поэту здесь еще не удалось. Строфы «Филострато» зачастую тяжеловесны из-за постоянных дроблений стихотворной фразы, так называемых анжамбеманов. Усложненный синтаксис фраз, не укладывающихся в строку, сближает стихотворную речь с прозаической, лишая ее ритмичности и пластики. Вместе с тем построение фраз в стихах значительно проще, чем в прозе, отличающейся у Боккаччо чрезвычайно сложными периодами, что можно видеть на примере пролога-посвящения. Неудивительно, ведь Боккаччо в прозе был новатором-зачинателем, а в поэзии намеренно шел по пути предшественников и современников. Октава, по замечанию А. Н. Веселовского, придает всему произведению оживленную интонацию, не позволяет отклоняться от предмета повествования, создает впечатление «чего-то живого, спешащего, целого»[21]. Что касается упомянутой косности, то Боккаччо частично ее преодолел уже в «Тезеиде», а во «Фьезоланских нимфах», самой зрелой из его поэм, октава зазвучала почти в полную силу.

Винченцо Перниконе, в первой половине ХХ века изучавший рукописи «Филострато», оказал неоценимую услугу позднейшим исследователям, дав научное описание сорока восьми манускриптов из итальянских и французских собраний. Из его работы видно, что в том виде, в каком роман известен сейчас, он был задуман изначально. Это касается и деления на девять неравных частей, прозаических изложений содержания каждой части, а также рубрик внутри стихотворного текста, выдержанных, как мы видим, в едином стиле. Анализ показал, что текстовые различия заключаются в написании имен героев Troilo и Troiolo, Griseida и Criseida, а также в рубриках и эпиграфе, которые в рукописях имеются в двух видах. И это вовсе не по вине переписчиков, у которых и без того хватает различных ошибок и пропусков, а, вероятно, вследствие авторской воли. На основании этого ученый предположил, что изначально существовало несколько автографов, в которых Боккаччо намеренно допустил небольшие разночтения. Однако подтверждений тому нет: автографы «Филострато» не сохранились.

О востребованности романа в эпоху Возрождения говорит не только значительное количество дошедших до наших дней рукописных копий, но и ранняя первопечатная версия (Венеция, ок. 1480). За ней в XV веке последовало еще два издания; следующее вышло уже в 1501 году. Примечательно, что пролог и деление на части в первопечатных изданиях отсутствовали.

Рецепция в зарубежных странах не заставила себя долго ждать. Первым, кто тому поспособствовал, был французский переводчик романа Жан де Бово, живший во второй половине XIV века. Стихи Боккаччо он переложил прозой, полагая, что они принадлежат Петрарке. Через Бово или непосредственно в оригинале роман хорошо знал основатель английской литературы Джеффри Чосер. Есть мнение, что и он считал «Филострато» творением Петрарки. В своей самой крупной законченной поэме «Троил и Крессида» (ок. 1385) английский поэт близко следует Боккаччо, местами строфа в строфу, но нигде не сообщает об истинном своем источнике, ссылаясь на придуманного им Лоллия. Благодаря Чосеру сюжет прочно вошел в английскую и шотландскую литературу, как в поэзию (Р. Хенрисон «Завещание Крессиды»), так и в драматургию. В XVI веке было несколько английских драм на этот сюжет (несохранившихся), пока в 1602 году Шекспир не написал одну из самых оригинальных своих вещей, трагикомедию «Троил и Крессида».

«Филострато» отдали дань и выдающиеся поэты итальянского Возрождения. Первым был, как уже говорилось, Полициано. Реминисценции из романа встречаются у Саннадзаро в «Аркадии». Ариосто в «Неистовом Роланде» использовал мотив из седьмой части, переадресовав муки Троила своей Брадаманте в той трогательной сцене, когда она тщетно ожидает любимого в назначенный им десятидневный срок (песнь XXXII).

Затем популярность романа падает и в истории его публикаций наступает пауза длиной в два с лишним столетия. Только в 1789 году парижский издатель Дидо выпускает его в свет, причем в предисловии сообщает, что делает это впервые. Невостребованность «Филострато» у издателей и читателей того времени итальянские историки литературы Сальвини и Дзено объясняли всеобщим восхищением прозой Боккаччо и невосприятием его как поэта. Первые издания к тому времени стали недоступны, а многочисленные рукописи никем не разбирались.

В XIX веке картина изменилась. В 1831 году во Флоренции выходит основанное на рукописях издание Мутье, по сути открывшее читателю роман заново. В немецком переводе он вышел в 1884 году, а в английском только в 1928-м с исследовательской статьей большой научной ценности. В России «Филострато» не переводился даже фрагментарно. Подробное исследование его принадлежит академику А. Н. Веселовскому.

* * *

Переводить «Филострато» я начал спонтанно в июне 2014 года после того, как шестого числа умер мой отец. Работа приносила некоторое утешение и до самого конца доставляла мне удовольствие, которое, надеюсь, разделит со мной читатель. Свое обращение к Боккаччо я не хотел бы ограничивать только этим романом, но осуществление других замыслов во многом будет зависеть от того, как читатель примет эту книгу.

Александр Триандафилиди

Филострато – заглавие сей книги; а потому оно такое, что это превосходно соответствует содержанию. Филострато называют человека, побежденного и сраженного любовью; как можно видеть, что стало с Троилом, побежденным любовью, пылко любящим Крисеиду даже после ее ухода.

Пролог

Филострато приветствует обожаемую свою Филомену

Не раз уже, блистательная донна, так случалось, что я, кто почти с детских лет по сей день усердно служит Амору, находясь при его дворе в кругу учтивых господ и любезных дам, посещавших двор наравне со мной, слышал, как обсуждался такой вопрос: юноша страстно любит даму и не обретает иного счастья, кроме как ненадолго увидеть ее или вступить с ней в беседу, или же предаться грезам о ней наедине с собой. Какая из трех услад высшая? И не было там, чтобы в защиту той либо другой ревностно не высказывались бы хитроумные доводы. И потому как любовь моя была более пылкой, нежели счастливой, казалось мне очевидным превосходство третьей услады; и я, как вспоминаю, склонялся к ложному мнению, когда, присоединившись к спорящим, поддерживал и отстаивал то утверждение, что наивысшая радость в сладких помыслах о возлюбленной, а не в двух других случаях; убежденный в том, среди прочих представленных мной доказательств, я утверждал, что немалая часть блаженства влюбленных состоит как раз в том, чтобы воображать любимую такой, какой желаешь, соответственно, благосклонной и отзывчивой, но только на время своей грезы, чего обычно не происходит при разговоре либо при встрече с ней. О, неразумное утверждение, о, нелепый предрассудок, необоснованное суждение, как далеко это от истины! На горьком опыте я, несчастный, сам убедился в этом. О, сладостная надежда изнуренного ума, единственное утешение пронзенного сердца; мне не стыдно сообщить вам, с какой силой в мой помраченный ум вошла та истина, против которой я по ошибке ребячества поднимал оружие. И кому бы еще я мог это поведать, перед кем еще я облегчил бы постигшее меня наказание – не знаю, по вине Любви или же Фортуны – не будь вас?

В этой истине я убедился, донна совершенной красоты, после того, как вы, уехав в самое благоприятное время года из восхитительного города Неаполя и направившись в Саннио, внезапно скрыли от взоров моих, более всего желавших лицезреть ваш ангельский лик, то, что я должен был узнать в вашем присутствии и чего не узнал в противном случае, ибо тем самым был лишен возможности сего познания; и это паче всякой меры так опечалило мою душу, что стал я отчетливо понимать, какова была радость, прежде недостаточно ценимая мною, которую доставлял мне ваш грациозный и прекрасный облик. Но поскольку эта истина кажется достаточно ясной, не желаю умалчивать и не в тягость мне поведать о том, что произошло со мной после вашего отъезда, когда я осознал свою ошибку.

Посему скажу, – если будет угодно Богу явлением вашего прекрасного лика вернуть моим глазам утраченный покой, – что вскоре после того, как мне стало известно об отъезде вашем, направился я в то место, куда ни одна благая причина вас увидеть не приводила меня раньше; и они, проводившие усладительный свет вашей любви в мой разум, сверх всякой уверенности, которую могут внушать мои слова, много раз и столь обильно омывали горькими слезами лицо мое и переполняли страждущую грудь, что не только дивно то, как такое количество влаги может изливаться из них, но еще и то, что не только у вас, кого считаю сколь куртуазной, столь и милосердной, мои слезы вызвали бы жалость, но и у врага моего, будь даже у него железная грудь. И это происходило со мной не только всякий раз, как воспоминания о том, что лишен я вашего приятного общества, заставляли их печалиться, но и от того, что им представало к вящему уязвлению моему. Увы, сколько раз, испытывая меньшие страдания, они сами по себе отвращались от созерцания храмов, галерей, площадей и других мест, где прежде с нетерпением и тревогой стремились вас увидеть, и порой им это удавалось; и сколько раз, сокрушаясь, они вынуждали сердце повторять про себя этот стих Иеремии: «Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! он стал, как вдова…»[22]. Не скажу, что всё их огорчает в равной степени, но утверждаю: только одно могло бы несколько облегчить горе моих глаз – когда они обозрят ту страну, те горы, ту часть небес, среди которых и под которыми, я убежден, вы находитесь[23]. Каждому ветерку, любому нежному дуновению оттуда я подставляю лицо, словно бы оно и вас овевало. И вместе с тем это облегчение длится не слишком долго; и как порой над предметом, чем-либо помазанным, мы видим мерцающее свечение, так и над угнетенным сердцем моим разливается нега, которая мгновенно пропадает от одной мысли, что видеть мне вас не дано, а желание мое от этого чрезмерно распаляется.

Что скажу о вздохах, которые в прошлом отрадная любовь и сладостная надежда пылко извлекали из моей груди? В самом деле, нечего о них поведать, кроме того, что, множась и усиливаясь от величайшей тоски моей, теперь они по тысяче раз в час насильственно исторгаются из уст моих. И слова мои подобным же образом, что в прошлом от неведомо какой потаенной радости, навеянной вашим ясным обликом, преображались в любовные песни и полные страстного огня суждения, теперь только взывают к вашему изящному имени и любви к милосердию либо к смерти, концу этих мучений, к тому же в отчаянных сетованиях, которые могли бы смутить каждого, кто находится поблизости.

Так и живу я от вас далече и тем лучше понимаю, каковы были счастье, благо и услада, дарованные вашими очами, и как мало я ценил это прежде. И как только слезы и вздохи предоставляют мне достаточно времени, я рассуждаю о вашем достоинстве, размышляю о вашем изяществе, благородных обыкновениях, женской гордости и облике краше всякого прочего, созерцая их очами разума во всей полноте; и хотя я не говорю, что мой ум не испытывает удовольствия от подобных рассуждений и размышлений, всё же к этой усладе примешивается лихорадочная страсть, которая распаляет во мне все иные желания жаждой видеть вас в такой мере, что я едва ими управляю внутри себя несмотря на подобающее благочестие и разумное суждение о том месте, где вы пребываете; но, связанный стремлением больше заботиться о вашей чести, нежели о своем преуспевании, я их обуздываю и, поскольку иные пути навстречу к вам для меня закрыты по сказанной причине, возвращаюсь к своим безудержным слезам. Как же, увы, жестока и враждебна к моим удовольствиям Фортуна, вечно строгая наставница и исправительница моих ошибок! Теперь-то я, несчастный, знаю, теперь я чувствую, теперь как нельзя яснее представляю себе, насколько больше благости, насколько больше наслаждения и насколько больше нежности обреталось мною в подлинном сиянии очей ваших, обращенных к моим, нежели сейчас в обманчивой лести моих мыслей. Так и выходит, о ясный светоч моего ума, что Фортуна, лишив меня вашего возлюбленного лика, рассеяла туман заблуждения, окружавший меня прежде. Но, право, не было надобности в столь горьком снадобье для излечения от невежества, ибо и более мягкое наказание вернуло бы меня на путь истины. В нынешних же обстоятельствах все силы, какие есть у моего разума, не властны сопротивляться воле Фортуны. Как бы там ни было, благодаря вашему отъезду, я пришел к тому, о чем сказал выше в этом своем послании, и через свою глубочайшую муку убедился в правильности того, что прежде отрицал на диспуте. Но теперь я должен подойти к той цели, ради которой пишу всё это, и говорю, что, видя себя в столь плачевном состоянии из-за вашего случившегося отъезда, я положил перво-наперво удержать тоску мою в опечаленном сердце, дабы она не могла в будущем, будь по случайности обнаружена, возыметь куда большее действие. Она, насильственно удерживаемая, очень близко подвела меня к смерти от отчаяния, которой я непременно обрадовался бы, если бы та пришла. Но после, не знаю уж, благодаря какой тайной надежде когда-нибудь вновь увидеть вас, прежнее счастье предстало моим очам, породив не только должный страх пред смертью, но и жажду долго жить, хотя и несчастной следует признать такую жизнь, когда не вижу вас. И понимая совершенно ясно, что если, как предполагал, я удержу боль в своей груди, то невозможно, чтобы, изобилуя и превосходя все возможные границы, она однажды не сломила бы силы моей защиты, и без того уже иссякающие, так что смерть непременно воспоследовала бы, и я бы вас не увидел более, я затем воспользовался более здравым соображением; передумав, я решил выплеснуть ее из своей томящейся груди в некоем благочестивом плаче для того, чтобы жить, еще увидеть вас и, живя, дольше оставаться вашим. Тогда начал я с тщательностью перебирать в уме различные древние истории, чтобы найти такую, которая могла бы служить мне могучим щитом от моей тайной любовной боли. Ничего более подходящего для этой цели я не нашел, чем пример доблестного Троила, сына Приама, досточтимого царя троянского, юноши, жизнь которого из-за любви и разлуки с любимой женщиной была тяжкой, если только доверять старинным сказаниям, после того, как страстно любимую им Крисеиду выдали ее отцу Калхасу; моя жизнь после вашего отъезда стала похожей. Посему и от него самого, и от того, что с ним произошло, получил я в превосходном виде тему для своего сочинения, где поведал в изящных стихах на моем флорентийском наречии в достаточно пристойном стиле его горести так же, как и свои; и когда я пел их, раз за разом находил в них пользу согласно моему изначальному замыслу. Правда, еще до того, как речь пойдет о его горчайших слезах, сходным стилем будет описана та часть его жизни, что была счастливой; она представлена мной не из желания заставить кого-нибудь поверить, будто бы я могу похвалиться подобным счастьем, – Фортуна никогда не была ко мне столь милостивой, и я, принуждая себя надеяться, не могу, однако, поверить никоим образом, что сие случится когда-то, – нет, я писал это затем, чтобы понаблюдать со стороны за чужим счастьем, гораздо лучше понимая при том, какой силы и какого рода несчастие ждет его впереди. И всё же его счастье до такой степени соответствует моим обстоятельствам, что я почерпал из ваших очей не меньше удовольствия, чем Троил, получив от Крисеиды плод любовного увлечения милостью Фортуны.

Итак, достопочтенная госпожа, эти мои стихи в виде маленькой книжицы послужат вечным свидетельством тем, кто в будущем их прочтет, как вашего достоинства, которое стороннему взгляду покажется большей частью приукрашенным, так и моей печали; и, собрав их, я подумал, что будет нехорошо, если они попадут прежде в чужие руки, а не к вам, единственной и подлинной вдохновительнице их. Посему, хотя это и слишком ничтожный дар, преподносимый такой благородной даме, как вы, всё же самоуверенность дарителя столь велика и сильна своей искренностью, что я осмелился послать их вам, зная, что не по моим заслугам будут приняты стихи, а по вашей благосклонности и куртуазности. Если случится, что вы это прочтете, сколько раз найдете Троила плачущим и страждущим из-за ухода Крисеиды, столько же раз будете иметь возможность ясно понять и распознать мой собственный голос, слезы мои, вздохи и страдания; и сколько восхвалений красоты и благородных обыкновений другой дамы, сиречь описанной Крисеиды, встретите здесь, всё сказанное сможете отнести и на свой счет. Что же касается всего прочего, оно, как я уже говорил, относится не ко мне, а к истории благородного влюбленного юноши, представленной вам. И если вы столь проницательны, какой я вас считаю, вы сможете понять, каковы мои желания, где им предел и чего они больше всего взыскуют, и заслуживают ли некоторой жалости.

Пока не знаю, окажутся ли стихи мои столь действенными, чтобы затронуть целомудренный ум ваш состраданием, когда их прочтете, но прошу Амора даровать им таковую силу. И если сие свершится, со всем возможным смирением прошу я вас позаботиться о своем возвращении, чтобы жизнь моя, висящая ныне на тончайшей нитке и с трудом удерживаемая надеждой, быть может, при виде вас стала бы радостной, возвратившись к прежней самоуверенности; и если это не может случиться так скоро, как я бы того хотел, то, по крайней мере, слабым вздохом или жалобной мольбою к Амору за меня сделайте так, чтобы он дал некоторое умиротворение моим печалям и унял тревоги моей жизни. Моя долгая речь сама по себе просит завершения и, давая его ей, молю я того, кто отдал в ваши руки жизнь и смерть мою, чтобы он в вашем сердце возжег тот пыл, что послужит единственным средством моего благополучия.

Часть первая

Здесь начинается первая часть книги, называемой «Филострато», о любовных невзгодах Троила, в которой рассказывается, как он влюбился в Крисеиду, о томных вздохах и слезах о ней, изливаемых им перед тем, как его тайная любовь открылась; и прежде всего прочего воззвание автора.

1

Иные к Зевсу, властелину неба,

В зачине добрых дел возносят клик,

Иные просят доблести у Феба,

А я сестер парнасских звать привык,

Когда мне в том случается потреба;

Но властный бог Любви в единый миг

Переменил мои обыкновенья:

Влюбленный, даме шлю я восхваленья.

2

Мадонна, вы красой своей всегда

Сияете мне в сумраке вселенной,

Как вышняя Полярная звезда,

Меня ведете к гавани блаженной,

И через вас беда мне не беда,

Я вами утешаюсь неизменно;

Вы для меня и Зевс, и Аполлон,

И также муза, так я убежден.

3

Но разлученный со своей богиней, —

Разлука эта смерти тяжелей, —

Я о Троиле повествую ныне,

Который Крисеидою своей

Покинут был и маялся в кручине,

А прежде та к нему была добрей,

Как будете ко мне, я верить смею,

Коль эту повесть завершить сумею.

4

Итак, мадонна, призываю вас,

Кому всегда я верен и покорен,

О нежный светоч ваших дивных глаз,

В которых моего блаженства корень;

Надежда, луч которой не погас

В любви моей, чей жар так благотворен,

Направьте ум и длань мою, прошу,

В той повести, что я для вас пишу.

5

В груди моей, где мрак тоски кромешный,

Ваш лик оставил крепкую печать,

Направьте ж так мой голос безутешный,

Чтоб мне свои страданья передать

Чрез боль чужую, пусть же гнет сердечный

Внимающих заставит сострадать.

Вам честь, мне труд, когда мои реченья

Чьего-либо достойны восхваленья.

6

Влюбленные, прошу вас в свой черед

Внимать стихам, где место токам слезным,

И коль вам милосердья дух войдет

В сердца, склонитесь пред Амором грозным,

Молитесь за того, кто днесь живет

Сродни Троилу в бедствии несносном,

Далек от величайшего из благ,

Что чтимо так у смертных бедолаг.

Как и почему бежал Калхас из Трои.

7

Цари ахейцев Трою окружили

Могучей ратью, каждый воин там

Являл себя и в доблести, и в силе,

Горя отвагой; и росли по дням

Дружины, что ко граду подступили,

Намеревались мстить они врагам

За выходку Париса дерзновенну,

Ведь тот украл царицу их, Елену.

8

Тогда Калхас, чье знанье велико,

Который Феба тайные воленья

Мог понимать и постигал легко

Грядущее способностью прозренья,

Прозревши греков доблесть глубоко,

Как и сограждан долгое терпенье,

Смекнул, что после длительной войны

Трояне гибели обречены.

9

Себе провидец чаял оберега

И тайно порешил покинуть град.

Он час и место выбрал для побега,

Направившись туда, где супостат.

Его встречали радостно средь брега,

Всяк перебежчику такому рад,

Ждал от него советов мудрых, дельных

В случайностях, в опасностях смертельных.

Как Крисеида пришла извиняться перед Гектором за поступок своего отца.

10

По городу пронесся шум и крик,

Едва об этом сведали трояне;

Почто в бега ударился старик,

По-разному судили горожане,

Но все недобро; ропот тут возник,

Изменник-де теперь во вражьем стане,

И в Трое многие сошлись на том:

Пойти предать огню Калхасов дом.

11

В такой невзгоде дочь сего провидца

Одна в дому оставлена была

Без вести об отце; а та вдовица

Красой сугубо ангельской цвела,

Как из людей никто на свете, мнится;

Звалася Крисеидой и слыла

Пригожей, честной, мудрой, кроткой нравом,

Под стать троянским женам величавым.

12

Как только шум услышала она

Из-за отцова бегства, вся в тревоге,

В отчаянье и в ужасе, бледна,

Помчалась прямо в царские чертоги,

Слезами всех разжалобив сполна,

Там Гектору она упала в ноги,

Вину отца ей отпустить прося,

О милости моленье вознося.

13

Тот милосерд, однако грозен с виду;

Увидев плачущую красоту,

Стал утешать воитель Крисеиду

И молвил, проявляя доброту:

«Хоть и нанес нам твой отец обиду,

Бежав к врагам, забудь про маяту,

Ты не тревожься, пребывай в покое

И сколько хочешь оставайся в Трое.

14

Ты чести удостоишься от нас

И милости такой, как подобает,

Как если бы и не бежал Калхас;

Пусть по заслугам Зевс его карает».

Она благодарит его тотчас,

Еще раз хочет – Гектор возбраняет.

Поднявшись, возвратилась в свой чертог,

Найдя успокоенье от тревог.

15

Жила в том доме скромно и счастливо

Покуда в Трое быть ей довелось.

В привычках, в жизни благостной на диво,

Ей хорошо с соседями жилось,

К тому же, честной и благочестивой,

Заботиться о детях не пришлось —

Их не было; людьми была любима,

Кто знал ее, и повсеместно чтима.

Принося жертвы в храме Паллады, Троил насмехается над влюбленными и в тот же миг влюбляется сам.

16

Война утихла между тем едва ль,

И греками теснимые трояне

В свой город отступили, как ни жаль,

А те в бою отважней были, рьяней;

И коль не лжет истории скрижаль,

Чрез рвы перебирались ахеяне,

Грабеж чинили, лютый произвол,

Ни замков не щадя, ни мирных сел.

17

Хоть стиснула троян в тисках осады

Врагов немилосердная орда,

Свершались в граде должные обряды

Торжественно и пышно, как всегда,

Но почитали алтари Паллады

Премного больше, как пришла беда,

Чем остальных богов, и сей богине

Усердно приносили жертвы ныне.

18

И было так, что благостной порой,

Когда вокруг всё полнится цветеньем,

И каждый зверь любовною игрой

Натешиться стремится с упоеньем,

Старейшины Палладиум святой

Пришли почтить смиренным подношеньем;

На этот праздник, столь желанный, в храм

Стеклось немало рыцарей и дам.

19

И там же Крисеида молодая

Была в наряде траурном своем,

Всех прочих дам красою побеждая,

Как роза, что затмит весенним днем

Фиалку, дивной прелестью сияя,

Она на этом празднике святом

Стояла в храме возле врат смиренно,

Изящна, величава, несравненна.

20

Троил бродил, слонялся тут и там,

Как то у праздных юношей обычно,

С товарищами озирал он храм,

Туда, сюда поглядывал привычно,

Похваливая тех иль этих дам,

Иных бранил, но так, чтобы прилично,

Кто менее понравился ему,

Был рад свободе, судя по всему.

21

Пока блуждал, увидел он кого-то,

Кто пристально за девушкой следил

И воздыхал, томим своей заботой.

Смеясь, сказал товарищам Троил:

«Несчастный, видно, угодил в тенета

И сам себя ярмом отяготил,

Отдавшись добровольно даме в руки;

Увидите, что тщетны будут муки.

22

Зачем нам женщинам дарить любовь?

Как листья на ветру, так сто раз на день

Меняются сердца их вновь и вновь,

А наш кошмар им вовсе не досаден,

Не знают, как кипит влюбленных кровь,

Что в них огонь жесток и беспощаден.

О, счастлив тот, кто воздержаться смог,

Себя от власти чар их уберег!

23

Имел я глупость испытать доселе,

Насколько этот пламень лют и зол,

И коль скажу, что я в нем ни веселий,

Ни вежества в то время не нашел,

Солгу, конечно; но на самом деле

Я радость лишь ничтожную обрел

В сравненье с пыткой и тоской страдальной,

Что получил от той любви печальной.

24

Я спасся и того благодарю,

Кто больше, чем я сам к себе, участья

Явил ко мне – о Зевсе говорю,

В нем благо всё, и он вернул мне счастье.

На пользу мне, что я на тех смотрю,

Кто страждет от любви как от ненастья,

Они в ловушке по своей вине;

Разинями назвать их впору мне».

25

О слепота, мрачащая наш разум!

Как часто замыслам людским вразрез

Идет всё то, что приключится разом!

В Троиле дух злословия воскрес,

Трунил он над любовью, но тем часом

Всё на него же волею небес

Обрушилось, поскольку в эту пору

В тот храм пробраться довелось Амору.

26

Итак, то над одним, то над другим

Троил смеялся с едкими речами,

И зачастую спутникам своим

Он толковал о той иль этой даме,

Но взгляд его, что был в толпу стремим,

Заметил Крисеиду в этом храме:

Вся в черном, лишь покров белел, как снег,

Она одна стояла среди всех.

27

Была она и рослою, и статной,

Притом весьма отменно сложена,

В ней красота сияла благодатной

Небесной силой; вся она полна

Достоинства и грации приятной,

Где сила женских чар воплощена;

Рукой покров держала пред собою,

Дабы не быть ей стиснутой толпою.

28

Жест оценил Троил, смотрел, как та

С чуть видимым ему негодованьем

Пеняла словно: «Что за теснота!»

Он дальше наслаждался созерцаньем,

Считая, что такая красота

Хвалы достойна высшей; со вниманьем

Он вглядывался зорко, напрямик

В лучисты очи и в небесный лик.

29

И где же мудрость вся его былая,

Когда он незадолго до того

Корил влюбленных, не предполагая,

Что в тех очах Амора торжество?

Припомнилась ему обида злая,

Что он нанес служителям его,

Но стрелы ощутил лишь в то мгновенье,

Когда уж не было от них спасенья.

30

Под белым покрывалом взор его

Черты лица улавливать старался,

Не замечая больше ничего;

Так издали он ею любовался

На протяженье праздника всего

И сам себе б, наверно, не признался,

Что пламя страсти разгоралось в нем;

С товарищами вышел он потом.

31

Беспечным и свободным в эти двери

Входил Троил, но вышел не таким:

Влюбился вопреки недавней вере,

И пламень был им тщательно таим,

Чтоб не узнал никто ни в коей мере

Из тех, кого обидел он пред сим,

И не корил тем самым же упреком,

Коль выдаст сам себя он ненароком.

Троил, покоренный Крисеидой, в размышлениях с самим собой решает следовать своей новой любви и быть благодарным влюбленным.

32

Из храма вышла и Калхаса дочь,

Царевич же с товарищами всеми

Вернулся во дворец, где в эту ночь

В пирах веселых проводил он время;

Смеяться над любовью был не прочь,

Чтоб спрятать лучше собственное бремя,

И с напускной беспечностью друзьям

Он говорил, что волен, дескать, сам.

33

Как все ушли и он один остался,

Побрел в покои, сел там на скамью

И, тяжело вздыхая, замечтался,

Припомнив то, как словно был в раю,

Когда красою дамы услаждался,

Он вспоминал прелестницу свою,

Не упустив детали ни единой,

И каждую почтил хвалою длинной.

34

Хвалил ее походку он и стать,

Повадки, благородство в каждом жесте

И думал, что любовью к ней пылать

Он удостоился великой чести

И что ответную завоевать

Трудом лишь сможет с долгим тщаньем вместе,

Тогда его полюбят иль хотя б

Не будет он отвергнут, верный раб.

35

Воображал, что вздохи и терзанье

Из-за такой красавицы едва ль

Способны в людях вызвать порицанье,

Напротив, им Троила станет жаль,

Узнай они, какое в нем желанье

И какова любовная печаль.

Так рассуждал юнец неискушенный,

Предвидя плохо жребий предрешенный.

36

И пожелав добиться своего,

Он действовать задумал осторожно,

Скрывать тот пыл, которым ум его

Тем временем терзался безнадёжно,

Не посвящать в ту тайну никого,

От всех таиться, сколько то возможно,

Ведь если о любви узнают вдруг,

Не будет радости, но больше мук.

37

Так положив, стал размышлять влюбленный,

Как лучше ей открыться, как суметь

Привлечь вниманье несравненной донны;

И между тем попробовал запеть

В надежде, что веселою канцоной

Любовь пробудит в Крисеиде впредь,

Ведь ни одной он так не увлекался,

Как той, которой утром восхищался.

38

С благоговеньем речи обратил

К Амору он: «Душа моя отныне

Твоя, мой господин, ты посвятил

Меня служенью даме – нет, богине,

И мне приятен сей душевный пыл,

Ведь нет прекрасней дамы, господине,

Под белым платом в трауре своем,

Чем та, кого я видел этим днем.

39

В ее очах, Амор, твоя обитель,

Достойней ты бы места не избрал,

И коль тебе угоден твой служитель,

Молю, чтоб исцеленье даровал

Душе, простертой пред тобой, властитель,

В которую вонзил ты столько жал

Каленых стрел, направленных тобою

Из лика, что сияет красотою».

Как Троил был одолен любовью паче чаяния и какой стала его жизнь.

40

Не посчитавшись с кровию царей,

Ни с благородством, ни с телесной силой,

Ни с мудростью, в расцвете жизни дней

Столь возвышавшей славного Троила,

Любови пламя вспыхнуло сильней,

Как дерево сухое, охватило

Его всего, познавшего любовь,

Хоть юноше то чувство было вновь.

41

День изо дня он обретал повсюду

Усладу в думах, что, как трут, поджечь

Могли бы сердце, гордое покуда;

Из тех очей прекрасных мнил извлечь

Благую влагу, пламени остуду,

И хитростью искал он с нею встреч,

И если мельком видеть удавалось,

То пламя в сердце паче разгоралось.

42

Гулял везде, болтал и то и се,

И восседал один или со свитой,

И пил и ел, но дни и ночи все,

Где б он ни находился, в грезе скрытой

О Крисеиде думал, о красе,

Воображал глаза ее, ланиты

И мнил: ей Поликсена не чета,

Елене лишь подобна красота.

43

Ни часу между тем не проходило,

Чтоб не твердил по сотне раз себе:

«О светочей губительная сила,

О Крисеида, видно, бог тебе

Дал доблесть, чтоб меня она пленила,

Так милостива будь к моей судьбе;

Никто иной не возвратит мне счастья,

Лишь ты одна, которой принял власть я!»

44

В нем не было ни мысли о войне,

Что длилась в это время, ни о здравье;

В его груди, томящейся в огне,

Слова звучали, доблесть дамы славя

И красоту; тем занятый вполне,

О ране только думал он, растраве

Своей крови; и посвящал свой ум

Заботе и усладе – этим двум.

45

Жестокость браней, тягость положенья

И Гектора, и братьев остальных

Почти не вызывали в нем смущенья,

От грез не отвлекали потайных;

Но в самые опасные сраженья

Вступал он и пред взорами других,

И греков, и троян, прослыл героем,

И ужасались, и пленялись коим.

46

Не ненависть его стремила в бой,

Не цель спасенья отческой державы,

Великой Трои, кою ворог злой

Осадой стиснул, – только жажда славы,

Чтоб видели, каков он был герой;

Ради любви (вы мне поверьте, право)

Свирепым, сильным он прослыл в войсках,

Во всех врагов, как смерть, вселяя страх.

Троил пылает пуще прежнего; первое сомнение, не любит ли Крисеида другого, вовлекает его разум в любовные скорби.

47

Как от любви он не имел защиты,

Так был и сна и отдыха лишен,

В нем яства не рождали аппетита,

И был он бледен с виду, изможден,

Но всё скрывал под речью деловитой

Иль под притворным смехом ловко он,

И каждый, видя, мнил, что, безусловно,

То от страды военной, не любовной.

48

И так умело прятал он свой пыл,

Что Крисеида или же не знала,

Что с ним творится, ибо он таил,

Иль притворялась, мол, не угадала,

Но было очевидно, что Троил

И вся его любовь, что в нем пылала,

Ей безразличны, и она была

Тверда и непреклонна, как скала.

49

Какая боль в царевиче, обида,

Не высказать, боялся он порой,

Что не его любила Крисеида,

И ей по нраву кто-нибудь другой,

А с ним она любезна лишь для вида

И не считает преданным слугой;

И так и сяк он прилагал старанья

Открыть ей жгучее свое желанье.

50

И потому, как выпадал досуг,

Своей любви пенял он с грустным взором:

«Ну что, Троил, и ты был пойман вдруг,

Как те, кого ты сам язвил укором!

Ты паче их познал всю горечь мук,

Попал в силки, сплетенные Амором,

Винил других, себя не уберег,

Предвидеть собственной беды не мог.

51

Каков же будет приговор влюбленных,

Едва они узнают о тебе?

Они, смеясь, в речах непринужденных

Наверно скажут: “Тот, кто в похвальбе

Острил о наших жалобах и стонах,

Теперь такой же обречен судьбе,

Как мы; восславим же Амора, други,

Раз он строптивых обращает в слуги”.

52

Каков же будет приговор царя

И иже с ним воителей и знати?

“Вон тот, кто спятил, проще говоря, —

Они самодовольно скажут, кстати, —

В лихое время тратя силы зря,

Попался на крючок сродни дитяти!

Кто должен быть грозой врагов в бою,

Тот силу в грезах расточил свою“.

53

Троил несчастный, всё это прими,

Ведь выпала судьба тебе влюбиться,

Ты от любви хоть толику возьми,

Чтоб сладким утешеньем насладиться,

Но та, о коей плачешь ты, пойми,

Сурова так, что со скалой сравнится,

Так холодна, как затвердевший лед,

А я – как снег, коль солнце припечет!

54

Достигну вскоре я той меты крайней,

Куда меня ведет моя беда!

Смерть будет милостью необычайной,

Ведь боли сей избегну я тогда.

А коль болезнь, что остается тайной,

Меня исполнит горя и стыда

И тысячей обид мне жизнь отравит,

Пусть как глупца весь свет меня ославит.

55

На помощь поспеши ко мне, Амор,

Из-за тебя я слезы лью в юдоли,

Яви хоть каплю милости, синьор,

К тому, кто ныне у тебя в неволе,

Пусть обратит она прекрасный взор,

Которым дашь мне облегченье боли,

Что из-за дамы; о, не отвергай,

Меня благоволенья не лишай.

56

О донна, если сбудется желанье,

Воскресну, как цветок весной, тотчас,

Томительным не станет ожиданье,

Надменной, гневной не увижу вас;

Но если тяжело благодеянье,

Хотя б жестокий дайте мне приказ:

“Убей себя“, убью себя охотно,

Лишь только это было б вам угодно».

57

Он сотни слов подобных говорил,

Стенал, рыдал от страсти безответной

И звал ее, как тот, кто полюбил

Всем сердцем горячо и беззаветно.

Но, видимо, слова бросал Троил

На ветер, ибо оказалось тщетно,

Не долетали до нее они,

А муки множились, тянулись дни.

Часть вторая

Здесь начинается вторая часть «Филострато», в которой Троил объявляет о своей любви Пандару, брату двоюродному Крисеиды, тот его утешает и открывает Крисеиде тайную любовь, просьбами и лестью убеждая ее полюбить Троила. А перво-наперво, после иных разговоров, Троил Пандару, благородному юноше троянскому, открывает, какова вся его любовная страсть.

1

И раз, когда, задумавшись глубоко,

Троил один в чертоге был своем,

Вошел троянец, доблести высокой,

Происхожденьем знатный и умом.

Узрев на ложе в горести жестокой

Простертого с заплаканным лицом,

Воскликнул гость: «Друг милый, что случилось?

Али беда с тобою приключилась?»

2

«Пандар, – ему ответствовал Троил, —

Ко мне, страдальцу, ты какой судьбою?

Коль нашей дружбы не иссякнул пыл,

Хочу, чтоб удалился ты, не скрою;

И у тебя бы не хватило сил

Глядеть на то, как мучусь я тоскою,

К тому же не прожить и дней мне двух,

Все силы на исходе, сломлен дух.

3

Не думай, друг мой, что осада Трои

Иль страх тому виной, иль ратный труд,

Нет, я не потому лишен покоя,

Едва ли я крушусь от этих смут.

О, для меня губительно другое,

Злосчастья ныне душу мне гнетут,

Но чтоб тебя не обрекать печали,

Поведаю тебе о них едва ли».

4

К нему проникся жалостью Пандар,

И сразу обо всём желал узнать он.

Продолжил: «Если нашей дружбы жар

Тебе, Троил, по-прежнему приятен,

Поведай мне, какой судьбы удар

Постиг тебя; да, все мы не без пятен,

Но это не по-дружески, скрывать

От друга что-то – лучше рассказать.

5

Проникнуться хочу твоим недугом,

Коль не смогу утешить я тебя,

Ведь друг и счастье и несчастье с другом

Делить обязан, радуясь, скорбя;

Ты знаешь, я всегда к твоим услугам,

Что б ни случилось, всё тебя любя,

И если сослужу какую службу,

Своим деяньем лишь упрочу дружбу».

6

Тогда Троил, издав глубокий стон,

Сказал: «Пандар, коль хочешь ты дознаться,

Какою пыткой друг твой истомлен,

Я назову тебе причину вкратце,

Хоть оттого, я твердо убежден,

Мучения мои не прекратятся,

Но так упорно просишь ты сейчас,

Что будет неуместен здесь отказ.

7

Любовь, от коей никакая сила

Не защитит, коль раз ее познал,

Так сердце мне в груди воспламенила,

Что прочего всего чуждаться стал;

И вот, как видишь, так меня сдавила,

Что руку я стократно поднимал

И сдерживал ее, чтоб от невзгоды

С постылой жизнью не свести мне счеты.

8

Довольно и того, мой милый друг,

Что знаешь, каковы страданья эти,

О коих я тебе поведал вдруг;

Но, бога ради, никому на свете

Не открывай причину этих мук,

Чтоб к вящей скорби не попал я в сети.

Я так хочу; ты прочь стопы направь,

С тоской наедине меня оставь».

9

«И как ты мог скрывать такое пламя

От друга своего? – Пандар ему, —

Совет подам, а может, и делами

Я помогу, печаль твою уйму».

Троил такими отвечал словами:

«И чем поможешь горю моему?

Сам видишь, от любви мои страданья,

Как удовлетворишь мои желанья?»

10

И тот: «Ты правду говоришь, Троил,

Но часто так случается на свете,

Что даже тот, кто яд любви вкусил,

Нуждается в товарища совете,

Нередко ведь удачно проходил

И близорукий при неверном свете.

Пусть нынче ты отверг совет благой,

Поможет он в опасности другой.

11

И мне случилось без надежд влюбиться

И до сих пор люблю себе на грех,

Но я в отличье от тебя таиться

Не стал и наконец обрел успех.

Чего желают боги, совершится:

Свою любовь открой мне без помех,

И обещаю, что от всех на свете

Я утаю твои признанья эти.

12

Доверься, друг, мне милость окажи,

Не всё ж таить в мучении жестоком,

Как на духу всё лучше расскажи,

К словам твоим не отнесусь с упреком,

Поскольку все премудрые мужи

Нам в наставленье говорят высоком,

Что сердце от любви не исцелить,

Коль страсть не сможем надолго забыть.

13

Оставь тоску и все свои стенанья,

Беседуя со мною, позабудь.

Когда познал любовные страданья,

Уймется жар, тебе палящий грудь,

Коль другу, что подобные желанья

Испытывал, откроешь, в чем же суть.

Ведь знаешь, сам люблю я против воли,

Не меньше и во мне любовной боли.

14

А я виновнице твоих скорбей,

Быть может, в чем-то окажу услугу

И утолю жар горести твоей,

Кому ведь, как не мне, честному другу,

Помочь тебе, лишь назови скорей

Подвергшую тебя сему недугу.

Встань, не лежи, умом раскинь, мой друг,

Как обсудить со мною свой недуг».

15

Смутился сын Приама, встал с кровати

И после вздоха горького, с лицом

Побагровевшим от стыда некстати,

Ответил: «Друг мой, разговор прервем,

Ведь не могу тебе ее назвать я,

И есть причина, веская притом:

Та, что со мною нынче столь сурова,

В родстве с тобой». И более ни слова.

16

Тут он упал обратно на кровать

И зарыдал, лицо в подушки пряча.

Пандар на это: «Друг мой, слез не трать.

От недоверия в груди горячей

Царит раздор; изволь мне доверять,

Тебя не погублю, близка удача,

Коль милая твоя – сестра моя,

Твоею будет, всё устрою я.

17

Встань, расскажи мне, кто она такая,

Ты всё молчишь как будто в забытье,

Тебя утешу, как никто, сполна я.

Живет она, скажи, в моей семье?

Поведай, та ль, кого подозреваю,

С тобою днесь соделала сие?

Шесть дней пройдет и, верю, без сомненья,

Тебя избавлю от сего мученья».

18

Троил не дал ответа и притом

Скрывал лицо, но речь его кольнула,

Уже надежда пробуждалась в нем

От щедрого Пандарова посула,

Хотел сказать – не двинул языком,

Узда стыда уста ему сомкнула;

И наконец, к Пандару обратясь,

Сказал ему, слезами изойдясь:

19

«Пандар мой, смерть зову я непреложно,

Почувствовав, сколь узел страсти туг,

Коль мог бы скрыть, скрывал бы я надежно,

Не погрешив перед тобой, мой друг.

Но не могу я, сам поймешь, возможно,

Ты как мудрец известен всем вокруг:

Амор не даст любить по принужденью,

Коль не по сердца волеизъявленью.

20

Невестка свекром, брат любим сестрой,

Сестра же братом, дочь отцом родимым,

А пасынок и мачехой порой —

Всяк любит, всякий хочет быть любимым,

Но я пылаю всей своей душой

К твоей кузине, с жаром нестерпимым.

О Крисеиде речь». И тут он смолк,

Упал в слезах на покрывала шелк.

21

Услышав имя в том признанье страстном,

Пандар, повеселев, ему изрек:

«Ну, не крушись унынием напрасным,

Удачней выбрать, друг мой, ты б не мог,

Ведь ты пленился существом прекрасным,

Тебя она достойна, видит бог,

Душа, повадки, стать и добродетель —

Всё в ней прекрасно, я тому свидетель.

22

Не повстречаем мы среди людей

Красноречивей дамы и любезней,

Нет в мире грациозней и милей,

Как нет ее добрее и прелестней.

Нет столь высоких целей и затей,

Чтоб не взялась за них охотно, с песней;

По-царски до конца всё доведет,

Что ей по силам, на себя берет.

23

Есть у нее черта с другими вместе,

И то для нас препятствие пока:

Кузина столь строга в вопросах чести,

Что на любовь взирает свысока;

Но будь уверен, что словами лести

Я к ней подход найду наверняка

Для нужд твоих. Ты не теряй терпенья

И остуди порывы вожделенья.

24

Увидишь, что Амор вознаградит

Тебя достойно доблести высокой,

Стой на своем, будь тверже, чем гранит,

И я уверен, во мгновенье ока

Ты исцелишься, коль не воспретит

Сие твой плач, а страждешь ты жестоко.

Достоин ты ее, она – тебя,

А я потщусь, свой ум употребя.

25

Не думай же, Троил, мол, я не знаю,

Что недостойно благородных дам

Любить столь слепо, чтоб молва людская

Об этом разгласила тут и там,

Из уст в уста, от края и до края;

В том случае кузине выйдет срам

По нашей глупости, тогда как надо,

Чтобы любовь была ей как награда.

26

Пока еще ты не осуществил

Свое желанье, и оно покуда

Под кровом тайны, я б предположил,

Что каждому влюбленному не худо

Уметь разумно проявлять свой пыл

Или слегка смирять его остудой,

Не покрывая срамом имя той,

Кому и честь, и стыд не звук пустой.

27

И в то же время знаю: каждой даме

Любимой быть угодно, страх стыда

Здесь не помеха; если ж со скорбями

Покончить можно раз и навсегда,

То было б глупо, молвим между нами,

Не покуситься на нее тогда.

Сама захочет, ведь она вдовица,

Я не поверю, если взбеленится.

28

Я вижу, что разумно поступлю,

Обоим вам доставив наслажденье,

Равно в вас утешение вселю

И всё устрою втайне, без сомненья,

В том случае душою покривлю,

Коль устранюсь, не проявлю раденья,

Служа тебе; ты будешь прозорлив,

Сии дела от посторонних скрыв».

29

Троил Пандара выслушал с вниманьем,

Как будто не бывало грусти в нем,

Казалось, наполнялся ликованьем,

Любовным пуще воспылав огнем.

Он встретил те слова его молчаньем

И, обратившись, так сказал потом:

«О ней ты молвишь, в этом нет сомнений,

Но я тем больше вижу затруднений».

30

А если пыл угаснет, что таю

В груди я, ведь не замечал ни разу,

Что знает дама про любовь мою?

Вдруг не поверит твоему рассказу,

Обрушит гнев на голову твою,

И неудача нас постигнет сразу?

Не станет даже слушать, ибо честь,

Как говоришь ты, в сердце дамы есть.

31

Еще, Пандар, скажу тебе я прямо:

Не думай, что намеренье мое

Насильно овладеть прекрасной дамой,

Лишь коли даст согласие свое;

Меня полюбит – это будет самой,

Высокой самой милостью ее!

Иного не прошу ни на полушку».

И от стыда уткнулся он в подушку.

32

Пандар, смеясь, такую молвил речь:

«В твоих словах нет ничего дурного.

Умею я глаголами зажечь

И убеждать умею, право слово.

Мне действовать позволь и не перечь,

Я с честью выходил не из такого!

Все на меня труды падут сперва,

Тебе же после – сладость торжества».

33

Проворно спрыгнув со своей кровати,

Его обнял, расцеловал Троил,

Клянясь, что и разбивши вражьи рати,

Такого б счастья он не ощутил,

Как если бы достиг ее объятий.

«Пандар мой, ты всегда мне другом был,

Ты мудр, и предаюсь в твои я руки,

Ты знаешь, как мои окончить муки».

Пандар открывает Крисеиде любовь Троила, и она, ответствуя, уверяет, что полюбит его.

34

Пандар, что жаждал услужить скорей

Товарищу, любимому премного,

Его оставил по нужде своей

И Крисеидина достиг чертога.

Та, лишь завидя, как подходит к ней,

Привет учтивый шлет ему с порога,

Он ей в ответ, и за руку берет,

И в комнату с собой ее ведет.

35

Там разговоры, шуточки сначала,

Смешки, непринужденные слова

И то, что по обычаю пристало

Всем, кто повязан узами родства.

Кто хочет, и во что бы то ни стало,

Добиться своего, тот всё сперва

Испробует; так и Пандар наш ныне

Покоил взоры на своей кузине.

36

С улыбкой Крисеида говорит:

«Что на меня так пристально взираешь,

Кузен, иль внове для тебя мой вид?»

Пандар на это: «Превосходно знаешь,

И зрел тебя, и, чаю, предстоит,

Но, мнится, красотою ты сияешь

Сейчас вдвойне, хвалу послать богам

Должна ты, став прекраснейшей из дам».

37

И Крисеида: «В чем здесь подоплека?

Почто теперь я краше, чем дотоль?»

Пандар задорно во мгновенье ока:

«Да потому что лик твой дивен столь,

Что дамам в целом мире нету прока

С ним состязаться; выслушать изволь:

Я не совру, есть человек на свете,

Кого сверх мер черты пленили эти».

38

Пунцовым стал у Крисеиды лик,

Как утренняя роза-чаровница,

От слов Пандара стыд в нее проник.

И говорит кузену молодица:

«Не смейся, лучше прикуси язык,

Мне угождать влюбленным не годится,

Со мной им счастья будет не дано,

Мне больше полюбить не суждено».

39

«Довольно, хватит, – ей Пандар сердито, —

Скажи мне только: ведаешь про то?»

А та ему: «Не полюблю, пойми ты,

Пока жива, другого ни за что.

Однако у двери моей закрытой

Нередко ходит, вижу, кое-кто;

Меня ли он высматривает, то ли

Другую ищет, мне не всё равно ли?»

40

«А кто это?» – Пандар ее спросил.

И Крисеида: «Я не знаю, или

Ты знаешь больше? Ты бы сообщил

Об этом, братец». Речь не о Троиле,

А о другом – Пандар сообразил

И тотчас продолжал в таком же стиле:

«Не тот, кого ты видела, совсем,

Другой, и не замеченный никем».

41

«И кто же это, что, меня увидя,

Так воспылал?» – спросила дама вдруг.

«Мой свет, – Пандар промолвил Крисеиде, —

С тех пор как человек в сей мира круг

Вселён богами, я, по жизни идя,

Не верю, что бывал подобный друг,

Как он, такой же любящий и скромный,

Что и не скажет про свой пыл огромный.

42

Он благороден и благочестив,

До чести жаден и из самых знатных;

Умом природным мудрецов затмив,

Уже достиг высот невероятных;

С лицом открытым, горд он и красив,

И в нем не счесть достоинств благодатных;

О, счастлива краса твоя навек,

Раз ею болен этот человек!

43

Лишь ценный камень перстню подобает;

Коль мудрость красоте в тебе под стать,

Должна ты стать его, как он желает,

Звезду и солнце можно сочетать

Успешно столь же: в мире не бывает

Столь подходящей пары, вам блистать

Вдвоем, лишь прояви свой светлый разум,

Свое блаженство не губи отказом!

44

Счастливый случай раз лишь только, знай,

Нам выпадает, так лови смелее.

Упустишь если, на себя пеняй,

В другом же не ищи себе злодея.

Прекрасна телом, так давай, пленяй,

Воспользуйся красою поскорее,

Пусть плачу я, кто неудачник суть,

Фортуне и богам не мил ничуть».

45

«Ты искренен иль это испытанье? —

Спросила дама. – Ум твой помрачен?

Кто сможет утолить мои желанья,

Когда моим не станет мужем он?

Но кто он, жду я от тебя признанья,

Наш иль приезжий так в меня влюблен?

Всё расскажи о нем, что знаешь, путно

И “ах” не говори ежеминутно».

46

Пандар в ответ: «Он наш согражданин,

И не из малых, друг мой лучший самый,

Из чьей груди я волею судьбин

Извлек всё то, о чем поведал прямо.

Живет, несчастный, средь своих кручин,

Воспламенен одной прекрасной дамой,

Тобой сиречь, тебя так полюбил

Царевич, многодоблестный Троил».

47

Пандар умолк, и на него вдовица

Взглянула пристально, а лик ея

Стал словно небо, коль взойдет денница;

Из дивных глаз уж слезная струя

Вот-вот на грудь должна была пролиться.

Затем же, словно после забытья,

Издала про себя какой-то лепет

И молвила, не подавляя трепет:

48

«Пандар, наверно если б разум мой

Однажды помрачился, лишь тогда бы

Троила возжелала всей душой.

Ты поразил меня сегодня, дабы

Склонить к бесчестью, словно враг какой.

О боги, дайте устоять мне, слабой!

Ждать от других чего, коль сам кузен

Решил меня завлечь в любовный плен!

49

Величие и мужество Троила

Известны, счастье с ним любой жене;

Но как супруга забрала могила,

От всех страстей держусь я в стороне.

Печаль в моей груди, живу уныло

И всё еще страдаю в тишине;

До самой смерти, страждя и недужа,

Мне в памяти хранить кончину мужа.

50

А было бы позволено любить,

То я его любила б, несомненно,

Чтоб рыцаря усладой наградить.

Но ты же знаешь: сердце переменно,

И постоянным он не сможет быть —

Дней пять иль шесть пройдет, и постепенно

Утихнет жар ко мне, и вспыхнет вновь

Уже другая, новая любовь.

51

Позволь мне жизни провести остаток,

Как это предназначено судьбой,

Пусть будет плод его любовный сладок

С покорной, нежной – только не со мной;

Мне дорог благочестия порядок.

Но, бога ради, пусть ответ такой

Тебе не будет в тягость; в утешенье

Найди ему иное увлеченье».

52

Пандара оскорбила речь сия,

На сердце он почувствовал обиду,

Уйти уже хотел, печаль тая,

Но всё же бросил взгляд на Крисеиду,

Сказав ей так: «Тебя хвалил бы я,

Что горько мне, не подал бы и виду,

Будь ты сестра мне, дочь или жена,

Коль на богов бы уповал сполна.

53

Однако знаю, что царевич стоит

Твоей любви, и всё совсем не так,

Как полагаешь; пожалеть бы стоит,

Уж как он любит – истинный бедняк!

Возможно, он тебя не беспокоит,

Но поневоле сжалился бы всяк

При виде мук любовного пожара.

Ах, сжалься ради твоего Пандара!

54

Не верю я, что в мире кто-то есть

И сдержанней, и преданней Троила,

Учтив он, как никто, прошу учесть,

И жаждет лишь тебя, исполнен пыла.

Ты молода и в трауре, но честь

Не пострадает, если бы любила.

Лови момент, покуда не стара,

Красу утратишь, как придет пора».

55

Она в ответ: «Ты прав, да видят боги,

Всё ближе старость к нам день ото дня,

И многие умрут на полдороге,

Нам данной от небесного огня.

Оставим эти мысли и тревоги,

Скажи, любовь утешит ли меня

Усладою своей и как всё было,

Когда узнал ты о любви Троила?»

56

Пандар с улыбкой молвил ей тотчас:

«Коль просишь ты, я расскажу по чести.

Поскольку перемирие у нас,

Позавчера он мне велел с ним вместе

Пойти в лесок, где мы гуляли с час,

Затем, присевши там в тенистом месте,

Он о любви сужденье произнес

И что-то напевал себе под нос.

57

Я был не рядом и когда шептанье

Услышал, сразу слух мой стал востер.

Как помнится, пенял он на страданье,

Которому подверг его Амор,

И говорил: “Мой вид и воздыханья,

Не это ль доказательства, синьор,

Сей сладостной тоски моей сердечной

Из-за красы ее столь безупречной?

58

Твоя обитель – сердца глубина,

Где образ я ношу, что нет мне слаще,

Ты видишь, как душа моя больна,

Как замерла, познав твой свет слепящий,

Ее ты держишь в путах, а она

Взывает к этой милости живящей,

Что могут дать ей только очи те

В их чистой, лучезарной красоте.

59

И ежели тебе прискорбна всё же

Моя погибель, чувства ей придай,

Того проси у госпожи пригожей,

Что подданным твоим дарует рай.

Ах, не желай мне смерти, добрый боже,

И день и ночь не ты ли невзначай

Внимаешь крикам сей души, что любит,

Страшась, что та любовь ее погубит?

60

Ты не колеблясь разжигал костер

Под траурным вдовицы одеяньем;

Нет большей славы для тебя, синьор, —

Войди же в грудь ей пламенным желаньем,

Которым я горю с недавних пор;

Ах, сделай же, вонми моим воззваньям,

Чтоб сладость вздохов из груди ее

Утешила желание мое”.

61

Промолвив так, он вздох издал глубокий,

Склонил главу и что-то стал шептать,

Вот-вот и слезы брызнули б на щеки.

Как всё серьезно, смог я угадать

По виду, но не ведал подоплеки.

И я решил в урочный миг узнать,

Как будто в шутку расспросив Троила

Про песнь и то, что к песне побудило.

62

Но лишь сегодня случай мне помог.

Я в одиночестве застал героя,

Когда вошел в царевича чертог.

Там на постели увидал его я,

Вскочил он, только встал я на порог,

Чем вызвал подозрение, и, стоя

Вблизи него, прозрел я в удальце

Следы рыданий долгих на лице.

63

Как мог, его утешил я словами,

Всю хитрость, всю смекалку применя,

Чтоб вызнать, что таится за слезами,

И прежде клялся, преданность храня,

Что тайной всё останется меж нами.

Тогда он жалость вызвал у меня,

И я к тебе, и всё поведал с ходу,

Как ты просила, и тебе в угоду.

64

А что же ты? В тебе ль такая спесь,

Что юноше, которым так любима,

Позволишь лютой смертью гибнуть днесь?

О злобный рок, судьба неумолима!

Ты все несчастья любящего взвесь,

И коли не всецело одержима

Своею статью и красою глаз,

Спасти его могла бы и сейчас».

65

И Крисеида: «Из груди у друга

Ты тайну вынес, быстро раструбил,

Хоть он сжимал ее в деснице туго,

Когда на ложе спальном слезы лил;

Пусть Зевс его избавит от недуга

И счастье даст. Мне жалок твой Троил,

Как ты сказал. И я не так жестока,

Как мнишь, чужда я гордости порока».

66

Вздохнула, в сердце чувствуя: болит,

И продолжала: «Вот к чему глаголешь,

Что, дескать, сострадать мне надлежит.

Того он стоит, будет как изволишь,

Но чтобы не во зло мне и не в стыд,

Его увижу только и всего лишь,

Притом взываю я к его уму:

Чтоб не в хулу ни мне и ни ему».

67

«Сестра моя, – Пандар ей, – право слово,

Речь хороша, исполню просьбу ту.

Он мудр, умерен, не свершит худого,

Я верю в то, скажу начистоту,

Лишь не случись несчастья никакого;

Бог не допустит, я изобрету,

Как всё устроить так, что будешь рада;

Всё сделай хорошо и так, как надо».

Как Крисеида по уходе Пандара сама с собой рассуждала, может ли она полюбить Троила, и наконец решила, что может.

68

Ушел Пандар, и в комнате одна

Осталась Крисеида молодая,

И повторяла про себя она,

Из сердца своего не выпуская,

Всё то, что ей кузен сказал, сполна

И слово в слово, радостью сияя,

Лишь счастье прозревала впереди,

Запечатлев царевича в груди:

69

«Я молода, любима и красива,

Богата, знатна и уже вдова,

Я без детей живу себе счастливо

И на любовь имею все права.

Честь воспретит: мол, неблагочестиво,

Но в сердце затаю, пока жива,

Свои желанья, тайны не нарушу,

И для любви пора открыть мне душу.

70

Ведь молодость уходит с каждым днем,

Должна ли я терять ее несчастно?

Еще не знаю, чтоб на свете сем

Жил кто-то без любви, и любит страстно,

Да, большинство из тех, кто мне знаком,

А я теряю время так напрасно.

И если это у других не грех,

То обвинять едва ли нужно всех.

71

Состарившись, кого пленю собою?

Да никого. К чему потом жалеть,

Когда невзгоды воздадут с лихвою?

И будет лишь раскаяние впредь:

Зачем-де не любила, боль не скрою.

Воспользуйся моментом, счастье встреть,

Любовник юн, умен, изыскан, нежен,

Как лилия в саду, красив и свеж он,

72

И доблестен, царей течет в нем кровь.

Пандар, кузен мой, так хвалил героя;

Что делать? Нет, любви не прекословь,

Открой навстречу другу ретивое.

А почему б не дать ему любовь,

Не проявить участие святое?

Как хорошо нам было бы двоим.

Раз любит, пусть же будет он любим!

73

Не для супруга стану жить отселе;

Свободу сохранить, сдается мне,

Куда разумнее, на самом деле.

Любовь из дружбы вырастет вполне,

Мы будем счастливы в таком уделе;

Красоты же, которые в цене,

Женатому мужчине так же любы,

Ведь что ни день, всё новизны ему бы.

74

Как хитростью добытая вода

Обильных вин нам слаще и дороже,

Так и любовь, украдкою когда,

Отрадней, чем супружеское ложе,

Что под рукой. А той любви плода

Мы жаждем больше, ибо знаем всё же,

Что волей Неба послана она,

И будет жажда в ней утолена».

75

Умолкла, и со стороны обратной

Подумала: «Несчастная, ужель

Не знаешь, как тяжел невероятно

Для сладострастников любовный хмель?

Рыдать и мучиться, стонать стократно —

Вот вся их жизнь, сомнительная цель,

К тому же к ним приходит ревность часто,

То хуже смерти и страшней гораздо.

76

И он, твоей поклонник красоты,

Тебя намного выше положеньем;

Любовь его пройдет, и станешь ты

Во власти у него, под услуженьем,

И станут дни безрадостны, пусты,

Пресытишься стыдом и униженьем.

Будь осторожна: поздно коль придет,

И здравый смысл пропащих не спасет.

77

Но ежели любовь зайдет далёко,

Как можно быть уверенной тогда,

Что в тайне сохранится всё? Жестока

Порой Фортуна, коль придет нужда,

В чужих советах нам не будет прока.

А если разгласится, то беда —

Утратишь имя доброе, которым

Так дорожишь, покроешься позором.

78

Поэтому оставь сию любовь

Тому, кто рад ей». Так она сказала

И горестно затем вздыхала вновь,

Но лик Троила не могла нимало

Изгнать из сердца, в ней играла кровь,

И возвратилась к мыслям изначала,

То восхваляя, то их понося.

И так была одна, в раздумьях вся.

Пандар сообщает Троилу о том, что он сделал, и как, увидев Крисеиду, был обнадежен и весь возрадовался.

79

Пандар довольный покидал кузину,

Немедленно пустился он бегом

К Троилу и воскликнул господину

Еще с порога бойким языком:

«Ликуй же, братец, я наполовину

Исполнил то, чего ты ждал тайком».

Затем уселся и без перерыва

О происшедшем всё поведал живо.

80

И как цветы от холодов ночных

Клонились долу, а едва пригреет,

Вмиг распрямятся на стеблях своих,

Так и Троил тотчас же веселеет,

Воспрянув духом от кручин былых.

Воззревши ввысь, он молвит и смелеет:

«Хвала, мой друг, усердью твоему,

Венере и Амору самому».

81

Сто раз Пандара заключил в объятья,

Расцеловал; не радовался б он

Так сильно, коль и тысячною ратью

Троянцев верных был бы окружен.

С одним Пандаром он на предприятье

Пустился тихо, к той, в кого влюблен,

Взглянуть на красоту своей богини,

Быть может, и дождется благостыни.

82

А та одна стояла у окна,

Ждала как будто некой перемены.

На взгляд юнцу представилась она

Уже не столь суровой и надменной;

Тут с правого плеча ему, скромна,

Послала взгляд невинный совершенно.

Троил пришел от этого в восторг,

Хвалу Пандару и богам исторг.

83

Былое безразличье в Крисеиде

Исчезло, не осталось ничего,

Она украдкой хвалит в Приамиде

Повадки, стать, приятный лик его.

Сдалась и на себя была в обиде,

Что время упускала до того,

Не зная, как ее он любит, млея,

Теперь он всех ей на земле милее.

84

Жил весело и праздновал Троил,

Был щедр на траты, бился на турнире,

День каждый платье новое носил,

А пламя становилось жарче, шире.

Он к дому Крисеиды приходил,

Не находя услады большей в мире,

Чем глянуть; робко та бросала взор,

Приветливый уже с недавних пор.

При взглядах на Крисеиду Троил всё больше пылает, о чем рассказывает Пандару, а тот советует ему написать к ней письмо.

85

На опыте мы можем убедиться:

Чем больше дров, тем пламенней костер;

Так, чем сильней надежда укрепится,

Тем жарче нас разит стрелой Амор;

И с большей силой наш Троил крушится,

Так не терзался в сердце до сих пор,

Пришпоренный желаньем, горше стонет,

И паче прежнего в мученьях тонет.

86

Не раз Пандару жаловался он

И молвил: «Горе мне, ее очами

Душа моя, ах, забрана в полон,

Я смерти жду своей, поскольку к даме

Жестоким пылом страсти распален,

Она сдавила сердце мне силками.

Что делать? Крисеиду должен я

Пленять, при этом вежество храня.

87

Обмениваемся мы только взглядом,

И скромны наши взоры, надлежит

Мне этим утешаться, только рядом

Растет во мне мой жадный аппетит,

Что хочет большего, с таким разладом

Не справлюсь, жар любви его крепит,

Лишь тот, кто пламени не знал такого,

Мне не поверит, сколь оно сурово.

88

Так что же делать? Что, коль не призвать

Тебя, о Крисеида дорогая?

Лишь ты одна мне помощь можешь дать.

В тебе достоинство, краса такая,

Что ими лишь мой пламень утолять.

О, свет очей, о, сердца сласть благая;

Мне б зимней ночью быть с тобой – в аду

Сто пятьдесят их после проведу.

89

Пандар, что делать мне? Не отвечаешь?

Не видишь разве, что горю в огне,

Ужели вздохов ты не примечаешь?

Иль непонятно, как же худо мне?

Подай совет, как поступить. Ты знаешь.

И помощь можешь оказать вполне,

Но если отвернетесь, ты и дама,

Я к смерти в западню отправлюсь прямо».

90

На то Пандар: «Отлично вижу я

И слышу, что ты говоришь, мне чуждо

Притворство всякое, ведь мы друзья,

А другу я не помогу неужто,

Какая б ни была беда твоя,

Без принужденья, если выйдет ну́жда,

Ни силой, ни мольбой; доверь же мне

Свой страстный пламень в сердца глубине.

91

Я знаю, проницательней меня ты

Раз в шесть, но будь на месте я твоем,

О том, как мучусь, страстию объятый,

Собственноручно б ей писал письмом,

К тому ж молил бы у нее пощады,

Любовью заклиная, божеством

И вежеством ее; напишешь – сразу

Я отнесу письмо как по приказу.

92

И, сколько властен, к этому письму

Прибавлю я мольбы о состраданье,

А как ответит, так и быть тому,

В душе моей не зыбки упованья,

Всё обернется к счастью твоему.

Ты напиши, вложи в свое посланье

Всю скорбь, всю верность, весь любовный пыл

И ничего не упусти, Троил».

93

Совет Троилу был весьма полезным,

Но, как влюбленный робкий, он ему:

«Пандар, ты знаешь, женщинам любезным

Стыдливость свойственна, и потому

Посланье это будет неуместным,

Ведь Крисеида от стыда к письму

Не прикоснется, даст отказ к тому же,

И наше положенье станет хуже».

94

Пандар в ответ: «Захочешь, сделай так,

Как говорю, а я уж порадею,

И если мне Амор не будет враг,

Я верю, что она рукой своею

Ответ напишет. Если же никак

Ты не согласен, я тебя жалею,

Ты робкий и в страданиях живи,

Тогда не помогу в делах любви».

95

На то Троил: «Послушаюсь совета,

Иду писать, моля, чтоб бог-стрелец

Из милости своей позволил это

Посланье передать ей наконец

И не бесплодно». Он не ждал ответа

И в комнату пошел, где, как мудрец,

Составил быстро ненаглядной даме

Посланье с таковыми в нем словами:

Троил пишет Крисеиде о том, что любовь побудила его описать и те муки, которые он претерпевает, и просит ее о милосердии.

96

«Как может тот, кто от тягчайших мук

Тоски любовной изнурен не в меру,

Как я, тебе желать здоровья вдруг,

Мадонна? Нет, не на сию манеру

Письмо начну, язвит меня недуг,

Чужому не последую примеру.

Я здравия тебе – и то не блажь —

Не дам, пока ты мне его не дашь.

97

Не избежать указки мне Амора,

Я робок с ним, хоть от природы смел,

Меня в словах он ограничил, скоро

В том убедишься, мне он повелел

Быть в подчиненье у него, синьора;

И коль найдешь в письме какой пробел,

Вини его, но извини мне прежде

То, что поддался сладостной надежде.

98

Краса и всё, чем можешь ты блистать,

Свет дивных глаз, повадки и походка,

И благочестье женское, и стать,

Твои поступки честные так четко

Оттиснуты в сознанье, как печать,

Любовью и твоею волей кроткой,

Что ничего не властно их стереть;

Сотрутся, если только умереть.

99

Что я ни делай, образ твой прекрасный

Мне вплавлен в сердце помыслом одним,

Он прочих дам из мыслей гонит властно,

Ведь я одной тобою одержим;

Ко всем душа-рабыня безучастна,

Взывает лишь к достоинствам твоим;

Не сходит имя с уст моих, лелеет

Мне сердце, что желаньем пламенеет.

100

От этого огонь во мне горит,

Что душу день и ночь мою сжигает,

Мне ни на миг покоя не дарит;

Глаза слезу, грудь стоны исторгает,

И постепенно пыл, который скрыт

Во мне теперь, меня во мрак ввергает,

И чтобы облегчение познать,

К тебе одной осталось мне взывать.

101

Одна бы ты могла моим ненастьям,

Лишь пожелай, дать сладостный покой;

Одна бы ты назло моим несчастьям

Сняла всю боль целящею рукой;

Одна бы состраданьем и участьем

Могла помочь мне справиться с тоской;

Одна бы ты, как свойственно любимой,

Унять могла бы пламень нестерпимый.

102

И если кто-то, преданно служа

По своему хотенью иль от страсти,

Своим служеньем даме дорожа

В благоприятной доле иль в несчастье,

Достоин воздаянья, госпожа,

Прошу мне дать его, – пусть хоть отчасти, —

Как верному, что прибегает к той,

Из-за которой стонет, сам не свой.

103

Я знаю, что ни по каким заслугам

Не получу награды никогда,

Но ты виной, что я томлюсь недугом,

Никто иной, лишь захоти, и мзда

Была б как подобает верным слугам.

Тебя молю, души моей звезда,

Оставь свое высокое презренье

И милость окажи, и снисхожденье.

104

Я верю, столь же, сколько красоты,

В тебе и милосердия; к страданьям

Проявишь ты немало доброты;

Несчастному, что мучится желаньем,

Не хочешь смерти, дорогая, ты

Вознаградишь за муки воздаяньем.

Своей любовью я тебя молю,

Склонись ко мне, ведь я тебя люблю.

105

Как маленький подарок, мало стою

И мало что могу, любовь моя,

Но весь я твой, владей всецело мною;

Хоть кажется нескладной речь сия,

Меня поймешь умом или душою

И больше, чем заслуживаю я,

Надеюсь, наградишь; любовь поможет,

Она к тому тебя предрасположит.

106

Еще я мог бы многое сказать,

Но промолчу, не стану докучать я.

В конце молю Амора ниспослать

Тебя в мои любовные объятья

И чтобы ты могла меня желать,

Как я тебя, и мог принадлежать я

Тебе, когда ты станешь вся моей,

Чтоб нам быть вместе до скончанья дней».

107

В таких словах излил любовный пламень.

Тот свиток он как следует сложил

И, приложив к щекам своим пергамен,

Его в капели слезной омочил,

Велел Пандару, чтоб доставил сам он;

Стократ письмо облобызал Троил,

«Посланье, – рек, – блаженно будешь ныне,

Как только попадешь к моей богине».

Пандар относит письмо Троила Крисеиде, которая, прежде чем принять оное, немного смущается.

108

Пандар с письмом, где выход скорби дан,

Отправился к кузине Крисеиде,

Застав ее в компаньи горожан;

И та, Пандара издали увидя,

От них, бледна, как перл восточных стран,

Направилась к нему, с желаньем и́дя

И робостью; с приветствием сошлись

И после оба за руки взялись.

109

«Что привело тебя? Какие вести?» —

Спросила Крисеида. На вопрос

Пандар ей: «Дама, я, сказать по чести,

Весть для тебя хорошую принес,

Но всё ж не для того, кто сто иль двести

Над сим посланьем пролил горьких слез,

Кто за тебя сошел бы и в могилу,

Кого, однако, терпишь ты насилу.

110

Возьми письмо, внимательно прочти

И осчастливь юнца хотя бы словом».

Но дама, в замешательстве почти,

Письмо не принимала, тут багровым

Стал нежный лик, промолвила: «Прости,

Пандар мой милый, если несуровым

Бывал когда Амор к твоей любви,

Ко мне почтенья больше прояви.

111

Подумай, вправе ль ты просить такое,

Сам рассуди: решась письмо прочесть,

Не совершу ли нечто я дурное,

В подобной просьбе благочестье ль есть

И можно ль во спасение чужое

Мне делать так, чтоб пострадала честь?

Пандар мой, ах, к чему сия тревога,

Снеси письмо обратно, ради бога».

112

Тот, возмутившись, дал ответ такой:

«Я вижу нечто новое, о боги.

Что так желанно женщине любой,

То на́ людях, вид напуская строгий,

Они отвергнут; говорю с тобой

Не для того, чтоб в роли недотроги

Ты представала, я и в этот раз

Прошу тебя – и что же мне, отказ?»

113

Улыбкой одарив его беспечной,

Письмо взяла, упрятав на груди:

«Как будет время, я прочту, конечно,

Не обессудь, но большего не жди,

Твою исполнить просьбу безупречно

Я не смогу, причиной же, гляди,

Не прихоть, а бессилие скорее,

Ведь боги видят, что слаба в душе я».

Крисеида с удовольствием читает письмо Троила и, с радостью став благосклонной, решает полюбить его.

114

Отдав письмо, Пандар ушел домой,

А Крисеида, в жгучем нетерпенье

Прочесть его, нашла предлог простой

Покинуть спутников; в уединенье,

В своей светлице, села той порой,

Раскрыла свиток, в радостном волненье

Читала, перечитывала вновь,

Поняв: сильней, чем с виду, в нем любовь.

115

Письмо ей утешенье приносило,

Поскольку в сердце мучилась душа,

Она жила несчастной и грустила,

Хоть с виду весела и хороша.

По слову разбирала, что там было

Написано, хвалу воздать спеша

Амору. «Мне бы время, место, дабы

Унять свой пламень, что уже – не слабый.

116

Коль жарче разгореться дам огню,

То может на моем лице бесцветном

Отобразиться страсть, что я храню

В груди своей, позором несусветным

Тогда себя навеки очерню.

Я не стремлюсь, конечно, к мукам смертным,

Другому не желаю их, когда

Возможно их избегнуть без труда.

117

Конечно же, не буду столь сурова,

Как до сего момента я была,

Коль за ответом брат придет, готова,

Приветлива с ним буду и мила,

Ведь ничего ж не стоит, право слово;

Троил-то не жесток и нет в нем зла,

И попади в объятья я к герою,

К его щеке тотчас прижмусь щекою!»

Пандар возвращается к Крисеиде за ответом, и та после некоторых речей обещает ему сделать то, что сделает.

118

Троилом побуждаемый не раз,

Пандар вернулся к Крисеиде строгой,

С улыбкой молвив: «Дама, чем сейчас

Ответишь на письмо? Давай, растрогай».

Та, покраснев, не поднимая глаз,

Сказала тихо: «Всё во власти бога».

Пандар на это: «Что твой приговор?»

А та ему шутя: «Не больно ль скор?»

119

«Коль от меня нужны тебе услуги,

Исполню тотчас, – обещал Пандар.

– «Не знаю, что мне делать». – «Ты о друге

Заботу прояви, вот лучший дар,

Амор наставник в сладостной науке.

Ты не поверишь, сколь велик мой жар

Спасти Троила от его мытарства;

Ответ твой лучше всякого лекарства».

120

– «Что ж, я тебя порадую теперь,

Пусть только бог управит всё как надо!»

– «Да будет так. Сестрица, мне поверь,

Что им сия заслужена отрада».

Промолвив так, он прямиком за дверь.

Красавица уединиться рада

В укромном уголке, где ни души.

И вот что ею писано в тиши:

Крисеида отвечает Троилу, не раскрывая своей любви, но осторожным намеком позволяя ему догадываться о ней.

121

«Тебе, мой друг могущественный, скромный,

Кто силою Аморовых тенет

Был в плен ко мне затянут вероломно,

Шлет Крисеида честный свой привет,

Препоручая доблести огромной,

Которой славен ты на целый свет,

Желая угодить тебе, но только

Чтоб не страдала честь моя нисколько.

122

Твой друг, который, так тебя любя,

О добром имени моем едва ли

Печется, мне доставил от тебя

Бумагу, что так щедро испещряли

Твои писанья; их прочла, скорбя

Об участи твоей, не без печали,

Будь счастье мне; хоть слезный след на нем,

Я долго размышляла над письмом.

123

И всё в нем взвесив на весах рассудка,

Твои надежды и мольбы ко мне,

Сколь верен ты и как страдаешь жутко,

Я не постигла, как в твоем огне

Принять участье мне, как с лаской чуткой

Твои желанья утолить вполне,

Поскольку мне милей всего на свете

Прожить до смерти в благочестья свете.

124

Тебе была бы рада услужить,

Будь мир таков, как мы б того хотели,

Но не таков он, значит, нужно жить

По правилам, иначе, в самом деле,

Придется нам в отчаянье тужить.

Хоть мне и жаль тебя в твоем уделе,

Должна прогнать из сердца жалость прочь,

Я мало чем тебе могу помочь.

125

Но я уверена, признаешь вскоре,

Поскольку добродетелью высок,

Что это мне на пользу, и, не споря,

На мой ответ мне не пошлешь упрек,

Утешишься в своем великом горе,

Что доставляет столько мне тревог.

Воистину, когда бы не приличья,

С тобой в любви услад могла б достичь я.

126

Как видишь, малый прок от строчек сих,

Сколь бы искусно слогом ни владела;

Желания твои не из благих,

Но утолить их я б, поверь, хотела.

Быть может, то, что в чаяньях моих,

Когда-нибудь и претворится в дело;

Ты не тужи, коль тужишь, отдохни,

За недосказанное не брани.

127

Тебе не нужно клясться предо мною,

Уверена, исполнишь мой наказ;

И правда то, хоть, право, я не стою,

Что тысячу б владел ты мною раз,

Когда бы не сгорела я от зноя,

Чего бы ты мне не желал сейчас.

Мольбой к богам окончу я посланье —

Дать утолить взаимное желанье».

Получив ответ от Крисеиды и обсудив его с Пандаром, Троил возвеселился, ибо обрел надежду.

128

В таких словах дала она ответ.

Свернула, запечатала, вручила

Письмо Пандару, что, тотчас ушед,

Отправился разыскивать Троила

И с радостью, которой меры нет,

Вручил посланье юноше от милой.

По мере, как читал Троил письмо,

Спадало с сердца горестей ярмо.

129

И что написано прекрасной дамой,

Всё повторил, как только дочитал.

Меж тем подумал: «Будучи упрямой,

Упорствует, надев брони металл,

Но от любви страдает сильной самой;

И если бы Амор мне силы дал

Всё выдержать, дождался бы удачи,

Когда заговорит она иначе».

130

Всё в том же духе с другом обсудил,

Пандар за то поклон ему отвесил;

И больше, чем когда-либо, Троил,

Забыв тоску, стал оживлен и весел.

Он ждал, чтоб час заветный наступил,

Когда свершится то, о чем он грезил;

Молил и звал дни-ночи напролет,

Как тот, кто страстью только и живет.

Пыл Троила возрастает, Пандар, в стремлении услужить ему, убеждает Крисеиду в том, что она должна быть с ним.

131

День ото дня в нем разгоралось пламя,

Хотя ему надежда помогла,

Всё ж мучился он сердцем временами,

А, можно думать, боль сильна была.

И оттого с великим рвеньем к даме

Он отправлял посланий без числа.

Бывал и част ответ, бывал и редок,

Вначале строг, но ласков напоследок.

132

Он пени слал Амору и судьбе —

Врагине, что была несправедлива.

«Увы, увы мне! – повторял себе, —

Лишь уколи ее любви крапива,

Что жжет меня и мучит в злой борьбе,

И жизнь моя, пуста и несчастлива,

Примчится в благодатный порт к утру,

Куда я попаду, когда умру».

133

Пандар, который чувствовал обиду

За друга, чей огонь неугасим,

Нередко навещая Крисеиду,

Передавал ей, что творится с ним,

Хоть тот не подавать старался виду;

И, радуясь известиям таким,

Та отвечала: «Не могу другого.

Стараюсь для кузена дорогого».

134

Пандар ей: «Мало этого. Прошу,

Поговори с ним и утешь беднягу».

И Крисеида: «Нет, не погрешу,

Навстречу я не сделаю ни шагу.

Корону целомудрия ношу,

А ею поступаться – не ко благу.

Его как брата я люблю и чту

За благородный нрав и доброту».

135

«Священники корону эту славят,

Коль скоро им отнять ее невмочь,

И, как святые, мудрствуя, лукавят,

Клоня нас в сон, хотя еще не ночь.

Троил всё в тайне от людей оставит,

Но можешь ты в беде ему помочь.

Не помогать, коль можешь – вот что стыдно,

Терять же время знающим обидно».

136

И Крисеида: «Знаю я его,

Как честью дорожит моей во тщанье

И то, что он не просит ничего

Сверх сказанного им в своем посланье.

Клянусь я здравьем тела своего,

Что я (помимо твоего воззванья)

Его раз в тыщу больше, чем своя,

Уж так ценю его учтивость я».

137

«Чего же ищешь, коли им любима?

С жестокостью своею распростись.

Он гибнет от любви, тебе ль не зримо?

Ты сохранишь красу, но не спастись

Ему от гибели неумолимой.

Когда ему прийти, скажи, решись.

Влюбленному свиданье слаще рая.

Когда и где, скажи, не отлагая».

138

«К чему ты клонишь, мой Пандар, беда!

Чего ты хочешь, я не разумею!

Ты честь мою порушил навсегда,

И я в лицо взглянуть тебе не смею.

О горе мне! Когда, скажи, когда

Я снова честью возблещу своею?

У сердца стынет кровь, не зрю в тебе

Заботы прежней о моей судьбе.

139

Мне б умереть в тот самый день, когда я

Тебе внимала в горнице моей;

Ты страсть вложил мне в сердце, убеждая,

И вряд ли исцелюсь от страсти сей.

Из-за того, в бесчестье пребывая,

Страдать мне, бедной, до скончанья дней.

Но я сдаюсь; ты так велишь, и боле

Твоей перечить не посмею воле.

140

Но если можно мне тебя просить,

Мой братец, попрошу лишь одного я:

Всё между нами в тайне сохранить.

Ты знаешь сам: несчастие какое

Последует, коль станет слух ходить

По городу. Уведомь ты героя

Об этом, я же случая дождусь

И осчастливить юношу потщусь».

141

Пандар в ответ: «Блюди уста надежно;

Ни он, ни я не скажем никогда».

«Ты глупой посчитал меня, возможно,

Мол, трепещу от страха: вдруг беда,

И все узнают. Так как непреложно,

Тебя вопросы чести и стыда

Касаются, как и меня, я внемлю

И всё покорно, как велишь, приемлю».

142

Пандар сказал: «Сомнения развей,

Проявим осмотрительность благую.

Когда вам будет встретиться верней?

Давай с тобою прежде обмозгую,

Как всё устроить, ибо чем скорей,

Тем проще будет скрыть любовь ночную,

Когда уже отдашься ты ему;

Вам это нужно сделать по уму».

143

«Ты знаешь, – та в ответ, – что, к сожаленью,

С соседями делить я кров должна.

Настанет праздник, все к увеселенью

Отправятся, останусь я одна,

Не дав при этом повод к подозренью.

А как войти ему, то мы сполна

Обсудим, осторожным должен быть он,

Пусть как отважен, так же будет скрытен».

Часть третья

Здесь начинается третья часть «Филострато», в которой, после вступления автора, Пандар и Троил рассуждают о том, как им следует хранить в тайне всё касаемо Крисеиды; Троил тайком приходит к ней, услаждается с ней и беседует, уходит и вновь затем возвращается, после чего радуется и поет песни. Прежде же всего вступление автора.

1

О светоч пламенный, твой яркий луч

Меня провел по длинным галереям

В чертог любовный; стань теперь могуч,

Чтоб разум мой, твоим сияньем греем,

Мог высветлить в деталях из-за туч

Блаженства все, которые имеем

В том царстве, где Амор воздвиг престол,

Куда Троил заслуженно вошел.

2

То царство тем откроется, кто предан,

Кто мудр и добродетелью богат,

Кто выстрадал, страстям любовным предан;

Иным путем достичь его навряд.

О госпожа, да будет мной изведан

Сей рай любовный, если теплый взгляд

И милость мне подарите на просьбы,

Вот мне воспеть тогда вас довелось бы!

Получив благоприятный ответ от Пандара, Троил с ним весело проводит время и выражает ему в своей долгой речи благодарность.

3

Троил всё был, как прежде, распален,

Но верил, что удача улыбалась,

О Крисеиде только думал он,

Как угодить ей; в письмах та старалась

Выдерживать пред ним смиренный тон.

Когда же им увидеться случалась,

Она смотрела на него тепло,

И сердце в нем играло и цвело.

4

Пандар, как было сказано доселе,

Договорился с дамой обо всём,

В лице и в мыслях полон был веселий,

Ища Троила, коего тем днем

Оставил он метавшимся в постели

Меж упованием и слез ручьем;

Повсюду бегал там и сям кругами

И наконец нашел где думал – в храме.

5

Приблизился к нему он напрямик,

Отвел в сторонку и сказал украдкой:

«Я, друг, узрев твой истомленный лик,

Когда страдал ты от любви несладкой,

Часть большую твоих страстей постиг,

И сердце сжалось как железной хваткой;

Забыв покой, тебя искал везде,

Чтоб утешенье принести в беде.

6

Из-за тебя я в сводню превратился,

Из-за тебя я честь втоптал во грязь,

Из-за тебя я развратить стремился

Грудь чистую моей сестры, потщась,

Чтоб в сердце у нее ты поместился;

И вскоре ты постигнешь, веселясь,

Ту сласть, что не могу пересказать я,

Как Крисеиду заключишь в объятья.

7

Как ведомо всевидящим богам,

Как знаешь ты, не из корыстной воли,

Из верности, как надлежит друзьям,

Я действовал, чтоб ты от прежней боли

Пришел к любовным сладостным плодам.

И я прошу, коль злой судьбой дотоле

Не будет нам воздвигнуто препон,

Так поступай, как тот, кто умудрен.

8

Тебе известно, что простому люду

Она святою кажется почти,

Никто еще о ней не молвил худо;

Но честь ее в твоих руках, учти,

Коль что не так, позор ей отовсюду,

Притом и сам я буду не в чести,

А в тягостном бесчестье, безусловно,

Как опекун ее и родич кровный.

9

И потому прошу я что есть сил

Держать в секрете все дела ночные.

Из сердца Крисеиды удалил

Я всякий стыд, все помыслы, какие

Тебе во вред; она твоя, Троил,

Ей пел об искренней твоей любви я,

И вот она тебя так любит, знай,

Что всё исполнит, только пожелай.

10

Осталось ждать благоприятный случай,

А как он будет, сразу приведу

Тебя в ее объятья к страсти жгучей.

Но на язык свой наложи узду,

Не выноси из сердца жар кипучий,

Друг дорогой; немалую нужду

Имею в просьбе, столько раз твердимой:

О чести печься мне необходимо».

11

Кто описать способен торжество,

С каким внимал царевич вести друга?

Пандар не молк, по мере же того

В Троиле уменьшалась боль недуга.

От вздохов не осталось ничего,

И не было уже как прежде туго;

И на лице, где след оставил плач,

Зажглась надежда, всякой грусти врач.

12

Так, повстречав весны приход веселый,

Листвой, цветами ветвия древес,

Что были зимнею порою голы,

Вдруг обновятся и украсят лес,

Луга, холмы, все берега и долы

В траве, в цветах, и скажешь: мир воскрес, —

Вот и в Троиле перемены те же,

Когда он радостью проникся свежей.

13

Слегка вздохнув, Пандару посмотрел

В лицо он и сказал: «О друг мой милый,

Ты помнишь, как рыдал я, как скорбел

В то время трудное, теряя силы;

Таким-то был обычный мой удел,

Еще когда предстал тебе, унылый,

А ты узнать пытался у меня

Причину мук и моего огня.

14

И помнишь ты, как медлил я с ответом

Единственному другу, а тогда

Опасности не виделось, при этом

Такой поступок стоил мне стыда,

Представь себе: как я твоим советам

Последую теперь, промолвив «да»,

Коль весь дрожу: не слышат ли другие?

Да не допустят боги всеблагие.

15

Богами всё же клясться принужден,

Что правят небом, равно как землею,

Коль сдаться Агамемнону в полон

Я не хочу, коль вечною стезею,

Не смертною, я был бы награжден —

Ты будь уверен, тайны не открою,

Оберегая честь особы той,

Что мне пронзила сердце красотой.

16

Какая мне оказана услуга,

Прекрасно понимаю, ибо в рай

Меня из адского вознес ты круга,

С меня и причитается, ты знай;

Однако же прошу тебя как друга,

Ко сводникам себя не причисляй,

Не из корысти, а по долгу дружбы

Понес ты бремя добровольной службы.

17

Оставим жалким скрягам этот грех,

Они на всё готовы злата ради,

А ты меня избавил ото всех

И слез и дум, что мучили в разладе,

Лишая всяких мысленных утех,

От плача ты привел меня к отраде

Как другу подобает при нужде,

Коль видит друга своего в беде.

18

И для того, чтоб ведал несомненно,

Как я тебя люблю и свято чту,

Знай: у меня сестра есть, Поликсена,

Ее не перехвалишь красоту,

А с нею раскрасавица Елена,

В родстве со мной, и если ту иль ту

Ты любишь, сердце распахни мне смело,

Твоею будет, коль возьмусь за дело.

19

Но как ты столько для меня свершил,

Хоть не просил я, пусть мои желанья

Осуществятся, утоли мой пыл;

К тебе прибег я, полный упованья,

Чтоб ты мне утешенье подарил,

Отраду, благо, радость обладанья;

Всё сделаю, как скажешь, мой Пандар.

Услада мне, тебе же щедрый дар».

20

Пандар доволен юношей остался,

И каждый делом занялся своим.

Хоть сто раз в день царевич порывался

К возлюбленной, однако разум им

Руководил, страстям он не сдавался,

Им был запас терпения храним.

Любовным мыслям посвящал он ночи,

А днем трудился Марсом что есть мочи.

Троил призывается к любовным утехам, которые в наивысшей сладости он разделяет вместе с Крисеидой.

21

Тем временем и та пора пришла,

Которую любовники так ждали,

Пандара Крисеида призвала

И сообщила; но Пандар в печали:

Вчера Троил на бранные дела

Отправился с отрядом и едва ли

Вернулся в это время в стольный град,

Хотя уже пора бы и назад.

22

Пандар сказал, она была в тревоге

От этой вести, но, как верный друг,

Пандар, не глядя ни на что, в итоге

За ним отправил одного из слуг.

Без промедленья мчался быстроногий

И пред Троилом появился вдруг,

И всё поведал, тот взыграл душою,

Вернуться тотчас пожелавши в Трою.

23

Пришел к Пандару, от него узнал

Подробно, что и как должно вершиться,

И очень терпеливо ожидал

Прихода ночи, что, казалось, мчится.

А как желанный этот час настал,

Вслед за Пандаром тихо он стремится

В то место, где красавица, одна,

Ждала его, волнения полна.

24

А ночь была и темной, и туманной,

Как если бы Троилу на заказ.

В пути он озирался непрестанно,

Не различит ли где-то зоркий глаз

Каких-либо помех любви желанной,

Которая, как верил он сейчас,

Конец положит всем его невзгодам.

Пробрался тихо в дом он черным ходом.

25

И в том углу, что был определен,

Он даму ждал, все помня наставленья.

Там не было предвиденных препон,

Как и неясности расположенья,

И, храбрый, про себя спокойно он

Сказал: «Придет, и в этом нет сомненья,

Любезная моя. Ликуй, Троил,

Как если б ты царем вселенной был».

26

Его приход для дамы не был тайной

И кашлянула, тем подавши знак,

Что здесь она, и чтобы он случайно

Не заскучал здесь, говорила так

Смышлёно и легко необычайно,

Чтоб вместе с ней живущий в доме всяк

Пошел ко сну: напала, мол, дремота,

И бодрствовать ей вовсе неохота.

27

Когда же все заснули до утра,

И дом утих в своем ночном покое,

Решила Крисеида, что пора

Идти к Троилу в место потайное.

Шаги услышав, с мысленным «ура»

Он встал, и в нем забилось ретивое,

Пошел навстречу и без всяких слов,

К любому повелению готов.

28

В руке у дамы факел был зажженный,

По лестнице, одна, она сошла

И увидав, что ждет ее влюбленный,

Приветствовала нежно, как могла.

«Мой господин, – промолвила смущенно, —

Коль вашему высочеству мала

Каморка, оскорбительно убога,

Прошу, меня простите ради бога».

29

А тот в ответ: «О свет моих очей,

Душа живет надеждою одною:

Твой дивный лик в сиянии лучей,

Звезду мою, увидеть пред собою;

И своему дворцу, дворцу царей,

Твою каморку предпочту, не скрою,

Прощения не просит красота».

Засим обнял, поцеловал в уста.

30

И перед тем, как выйти из укрытья,

Они обнялись, верно, сотню раз,

В пылу игры и радуясь событью,

Так ликовали, я заверю вас,

Как те, в ком равный пламень с равной прытью,

Кто дорожит друг другом каждый час.

Но вот конец лобзаниям и мленьям,

Они поднялись в спальню по ступеням.

31

Не мог бы я о наслажденьях тех

И радостях поведать всё до точки,

Не впав при этом в многословья грех.

Разделись и легли для сладкой ночки,

И Крисеида в чаянье утех

Осталась между тем в одной сорочке,

Промолвив: «Снять? Ночь первая всегда

У новобрачных всех не без стыда».

32

На что Троил: «Душа моя, позволь-ка,

Как жаждет сердце, мне тебя обнять,

К тому же обнаженную, и только».

И та: «Ну что же, мне нетрудно снять».

Сорочку сбросив, не стыдясь нисколько,

В его объятья пала на кровать;

Теснее некуда один к другому

Они прижались, ощутив истому.

33

О сладостная ночь! желаний плод

Вознаградил любовников за вздохи.

Будь у меня все знанья в свой черед,

Что пронесли поэты сквозь эпохи,

И то б не описал твоих щедрот.

Пускай же каждый, у кого неплохи

Дела Амора, ощутит хоть часть

Того восторга, что дала им страсть.

34

Ночь напролет один сжимал другого,

Не разрывая крепкие объятья,

И каждый мнил: один он, без другого

И что во сне привиделись объятья;

Дотоль один не обнимал другого,

Не верилось, что вот у них объятья.

Один другого спрашивал в сомненье:

«В объятьях мы, иль это наважденье?»

35

Они смотрели друг на друга страстно,

Не отводили друг от друга глаз,

Друг другу молвив: «О мой светоч ясный,

Ужель любовь соединила нас?»

«Да, милостью богов, мой друг прекрасный», —

Один другому отвечал тотчас.

И крепче всё в объятиях сжимались,

И жарче в это время целовались.

36

Целуя в очи, говорил Троил

Так о глазах любимой откровенно:

«Любовный дротик сердце мне пронзил,

Я из-за вас пылаю неизменно;

Я пойман вами, ибо не таил

Себя от вас, не как беглец смятенный;

Я буду пленник ваш и днесь, и впредь,

Прекрасные глаза, Амора сеть!»

37

И снова целовал ее, и снова,

Та поцелуи возвращала вмиг;

В лицо и в грудь затем, и вместо слова

По сотне вздохов слышалось у них,

Не тех, что бледным делают любого,

Но тех, что выражают напрямик

Все чувства, коих в сердце пребыванье,

И оттого потом вдвойне желанье.

38

Пусть поразмыслит жалкий скопидом,

Бранящий в озлоблении влюбленных

И всех, кто жаждой алчной не ведом

К скопленью денег в тяготах бессонных;

Пусть лучше он подумает о том,

Что нет таких отрад в богатствах оных,

Как те, что в миг один любовь дает,

Когда с удачей об руку идет.

39

Всё будет отрицать напропалую,

Любовь безумье, дескать, и порок,

Издевку слать ей и насмешку злую,

Не понимая, что в один денек

Всё то, что накопил за жизнь былую,

Исчезнуть может, как вода в песок.

Так пусть же Бог пошлет печали скрягам,

Влюбленных же одарит высшим благом.

40

Уверившись, что вместе наконец,

Любовники беседой развлекались

О плаче, о томлении сердец,

О боли, коей прежде предавались,

И между слов как счастия венец

Был поцелуй, столь пылко целовались,

Что прочь изгнали горечь прежних смут,

Делясь блаженством сладостных минут.

41

О сне той ночью напрочь позабыли,

Желая, чтоб часы нескоро шли

И сумерки подольше бы царили;

Насытиться друг другом не могли

И, что б ни делали, ни говорили,

Всё к наслаждениям любви причли

И дабы время втуне не летело,

Использовали эту ночь всецело.

42

Когда же в предрассветный час петух

Провозгласил восшествие авроры,

У них желаньем снова вспыхнул дух,

И тут же грустью омрачились взоры,

Пыл радости в сердцах у них потух,

Им разлучиться предстояло скоро,

Что было не испытано еще —

Как никогда, пылали горячо.

43

И с грустью внемля крикам петушиным,

Сказала Крисеида: «Это знак.

Любовь моя, чтоб тайну соблюсти нам,

Пора вставать, ночной уходит мрак.

Сомкнемся же в объятии едином

Пред тем, как ты уйдешь, быть может, так

Чуть меньше буду после горевать я.

О свет очей, приди в мои объятья».

44

Троил же, слез не пряча на глазах,

Обнял ее с горячим поцелуем,

День наступавший проклинал в сердцах,

Ведь знал, что миг разлуки неминуем.

Затем сказал, к ней обращаясь: «Ах,

Я тягостным предчувствием волнуем,

И как могу уйти с приходом дня,

Коль благом одарила ты меня?

45

Не знаю, как не умер я при мысли,

Что должен против воли уходить,

Я обречен изгнанью в полном смысле,

И смерть мне перережет жизни нить.

Вернусь ли? Тучи надо мной нависли,

Почто меня угодно удалить

От этой высшей сладости Фортуне?

Отнять сей дар, мне данный накануне?

46

Что делать мне? На первом же шагу

Удерживает так меня желанье,

Что дальше жить – не пожелать врагу.

Жестокий день, несущий расставанье,

Когда закат твой? Может быть, смогу

Прийти я новой ночью на свиданье?

Увы, не знаю». Речь к ней обращал

И в свежие ланиты целовал.

47

И после молвил: «Знать бы, дорогая,

Что так же я в тебе, как ты во мне,

Тогда и Троя вся моя родная

Не столь была бы для меня в цене,

С терпеньем бы выдерживал тогда я

Разлуку, что не по моей вине,

И уповал бы вскоре возвратиться

Туда, где наше пламя утолится».

48

Вздохнув глубоко и прильнув к нему,

В ответ сказала Крисеида вскоре:

«Душа моя, коль правильно пойму,

Я слышала недавно в разговоре:

Любовь – ревнивый дух, и потому

Которых держит у себя в затворе,

Когтями тех сжимает – не уйдут,

И все советы бесполезны тут.

49

И так она меня с тобой связала,

О мой единственный, что если б я

Хотела быть такой же, как сначала,

Я всё равно осталась бы твоя;

В руках твоих я пленницею стала,

Любовь с утра до вечера тая,

И если б знала, что ты любишь равно,

Была бы я счастливой и подавно.

50

И ты уверен будь в любви моей,

Я никого еще так не любила;

Коль жаждешь возвратиться поскорей,

То знай: во мне желанье большей силы.

Представься лишь возможность, я первей

Тебя сюда вернусь под кров наш милый.

Я вся твоя, души моей душа».

Сказав, поцеловала не дыша.

51

Троил поднялся с ложа против воли,

Затем расцеловал ее сто раз

И, видя, что нельзя уж медлить боле,

Оделся весь, и после многих фраз

Сказал ей так: «Я удалюсь поколе.

Исполни ж обещанье в должный час,

И сам я тоже слова не нарушу.

Тебя – богам, тебе вверяю душу».

52

Не слышала, что он сказал в ответ,

Щемящею тоской объята дама.

Троил, поспешно от нее ушед,

Направился домой, к дворцу Приама.

Он чувствовал: ему пощады нет

От страсти, что его сжигает прямо,

Об этом он не знал и не гадал,

Доколе Крисеиду не познал.

Оба влюбленных вспоминают минувшие объятия, и от таких мыслей в них паче разгорается торжествующая любовь.

53

Троил вернулся в царские чертоги,

Молчком вошел и прямиком в кровать —

Поспать немного, если бы тревоги

Позволили ему в то время спать.

А новы были помыслы и многи,

Он вспоминал былую благодать

И думал, что милее и пригожей

Красавица его, чем думал всё же.

54

Дословно речи в мыслях повторял,

Всё в памяти прокручивал до шага

И сам с собой об этом рассуждал,

В воспоминаньях обретая благо;

Сильней гораздо, чем воображал,

Любовь в то время ощутил бедняга,

И в мыслях тех всё жарче он горел,

Не осознав свой горестный удел.

55

И дама тоже тосковала больно,

Подобно о Троиле говоря,

Любовником таким была довольна,

Амора без конца благодаря.

Чрез тыщу лет, казалось ей невольно,

Любимый к ней вернется и, горя

Желаньем, будет целовать в объятьях,

Как нынешнею ночью в их занятьях.

Пандар навещает Троила, и тот перед ним похваляется в высшей степени своей любовью и повествует о своих сладостных похождениях.

56

Пандар Троила утром навестил,

Приветствовал и с вежливостью всею;

Приветствие царевич возвратил

И бросился тотчас ему на шею.

«Ах, здравствуй, мой Пандар, – сказал Троил,

Целуя в лоб его, – признаться смею,

От мук меня привел ты к торжеству,

Что истинно, как то, что я живу.

57

Тебе б не услужил так никогда я,

Умри я за тебя хоть сотню раз,

Что сделал бы я вмиг, не рассуждая,

Когда к тому нужда была б у нас.

От плача я пришел к блаженству рая».

Затем расцеловал и рек тотчас:

«Что сделал бы ты для меня такого,

Чтоб крепче обнимал тебя я снова?

58

Светило, что обходит мир земной,

Коль можно доверять моим сужденьям,

Не видело красавицы такой,

Изящной, с куртуазным обхожденьем,

Как та, что так нежна теперь со мной,

Что истинным я полон наслажденьем.

Хвала Амору – я служу ему,

Хвала, мой друг, служенью твоему.

59

Услугу непростую предоставил,

За ту услугу, коя непроста,

В долгу перед собой меня оставил,

Вели – и мне священна воля та,

Меня от смерти к жизни ты восставил».

Он весь расцвел, когда сомкнул уста.

Пандар молчаньем речь такую встретил,

А чуть спустя Троилу так ответил:

60

«Коль сделал я тебе, – сказал Пандар, —

Приятное, доволен я премного,

И это мне как наивысший дар,

Но, тем не менее, как прежде, строго

Прошу я: сдерживай желаний жар

Уздой рассудка; коль ушла тревога,

Великой радостью сменившись вдруг,

Не говори о горестях, мой друг».

61

«Так поступлю я, как тебе угодно», —

Троил ответил другу своему

И стал перечислять поочередно,

Что было ночью: «Молвлю посему,

Как никогда, меня сетями плотно

Амор связал и подчинил ярму,

И пламя так не жгло меня, как ныне

От лика и очей моей богини.

62

Теперь я большей страстью исхожу,

Досель не ощущал такую жгучесть,

И хоть игрою сердце остужу,

Представив ту, из-за которой мучусь,

Всё ж, созерцая в мыслях госпожу,

Огонь сильнейший я приемлю в участь

И жадно рвусь в ее объятья вновь,

Чтоб целовать ее, мою любовь».

63

Не мог насытить юноша желанье

С Пандаром говорить о счастье том,

Что испытал при сладостном свиданье,

Как в горе он утешился своем,

Об искренней любви и обожанье

Той, ради коей жил на свете сем,

А все иные он забвенью предал

Желанья, что когда-либо изведал.

Троил возвращается к Крисеиде прежним путем, и они беседуют, услаждаясь любовно.

64

Спустя немного времени опять

К амурам привела судьба благая.

Когда стемнело и легли все спать,

Он – из дворца, а ночь была глухая,

Ни звездочки во мраке не видать.

Испытанным путем, себя скрывая,

Вошел неслышно под заветный кров,

К любовным развлечениям готов.

65

Его там Крисеида дожидалась,

Заранее пришла на этот раз

И всё того же способа держалась.

Чета влюбленных нежно обнялась

С приветствием, как это полагалось.

Ликуя, взявшись за руки, тотчас

Поднялись в спальню, медлить им негоже —

И оба сразу возлегли на ложе.

66

В объятиях Троила, весела,

Она шептала своему герою:

«Какая дама на земле могла,

Как я, пылать усладою такою?

Какая бы и жизнь не отдала

С любимым рядом, если под рукою

Была бы смерть, за малую лишь часть

Тех наслаждений, что дает нам страсть?»

67

А он ей говорил: «Моя услада,

Не может выразить язык любой,

Каков огонь и какова отрада,

Мне в грудь сейчас вселённая тобой,

Где лик бы твой запечатлеть мне надо;

Не докучал бы Зевсу я мольбой,

Позволь он, чтобы там держался вечно

Твой образ, как сей ночью скоротечной.

68

Не верю я, что сам верховный бог

Умерит этот пламень, как сначала

Я полагал, теперь огонь жесток,

Коль нас с тобой услада повенчала:

Так раскаленный в кузнице клинок

Водой кропят для крепкого закала.

Я не любил так сильно до сих пор,

И день и ночь язвит меня Амор».

69

И продолжал царевич те же речи,

Переплетаясь с милою своей,

Как свойственно любовникам при встрече,

С игривою забавностью речей;

Целуясь в очи, в грудь, в уста и плечи,

В пылу своих бесчисленных затей

Они один другого привечали,

Как до того в посланиях едва ли.

70

Но день враждебный был неотвратим,

Он близился согласно всем приметам,

И приходилось клясть его двоим,

Ведь им казалось, что своим рассветом

День раньше срока подступает к ним,

И каждый сильно сожалел об этом.

Но, видя, что уж время подошло,

Поднялись нехотя и тяжело.

71

Вздыхая, как при первой их разлуке,

Они прощались так же в этот раз

И сговорились к сладостной науке

Вернуться снова, но в урочный час,

Чтоб жаркий пламень обоюдной муки

При их ночном свидании угас.

Пора забавам юности предаться,

Пока юны – на том смогли расстаться.

Автор пишет о том, как Троил пел от любви, и какой была его жизнь, и отчего он радовался.

72

И зажил припеваючи Троил,

Не ведал ни печали, ни заботы

И, кроме Крисеиды, не ценил

Он никакие женские красоты.

Других с собою сравнивая, мнил,

Что не такие от судьбы щедроты

Им выпадают, как ему в удел.

Так в сердце наслаждался он и пел.

73

Нередко также, об руку с Пандаром,

Он выходил гулять в дворцовый сад;

Беседы вел о Крисеиде с жаром,

Сколь куртуазна, сколь чарует взгляд,

И песни пел веселым ладом старым,

Где горестные ноты не звучат.

А как он пел приятно и любовно,

Я приведу сейчас почти дословно.

74

«Нетленная звезда, твой ясный свет

Нисходит с третьей сферы, проливая

Любовь и радость, коими согрет.

Подруга солнца, Зевса дщерь благая,

Для сердца каждого твой свят завет;

Источник силы, к вздохам принуждая,

Меня к благополучью ты вела.

Будь нескончаема тебе хвала!

75

Земля и небо, море, глуби ада —

Всё мощь твою святую познаёт,

И коль я прав, о ясная лампада,

Деревья, травы, каждый дольний всход,

Любого зверя, рыбу, птицу, гада,

И смертных, и богов бессмертных род

Обуреваешь ты порой цветущей;

Тебя не минуть всякой твари сущей.

76

Богиня, Зевса ты благим огнем

Зажгла, и потому есть жизнь на свете,

Ты состраданье пробудила в нем

К нам, смертным, в суеты попавшим сети;

Когда к тебе мы страстно воззовем,

Ты счастьем воздаешь за пени эти,

Ты в сотнях форм его на землю шлешь[24],

Когда владыке рану нанесешь.

77

Ты по желанью Марса укрощаешь,

И он добреет, сразу гнев забыв,

Ты гонишь низость, преданным вселяешь

Презренье к тем, кто неблагочестив,

Ты покровительством вознаграждаешь

Любовной страсти искренний порыв,

Ты делаешь любого куртуазным,

Коль он горит огнем твоим прекрасным.

78

Ты единишь дома и города,

Провинции и царства; мир наш бренный

В руках, богиня, держишь; ты всегда

Причина нашей дружбы драгоценной;

Ты знаешь всё от корня до плода,

Установив порядок совершенный,

Которому дивятся все, чей ум

В познаниях блуждает наобум.

79

Вселенной предписала ты законы,

На коих та и держится века;

Мы сыну твоему творим поклоны,

А нет, так боль раскаянья горька;

И я когда-то враг был убежденный

Сего непобедимого стрелка,

И вот теперь я так влюблен, что чувства

Не выразить и силою искусства.

80

А если кто-то мне пошлет упрек —

Пускай, назвать его невеждой впору.

Порукой Геркулес: и он не мог

Противостать победному Амору,

За что хвалы б мудрец ему изрек.

Тот, кто в обман не хочет впасть, к укору

Не прибегал бы, дескать, мне в позор,

Что Геркулесу было не в укор.

81

Итак, люблю, и средь твоих внушений

Я следую тому, что больше мне

Приносит несравненных наслаждений,

Что сладостней в подлунной стороне;

Коль разум не во власти заблуждений,

Всё остальное вовсе не в цене,

И потому я следую за дамой

Достойнейшей и совершенной самой.

82

И оттого-то дни мои светлы,

Ликую я, рассудок чист и ясен;

И оттого, богиня, шлю хвалы

Лучам твоим, чей свет целящ, прекрасен,

Что мне явили вместо прежней мглы

Ту, пред которой щит любой напрасен,

В ком благостную силу красоты

Своею волей поместила ты.

83

Благословен год, месяц тот счастливый[25],

И день, и час, и миг, когда я с ней,

Изящной, благородной и учтивой,

Увиделся и не отвел очей;

Благословен и твой сынок игривый,

Который властной силою своей

Меня мадонне отдал в услуженье,

В ее очах укрыв мое спасенье.

84

Благословен мой каждый пылкий стон,

Что испускал из страждущей груди я;

Благословен мой плач и мой полон

У чар любви могучих, как стихия;

Благословен огонь, что разожжен

Во мне красой, перед какой другие

Красавицы померкнут, ибо ей

Никто не равен грацией своей.

85

Но паче бог благословен, чьей силой

Мир получил такую красоту,

Которая сияет, как светило,

Развеяв дольней жизни темноту,

Мне сердце жаром так воспламенила,

Что эту страсть я всякой предпочту.

Едва ли кто-то сможет благодарность

По чести ей воздать за лучезарность.

86

Хоть сотню языков имей во рту

И каждый будь из них красноречивым,

А в сердце – дар поэта, всё же ту

Не смог бы я воспеть, кто диво дивом,

Ее учтивость, нежность, красоту.

Лишь помолюсь я с благостным порывом

Богине сильной, чтоб была моей

И чтоб за то быть благодарным ей.

87

Богиня, ты ведь можешь в полновластье,

Когда захочешь, я о том молю:

В наш час любви ты прояви участье

Ко мне и к той, которую люблю.

А есть ли большее на свете счастье?

В твоих объятьях я тебя хвалю,

А прежде ведь бежал от них нелепо,

Когда твоей не ведал силы слепо.

88

Иным желанно золото, дворы,

Оружье, кони, псы, венцы и троны,

Паллады знанья, Марсовы дары,

А мне бы лишь глядеть в глаза мадонны,

В очах бездонных, что пленять скоры,

Я созерцаю красоту, влюбленный,

И Зевсу равным становлюсь в тот миг,

Столь сильный пламень в сердце мне проник.

89

Мне нечем отдарить тебе, светило,

Чьи не погаснут вечные огни,

И чем дарить неполно, лучше б было

Молчать; тебе я посвящаю дни,

Желания, исполненные пыла,

Их направляй, и пестуй, и храни,

Храни и ту, в чьей пребываю воле,

И пусть она ничьей не будет боле».

90

В делах, что относились к их войне,

Всегда блистал он, нанося удары;

Из врат на греков выходил в броне,

Такой могучий, смертоносный, ярый,

Что все его боялись, если мне

Не лжет сейчас рассказ об этом старый.

Любовь внушала мужество ему,

Так был он верен чувству своему.

91

Охотой с соколами, ястребами

При перемирьях тешился сперва;

Нередко с гончими ходил он псами

На вепря, на медведя и на льва

И брезговал нехищными зверями;

А Крисеиду повстречав едва,

Преображался словно просветленный,

Как сокол, от шлычка освобожденный.

92

Придерживался вежества Троил

В беседах о любви, в сужденьях смелых,

Отважных почитал он и хвалил,

А трусов гнал долой и не терпел их,

И вне себя от радости он был

При виде скромности в юнцах незрелых;

Кто б ни был тот, кто не любил вовек,

Он полагал: потерян человек.

93

Кровь царская струилась в нем по жилам,

Лишь захоти, являл бы властный нрав,

Но был со всяким кротким он и милым,

И даже с тем, кто низок и лукав.

Амору он служил с великим пылом

И каждого приветил, обласкав.

Гордыню, зависть, жадность ненавидел

И никого из низших не обидел.

94

Недолго длилось счастье удальца:

Завистливой Фортуной, у которой

На свете нет единого лица,

Жестокий лик ему был явлен скоро.

Теперь несчастьям не было конца,

Перевернулось всё вверх дном в ту пору,

Утратил Крисеиду он и плод

Любви своей сменил на мрак невзгод.

Часть четвертая

Здесь начинается четвертая часть «Филострато», в которой прежде всего рассказывается, как вышло, что Крисеида возвратилась к отцу; Калхас предлагает обмен пленными и за троянца Антенора просит Крисеиду. Троил спервоначалу скорбит наедине с собой, затем они обсуждают многое с Пандаром во утешение Троилу. До Крисеиды доходит слух о ее предстоящем отъезде; дамы ее посещают, а по их уходу Крисеида плачет. Пандар уговаривается с ней о том, чтобы царевич пришел к ней тем же вечером. Он приходит, она лишается чувств; Троил хочет умертвить себя, она очувствовалась; восходят на ложе, плачут и беседуют о разном; наконец Крисеида обещает вернуться на десятый день; Троил уходит. А перво-наперво, как воевали троянцы, из коих многие были взяты в плен или пали от греков.

1

Покуда эллины в кольце осады

Держали город, Гектор, в чьих руках

Была война, собрал друзей в отряды,

Троянцев, что испытаны в боях,

И супротиву вражьих войск громады

На поле их повел, отринув страх,

Как делал много раз, хоть так случалось,

Что не всегда удача улыбалась.

2

И строем греки ринулись на них,

Шел весь тот день тяжелый бой горячий,

Покуда для троянцев удалых

Не завершился полной неудачей;

Бежали в сраме, прежний пыл утих,

И много пало в горести и плаче,

А также много было взято в плен

Царей и знатных рыцарей у стен.

3

В числе их с Антенором знаменитым

Был сын Полидамас и Менестей,

Ксантипп и Полимнестор с Ипполитом,

И Сарпедон, и доблестный Рифей,

И многие, кого в бою открытом

Не спас и Гектор удалью своей;

Рыданья, скорби воцарились в Трое,

Пророча впереди одно худое.

4

Добился перемирия Приам,

С врагом тотчас вступил в переговоры

И, чтоб свободу пленным дать вождям,

Готовил выкуп – золотые горы.

О том Калхас прослышал и скорбям

Предался, пряча со слезами взоры,

Предстал он грекам и вскричал, хрипя,

Вниманье обращая на себя.

Мольба Калхаса к грекам, в которой он излагает свои заслуги перед ними и просит вернуть ему Крисеиду.

5

Он начал: «Господа, как вам известно,

Я был троянцем, помните, я тот,

Кто вас обрадовал надеждой лестной,

Сказав о том, какой для вас исход

У сей войны, я вам пророчил честно,

Что вас в конце концов победа ждет

И то, что Троя не избегнет краха,

Ударите – и станет грудой праха.

6

Что предпринять, как действовать с умом,

Вы знаете, я говорил вначале,

Чтоб вышло точно так же, как о том

Вы в чаяньях дотоле помышляли.

Посланцу с запечатанным письмом,

Как и с открытым, верили б едва ли,

И потому, как видите, я здесь,

Совет да помощь вам, к услугам весь.

7

Осуществил я всё без промедлений

И осторожно, незаметно так,

Чтоб не было в троянцах подозрений;

Когда на смену дню явился мрак,

Один, покинув городские сени,

Я к стану вашему направил шаг,

С пустыми шел руками: нажитое

Свое добро пришлось оставить в Трое.

8

Но что добро! о дочери младой

Болит душа, одна она там, греки.

Бесчувственный отец я был, плохой,

И не прощу того себе вовеки,

Но спешка, как и страх, тому виной,

Что к вам ее не ввел я для опеки.

Скорблю, что в Трое до сих пор она,

Нет счастья мне, и жизнь омрачена.

9

Молчал я, ибо не было доселе

Возможности просить о ней у вас,

Но время подоспело, в самом деле,

Ее я мог бы получить сейчас;

А если время упущу, то цели

Мне не достичь, и вот, считай, погас

Надежды свет, вся жизнь пойдет впустую,

Тогда не жизни – смерти я взыскую.

10

Здесь рыцари троянские и знать,

Которых на своих хотите пленных

С врагами обоюдно обменять;

Лишь одного мне дайте из обменных,

Чтоб за него мне дочь смогли отдать;

Молю вас ради всех богов блаженных,

Утешьте старца жалкого сего,

Нет больше утешенья для него.

11

Но не желайте взять за пленных злато,

Клянусь вам богом, скоро вся казна

И всё, чем Троя славная богата,

Вам в руки перейдет, и коль верна

Провидца речь, то доблесть супостата[26],

Хранящего врата от вас, должна

К концу прийти, поскольку, мне поверьте,

Не избежит насильственной он смерти».

12

Так престарелый говорил им жрец

Смиренным тоном, жалость вызывая,

Слезами щеки залил он вконец,

В слезах и грудь, и борода седая.

Слова его проникли вглубь сердец,

От просьбы польза выдалась большая.

Когда он смолк, подняли греки ор,

Крича: «Да будет выдан Антенор».

13

Доволен был Калхас плодом усилий,

К посредникам прибег, и те скорей

О том царя Приама известили,

Всех сыновей его и всех князей,

Которые в царев совет входили.

Без долгих было решено речей,

Доставили ответ посланцы скоро:

Согласны обменять на Антенора.

14

Там был Троил, когда решал совет,

Пристало ль грекам выдать Крисеиду,

В нем сердце сжалось от нежданных бед,

Такую он почувствовал обиду,

Что показалось бы, в нем жизни нет

И он сейчас умрет, однако виду,

Как долг велел, юнец не подавал,

Любовь и плач едва в себе скрывал.

15

Исполнен страха и щемящей боли,

Он ждать решенья начал, сам не свой,

И не заботясь, что же делать, коли

Всё обернется для него бедой

И если братья во единой воле

Решат, что Крисеиде молодой

К Калхасу след отправиться родному,

Как помешать решению такому.

16

Любовь немедля действовать велит,

Но разум встал тому желанью боком,

Сомнение Троила тяготит,

Засев занозой в замысле высоком:

А вдруг он Крисеиду вгонит в стыд

И даму лишь рассердит ненароком?

Того, сего хотел он, оробев,

Определиться так и не сумев.

17

Пока Троила мучили сомненья,

Решал троянских рыцарей совет,

Как поступить им при таком прошенье,

Отдать ли дочь Калхаса либо нет.

Посланцам, дожидавшимся решенья,

Был молвлен окончательный ответ,

Что Крисеиду выдадут, тем боле

Что здесь ее не держат против воли.

Троил лишается сознания, услышав о выдаче Крисеиды, а затем сразу покидает совет.

18

Как полевая лилия, что плуг

Подрезал грубо, падает и вянет

Под жаром солнца, так влюбленный вдруг

Весь побледнел, поскольку слово ранит,

Что вынес совещающихся круг,

Решив, что выдавать девицу станет.

От мук душевных, от беды такой

Пал в обморок, не совладав с тоской.

19

Все проявили к юноше участье,

И Гектор с братьями, и сам Приам,

Тревогу вызывало в них несчастье,

Вернуть старались свет его очам,

Пульс проверяли, жали на запястье,

Водою омывали, как врачам

Пристало опытным, но вот едва ли

Тогда они успешно врачевали.

20

Повержен перед ними, распростерт,

В лице живого мало оставалось,

Бескровен, бледен лик, скорее мертв,

Чем жив, при взгляде на него казалось.

У каждого, сколь ни был сердцем тверд,

Тут слезы вызвала немая жалость,

Ему ж как грома роковой раскат —

Что Крисеиду к выдаче сулят.

21

Когда душа, страдающая лихо,

В местах безвестных долго проблуждав,

В свою вернулась оболочку тихо,

Он встал, в ошеломленье всех вогнав,

И вот, пока не началась шумиха,

Вопросов нежеланных избежав,

Придумать некий повод не преминул

И спешно совещавшихся покинул.

22

Направился он в собственный дворец,

При этом никому не молвив слова,

Вздыхал, терзался про себя юнец

И сторонился общества людского.

Вошел в свои покои наконец

И отсылает слуг весьма сурово;

Те, хоть любили господина, но

Ушли, закрывши ставнями окно.

Автор, который часто обращался за помощью к своей даме, здесь отказывается от этого, говоря, как горько рассказывать о чужом горе, если сам ощущаешь боль от разлуки.

23

Что было дальше, госпожа благая,

Коль нет вас рядом, я постиг вполне

И, помощи от вас не ожидая,

Вам о беде чужой, знакомой мне,

Поведаю сейчас же без труда я,

Поскольку сам я в сердца глубине

Страдаю от подобного недуга,

И из-за вас приходится мне туго.

24

Я пел досель, как любящий Троил

Жил припеваючи, хоть поневоле

Вздыхал украдкой и бывал уныл;

От радости теперь я должен к боли

Переходить, и пусть не уловил

Ваш слух мои стихи, не всё равно ли?

Ведь сердцем вы изменитесь, мой свет:

Вам будет жаль меня, а прочих – нет.

25

Но если всё ж дойдут они до слуха,

Своей любовью заклинаю вас,

Мои невзгоды не презрите сухо,

Вернувшись, дайте сладость мне тотчас,

С отъездом вашим мне одна поруха;

И если мертвым не хотите раз

Меня найти, вернитесь поскорее,

Без вас не жив, почти что мертв уже я.

Автор описывает горестные рыдания Троила и жалобы на предстоящий отъезд Крисеиды.

26

Итак, Троил, закрывшись на замок,

Один остался в сумрачном чертоге,

Он никому довериться не мог,

Страшась, что будут слушать на пороге,

И так как к горлу подступил комок,

Исторг из сердца в скорби и тревоге

Всё то, что там скопилось, и теперь

Не человек был, а свирепый зверь.

27

Несчастный бык взметнется не иначе,

Когда получит гибельный удар

И мечется в агонии горячей,

Мычаньем выражая боль и жар,

Как наш Троил в отчаянии, в плаче

Крушил себя и головою, яр,

О стену бился, лик терзал руками,

В грудь бил себя жестоко кулаками.

28

От состраданья к сердцу, от любви

Глаза его двумя ручьями стали,

Лились обильно слезы в две струи;

Рыданья, всхлипы, пени истощали

Источник жизни в нем, слова сии

Неистовыми вспышками звучали,

Молил о смерти – больше ни о чем,

Клял и себя и всех богов притом.

29

Когда же приступ ярости звериный

Понизился до всхлипа в тишине,

Троил к себе метнулся на перины

И весь в страдальном изошел огне.

Не прерываясь ни на миг единый,

Стенал, рыдал с собой наедине,

Тоску, что заняла его всецело,

Уж не вмещали ни глава, ни тело.

30

Придя в себя, он начал говорить,

В слезах Фортуне вопия, богине:

«Что сделал я тебе, что обратить

Весь гнев свой на меня ты хочешь ныне?

Тебе меня угодно изнурить

Иль больше делать нечего Судьбине?

Ты, отвратившись, мне послала мрак,

Я чтил тебя, и вот теперь ты враг?

31

Коль ставишь счастью моему рубеж ты,

То что же не повергла Илион,

Весь в роскошь облаченный, как в одежды?

Что ж мой отец тобой не сокрушен

Иль Гектор, на которого надежды

Мы возлагаем средь лихих времен?

Почто не отняла ты Поликсену

Или Париса и его Елену?

32

Пребудь я с Крисеидою моей,

Потери пережил бы все на свете,

И ты б моих не слышала скорбей;

Однако прямо стрелы шлешь ты, метя

В то, что всего дороже и ценней,

Являя, сколь крепки коварства сети,

Всё утешенье у меня взяла,

Убила б лучше, было б меньше зла.

33

Увы, Амор, пленительный владыка,

Ты видишь груз, что на душе лежит,

Сколь будет жизнь пустой, а скорбь великой,

Коль благо всё утратить предстоит?

Увы, Амор, ты с нежностью толикой

Ласкал мой ум, что делать надлежит,

Коль скоро с той, которую мне в руки

Ты отдал сам, в насильственной разлуке?

34

Мне скорбь и слезы суждены, пока

Я здесь еще, покуда в этом теле

Жизнь теплится, гнетущая тоска!

О смутная душа моя, ужели

Из сердца, в коем рана глубока,

Не вырвешься сейчас? Беги отселе,

За Крисеидой следуй по пятам!

Что медлишь? Что не растворишься там?

35

Глаза мои несчастные, впивали

Отраду вы с любимого лица,

Увы вам! Век вы будете в печали,

Поскольку слезы, коим нет конца,

Всю вашу доблесть пеленой застлали,

Убьют как побежденного бойца.

Не зреть иной вам доблести явленье,

Раз вы свое утратили спасенье.

36

О Крисеида, я тебя зову

Душой израненной, тобой плененной,

Утешишь ли во сне и наяву?

Любовной жажде быть ли утоленной?

Коль ты уйдешь, то на мою главу

Смерть снизойдет, и будет мертв влюбленный,

Хоть этого не заслужил отнюдь,

Вина богов, в ком жалости ничуть.

37

О, если б твой уход возможно было

Так задержать, чтоб к горю своему

Привык я, чтоб страданье не томило!

Не говорю я, что не предприму

Попытки воспрепятствовать всей силой,

Но если бы увидел, как тому

Свершиться, то, быть может, при разлуке

Не испытал бы я подобной муки.

38

Старик проклятый, о, какая блажь

Тебя, троянца, устремила к грекам?

О ты, безумец и предатель наш!

Был в нашем царстве чтимым человеком,

Не знали мы, что родину предашь.

Тебя вскормила ложь отравным млеком,

Злодей, ты скверны полон и измен,

Лишь попадись мне средь троянских стен!

39

О, если бы ты умер в день побега,

О, если б умер ты, лишь рот раскрыв,

Когда просить осмелился у грека

Ту, что люблю я, кем на свете жив!

Ты в мир пришел, чтоб я, не чая брега,

Пал в бездну боли, счастье упустив.

Тебе бы в сердце дланью Менелая

Копье, сразившее Протесилая[27]!

40

Когда б ты умер, жил бы я и жил

И Крисеиду не призвали б греки;

Когда б ты умер, я бы не тужил,

Не расставался б с милою вовеки;

Когда б ты умер, верно бы Троил

Не сетовал и слез не лил бы реки.

Прискорбная причина жизнь твоя

Того, что, мучась, умираю я».

Троил засыпает; а затем призывает к себе Пандара, и они скорбят вместе, а потом долго рассуждают о том, что на пользу Троилу.

41

Из любящей груди его, как пламя,

Рвались наружу вздохи, горячи,

Мешались с жалобами и словами,

Не прерываясь, слышались в ночи,

И вскоре так придавлен был скорбями,

Что все иссякли слезные ключи,

И одолела юношу дремота.

Он спал недолго, час иль два всего-то.

42

Со стоном он поднялся и побрел

К двери чертога, бывшей на запоре,

Открыл ее и обратил глагол

К слуге такой: «Хочу, чтоб здесь был вскоре

Пандар мой, чтобы ты его привел».

И в темный угол удалился в горе

И там застыл, в раздумья погружен,

Казалось бы, к нему вернулся сон.

43

Пандар пришел, к нему домчались вести

О предложенье вражеских послов

И что вожди постановили вместе

О выдаче ее без лишних слов;

Теперь в нем сердце было не на месте,

О друге думал: рок его каков,

И в тихой, темной комнате едва ли

Он знал, как молвить, весело ль, в печали.

44

Троил, как только увидал его,

К нему на шею бросился, рыдая

Так жарко, что не скажешь ничего.

Пандар, его стенаниям внимая,

Заплакал тоже, друга своего

Жалел он так, что сцена здесь немая,

Они стояли, слезы лив ручьем,

Не говоря друг с другом ни о чем.

45

Троил, набрав дыхания, молчанье

Нарушил первым, он сказал: «Пандар,

Я мертв, на смену радостям – страданья,

Покой утрачен, жизнь теперь – кошмар.

Завистливой Фортуною в изгнанье

Отправлен счастья несравненный дар.

О Крисеиде слышал ли такое,

Что греки требуют ее из Трои?»

46

Пандар ответил чрез не меньший плач:

«Да, слышал, если б это было ложно!

Подобных не предвидел неудач,

Блаженство погубивших безнадежно;

И кто бы прежде думать мог, хоть плачь,

Что нашим тайнам помешать возможно

Чему-то, кроме как раскрытью их.

Тщету здесь вижу замыслов людских.

47

Зачем крушишь себя, тоской объятый?

Переживать и так страдать зачем?

Чего хотел, то получил сполна ты

И должен бы довольствоваться тем.

Оставь ты мне все беды и утраты,

Всегда любил я, но притом совсем

Не ведал той, что принесла б мне горе

Или одна могла б утешить вскоре.

48

К тому же в граде, – оглянись вокруг, —

Красавиц много, дев и дам любезных,

И если верно, что тебе я друг,

Любая здесь, из самых будь прелестных,

Была б не против твой унять недуг,

Лишь действуй ты из побуждений честных,

Открыв ей муки; эту потеряв,

Мы многих обретем. Иль я не прав?

49

Я часто слышал, говорят в народе,

Что новой страстью прежний пыл гоним,

Усладой свежей дашь отпор невзгоде,

Прислушайся, Троил, к словам моим.

Не жажди смерти, помни о свободе,

Не будь себе ты ворогом слепым.

Иль плачем возвратить ее ты сможешь?

Слезами, верно, горю не поможешь».

50

Совет Пандара выслушав едва,

Троил залился пущими слезами:

«Пусть лучше гибель волей божества,

Чем изменить смогу прекрасной даме.

Я признаю, верны твои слова,

Не мало дам, чарующих красами,

Но нет такой прелестницы, чтоб та

Была моей владычице чета.

51

Лучами из прекрасных глаз мадонны

Любовный разожжен во мне костер,

В меня они проникли без препоны

И в сердце обретаются с тех пор.

Так, ими сладостно воспламененный,

Я ощутил, как сердце жжет Амор,

Святому пылу, коим пламенею,

Обязан самым лучшим, что имею.

52

И если бы хотел, – я не хочу, —

Не мог бы погасить такое пламя,

Сильнее стало б, я не возропщу,

Лишь Крисеида пребывала б с нами.

Не от любви тоску в душе влачу,

А оттого, что удалиться даме,

Никто другой не восскорбит о том,

Поскольку равных ей мы не найдем.

53

Любовь иная либо утешенья

Способны ль этот пыл перебороть,

Чтоб я любил другую? Без сомненья,

Я мучусь так, что в гроб кладите хоть,

Но вынес бы и горшие мученья

До рокового завершенья вплоть,

Не делать лишь бы из другой кумира;

И боги против, и законы мира.

54

Смерть и могила – только в них предел

Любви моей, что так чужда измене,

Каков бы после ни был мой удел;

Они отправят в Ад меня, где тени

Страдают вечно, в сумрачный придел,

Там суждены о Крисеиде пени,

В чьей власти жизнь моя, и плоть, и кровь,

Коль и по смерти памятна любовь.

55

Так перестань, Пандар, ты, ради бога,

Увещевать меня, чтоб в сердце я

Впустил иную даму, ибо строго

Там Крисеида властвует моя;

И хоть сейчас гнетет меня тревога,

Поскольку говорят мои друзья,

Что нужно удалиться ей, и всё же

В ней радость вся моя и счастье тоже.

56

Ты ясно мне даешь уразуметь,

Что благо потерять не столько больно,

Как если б это благо не иметь.

Безумцем признаю тебя невольно,

Коль ты попал в тех заблуждений сеть.

Боль, что дана Фортуной своевольной

Нам после счастья – самый страшный гнет,

И тот, кто говорит иное, лжет.

57

Скажи мне, коль любви моей причастен,

Ты запросто сейчас мне говорил,

Что всяк по своему желанью властен

Переменить тотчас любовный пыл,

Жестокую, в которой так несчастен,

Что ж ты любовь досель не изменил?

Другой не предложил себя почто ты,

Спокойно жил бы и не знал заботы?

58

И ежели столь бедственную страсть

Не поменял ты прежде на другую,

То как же я, познавши негу всласть,

Из сердца изгоню любовь такую,

Как говоришь ты? Горестная часть

Мне суждена, внезапность роковую

Принять я должен. Способом иным

Я был пленен, ты не поймешь каким.

59

Поверь, Пандар, как только овладеет

Любовь умом влюбленного, изгнать

Нельзя ее оттуда, но слабеет

Со временем она, когда терзать

Начнет нас горе, бедность ли приспеет,

Иль смерть придет любимую отнять,

Иль коль на встречу нет надежды боле,

Немало тех, кто сей подвержен доле.

60

Что делать, ах, несчастье и беда,

Я Крисеиду потерял навеки!

На Антенора ныне без труда

Ее коварно выменяли греки.

Мне лучше б не рождаться никогда

Иль умереть. Слез проливаю реки,

С отчаянием в сердце смерть зову:

Мне жить не дай, я для скорбей живу!

61

О смерть, ты мне желанна в равной мере,

Как жизнь тому, кто счастливо живет;

Не страшен лик твой, что страшнее зверя,

Приди, сними с меня страданий гнет;

Не медли, так мне тягостна потеря,

Что жилу каждую злой пламень жжет,

А твой удар его тотчас остудит,

И сердцу твой приход отраден будет.

62

Богами я молю, меня убей,

Напрасно тягощу я твердь земную,

Пусть разлучится сердце с плотью сей,

Во имя Зевса милости взыскую,

Тяжеле смерти этот гнет скорбей,

И лучше умереть, чем жизнь такую,

Ко всем приходишь нежеланной ты,

Меня ж избавила б от маеты».

63

Царевич плакал долго и с надрывом,

И заодно рыдал с ним и Пандар,

Он друга словом утешал учтивым,

Однако тщетен красноречья дар,

Сколь ни был он сейчас медоточивым,

Лишь разрастался каждый миг пожар,

Таков был плач, такие были муки,

Троил не мог перенести разлуки.

64

Пандар сказал: «Когда ты, милый друг,

Не рад моим резонам в разговоре,

И стоит для тебя столь горьких мук

Отъезд любимой, предстоящий вскоре,

Скажи, не мог бы ты решиться вдруг

Ее похитить, чтобы жить не в горе?

Парис ведь плавал в Грецию и к нам

Привез Елену, краше прочих дам.

65

Тебе гораздо проще будет в Трое

Похитить ту, кто так душе мила.

Доверься мне, осуществишь такое;

Гони же скорбь, гони исчадье зла,

Тоску, тебя лишившую покоя,

И слезы вытри, пот сотри с чела,

Отважься, будь достойным Приамида,

Радей, и станет нашей Крисеида».

66

«Я вижу, друг, – ответствовал Троил, —

Ты весь свой гибкий ум сейчас направил

К тому, чтоб я от мук избавлен был;

Я размышлял над этим и составил

Немало планов, кои отложил,

Однако плач и скорбь я не оставил,

Ведь это выше сил моих, Пандар,

Столь тягостный меня постиг удар.

67

Но даже страсти пламенной в угоду

Измены долгу я не совершу,

Напротив, размышляя, понял с ходу:

Тем супротив событий погрешу.

Когда бы наши обрели свободу,

Вернись к нам Антенор, я поспешу

Сей замысел исполнить непременно,

Тогда была бы не страшна измена.

68

И опасаюсь, что ее захват

Честь Крисеиды навсегда погубит,

Согласье даст, я думаю, навряд,

Хотя известно мне, сколь сильно любит.

Меж тем на сердце у меня разлад,

Желанье похищенья не отступит,

И вместе с тем ей навредить боюсь,

А не хоти она, едва ль решусь.

69

К отцу я думал также обратиться,

Чтоб смилостивился над сыном он,

Но понял, в этом случае открыться

Тому, что так скрывать я принужден,

К тому же вряд ли это совершится,

Что в просьбе буду удовлетворен,

Сочтет Приам, что мне она не к месту,

Он царской крови прочит мне невесту.

70

Так плачу, так блуждаю слепо я

В своем безумном лабиринте страсти

И чувствую, слабеет здесь моя

Любовная отвага средь несчастий,

Как ни смотри, надежда вышла вся,

Я у страданий полностью во власти.

В тот самый день хотел бы умереть,

Когда мне страстью выпало гореть».

71

Пандар на это: «Как тебе желанно,

Так делай; если б я горел в огне,

Как ты горишь, я вижу постоянно,

И сколь ни тяжко это на войне,

Будь я, как ты, исполнен силы бранной,

И не было б сопротивленья мне,

На всё пошел бы ради похищенья,

Не посмотрев на чьи-то возмущенья.

72

Любовь, ты мне поверь, не столь тонка,

Как кажется тебе, коль ум влюбленный

Томит непримиримая тоска;

И коль она чинит тебе уроны,

То следуй воле этого божка,

Как муж, бори невзгоды и препоны,

И лучше порицанье встретить, чем

От слез и боли умереть совсем.

73

Ты похищаешь ведь не ту, которой

Противно то, чего так страстно ждешь,

А ту, что хочет этого без спора,

И если вред чрезмерный нанесешь

Иль если обвинят тебя, ты скоро

Поправишь всё: назад ее вернешь.

Фортуна храбрым помогает делом,

Но не благоволит к сердцам несмелым.

74

Допустим, это не по нраву ей,

Но вскоре обретешь покой ты снова,

Твоя любовь всего ведь ей ценней,

Не верю, что останется сурова.

А что до репутации, ей-ей,

О том не стоит думать, право слово,

Пусть, как Елена, будет не в чести,

Тебе с ней лишь бы счастье обрести.

75

Так мужественен будь при смелом шаге,

Любовь на верность долгу не глядит,

Ты прояви хоть чуточку отваги

И пожалей себя, сие не в стыд;

С тобою я и о твоем лишь благе

Забочусь, хоть опасность нам грозит,

Сколь хватит сил моих. Так действуй, ну же,

Придут на помощь боги нам к тому же».

76

Внимательно всё выслушав, Троил

Сказал Пандару: «Соглашусь, пожалуй.

Но будь тысячекрат сильней мой пыл,

Не стал бы я хотя бы самый малый

Вред причинять ей, чтобы он остыл

И боль ушла как если б не бывало,

Я умер бы скорей, и потому

Пусть даст ответ сама, я всё приму».

77

«Скорей же, здесь не время оставаться,

Омой лицо и ко двору пойдем,

Скрывая боль, придется там смеяться;

Еще не знают люди ни о чем,

Тому, что здесь мы, станут удивляться,

Когда узнают; будь же молодцом,

Скрывая тайну, я же порадею,

Чтоб вечером ты повстречался с нею».

До Крисеиды доходит весть об ее отъезде, и потому ее посещают дамы не без великой печали.

78

Молва летит стремительней стрелы,

Как правду, так и ложь разносит смело,

И вот на крыльях, что нетяжелы,

Она мгновенно Трою облетела,

Кругом гласит, с чем эллинов послы

Сюда пришли, и раструбить успела,

Что Крисеиду выдают в обмен

На Антенора, схваченного в плен.

79

Когда же эти новости доспели

До Крисеиды, а уже отец

Ей безразличен стал на самом деле,

Себе сказала: «Вот любви конец»,

Ведь не был ею так любим доселе

Никто другой, как славный сей юнец.

Из страха, кабы это не свершилось,

Расспрашивать подробно не решилась.

80

В привычках женщин навещать подруг,

Случись какой-то повод, даже мелкий,

Чтоб утешать, когда у той недуг.

И к Крисеиде так на посиделки

В тот день сходились, собирался круг,

С улыбкой грустной как не о безделке

О сговоре поведали они,

Что здесь ей быть уж считанные дни.

81

Одна: «Конечно, мне весьма приятно,

Что ты к отцу вернешься, долг блюди».

Другая же: «Мне жаль невероятно,

Что нас покинешь, это впереди».

А третья: «Будет почва благодатна

О мире ей условиться, поди,

С тем, кто – мы знаем это несомненно —

Ее исполнит волю непременно».

82

Сей и дальнейший женский разговор

В отсутствии хозяйки велся словно,

Не отвечала и считала – вздор;

Но скрыть не в силах горести любовной

Ни ясный лик ее, ни дивный взор

При тех вестях, прискорбных безусловно.

Здесь телом, а душой умчалась вдаль

Искать Троила, зная, где едва ль.

83

Те дамы, полагая Крисеиду

Утешить вскоре, оставались с ней,

Лишь умножая скуку и обиду

В той женщине, чей ум в плену страстей

Совсем не тех, как представлялось с виду.

Порой вела непрошеных гостей

По-женски деликатно до порога,

Мол, нужно ей одной побыть немного.

84

Порою тихий стон срывался с уст,

Порой слезинка, упадая с вежды,

Свидетельствовала всем, увидят пусть,

Как мучится душа, лишась надежды.

А дамы объясняли эту грусть

Тем, что она тоскует (о, невежды!)

Из-за того, что разлучиться ей

Со спутницами юности своей.

85

И каждая старалась без оглядки

Дать утешенье горестям таким,

И не были нисколько речи кратки

О сей разлуке, предстоящей им.

Но это всё как если чешут пятки

Тому, кто зудом в голове томим.

Хозяйке гости безразличны были,

Всё мысли только об одном Троиле.

Уходят дамы, а Крисеида плачет и печалится из-за предстоящей разлуки с Троилом.

86

Прощебетав так добрых два часа,

Как свойственно им, женщинам, подруги

Все разошлись, а бедная краса,

Предавшись горю на своем досуге,

Слезами затуманив очеса,

В покоях заперлась, ни чьей услуги,

Совета не ждала она в беде,

Рыдала так, как никогда, нигде.

87

Наедине с собой в тоске мятежной

На ложе пала, вопия навзрыд,

Не передать в словах – по груди нежной

Руками бьет, отчаянно кричит,

Чтоб смерть пришла, поскольку неизбежно

Судьба ее с любимым разлучит;

Власы руками истязает люто,

Смерть призывает каждою минутой.

88

Так вопиет: «О горе, я одна!

Несчастная, чего желать мне слепо?

В злой час на свет, как видно, рождена,

С любовью разлучаюсь так нелепо!

О, лучше б не была я влюблена

Иль задушили бы меня свирепо

В рожденья миг, я шлю судьбе упрек:

Крадет нас друг у друга злобный рок.

89

Что делать мне, юдоль моя земная,

Коль не смогу ни видеть, ни с ним быть?

Что делать мне, Троил, уйти должна я?

Конечно же, не стану есть и пить,

И коль сама душа моя больная

Не вырвется из тела, жизни нить

Я голодом порву по доброй воле,

Путь от плохого к худшему в юдоли.

90

О сердце тела моего, вдовой,

Тебя лишившись, быть мне в полной мере,

И впредь носить я буду траур свой

Как скорби знак из-за моей потери.

О горе, как мне с мыслью жить такой,

Что одинока без тебя теперь я?

Увы мне, как смогу перенести

Тот миг, когда придется мне уйти?

91

Смогу ли жить я без души? Едва ли.

Конечно, он ко мне сюда придет,

И наше расставание в печали

Мы с ним оплачем, горестный исход

Любви минувшей, сладостной вначале.

Увы, Троил мой, как же мой уход

Тебя изранит? Иль, горячий кровью,

Меня не сдержишь силой и любовью?

92

Я ухожу, увидеть мне тебя,

Любовь моя, еще ли доведется?

Что будешь делать, так меня любя?

Иль, может, рана у тебя срастется?

А я не вынесу ее, скорбя,

Мое на части сердце разорвется.

Будь это так, случится пусть скорей,

Со смертью ведь конец тоске моей.

93

Отец мой, ты изменник нечестивый

Своей отчизны, будь же проклят миг,

Когда познал ты дерзкие порывы

Податься в лагерь греков напрямик,

Троян покинув! Стал бы ты поживой

Пучины адской, мерзостный старик,

На склоне лет решившись на такое

Бесчестье и предательство срамное!

94

Увы, мой рок безжалостно суров,

Мне понести придется наказанье

За грех отцовский, нет на мне грехов,

И значит, не заслужено терзанье.

О справедливость, истина богов,

Потерпишь ли такое воздаянье:

Грешил один, безвинной же скорбеть,

И нет надежды с горя умереть?»

Пандар застает Крисеиду плачущей и обсуждает с ней обстоятельства прихода Троила.

95

Кто мог бы здесь пересказать подробно

Все пени Крисеидиной тоски?

Не я, уж точно, слово не способно

Поведать, сколь страданья велики.

Во время причитаний расторопно

Вошел Пандар, поскольку все замки

Им открывались у кузины в доме,

Застал ее он в плаче и надломе.

96

Лежала на одре своем она,

Отдавшись вздохам и слезам всецело,

Вся грудь ее от слез была влажна,

В глазах ее отчаянье горело

Как знак того, что скорбь ее сильна,

Что страждут в муках и душа, и тело.

Увидев, как вошел Пандар в покой,

Закрыла от стыда лицо рукой.

97

«Не в добрый час, как видно, я с кровати

Поднялся нынче, – ей Пандар, вошед, —

Куда б ни шел, повсюду я некстати,

Везде страданье, боль, предвестья бед,

Томленье, стоны, скорби об утрате…

О, ради Зевса, что с тобой, мой свет?

Подумать можно, с неба льются слезы,

Так на тебе сказались наши грозы.

98

О безутешная сестра моя,

Иль в силах ты с самой судьбой бороться?

Почто поблекла красота сия,

Почто так много слез горючих льется?

Ты встань, оправься, молви не тая,

Утри лицо, и осушить придется

Тебе глаза, послушай, что скажу:

От друга твоего к тебе вхожу».

99

Тут Крисеида обернулась сразу

И зарыдала прежнего сильней,

Промолвив через всхлип такую фразу:

«Чего же здесь ему, душе моей,

Угодно, коли по судьбы приказу

Мне с ним расстаться в свете этих дней?

Поплакать, повздыхать иль что другое?

Но это всё могу и без него я».

100

И было выражение лица

Такое, как у тех, кто спит в могиле,

Так райский лик, создание Творца,

Жестокие страданья исказили;

Краса и смех, пленяющий сердца,

Покинули его и с глаз простыли,

И возле глаз пурпурные круги —

Свидетельство печали и туги.

101

Когда Пандар увидел – он с Троилом

В слезах весь день минувший проводил, —

Ему сдержаться было не по силам

От новых слез, он снова их пролил

И всё, что помышлял ей молвить с пылом,

За плачем в одночасье позабыл;

Когда же скорбь излил он вместе с нею,

Воспрянул, обратившись с речью сею:

102

«Ты, дама, верно, знаешь, что к чему,

Но не уверен, что сама просила

Отца о том, коль правильно пойму,

Тебе царева воля присудила

На сей неделе в стан идти к нему;

Как это опечалило Троила,

Не передать мне, для него теперь

Всего желанней умереть, поверь.

103

Мы так рыдали с ним, что, право, странно,

Откуда возвратился он таким?

Я дал совет сдержаться, невозбранно

Царевич вскоре внял словам моим.

Ему с тобою встретиться желанно,

И это передать я послан им.

Пока ты не ушла, ему угодно

С тобой излить печаль свою свободно».

104

И та: «Мои страданья велики,

Ведь больше, чем себя, его люблю я,

Но муки друга паче мне горьки,

Коль слышу: жаждет смерти он, горюя;

Ах, это сердце сразу на куски,

Коль разорвется у него; я злую

Фортуны волю осознала днесь,

Мне тайный ков ее открылся весь.

105

Уйти мне будет тяжко, видят боги,

Но тяжелей Троила в горе зреть,

Не вынесу такого, от немоги,

Похоже, суждено мне умереть.

Троила видя страждущим, в итоге

Зачахну, всем надеждам отгореть.

Пусть он придет, коль будет изволенье,

То высшее в тоске мне утешенье».

106

Сказав, упала на спину сперва,

Потом, на руки опершись, рыдала.

Пандар ей: «Ах, несчастная вдова,

Что делаешь? Тоска б твоя пропала,

Представь лишь, что минута торжества

Так близко, ты во что бы то ни стало

Его обнимешь. Встань, приди в себя,

Не то такой застанет он тебя.

107

Узнай он, что с его любимой дамой,

Себя убил бы, и никто б не мог

Его сдержать, и верь я, что упрямо

Не переменишься, и на порог

Не подпустил бы отпрыска Приама,

Когда б сумел, ведь то ему не впрок,

А на погибель. Собери всю волю,

Не отягчай, а скрась его недолю».

108

«Иди, Пандар мой, – та ему, – клянусь,

Я сделаю усилья над собою.

Когда уйдешь, с постели поднимусь

Без промедленья, боль свою укрою

И в сердце на замке держать потщусь

Я горе вместе с радостью былою.

Как прежде приходил, так и теперь,

Не запертой мою найдет он дверь».

Пандар снова утешает Троила и говорит ему, чтобы вечером отправился к Крисеиде, он так и сделал.

109

В унынии застал Пандар Троила,

С отчаяньем столь сильным на лице,

Что прежде жалость в нем заговорила,

И он промолвил: «В юном храбреце

Неужто трусость вдруг себя явила?

Пока с тобой она, не при отце,

Так почему ты унываешь, ибо

Глаза на лике мертвыми сочли бы?

110

Ты прожил без нее немало лет,

Нет сил у сердца так пожить и дале?

Лишь для нее родился ты на свет?

Яви же мужество, гони печали

И укрепись душой в горниле бед

Хотя б отчасти; медлил я едва ли

В каком-то месте как сейчас с тобой,

С ней говорил я, к ней ходил домой.

111

Мне кажется, что ты и вполовину

Так не страдал, как госпожа твоя;

Разлука доставляет ей кручину,

Она вздыхает, токи слез лия

Сильнее в двадцать раз, как я прикину.

Вкуси покой во власти забытья,

Ты можешь в сей беде неотвратимой

Хотя бы знать, как дорог ты любимой.

112

И мы уже условились, что к ней

Ты вечером придешь и проведете

Вы вместе ночь, что полон ты идей

И приведешь ей доводы в расчете

Доставить радость, убедись скорей,

Как ждет она тебя в своей заботе:

Быть может, способ сможете найти,

Как утешенье в бедах обрести».

113

На то Троил в ответ ему, вздыхая:

«Ты сделал хорошо, и я готов».

Он много говорил, но тень ночная

Сгустилась, и Пандар без лишних слов

Его покинул, в думах оставляя.

Минуты мнил подобием веков,

Пока в объятьях не забылся с милой,

А после рок их разлучил злой силой.

Крисеида лишается чувств в объятиях Троила, тот ее считает мертвой, извлекает свой меч из ножен и хочет умертвить себя.

114

В урочный час любимого в дому

Она как прежде с факелом встречала,

Раскрыв объятья жаркие ему,

И он в ответ обнял ее, кричала

В нем боль тогда, и горю своему

Предавшись всей душой, чета молчала,

В объятиях немых они слились

И вместе горько плакать принялись.

115

И так тесны объятья эти были,

Что омывались тот и та в слезах,

Хотели говорить, но всё не в силе,

Сквозь плач одно лишь прорывалось «ах»,

Словам дорогу всхлипы преградили,

Но всё же целовались, на устах

Ловили влагу слезную, впивали,

А что горька, об этом забывали.

116

Когда же духи страждущие их,

От стонов, слез ушедшие в изгнанье,

Вновь водворились на местах своих,

Дабы унять щемящее терзанье,

В Троила Крисеида в этот миг

Вперила взор, где мука и желанье,

Сказавши так: «Мой господин, беда,

Кто разлучил нас? мне идти куда?»

117

Тут, впавши в забытье, она Троилу

Уткнулась в грудь лицом и не дыша

Стояла, на ногах держась насилу,

Из плоти тщилась вырваться душа.

Смотря в лицо, он звал подругу милу

По имени, но тщетно; страх внуша,

Та пелена, застлавшая ей очи,

Дала понять: во власти вечной ночи.

118

Царевич даму, что была двойным

Страданьем сломлена, несет на ложе,

Целует лик заплаканный, засим

Глазами ищет, нет ли где-то всё же

В ней жизни признака, и всё своим

Испытывает взором, но, похоже,

Для жизни места не осталось там.

Он, плача, молвил: «Отошла к теням».

119

Бесчувственное тело было хладным,

По мнению несчастного юнца,

Что счел он доказательством наглядным

Сей жизни наступившего конца.

Излившись плачем длительным, изрядным,

Пред тем как что-то делать, он с лица

Отер ей влагу, уложив прилично,

Как поступают с мертвыми обычно.

120

Скрепившись духом, обнажил свой меч,

Достав из ножен яростным порывом,

Замыслив твердо жизнь свою пресечь,

Чтоб дух его в уделе несчастливом

Последовал за дамою, сиречь

С ней вместе к адским низошел обрывам,

Зане любовь жестокая, злой рок

Его из жизни гнали прочь не в срок.

121

Но прежде рек, от гнева весь горячий:

«Жестокий Зевс и ты, судьба моя,

Я волю вашу выполню тем паче,

Чрез вас лишился Крисеиды я,

А полагал, ее совсем иначе

Отнимите, в которые края

Ушла, не знаю, тело пред глазами

Погубленной несправедливо вами.

122

И я покину свет, душа в полет

За ней умчится вдаль по вашей воле,

Там нас удел, быть может, лучший ждет,

Я примирюсь не как в земной юдоли

С желаньями, когда любовь живет

И там еще, как слышал я дотоле.

Здесь, на земле, вы жить не дали нам,

Соедините ж наши души там.

123

Прощай, Приам, вы, дорогие братья,

И ты, мой град, что бросил я в войне,

Путь в царство мертвых сам решил избрать я,

Чтоб очи дамы там светили мне;

И ты, от коей принужден страдать я,

Мой дух освобожденный в той стране

Прими, о Крисеида». С речью тою

Занес он меч разящий над собою,

124

Когда она, очувствовавшись вдруг,

«Троил» сказала с глубочайшим стоном.

И он ответил: «Мой бесценный друг,

Да ты жива?» И в плаче исступленном

Он поднял даму на руки, гнет мук

Ей облегчая словом просветленным

И утешая, так душа ее

Вернулась в обиталище свое.

Двое любовников переходят на ложе, где вздыхают и плачут и о многих вещах собеседуют, поднявшись только следующим утром.

125

Она еще казалась отчужденной,

Молчала, а затем, узрев клинок,

Так начала: «Почто же обнаженный

Я вижу меч?» Тот со слезами рек

Об участи своей уже решенной.

Она же: «Что я слышу, как ты мог?

Продлись еще мой обморок немного,

Себя б убил средь моего чертога?

126

О, как мне горек нынешний рассказ!

Не стала б жить, случись тебя лишиться,

Себе вонзила б в грудь твой меч как раз.

Но минуло, нам время помолиться

Богам; в кровать отправимся сейчас,

Обсудим наши беды до денницы;

Погаснет факел мой того гляди,

И ночь уж большей частью позади».

127

Обычно тесно прижимались, млея,

Они друг к другу и теперь под стать,

Но горечь слез была куда сильнее

Той радости, что прежде обретать

Случалось им. Печаль свою лелея,

Беседу не замедлили начать.

Сказала Крисеида: «Друг, прошу я,

Внимательно послушай, что скажу я.

128

Узнав дурные вести про отца,

Свершившего предательство столь скверно,

При лицезренье твоего лица

Такой позор познала, как, наверно,

Доныне ни одна, ведь ни дворца,

Ни злата мне, ни вотчины безмерной

Не нужно, только быть с тобой весь век,

Тебе со мной – средь радостей и нег.

129

Не чая вновь тебя увидеть, в горе

Отчаянью я было предалась,

Но, как заметил, возвратилась вскоре

Душа в ту плоть, с какой теряла связь.

Мне некоторые мысли вместо хвори

Пришли на ум, я их, с тобой делясь,

Открою перед горшей скорбью нашей,

На счастье мню надежду непогасшей.

130

Ты видишь, мой отец, виновник бед,

Потребовал меня; я б не внимала,

Когда б не воля царская, не след,

Сам знаешь, ей противиться нимало.

Мой провожатый будет Диомед,

Он вел переговоры, с ним пристало

Идти мне, как придет он (пусть же бог

Так сделает, чтоб он прийти не мог!).

131

Ты знаешь хорошо, отца лишь кроме,

Здесь вся моя родня, и всё что есть

Имущество осталось в этом доме;

Мне верится, что с греками вам в честь

Вести переговоры, на изломе

Уже война и, ежели учесть,

Что вы жену вернете Менелаю,

Всё кончится, как я того желаю.

132

Лишь воцарится мир, вернусь сюда,

Поскольку некуда идти мне боле.

А если нет, возможность есть, когда

Наступит перемирие, поколе

Не возбраняют женщинам всегда

В том случае проход чрез бранно поле.

Мои родные, встретиться со мной

Желая, пригласят меня домой.

133

Найти хоть в этом можем утешенье,

Пусть будет ожиданье тяжело;

Но вытерпим и горшее лишенье,

Коль верим, что грядущее светло

И наилучшим будет завершенье;

С другой же стороны, и в Трое зло:

Помногу дней не видимся друг с другом,

Томимые тоскою как недугом.

134

И сверх того, будь мир или война,

Во мне надежда на возврат большая.

Отец желает этого сполна,

Ошибочно, быть может, полагая,

Что я суду ль, насилью предана

Должна быть здесь, за отчий грех страдая;

А как узнает, что живу в чести,

Так перестанет он меня блюсти.

135

И что у греков делать мне? Опасно,

У них, как видишь, всяк вооружен.

А если не туда, то мне неясно,

Куда меня направить может он;

Когда б и мог, не стал бы, ведь прекрасно

Он знает, что у греков мне – полон.

Тогда и отпустить меня уместно,

Что помешать могло бы, неизвестно.

136

Он скуп и стар, а в Трое у него

Осталось то, что ценит, вероятно.

Он не презрит совета моего,

Когда скажу, что лучше бы обратно

Меня отправить в город для того,

Чтоб оберечь имущество; понятно,

Он жадности поддастся и ни дня

Держать не станет при себе меня».

137

Внимая речи той проникновенной,

Троил был насторожен и угрюм,

Он сразу счел бы правдой несомненной

Ее слова, что потрясали ум,

Когда б не так любил самозабвенно;

Всё колебался он во власти дум

И наконец на веру принял довод:

Кто хочет верить, ищет всякий повод.

138

Тоска, надежде уступая путь,

Любовников покинула отчасти,

Теперь вольнее их дышала грудь,

Вновь предались утехам сладострастья;

Как птица в пору вешнюю порхнуть

Спешит от ветки к ветке и от счастья

Поет при этом, так они вдвоем

Болтали меж собой о том о сем.

139

Но мысль засела в сердце у Троила,

Что им разлуку не предотвратить,

И так он начал, молвив не без пыла:

«О Крисеида, как тебя, любить

Я не могу богинь других, пленила

Меня ты, и готов себя убить

Скорее, чем пойму, что умерла ты,

Промедлишь, я не вынесу утраты.

140

Живи и верь, как в то, что мы умрем:

Сведу я счеты с жизнью, лишь узнаю,

Что больше нам не быть с тобой вдвоем;

К тому же я себе не представляю,

Как жить смогу, коль ты в краю другом,

Без мук и боли; и подозреваю,

Удержит при себе тебя Калхас,

Не сбудется, что говоришь сейчас.

141

Меж нами мир настанет ли когда-то

Иль нет, не знаю, но уверен: сам

Калхас от добровольного возврата

Воздержится, ведь знает, что за срам

Предательства его здесь ждет расплата.

К чему ж тогда обманываться нам?

Коль так зовет настойчиво и спешно,

Тебя уж не отпустит он, конечно.

142

Тебе средь греков мужа подберет,

Притом докажет: в граде осажденном

Не избежать опасностей, невзгод;

Тебе польстит и сделает законом,

Чтоб грек тебе оказывал почет,

Известно мне, он чтим во стане оном

За доблесть; оттого-то и крушусь,

Не возвратишься в Трою ты, боюсь.

143

Душа моя, так думы беспросветны,

Что здесь бессилен пыл моих речей,

Лишь у тебя в руках тот ключ заветный

От жизни и от гибели моей.

Счастливой можешь сделать либо тщетной

Ты жизнь мою, звезда моих очей,

С тобою в тихий порт идти светло мне,

Меня оставишь – я умру, ты помни.

144

Так ради всех богов, найдем давай

Причину, способ, чтоб не шла к отцу ты.

К примеру, мы в другой уедем край,

А что посул Приама пресловутый

Не сбудется, так что с того, пускай,

Сбежать бы нам до роковой минуты.

Вдали отсюда мы найдем приют,

Где примут нас и, может, власть дадут.

145

Бежим давай из города втихую,

Бежим и ты и я в предел любой,

Там доживем достойно жизнь земную,

О сердце тела моего, с тобой

И будем только радость знать сплошную.

Я так хочу, о если б ты со мной

Была согласна; этот путь надежен,

Другой же всякий, мне сдается, ложен».

146

Со вздохом Крисеида тут в ответ:

«Мой милый, сердца моего отрада,

Что ты сказал мне, и сомнений нет,

Всё так и даже больше, думать надо;

Но стрелами любви, что ты, мой свет,

Пустил мне в грудь, тебе поклясться рада,

Что принужденья, лесть, супруг ли грек

Не охладят к тебе меня вовек.

147

А то, что говорилось об отъезде,

Такой совет, считаю, нехорош,

Ты должен позаботиться о чести

В те времена, когда невзгоды сплошь.

Коль убежишь со мной, как молвишь, вместе,

Троякий вред от бегства обретешь:

Во-первых, прослывешь ты вероломным,

Что надо бы признать грехом огромным.

148

Опасности подвергнешь, во-вторых,

Всех близких из-за женщины единой,

Без помощи своей оставив их,

Что будет страха общего причиной.

Коль верно всё в предчувствиях моих,

На вас хулы обрушатся лавиной,

Никто ведь не поверит правде всей,

Когда лишь эту часть увидят в ней.

149

Коль требовались верность, честь когда-то,

Так только в пору войн, на свете нет

Столь сильных, чтобы против супостата

Шли в одиночку, груз неся всех бед;

Объединяя силы, верят свято:

Коль за других рискуют, те в ответ

Во имя них пойдут, а полагаться

Лишь на себя – с надеждой распрощаться.

150

Подумай, что же станут говорить

О непредвиденном твоем уходе?

Не скажут, что Любовь смогла склонить

К тому стрелою пламенной, в народе

Сочтут причиной трусость. Стало быть,

От мыслей тех держись ты на свободе,

Коль слава дорога еще тебе

Отваги той, чей глас под стать трубе.

151

А целомудрие мое благое

И непорочность? Нынче им почет,

А завтра – крах, бесчестие сплошное,

Всё рухнет в одночасье, пропадет,

Не впрок здесь оправданье никакое

И даже добродетель не спасет,

Которую блюсти могла бы впредь я,

Хоть проживи я многие столетья.

152

Еще хотела б обратить твой взгляд

На то, что в частых случаях бывает:

Великий грех, коль то, что так хранят,

Вдруг вожделенье в ком-то вызывает,

Чем больше жаждешь, тем быстрее яд

Злой ненависти в сердце проникает,

Когда доступно то твоим глазам,

Тем паче, если страж сего ты сам.

153

Любовью нашей дорожишь доселе,

Ведь только тайно действуешь всегда

И редко достигаешь сей постели.

А если б удавалось без труда,

Гореть, как прежде, факелу ужели

В тебе, во мне? Погас бы он тогда.

Раз мы хотим, чтоб страсть продлилась долго,

Должны таиться от людского толка.

154

Утешься, повернись спиной к Судьбе

И пересиль ее, пускай устанет;

Кто смел душой, тот с ней всегда в борьбе

И подчиняться никогда не станет.

Пусть будет так. Воображай себе,

Что ты в пути, пусть вздох из сердца грянет,

Вздыхать недолго: на десятый день

Вернусь уж точно под родную сень».

155

«А если так, – Троил сказал, – доволен,

Что на десятый день вернешься ты,

Но до тех пор я буду обездолен,

Как мне избыть всю горечь пустоты?

Ты, верно, знаешь, я прожить не волен

Ни часа без сердечной маеты,

Тебя не видя, как же целых десять

Мне дней прожить и носа не повесить?

156

Ах, ради бога, средство ты найди

Остаться здесь, ведь есть решенье вроде,

И ты сообразительна, поди,

Я слышал толки о тебе в народе.

Когда любовь ко мне в твоей груди,

Ты знаешь, мысли о твоем уходе

Меня терзают; раз уходишь всё ж,

Какая доля ждет меня, поймешь».

157

Тут Крисеида: «Прямо убиваешь

Меня своим унынием таким

Превыше всяких мер; не доверяешь

Ты, значит, обещаниям моим.

Мой сладкий, в чем меня подозреваешь?

Не властен управлять собой самим?

Кто верил бы, что муж, могучий в брани,

Не выдержит дней десять ожиданий?

158

Мне кажется, что лучше будет нам

Всё, как сказала, принимать не споря;

Смирись, мой добрый господин, а сам

Держи сие в себе как на запоре,

Чтоб предалась душа моя слезам,

С тобой в разлуке видя много горя,

И горше, чем ты думаешь о том.

Я это чувствую всем существом.

159

Нередко тратят время для того лишь,

Чтоб этим после выиграть его.

Не от тебя отнята, как глаголешь,

К отцу вернусь я, только и всего.

Ты глупой полагать меня изволишь?

Иль средства не найду для своего

К тебе возврата, ведь люблю я тоже,

Ты мне и жизни собственной дороже.

160

Я заклинаю, будь лишь прок в мольбе,

Твоей любовью сей неугасимой

И той, которую несу тебе,

С разлукою смирись неотвратимой.

И кабы знал, сколь тягостной судьбе

Меня слезами, стонами, любимый,

Ты обрекаешь, то и вообще

Не изливал бы столько их вотще.

161

Хочу, чтоб жили мы в восторгах страсти,

Надеюсь возвратиться поскорей,

И средство я найду по этой части.

Но мне бы пред отлучкою моей

Утешиться тобою хоть отчасти,

Ты сделай так, чтоб только прежней сей

Страдать мне болью – от любви великой;

Молю тебя, ты можешь, мой владыка.

162

Еще прошу, пока я не с тобой,

Не поддавайся сердцем страсти нежной

С другою, не пленяйся красотой;

Ведь я, узнай об этом, неизбежно

Себя убью, как та, в ком ум больной,

Из-за тебя ведь будет боль безбрежной.

Оставишь ли меня ты, зная, что

Любим ты мною, как никем никто?»

163

На те слова последние, вздыхая,

Троил ей: «Если б я того хотел,

Чем колешь ты, меня подозревая,

Не вижу, как бы это я сумел.

Меня скрутила страсть к тебе слепая,

И мне неясен будущий удел.

Любовь, что я несу, ее причину

Тебе поведать кратко не премину.

164

К любви меня влекла не красота,

Что юных в сети ловит зачастую;

Любить велела не пригожесть та,

Что кабалит нередко страсть благую;

Не платья, не богатства суета

Воздвигли в сердце муку огневую,

Хоть этим всем куда богаче ты

Любой, в которой чары красоты;

165

Но только куртуазность, благородство,

Достоинство и царственность сия,

Поступки, в коих зримо превосходство,

И женственная холодность твоя,

Пред коей низость чувств и сумасбродство

Мгновенно гаснут, – вот такою я

Тебя узрел, владычица, ты разом

Любовью мой завоевала разум.

166

И это всё не победят года,

Как и превратности фортуны, я же

Хотел бы обладать тобой всегда,

Хоть и тоска с тревогами на страже.

О горе мне! Уйдешь, и что тогда,

Любовь моя? ни дня прожить мне даже.

Смерть остается, в том сомнений нет,

Единственный исход жестоких бед».

167

Беседовали долго средь рыданий,

Затем умолкли, сладостно сплетясь

В объятьях тесных до поры той ранней,

Когда Аврора на небе зажглась.

Крик петушиный тысячам лобзаний

Принес конец, и пара поднялась.

Тут, вверившись друг другу, распростились

Влюбленные и, плача, удалились.

Часть пятая

Здесь начинается пятая часть «Филострато», в которой Крисеиду выдают отцу; Троил ее сопровождает и возвращается в Трою; он плачет в одиночестве и в обществе Пандара, по совету которого они отправляются к Сарпедону в гости на несколько дней; по возвращении в Трою, где всё напоминает Троилу о Крисеиде, он, чтобы унять тоску свою, изливает ее в песнях, ожидая истечения десяти дней. Прежде же всего, Крисеида доставлена к Диомеду; Троил провожает ее за городские стены и расстается с ней; радостно принимает даму ее отец.

1

Тот день настал, сам Диомед был там,

Дабы троянцам выдать Антенора,

Отправил Крисеиду царь Приам;

В скорбях, от слез не осушая взора,

Разжалобила рыцарей и дам;

Любовник же на грани был позора,

В отчаянье таком, что, посмотреть —

Так не случалось никому скорбеть.

2

И правда, он с усилием огромным

Скрывал войну великую в груди,

Слезам давая бой и вздохам томным.

А по лицу не скажешь, хоть, поди,

Уединиться помышлял в укромном

Углу, чтоб лить там слезные дожди,

Оплакивать душевную невзгоду,

Боль из души исторгнув на свободу.

3

О, сколько в нем тогда роилось дум,

Когда увидел выдачу любимой

Отцу! И гнев, и горе – этим двум

Он предавался в дрожи нестерпимой

И размышлял, терзая бедный ум:

«О жалкий я, ведь ожиданье мнимо?

Не лучше ль смерть мне раз и навсегда,

Чем чахнуть, коль от счастья ни следа?

4

Оружьем не порушу ль соглашенья?

Иль здесь же Диомеда не убью?

Иль старца, мне принесшего мученья?

Иль с братьями я не сойдусь в бою?

Ах, всех их, всех убил бы в этот день я!

Что ж не повергну Трою я свою

И в плач и в крик? Не смою что ж обиду,

Не отобью сейчас же Крисеиду?

5

Отважусь если, кто мне даст запрет?

А что мешает к грекам устремиться,

Вернут ли Крисеиду или нет?

Что ж медлю я, чего бы не пробиться

В стан вражий, не потребовать в ответ?»

На дело безрассудное решиться

Лишь страх мешал – что, если среди смут

Вдруг Крисеиду в схватке той убьют.

6

А дама, видя, что уж ехать надо

И вид ее печальный ей не впрок,

В сопровожденье воинов отряда

На лошадь сев, шлет мысленный упрек

Притом с едва скрываемой досадой:

«Жестокий Зевс и ты, постылый Рок,

Куда меня влечете против воли?

Иль рады вы моей душевной боли?

7

Безжалостно отторгли вы меня

От наслажденья, сердцу дорогого.

Вам мало жертв вела к закланью я

И плохо почитала? Право слово,

Вы обманулись, в том меня виня.

И клясть вас буду снова я и снова,

Пока не возвращусь и не узрю

Троила лик, кого боготворю».

8

С презреньем обернувшись к Диомеду,

Сказала гордо: «Что же, сей народ

Достаточно нас видел, я уеду,

Им чаять избавленья от невзгод.

Обмен дает надежду на победу,

Троянам он на пользу лишь пойдет,

Ведь женщину простую обменяли

На мощного царя, грозу баталий».

9

Сказав, коня пришпорила она,

Ни слова больше, лишь «прощайте» слугам.

Приам с его баронами сполна

Постигли дамы гнев. Она ж, их кругом

Гнушаясь, молчалива и мрачна,

Уехала и не склонилась слухом

К речам прощальным. Покидала град,

Куда, к Троилу, не придет назад.

10

Как будто соблюдая лишь приличье,

В кругу друзей сел на коня Троил,

Взял сокола как для охоты птичьей

И даму за ворота проводил.

Оставил бы он дутое величье

И провожал бы дальше, только пыл

Подобный вовсе не был здесь уместен:

Глядишь, секрет кому-то б стал известен.

11

Был греками отпущен Антенор.

Троянской молодежью рыцарь встречен

Торжественно, с почетом, только взор

Троил потупил, не был он беспечен,

Лишенный Крисеиды с этих пор,

Сердечной скорбью лик его отмечен,

Но так же он приветлив и засим

С Пандаром вместе ехал вслед за ним.

12

Когда же подошла пора разлуки,

Красавица, попридержав коня,

Любимому в глаза взглянула в муке,

Непрошенной слезою лик влажня.

Засим они, пожав друг другу руки,

Подъехали друг к другу и, склоня

Главу пред ней, Троил шепнул ей слово:

«Вернись, иль не найдешь меня живого».

13

Ни слова больше, ликом багрянясь,

Коня поворотил. Всё ясно стало

Тут Диомеду, ибо сведущ князь

В делах сердечных, видел он немало

Примет того, что между ними связь,

И убедился: страсть у них пылала.

Покуда про себя бормочет он,

Сам тайно к даме угодил в полон.

14

Отец навстречу вышел в ликованье,

Она же, той любовью тяготясь,

Подавленно стояла и в молчанье,

Всецело скрытой боли предалась.

Печальное влача существованье,

К Троилу сердцем всё еще влеклась,

Но это сердце ради страсти новой

Забыло вскоре друга дорогого.

Возвратившись в Трою, Троил плачет и вздыхает, вновь и вновь сожалея о былых усладах с Крисеидой.

15

Троил вернулся в Трою зол и хмур,

Еще никто такой не знал тревоги,

С челом угрюмым ехал он, понур,

К своим палатам по прямой дороге.

Там спешился, рассеян чересчур,

И в самые укромные чертоги

Вошел поспешно, не дав никому

Хотя бы слово обратить к нему.

16

Там боли, кою сдерживал доселе,

Дал выход, кликал смерть о той поре,

Рыдая о благом своем уделе,

Утраченном, как думал, и в хандре

Так громко он стенал, что, в самом деле,

Его могли бы слышать на дворе;

Так целый день проплакал о подруге,

Не видели друзья его и слуги.

17

И день прошел среди горчайших слез,

И ночь ничуть не уняла невзгоду,

Скорбь возросла и вдвое плач возрос,

Беда уподоблялась верховоду.

Он дню рождения проклятье нес,

Богам, богиням, клял саму природу

И своего отца за то, что тот

Не возбранил красавицы уход.

18

Он проклинал себя по той причине,

Что отпустил ее, не удержал,

За то, что вопреки решенью ныне

Не попытался, с нею не бежал.

Раскаивался горько и в кручине

Охотно душу бы за то отдал

Или за то, что не просил хотя бы,

Глядишь, по милости была дана бы.

19

Ворочался на ложе, вопия,

Метался он, отчаяньем объятый,

И так взывал, потоки слез лия:

«О ночь вчерашняя! Уже прошла ты,

Но всё еще тебя бы помнил я,

Была бы память! Уст ее гранаты,

Грудь белую, глаза, прелестный лик

Лобзал тогда, в объятьях к ней приник.

20

Она меня лобзала, с ней вели мы

Веселый задушевный разговор.

Теперь один я, муками томимый,

В слезах, и знаю: ночи той с тех пор

Не повторится; я не стан любимой,

Подушку обнимаю и костер

Любовный чувствую сильней, чем прежде,

От скорби потускнеть моей надежде.

21

Что делать мне, раз доля так черна?

Ждать? Но по силам ли душе такое,

Коль вся она страданьям отдана

Из-за разлуки? Как мне жить и что я

Теперь смогу? В ком так любовь сильна,

Тому ни сна не ведать, ни покоя».

И так же, как ту горестную ночь,

Он следующий день провел, точь-в-точь.

Страдающий Троил рассказывает Пандару, как он провел прошлую ночь, и тот в утешение ему советует переменить место.

22

Не мог в то время навестить Троила

Ни сам Пандар, ни кто-либо другой,

И он, как только утро наступило,

Призвал его, чтоб совладать с тоской,

Беседуя о Крисеиде милой.

Войдя, Пандар угадывал, какой

Была та ночь и сколько в ней терзаний;

Желанье друга ведал он заране.

23

«Пандар! – вскричал Троил (уже охрип

От криков он и долгих причитаний), —

Что делать мне? Вот-вот, и я погиб,

Огонь во мне и от его пыланий

Покой и утешение найти б!

Что делать мне несчастному, коль в стане

Моих врагов сама Судьба теперь —

Мне горшую послала из потерь?

24

Не верю, что увижусь с ней когда-то

И значит, скоро мертвым я паду;

Я отпустил ее и без возврата,

Мою отраду, ясную звезду,

Красавицу, служил которой свято,

Очей усладу, кои на беду

Теперь от скорби превратились в реки!

Ты не поможешь? Гибну, ах, навеки!

25

Душа моя, и кто с тобой сейчас?

Кто зрит черты божественные эти?

Кто слушает пленительный твой глас?

Увы, не я, несчастнейший на свете!

Что делаешь? Доселе не погас

В тебе мой образ иль забвенью в сети

Я отдан ради старого отца?

Доколь мне ждать страданий сих конца?

26

Что слышишь ты сейчас, Пандар, всю ночь я

То повторял и глаз не мог сомкнуть,

Ведь в сердце страстной боли средоточье;

Коль сон порой и унимал чуть-чуть

Тоску мою, вступая в полномочье,

И он во вред был, ибо снилась жуть,

Как будто я один в местах опасных

В руках моих врагов жестоких, властных.

27

Такая боль в душевной глубине,

Так сжали сердце ужаса тенета,

Что лучше бы скорбеть, забыв о сне.

Дрожь набегала часто, и дремота

Развеивалась сразу, мнилось мне,

Что в бездну рушусь с высоты полета,

Амора, Крисеиду звал в мольбе

О смерти и о милости к себе.

28

Как слышишь, на отчаянья последней

Стою ступени, о себе скорблю,

Как и о той, утраченной намедни,

Которую всем сердцем я люблю.

Признаюсь, друг, не чужд надежды свет мне,

Я чаю встречи и обман свой длю,

С чем любящее сердце не согласно,

Не призывает даму ежечасно».

29

Немало в этом роде говорил.

Пандар же, речи выслушав такие,

От состраданья, что в душе таил,

Сказал ему: «Но это не впервые

Испытывают люди, мой Троил,

Неужто ты не веришь, что другие

Не получали от любви удар

И при разлуке не впадали в жар?

30

Воистину, тьма тем таких влюбленных,

Мой друг, клянусь Палладою тебе,

Уверен, что найдутся среди оных

Тебя несчастней, всё ж они судьбе,

Как ты, не покорялись, средь бездонных

Всех этих тяжких мук они себе

Сии невыносимые печали

Надеждой благодатной облегчали.

31

Подобно им ты поступи и сам.

Как говоришь, пообещала дама

На день десятый возвратиться к нам;

Недолгий срок, и значит, скажем прямо,

Не тяжко ожидание, скорбям

Не след и предаваться столь упрямо.

А как страдал бы, зная наперед,

Что здесь ее не будет целый год?

32

Отбрось-ка страх и сны как можно дале,

Как есть, они пусть по ветру пойдут;

Уныние источник всех печалей,

Твоих кошмаров и душевных смут;

Лишь боги знают, что нас ждет в финале,

А сны и предзнаменованья лгут,

Грядущее, поверь, им неизвестно,

Одни глупцы им верят повсеместно.

33

Так пожалей себя и притуши

Пожар страданий, так богам угодно,

Мне сделать одолженье поспеши,

Ум проясни, восстань, вздохни свободно.

О прошлом потолкуем от души,

К грядущему душою благородной

Готовься, жизнь, тебя заверю я,

Вернется скоро на круги своя.

34

Сей град велик и в нем услад, как встаре,

Ты знаешь, перемирие сейчас;

Уйдем подальше мы с тобою в паре,

Туда, где ждут увеселенья нас,

К кому-то из союзных государей,

С ним скоротаешь время ты как раз,

Покуда срок десятидневный длится,

Что дан был той, по ком душа томится.

35

Ах, сделай так, прошу, покинь кровать,

Скорбеть – едва ль поступок благородный,

Как ты скорбишь, не время почивать.

Сие дойди лишь до молвы народной,

Как глупо время ты проводишь, знать,

Позорили бы, дескать, трус негодный

И плачешь, мол, не вследствие любви,

Что выдумал болезни ты свои».

36

«Кто многое теряет, много плачет,

А тот, кто не познал таких потерь,

Не понимает, что потеря значит;

Не станут осуждать меня, поверь,

За эти слезы, что любовь не спрячет;

Но раз ты просишь, друг, то я теперь

Себя утешу, сколько буду в силах,

Служа тебе для наслаждений милых.

37

Десятый день пусть бог скорей пошлет,

Чтоб стала снова жизнь моя счастливой,

Как до известья про ее уход;

Вовеки не была такой красивой

И даже роза в дни, когда цветет,

Как стану я, когда увижу диво,

Лик свежий дамы, что вернется в град,

Причину всех мучений и отрад.

38

По твоему совету мы далёко

Пойдем? Допустим, к Сарпедону, да?

В гостях я буду мучиться жестоко,

Душа моя встревожится тогда,

Что, если раньше окончанья срока

Она вернуться может к нам сюда?

А знал бы точно, что случится это,

Не шел бы и за все богатства света».

39

«Я позабочусь в случае сего,

Чтоб дали знать мне о ее возврате, —

Пандар в ответ, – оставлю одного

С единой целью, чтобы очень кстати

Мы всё узнали. Нет ведь никого,

Кто б так, как я, радел о результате;

И не сдавайся по причине той,

Пойдем, куда предложено тобой».

Троил и Пандар вместе направляются к Сарпедону, у которого Троил насилу проводит пять дней.

40

Пустились два товарища в дорогу

И после миль примерно четырех

Добрались к Сарпедонову чертогу;

Но не застал хозяина врасплох

Такой визит, встречать он шел к порогу,

И те, хоть истомил их долгий вздох,

Всё ж были веселы, прием богатый

Устроил им барон сей тороватый.

41

Он был великодушнее других,

Столь благородных не найти и в мире;

Почетом окружив гостей своих,

Их на охоте чествовал, на пире

В кругу красавиц юных и благих.

Там пели, там играли им на лире,

И роскошь на пирах была всегда,

Какой не знала Троя в те года.

42

То верному Троилу помогло ли,

Лишившемуся сердца своего?

И был он там, куда по властной воле

Любовным помыслом влекло его.

Ума очами видел в ореоле

Владычицу свою как божество,

То так ее воображал, то эдак,

Любовный вздох был у него нередок.

43

Дам благородных, дивной красоты

Чуждался он, томясь от них в докуке,

Забавы, песни им не приняты,

Лишь боль усугубляли от разлуки

С той, коей сам, Амор-властитель, ты

Ключи от горькой жизни отдал в руки.

О ней лишь грезить счастие ему,

А сам он безучастен ко всему.

44

Как вечерами, так и утром часто

Со стоном призывал ее: «Мой свет,

Блесни звездой мне утренней сейчас ты!»

Как будто слышит, может дать ответ,

Он розой называл ее шипастой

И посылал ей чувственный привет,

Но сами речи выходили плохи,

Их постоянно прерывали вздохи.

45

Не проходило часа, чтоб Троил

Не призывал ее тысячекратно;

Он имя дамы на устах носил,

Прекрасный лик и глас ее приятный

И в сердце, и в душе своей хранил;

И письма Крисеиды, вероятно,

По сто раз на день раскрывал, читал

И вновь, и вновь в том сладость обретал.

46

Они еще трех дней там не пробыли,

Как стал Пандару друг его пенять:

«Что делать здесь нам остается? Или

Должны в гостях мы жить и умирать?

Мы ждем, чтоб нас отсюда проводили?

Хочу уйти, и должен я сказать,

Что злоупотреблять нам нерезонно

Гостеприимством славным Сарпедона».

47

Пандар ему: «Мы здесь, дабы в груди

Унять огонь любви, иль день десятый

Настал уже? Немного обожди,

Нас не поймет хозяин тороватый.

Иль счастье ожидает впереди?

Где будешь ты? Направишься куда ты?

Останемся на пару дней, а там,

Захочешь, разойдемся по домам».

48

Троил остался, словно приневолен,

Но прежних дум своих не поборол,

Ему казалось, тот совет крамолен.

На пятый день, хотя и хлебосол

Был их уходом скорым недоволен,

Раскланялся царевич и ушел,

Сказав Пандару: «Если бы, о боги,

Любовь свою я встретил по дороге!»

49

Меж тем Пандар повел иную речь,

Ведь знал он, что задумано Калхасом:

«Твой огнь жесток, но и ему не жечь,

Коль всё, что слышать доводилось часом

Еще во время ваших страстных встреч,

Правдивым было, а не ложным гласом,

Десятый день и месяц, даже год,

Пока ее не встретишь ты, пройдет».

Троил, возвратившись в Трою, смотрит на дом Крисеиды; всякое место, что он видит здесь, где та была, вызывает в нем тоску по ней.

50

Домой добравшись не поодиночке,

К Троилу вместе в комнату вошли

И, севши там в укромном уголочке,

О Крисеиде речи повели.

Ни отдыха Троилу, ни отсрочки

От жарких вздохов, он сказал: «Внемли,

Мой друг, на дом ее сейчас взглянуть бы,

Иного нам не позволяют судьбы».

51

Сказав, Пандара за руку он взял

И, на лице своем изображая

Подобие улыбки, быстро стал

По лестнице спускаться, всем давая

Понять, что это только он устал

И ни при чем любовь тут никакая.

Но лишь взглянул на Крисеиды дом,

Заколотилось бурно сердце в нем.

52

Казалось, через миг оно – на части:

Закрыты ставни, на запоре дверь.

Он силой той новорожденной страсти

Так был захвачен, что уж, верь не верь,

Не знал, идет, стоит ли; от несчастий

На лике, изменившемся теперь,

Прочесть могли бы даже беглым взглядом,

Каким тогда он мучился разладом.

53

Подавленный сей новою тоской,

Он сделал всё, чтоб говорить с Пандаром,

И молвил: «Горе, красоты какой

Лишилось это место, ибо чарам

Той, в чьих очах сокрылся мой покой,

Здесь не сиять, и всё пропало даром!

И пуст и мрачен дом сей без нее.

Вернется ли она в гнездо свое?»

54

Засим один верхом объехал Трою,

О ней напоминало всё вокруг.

Он тихо рассуждал с самим собою:

«Там улыбалась в обществе подруг,

Там нежный взгляд дарила мне порою,

Там ласковый привет послала вдруг,

Там веселилась, там в мечтах забылась,

А там к моим страданиям склонилась.

55

Вот здесь была, когда меня взяла

В полон своими жгучими очами;

Вот здесь была, когда меня зажгла,

И вздохи распалили это пламя;

Вот здесь к моей отраде снизошла

С высот достоинств, что приличны даме;

Здесь горделива, здесь была скромна,

Во всей красе являлась мне она».

56

Вдобавок думал: «Ах, Амор, давно ли

Ты сделал из меня предмет молвы?

Нет, я не стану обольщаться боле,

Мне память правду говорит, увы.

Куда б ни шел, где б ни стоял я, коли

Не ошибаюсь, всюду таковы

Твоей победы признаки, а я ведь

Влюбленных смел посмешищем представить.

57

Могущественный ты и грозный бог,

Воздал лихвою за свою обиду,

Душа моя, как убедиться мог,

Всецело встала под твою эгиду;

Не будь же ей отчаянье итог,

Верни мне в утешенье Крисеиду,

Держи ее, как держишь ты меня,

Окончи эти муки, не казня».

58

Порою подходил к воротам града,

Через которые она ушла:

«Вот здесь меня покинула отрада,

Которой жизнь моя была светла;

Я провожал ее, здесь было надо

Расстаться нам, к сему нужда влекла.

Ах, здесь пожал я дорогую руку».

Так говорил он сам себе сквозь муку.

59

«Ушла, о сердце тела моего,

Когда же снова мы друг друга встретим,

О страсть моя, земное божество?

Конечно, десять дней тысячелетьем

Покажутся! Дождусь ли я того,

Что ты вернешься и воздашь мне этим —

Как обещала, сладостью прикрас?

Когда? Когда? О, если бы сейчас!»

Троил сам себя испытывает, чего он стоит, поет о том, какова его жизнь.

60

Он изможденным выглядел скитальцем,

Поблек его лица привычный цвет,

Порой ему казалось, тычут пальцем

И с сожаленьем говорят вослед:

«А что ж Троил вдруг cделался страдальцем,

Из-за каких он изменился бед?»

В него никто не тыкал пальцем «ты́ вот»,

Но знавший правду в мыслях делал вывод.

61

И оттого в стихах он пожелал

Поведать всё как было, и, вздыхая,

Когда уже вконец от мук устал,

Как будто роздых сам себе давая

От мук, покуда срок свой выжидал,

Бродил везде, негромко напевая.

Так тешил душу, что по край полна

Любовью горькой; песня, вот она:

62

«Прекрасный лик и сладостные взоры[28]

Очей, которых краше нет нигде,

Утрачены, и я лишен опоры,

Без них живу я в тягостной нужде

И до того дошел, душою хворый,

Что вместо вздохов счастья в сей беде

Я жажду смерти, не снося разлуки,

Из-за которой беспредельны муки.

63

Увы, Амор, почто же сразу ты

Меня не поразил стрелой смертельной?

Что не изгнал ты духа маеты,

Который мною правит безраздельно?

Как низко пал, я вижу с высоты,

И утешеньем в этой боли зельной

Лишь смерть одна; Амор, утратил я

Те очи, где явилась мощь твоя.

64

Когда, твердя приветствие учтиво,

На молодую даму погляжу,

Куда девалось мужество? Не диво,

Что я в груди стенаний не сдержу.

Те раны от любови несчастливой

Мне так напоминают госпожу,

Что, горе мне! дозволь Амор мне ныне,

Ее не видя, влекся бы к кончине.

65

С тех пор как волей сей судьбины злой

Глазам моим лишь морок предназначен,

Амор, молю, ты сам их мне закрой,

Ведь образ сей любовный мной утрачен;

Амор, оставь мне плоть мою нагой,

Коль скоро смертью жизни долг оплачен,

То смертный будет радостен исход,

Ты знаешь ведь, куда душа идет.

66

Достанется она рукам прекрасным,

Которым плоть мою вручал мой рок.

Не видишь, как мой лик ее ужасным

Оттенком мечен, о могучий бог?

И смерть с души одним движеньем властным

Тоски оковы снимет в должный срок

И приведет ее на лоно к дивной,

Лишь там покой, иное мне противно».

67

В таких словах тогда он пел точь-в-точь,

А после к давним стонам возвращался

И, лежа на кровати, день и ночь

О Крисеиде думам предавался,

Лишь этим только мог себе помочь.

И дни считать прошедшие старался,

Не веря в то, что на десятый день

От греков та придет в родную сень.

68

Обычного длинней и протяженней

Ему казались ночи, как и дни,

От проблеска зари на небосклоне

До первых звезд им мерились они.

Днем сетовал: «И что так медлят кони!

Как правит Солнце бегом четверни?»[29]

И в том же духе повторял при звездах:

«Час, два часа…» И так не зная роздых.

69

С уходом Крисеидиным луна

Была рогатой, округлилась ныне,

Так утром юноше была видна;

Он часто говорил себе в кручине:

«Едва рогатой станет вновь она,

Как в день, когда пришлось моей богине

Меня покинуть, сразу, верю я,

Ко мне вернется госпожа моя».

70

На греков стан, раскинутый под Троей,

Бросал он взоры; если ощущал

Тревогу прежде, то теперь другое —

Отраду только, и воображал

Оттуда ветра веянье любое

Дыханьем Крисеиды, повторял

Нередко речи он такого склада:

«Там или здесь души моей отрада».

71

И так, и по-другому проводил

Тогда часы, вздыхая повседневно,

И друг Пандар при нем всё время был,

Он утешал в юдоли сей плачевной,

Сколь мог старался, чтобы с ним Троил

Потешился беседой задушевной,

Надеждою питая вновь и вновь

Его благую, верную любовь.

Часть шестая

Здесь начинается шестая часть «Филострато», в которой перво-наперво Крисеида, будучи при отце своем, печалуется разлукою с Троилом; приходит к ней Диомед и в разговоре чернит всячески Троила и Троян, на сем признается ей в любви, та уклончивым ответом своим оставляет его в сомнении, по нраву ли это ей или нет; к Троилу она становится безразлична и начинает забывать его. Прежде же всего, как плакала Крисеида в разлуке с Троилом.

1

А в стороне другой, на бреге моря,

Средь многих ратных и немногих дам

Младая Крисеида слезы горя

Безудержно лила лишь по ночам,

Остерегалась днем, с судьбой не споря,

Поскольку бледность, худоба к щекам,

Цветущим, нежным некогда, пристала,

Здоровья прежнего как не бывало.

2

Она рыдала, вспоминая втай

Былые наслаждения с Троилом,

И всё-то про себя шептала, знай,

Как ей жилось еще недавно с милым,

Все их реченья, их любовный рай —

Всегда, как только было ей по силам;

И понимая: с ним разлучена,

Ручьями слезы вновь лила она.

3

Нет никого, чье сердце столь жестоко,

Что, слыша пени горькие сии,

Не зарыдал бы с ней в мгновенье ока;

Как только было время, от любви

Она рыдала в горести глубокой,

И здесь бессильны все слова мои;

А паче Крисеиду огорчило,

Что не с кем горем поделиться было.

4

На стены Трои обращала взгляд,

На башни, на дворцы и цитадели

И говорила: «Сколько, ах, отрад

Недавно там вкусить мы с ним успели,

И вот я здесь, во мне страданья ад,

Красы мои от горя потускнели.

Увы, что ныне делаешь, Троил?

Еще меня ты, часом, не забыл?

5

О горе мне! Поверила б тебе я,

Пошла бы на край света за тобой,

Тебе ни в чем противиться не смея,

Сейчас не знала б муки никакой

И обрела бы счастье, не робея.

Вернуться мы б могли в момент любой,

И кто бы мне сказал дурное слово

За то, что выбрала тебя такого?

6

О горе, до чего я дожила,

Рассудок мой стал враждовать со мною!

Бежа дурного, к худшему пришла,

Простилось сердце с радостью былою,

Напрасно смерть к себе я призвала,

Я, милый друг, разлучена с тобою,

Боюсь, мы не увидимся вовек;

О, был бы так, как я, несчастен грек!

7

Все силы приложу, сбегу отсюда,

Коль не позволят способом другим

Уйти мне; всё равно с тобою буду,

Как обещала, пусть же веет дым

Куда угодно; худо значит худо,

Чем чахнуть, сдавшись горестям таким,

Я предпочла б, не поведя и бровью,

Позволить лаять обо мне злословью».

8

Но вскоре от высоких сих идей

Смог отвратить ее любовник новый.

Князь Диомед стал подступаться к ней,

Чтоб сердцем завладеть, на всё готовый;

И быстро цели он достиг своей,

Изгнал из головы ее бедовой

Троила, Трою, мысли все о них,

Сколь ни было их ложных иль благих.

Как Диомед говорит Крисеиде много разного о любви и наконец получает доступ к ее сердцу.

9

С момента этой горестной разлуки

Еще четвертый день не миновал,

Как Диомед нашел предлог и в муке

Красавицу одну в шатре застал,

Вздыхала и заламывала руки,

И вид ее совсем иным уж стал,

Чем был, когда приехала из Трои,

Что поразило Греции героя.

10

Узрев ее, сперва подумал он:

«Нет, я предпринял тщетную затею.

Так дух ее страданьем угнетен,

Я вижу, преданность владеет ею;

Уж слишком буду в ковах искушен,

Коль образ первого изгнать сумею

Из сей души и место там займу,

Увы, за ней шел в Трою я к чему!»

11

Но он как воин мужественный, смелый,

Придя сюда, незыблемо решил,

Хоть умереть, но ей открыть всецело,

Какой жестокий и несносный пыл

Зажгли в его груди Амора стрелы

И как прекрасный лик его пленил.

Усевшись рядом, с ней завел беседу

И постепенно одержал победу.

12

С того он начал, как идет война

Меж ними и троянами ужасно,

Спросил ее, считает ли она

Затею их бездумной и напрасной,

Не мнится ль ей, что греков племена

Живут благим обычьям несогласно,

Отважился спросить еще тотчас,

Что ж мужа ей не подыскал Калхас.

13

А дама, что о милом не без вздоха

С печалью вспоминала до сих пор,

В той речи не заметила подвоха,

Ответила, как повелел Амор;

То Диомеда принимала плохо,

То милостиво, так что жгучий взор

Вселял в него надежду: в самом деле,

Добьется он своей желанной цели.

14

Продолжить разговор не пременя,

Собравшись с духом, речь он так заводит:

«Младая донна, ежели меня,

Кто видит лик ваш, зренье не подводит,

То в нем от мук жестокого огня,

Я вижу, перемена происходит,

Сегодня не таков он, как тогда,

Когда из Трои мы пришли сюда.

15

Не от любви ли перемена эта?

Коль вы мудры, отбросьте всё тотчас,

Так молвит разум, слушайтесь совета,

К тому ж слова мои для вас приказ.

Могу сказать, троянцев песня спета,

Теперь уже они в руках у нас,

От Трои отступить никак не сможем,

Пока мечом, огнем не уничтожим.

16

Не верьте, что кого-то пощадит

Десница наша, будут крови реки.

Любой, кто совершал иль совершит

Подобное безумие, вовеки

Средь мертвых либо здесь не избежит

Той кары, что уготовляют греки

Парису за содеянное им;

Коль сможем, правосудие свершим.

17

Хоть дюжину вы б Гекторов имели,

Хоть вшестеро будь братьев у него,

Когда б Калхас и не привел нас к цели,

Всё ж истребим там всех до одного,

Сколь ни было бы их на самом деле;

За нами скоро будет торжество,

Их смерть нам даст уверенность большую,

Что все надежды были не впустую.

18

И разве б вас потребовал Калхас

Так спешно, если б не предвидел ясно

Всё то, о чем я говорил сейчас?

С ним сей вопрос я рассмотрел пристрастно,

Еще когда не призывал он вас,

Возможным обстоятельствам согласно;

И чтоб спасти вас от грозящих бед,

Он принял мною поданный совет.

19

Я подтолкнул; уже слыхал в ту пору

О вашей добродетели святой,

Себя и предложил я Антенору

В посредники на ваш обмен такой,

И тот не думал прибегать к отпору,

Ведь знал, сколь верен я; никто другой,

Как я, не утруждался к вам пробиться,

Узнать вас, видеть, слышать, вам дивиться.

20

Что, дорогая, вам хочу сказать?

Бесплодную любовь свою оставьте

К троянам, что о них теперь вздыхать,

Надеяться, вернитесь к горькой правде,

Позвольте вашей красоте блистать

И ценящему радость тем доставьте;

Удел же Трои стал теперь таким,

Что все надежды тают, словно дым.

21

Да если вечно бы она стояла,

То царь ее, царевичи, народ

Суть варвары в обычаях, и мало,

В отличие от греков, им почет,

Уж мне поверьте, воздавать пристало,

Мы ж лучше всех, кто под луной живет;

Теперь вы средь героев благородных,

А прежде были средь скотов негодных.

22

Не думайте, что греков превзойдут

В любви трояне – что они, трояне!

За добродетель вас и здесь почтут,

Краса же, лик небесный в этом стане

Поклонника достойного найдут,

Не отвергайте ж восхищенья дани.

Коль не противен вам, я б в миг один

Счастливей стал, чем греков властелин».

23

Сказав сие, побагровел, смущенный,

Как будто от огня, и задрожал,

Потупил долу взор свой угнетенный,

Смотреть на Крисеиду не дерзал;

Вдруг обернулся, точно окрыленный

Внезапной мыслью, речь он продолжал

Живей, чем прежде: «Мной не тяготитесь,

Я столь же знатен, как любой ваш витязь.

24

Тидей, отец мой (жил когда-то он),

В сражении фиванском пал с отвагой;

На Аргоса и Калидона трон

Рассчитываю я[30] доселе, благо;

Почтенен, славен, в знатности рожден,

Я прибыл в это царство не бродягой,

И я потомок бога, вера есть,

У греков не последняя мне честь.

25

На сем молю я, коль молить вас вправе,

Гоните меланхолию тотчас,

Я чаю в вашей сделаться державе

Вассалом верным, что достоин вас;

Я вашей грации и доброй славе

Хотел бы соответствовать сейчас,

И так как вам ни в чем изъян неведом,

Не погнушаетесь вы Диомедом».

Крисеида, поражаясь его смелости, отвечает согласно им сказанному.

26

Внимала Крисеида и в ответ,

Стыдясь, к скупым лишь прибегала фразам

На то, что говорил ей Диомед;

Но при словах его последних, разом

Отметив дерзость, коей меры нет,

Взглянула искоса недобрым глазом, —

Еще Троила власть над ней сильна, —

Тут приглушенным голосом она:

27

«Люблю я землю, Диомед, в которой

Я родилась на свет и где росла,

Война горька мне, мир желанен скорый,

Чтоб Троя освобождена была;

Коль роком разлучусь я с сей опорой,

Мне доля будет крайне тяжела;

За все твои из-за меня заботы,

Молюсь, получишь от судьбы щедроты.

28

Да, высоки отвагой и умом

Вы, греки, с этим соглашусь легко я,

Но не уступят в Трое вам ни в чем,

Ни в вежестве, ни в мужестве средь боя,

В пример деянья Гектора возьмем;

Я думаю, других чернить – дурное

Из-за вражды, еще из-за чего ль,

И сам не величайся, уж изволь.

29

Любви не знала, пережив кончину

Того, кому законно отдала

Любовь я как супругу, господину.

Ни греков, ни троян не предпочла

Доселе я, любую мысль отрину,

Чтоб кем-то я увлечена была.

И что ты царского происхожденья,

Охотно верю, нет во мне сомненья.

30

И оттого никак я не пойму,

Зачем ты снизошел к такой несчастной,

К такой ничтожной, сердцу твоему

Принадлежать Елене бы прекрасной;

Внимать твоим признаньям ни к чему

Той, кто в беде и страждет ежечасно,

Но не скажу, что огорчилась я

Тем, что сильна любовь ко мне твоя.

31

С оружьем вы, лихие дни настали,

Пускай придет победа, как ты ждешь,

Я буду знать тогда, что делать дале:

Быть может, то, что мне сейчас как нож,

Тогда мне не понравится едва ли;

Быть может, то, о чем ты речь ведешь,

Тогда дороже, чем сейчас, мне станет.

Кто ставит сеть, пусть на погоду глянет».

32

Последние слова в ответе том

Понравились немало Диомеду,

Надеялся на ласковый прием

Не втуне он. И продолжал беседу:

«Вы положитесь на меня во всем,

Вам верен я и одержу победу.

Повелевайте, я служить готов».

Промолвил и ушел без лишних слов.

33

Он был во всем под стать своей породе,

Высок и статен, молод и красив,

Могуч и яр, как молвили в народе,

К тому ж по-гречески красноречив,

К любовной страсти склонен по природе.

И дама, хоть и горести влачив,

Задумалась, когда ушел далече,

Бежать ли от него, искать ли встречи.

34

Сие немало охладило пыл

Ее стремлений возвратиться в Трою;

Сие тебя изгнало прочь, Троил,

Из мыслей, прежде занятых тобою;

Перед надеждой новой отступил

Суровый мрак страданья; той порою

Постигла: не судьба ей посему

Исполнить слово, данное ему.

Часть седьмая

Здесь начинается седьмая часть «Филострато», в которой перво-наперво Троил на десятый день ожидает Крисеиду у городских ворот, а когда та не приходит, он извиняет ее и возвращается туда на одиннадцатый и в последующие дни, когда же та не приходит, обращается к прежним слезам; Троил чахнет; Приам вопрошает о причине сего; Троил молчит; снится Троилу, что Крисеиду отняли у него; он рассказывает о своем сне Пандару и намерен убить себя, но Пандар удерживает и отвращает его от сего; пишет Крисеиде; Деифоб узнает о его недуге; лежащего в постели Троила навещают дамы; Кассандра упрекает его, и он ее упрекает. Прежде же всего, с наступлением десятого дня Троил и Пандар ждут Крисеиду у ворот.

1

Троил, как речь была, тоской убитый,

Назначенного дня всё ждал приход,

И вот дождался; с виду деловитый,

Сказав, что, мол, забот невпроворот,

С Пандаром в путь отправился без свиты,

Беседуя, до городских ворот;

Со стана греков не сводили взгляда:

Не подойдет ли кто-то к стенам града.

2

И кто б ни шел в их сторону, того

За Крисеиду сразу принимали

Со спутниками либо одного,

Пока не подходил, когда едва ли

Возможно было не узнать его.

До самого полудня там стояли,

Обманутые верой всякий раз,

В чем убеждались позже силой глаз.

3

Троил сказал: «Едва ль, не отобедав,

Она придет, как думается мне.

Отцу-брюзге себя невольно предав,

Ей трудно будет вырваться, вполне

Уверен в этом, жду твоих советов.

Задержка ведь не по ее вине,

За трапезу с отцом, как видно, села,

Не то б уже ко мне прийти успела».

4

Пандар сказал: «Ты прав, мой друг, уйдем,

Но так, чтоб позже мы сюда вернулись».

Троил одобрил, и ушли вдвоем.

Отсутствовали долго, и тянулись

Для них минуты, как пришли потом,

В своих надеждах снова обманулись:

Любезной дамы встретить не дано,

А час полдневный миновал давно.

5

Троил тут: «Промедленье, может статься,

Из-за отца, что, ею дорожа,

До сумерек ей повелел остаться,

Должно быть, поздно будет госпожа.

Давай ее снаружи дожидаться,

Чтоб не были помехой сторожа,

Входящих им задерживать привычно,

А вправе ли, им это безразлично».

6

За сумерками вечер наступил,

Обманывался много раз влюбленный,

От стана глаз не отрывал Троил,

И он следил за каждым неуклонно,

Кто с берега к воротам подходил,

Иных он вопрошал и напряженно

Ответа ждал, но тщетен был вопрос,

Никто о ней известий не принес.

7

И молвил он Пандару: «Полагаю,

Что дама поступает по уму.

Коль замыслы ее я постигаю,

Она, быть может, ждет ночную тьму,

Чтоб тайно возвратиться. Одобряю.

Ведь ей людские толки ни к чему,

Не говорили бы: на Антенора

Обменена, а возвратилась скоро.

8

Ты тщетным ожиданьем не томись,

Тебя молю, Пандар мой, бога ради,

Здесь нечего нам делать, не пекись

В ущерб себе ты о моей отраде.

Но что это, смотри, она, кажись.

Не видишь, там? Я различаю, глядя…

«Нет, – возразил Пандар, – нет, не она,

Телега на дороге мне видна».

9

«И правда. Горе, заблужденье было.

Но и сейчас всё то, чего хочу,

Случиться может», – был ответ Троила.

Померкло солнце, вслед его лучу

На небо вышли редкие светила,

Когда Троил: «Я сам себя лечу

Счастливой мыслью, сладким утешеньем:

Сейчас она придет, вот сим мгновеньем».

10

Пандар же про себя и втихаря

Печально усмехнулся; безусловно,

Он знал, что, вздор подобный говоря,

Терзался тот горячкою любовной,

Но, чтоб не огорчать Троила зря,

Он ловко притворился, верит словно,

И так ответил: «Доля бедняка —

Со склона Этны ждет он ветерка!»[31]

11

Всё кончилось ничем; в ворота града

Сзывали стражи громогласно люд:

Своим, чужим-де торопиться надо,

Как и крестьянам, что стада ведут,

Коль не хотят остаться за оградой.

Троил на два часа замедлил тут

И ждал, покуда высь не стала звездной,

И лишь затем домой вернулся поздно.

12

Хотя весь день Троил был обольщен

Надеждой той и той поочередно,

Любовь хотела, чтобы верил он

Надежде наименьше сумасбродной,

Чем остальные, коих легион.

И он, к Пандару обратясь свободно,

Сказал тогда: «Да мы глупцы, мой друг.

С чего бы ждать ее сегодня вдруг?

13

Мне говорила дама откровенно:

С отцом пробудет вместе десять дней,

Потом вернется в Трою непременно,

И срок сегодня истекает сей.

Ее дождемся завтра, несомненно.

Нам надо было дни считать верней,

А мы ошиблись, вверившись Фортуне,

И целый день ее прождали втуне.

14

Пандар, мы завтра, переждем лишь ночь,

Отправимся туда». Всё так же было.

Им это бденье не могло помочь:

К другому дама мысли обратила.

Как накануне, так и днесь точь-в-точь

Прождали долго, а когда сгустила

Ночь сумерки, они вернулись в град,

Троил был высшей горестью объят.

15

Уж не могла за что-то зацепиться

Его надежда, что досель цвела,

Стал про себя вздыхать он и томиться,

Бранить ее, бранить Любовь со зла,

С причиной всё не мог определиться:

Почто так медлит, что же не пришла

И этим обещанье нарушает,

Что возвращенью скорому мешает.

16

День третий, и четвертый, и шестой

Прошел с момента окончанья срока,

А всё еще надеялся герой,

Всё ждал ее, тоскуя одиноко;

Надежда вновь дала ему покой,

Он долго пребывал в ней, но без прока —

Не возвращалась госпожа к нему,

И чах он в это время потому.

17

Те слезы, стоны, что Пандар насилу

Мог утешеньем у него унять,

Незваными явились вновь к Троилу,

В нем пламенную страсть зажгли опять.

Им, изливавшимся, двойную силу

Сумела боль жестокая придать,

И стали горячей они, чем прежде,

Раз места нет целительной надежде.

18

И обновился давний пыл теперь,

К тому ж, себя обманутым считая,

Познал он ревность, дикую, как зверь;

Сей дух враждебный, сердце угнетая

(Кто не познал, мне на слово поверь),

Несносней, нежели напасть любая.

И днем и ночью лил он слез поток,

На сколько глаз хватало, сколько мог.

19

Не ел, не пил он ничего как будто,

Так скорбь терзала, грудь ему тесня;

Не мог и спать, томим душевной смутой,

Вздыхая поминутно и стеня;

Он жизнь саму возненавидел люто,

От удовольствий, словно от огня,

От всех пиров бежал и от компаний,

Избравши одиночество страданий.

20

Так у него переменился лик,

Как если б зверем стал из человека;

Никто бы не узнал его сей миг,

Лица бледнее не было от века.

Ушли из тела силы, он поник,

Безжизненный и слабый, как калека.

Сколь ни старались утешать его,

Не добивались этим ничего.

Приам и его дети удивляются, видя Троила столь изменившимся, но объяснения от него добиться не могут.

21

Заметив эти перемены вскоре,

Призвал его и вопросил Приам:

«Случилось что-то, сын? Какое горе

Тебя подвергло этаким скорбям?

Ты бледен очень, сам не свой от хвори,

А в чем причина? Так не будь упрям,

Откройся, сын, тебя не держат ноги,

Как вижу, слаб, я о тебе в тревоге».

22

И Гектор вопрошал его о том,

Парис и сестры с братьями другими,

Откуда эта боль такая в нем,

Иль новостями огорчен дурными?

Всем отвечал одно Троил: гнето́м

Сердечной маетой – и больше с ними

Не разговаривал, не мог никто

Услышать от него хотя бы что.

Троилу снится, что Крисеиду отняли у него, он жалуется на нее Пандару и хочет убить себя, а тот с большим трудом его удерживает.

23

Однажды, после горьких размышлений

О вероломстве дамы, он уснул

И видел сон: виновницу томлений

Опасный лес в своем плену замкнул,

Троил, вступая в сумрачные сени,

Услышал треск и неприятный гул,

Он голову поднял, и в чаще темной

Ему кабан привиделся огромный.

24

И оказалось, что под кабаном

Лежала Крисеида, тот клыками

Рвал сердце из груди ее, притом

Что пытка та не досаждала даме,

Напротив, будто наслаждалась злом,

Что зверь чинил ей, придавив ногами.

Так сильно был несчастный потрясен,

Что вмиг прервался беспокойный сон.

25

Проснувшись, размышлял он над кошмаром,

Который видел в этом странном сне,

И понял сразу: было всё недаром,

И суть казалась ясною вполне.

Немедленно отправил за Пандаром,

Затем, оставшись с ним наедине,

«Увы, Пандар, – стал говорить он в плаче, —

Богами я покинут, не иначе.

26

Да, Крисеидой предан я твоей,

А доверял ей больше, чем кому-то.

Теперь другой, как видно, ей милей,

И смерть я предпочту сей муке лютой;

Открыли боги мне во сне о ней».

Весь сон ему поведав той минутой,

Стал объяснять значение его

И так уверил друга своего:

27

«Кабан тот – Диомед, чей дед удало

Повергнул в Калидоне кабана.

Коль нашим предкам доверять пристало,

Потомство их, как понял я из сна,

Свинью себе эмблемою избрало.

Правдивый, горький сон! Сдалась она,

Он сердце взял, с ней поведя беседу,

Ее любовь досталась Диомеду.

28

Лишь он один ее и держит там,

Как можешь видеть, о юдоль печали,

Он не дает ей возвратиться к нам!

А будь не это, разве б не пришла ли?

И ни заботы, ни родитель сам

Ее возврату бы не помешали.

Обманут был, пока ей доверял,

Она смеялась, я напрасно ждал.

29

Ах, госпожа, какие наслажденья,

Краса какая, умысел какой,

Гнев на меня, досада ль, раздраженье,

Проступок мой иль случай роковой

Души твоей возвышенной стремленья

К другому обратили? Где же твой

Долг верности, где честность, обещанье?

Кто из тебя отправил их в изгнанье?

30

Зачем я отпустил тебя туда;

Зачем внимал советам и укору;

Зачем я не увез тебя тогда,

А ведь хотел, подумывал в ту пору;

Зачем, едва почуялась беда,

Не удержал я в пику договору

Тебя здесь при себе? Не знал бы мук,

А ты б не стала вероломной вдруг.

31

Тебе я верил, уповал, что свято

Ты мне верна, слова твои – оплот

Из верных верный, солнце с небоската

Лучи не столь прозрачные нам шлет.

Вот за мою доверчивость расплата,

Твое двуличье въявь мне предстает:

Не только не вернулась по условью,

Но одарила недруга любовью.

32

Что делать, друг? Я чувствую пожар,

Он с новой силой мой сжигает разум,

Я места не найду себе, Пандар,

Сейчас бы мне с собой покончить разом,

Ведь жизнь такая – нежеланный дар,

К сему Судьбы безжалостным указом

Я приведен: мила мне смерть сама,

Тогда как жизнь – лишь тягота и тьма».

33

Промолвив это, на стене висящий

Схватил тотчас отточенный кинжал,

Себя пронзил бы сталью он разящей,

Когда бы друг его не удержал,

За руку взяв, когда юнец дрожащий

В словах привычных горе выражал,

В отчаянье дойдя уже до края,

Вздыхая горько, слезы проливая.

34

Троил кричал: «Ах, друг мой, отпусти,

Ах, бога ради, не держи так боле!

Всё решено, иного нет пути,

Ты не перечь моей жестокой воле,

Иначе сам познаешь, уж прости,

Какую смерть избрал я в тяжкой доле.

Пусти, Пандар, иль кровь пролью твою,

А после уж тогда себя убью.

35

Дай мне из мира вырвать это тело

Несчастней всех живущих; смерть мне дай,

Как наша вероломная хотела,

Что вслед за мной уйдет однажды в край

Теней немых, где скорби нет предела;

Позволь убить себя мне, ибо, знай,

Так будет лучше». С криком порывался

Отнять кинжал, но друг не поддавался.

36

Пандар боролся и не без труда

Держал, но крепко; и не будь несчастный

От горя слаб, случилась бы беда,

Так сильно, дикой ярости подвластный,

Мечась, Троил безумствовал тогда.

В конце концов Пандар сей нож опасный

Из длани вырвал, воли супротив

Его смирил, на ложе усадив.

37

Когда же слезы тот излил в печали,

С прискорбием сказал Пандар: «Троил,

Ты предан мне, сомненья есть едва ли,

И если бы я дерзко попросил,

Чтоб ты себя убил из-за меня ли,

Из-за другого ль, ты б себя убил

Бесстрашно, быстро, как и я, Троилу

Столь преданный, что за него – в могилу.

38

А ты, хоть я молил, не пожелал

Бежать от смерти гнусной, незавидной;

Не будь сейчас сильнее я, лежал

Ты прямо здесь бы мертвым, очевидно.

Не верится: ты слово мне давал

И обманул меня, причем постыдно,

Но ты вину загладишь, не скорбя,

Коль выслушаешь с пользой для себя.

39

Как понял, Крисеида Диомеду,

Ты думаешь, принадлежит теперь,

И больше ничего его победу

Не подтверждает, только этот зверь,

Что видел ты во сне, подобном бреду,

Когда ее терзал он, верь не верь,

И чтоб о том не думать больше, сталью

Покончить хочешь с жизнью и печалью.

40

Я говорил уже: глупцы одни

Снам доверяют слепо и чрезмерно.

Ни в старину, ни в нынешние дни

Никто не мог истолковать их верно,

Сплошное наваждение они,

То благом представляются, то скверной,

И часто так толкует их народ,

А происходит всё наоборот.

41

Быть может, и с тобою тот же случай:

Где видишь для себя недобрый знак,

Когда кабан предстал во сне могучий,

Там может выйти всё совсем не так

И даже польза будет. Или лучше —

Что не идет царевичу никак —

К ножу кидаться в исступленье диком,

О тайных чувствах изъясняться криком?

42

Иначе б надо действовать совсем,

Не так, как здесь ты только что чудесил:

Сперва проверь, всё так ли, а затем

Умом бы всё проникновенно взвесил

И если ложным счел бы либо тем,

Что маловероятно, стал бы весел,

Возвысился б над глупой верой в сны

И в те обманы, что тебе вредны.

43

Но если б оправдались подозренья,

Что изменила всё-таки она,

Тогда не те нужны бы помышленья,

За нож хвататься, выдержка нужна,

Лишь от тебя исходят обвиненья,

Как знаю, не доказана вина, —

А как бы проучить здесь Крисеиду,

Воздавши ей обидой за обиду.

44

И если мысли мрачные сии

Тебя толкают к гибели в итоге,

Чтоб больше не терзаться от любви,

Пойти ты должен по иной дороге;

Пускай бы злые помыслы твои

Напомнили тебе, что на пороге

Ворот троянских греческая рать —

Убьют и слова не дадут сказать.

45

Ну так пойдем же против греков вместе,

Умрем, раз хочешь, но с мечом в руках,

Как храбрые мужи, на поле чести

Сражаться будем, многих бросим в прах,

Там не оставят нашу смерть без мести;

Не возражаю, если ты, в мечтах

О быстрой смерти, возжелаешь смело

Жизнь положить за праведное дело».

46

Троил, еще от ярости трясясь,

Внимал насколько позволяло горе;

Как тот, чья боль досель не унялась,

Он слушал друга со слезой во взоре.

Тогда к Пандару – тот, над ним склонясь,

Ждал, что безумье прекратится вскоре —

Он, с плачем, речь повел в словах таких,

На всхлипы прерываясь каждый миг:

47

«Пандар мой, будь уверен непреложно,

Что весь я твой во всём, чем быть могу,

Жить, умереть мне за тебя не сложно,

Поскольку пред тобой всегда в долгу.

Что нынче вел себя я невозможно, —

Безумен был, я сам себе не лгу,

Мне спас ты жизнь, меня смиривши силой, —

Не удивляйся ж, благодетель милый.

48

Внезапной верою в несчастный сон

Я ввергнут был в такое ослепленье;

Гнев остывает мой, я убежден,

Что это было умопомраченье,

Но если знаешь, каковой резон

Позволит разрешить мои сомненья

О верности ее, скажи, молю,

Я выхода не вижу, так скорблю».

49

Пандар ему: «Сей выход будет лучшим:

Нам Крисеиду испытать письмом.

Коль ты ей безразличен, не получим

Ответа от нее, уверен в том,

А будет он, всё тщательно изучим

И по ее писаньям разберем,

Надеяться ль тебе на встречу снова,

Иль полюбила всё-таки другого.

50

С отъезда Крисеиды вы письма

Друг другу не отправили ни разу.

Быть может, повод веский есть весьма,

И ты задержку оправдаешь сразу.

Там, может статься, для нее тюрьма,

Покорствует отцовскому приказу.

Ты напиши; коль ей пошлешь письмо,

Всё разъяснится, верится, само».

51

Досада на себя юнца язвила,

Троил готов поверить был всему.

Велел подать бумагу и чернила,

Уединившись, приступил к письму.

Сперва поразмышлял, как лучше было

Ему начать, и начал посему

Не как безумец, он посланье даме

Составил быстро, мудрыми словами:

Троил пишет Крисеиде о том, что довело его до такой жизни, и просит ее вернуться к нему, как это обещала.

52

«Младая донна, властью надо мной

Наделена ты, как Любовь хотела,

Пока живу, мне быть твоим слугой;

Но ты ушла, и так отяготела

Беда над страждущей моей душой,

Что вчуже не поверишь, я всецело

Твоим вверяюсь благостям, люблю,

Приветствия иного не пошлю.

53

Посланье это ты получишь точно,

Хоть стала уж гречанкой, может быть,

К тому же средь разлуки краткосрочной

Столь долгую любовь нельзя забыть;

Надеюсь я, что нас скрепила прочно

Священной дружбы золотая нить,

Навечно. Вот тебе мое посланье,

Прочти его и удели вниманье.

54

Коль было бы дозволено пенять

Рабу на господина, вероятно,

И я пенял бы на тебя, как знать,

Тем более что верил безоглядно

Твоей любви и в то, что обещать

Могла, клянясь бессмертными: обратно

Ко мне придешь на день десятый, мол;

Тебя всё нет, сороковой пошел.

55

Но так как что тебе по нраву, то и

По нраву мне должно быть, не корю,

А лишь пишу письмо в любовном зное,

Где, как могу, смиренно говорю.

И также пламя жжет меня иное:

Услышать я желанием горю,

Как жизнь твоя теперь во вражьем стане,

С тех пор как выдали тебя трояне?

56

По мне, как я понять тебя могу,

Иль лести уступила ты отцовой,

Иль отдала любовь свою врагу,

Или Калхас – что было б вовсе ново,

Ведь редко видишь скрягу и брюзгу

Великодушным – добрым стал из злого,

Но вижу, что намеренья твои

Противоречат клятвам и любви.

57

И то, что ты настолько превышаешь

Тот срок, когда вернуться уж должна,

Коль скоро верность слову соблюдаешь,

Будь первое иль третье, ты должна

Мне пояснить, поскольку, как ты знаешь,

Что ни захочешь, всё приму сполна

И это должен выносить с терпеньем,

Каким не обернулось бы мученьем.

58

Я сильно опасаюсь одного:

Что новая любовь тому преграда.

Будь это так, то было бы всего

Больнее мне, подобно пыткам ада.

А если пыл мой заслужил того,

Тебе об этом знать сейчас не надо,

Поэтому мне в страхе жить невмочь,

Бегут надежда и отрада прочь.

59

Сей страх к истошным крикам побудитель,

А мне всего желаннее покой;

Сей страх всех дум моих поработитель,

Не знаю я, как дать ему мне бой;

Сей страх, увы, безжалостный губитель,

Нет от него защиты никакой;

Сей страх меня приводит к краю бездны,

Венере я и Марсу бесполезный.

60

С тобой в разлуке слезная волна

Скорбящие мне затмевает очи,

Ни пищи мне, ни отдыха, ни сна,

Я в стонах провожу все дни и ночи,

А на моих устах лишь ты одна,

По имени зову тебя что мочи,

Об утешенье и любви прошу,

Лишь потому я до сих пор дышу.

61

Представь же, что я сделаю с собою,

Коль подтвердится то, чего боюсь.

Конечно, я убью себя, не скрою,

В твоей измене коль определюсь.

Зачем же дальше жить мне под луною,

Когда уже надеждами не льщусь

На преданность твою, моя отрада,

Из-за кого мне жизнь – мученье ада?

62

Круг молодежи, песни, звоны лир,

И псы, и соколы, и променады,

Честные дамы, храмы, пляски, пир —

Всё, прежде доставлявшее услады,

Постыло, я бегу их, мрачен, сир,

При мысли, что тебя, моей отрады,

Моей надежды высшей, больше нет,

И далеко ты от меня, мой свет.

63

Ни травы, ни цветы, благая донна,

Что распестряют долы по весне,

Не могут вырвать душу из полона,

Из-за тебя горящую в огне.

Мне та лишь часть отрадна небосклона,

Под коей ты, как думается мне.

И небу я, в него вперяя взгляды:

“Ты видишь ту, от коей жду награды”.

64

Смотрю на горы, что вокруг стоят

И от меня тебя скрывают где-то,

Со вздохом молвлю: “Полно им отрад,

Хотя для них непостижимо это:

Они глаза возлюбленные зрят,

А я вдали томлюсь, лишен их света.

О, стал бы я горой или, на пик

Поднявшись, созерцал небесный лик”.

65

Смотрю на воды, мчащиеся в море,

На берегу которого ты днесь,

И молвлю: “Бег свершая на просторе,

Однажды, воды, будете вы здесь,

Где этот свет божественный, что в горе

Глаза мои не зрят. Измучен весь

В несчастной жизни, почему же с вами

Не притеку я к несравненной даме?”

66

Когда смотрю на солнца я заход,

Завидую светилу, ибо мнится,

Оно быстрей обычного взойдет,

Тебя увидеть жаждет, чаровница.

Вздыхаю, к солнцу ненависть растет,

И паче оттого душа томится,

Боюсь, тебя отнимет у меня,

И ночь зову я, долгий день кляня.

67

Я часто слышу, называет кто-то

То место, где ты есть, иль кто-то к нам

Придет оттуда, на сердце забота

С мучительным желаньем пополам;

Охватывает душу, как тенета,

Отрада потаенная, и сам

Себе твержу я: «Вот и мне туда бы,

Откуда он, о луч надежды слабый!»

68

Но посреди воинственных мужчин,

Меж грубых рыцарей неблагосклонных,

Там, где для страха множество причин,

В шатрах под шум прибойных волн соленых,

Под лязг оружья вражеских дружин

Как ты живешь в краях суровых оных?

Не правда ль, донна, тяжкая юдоль —

Вольготно в Трое жить, как ты дотоль?

69

Тебе, и правда, сострадаю боле,

Чем самому себе, хоть заслужил.

Так возвратись, как ты клялась дотоле,

Не то придет и к худшему Троил,

Тебе прощаю я по доброй воле

Все оскорбленья, я бы не просил

Каких-то послаблений, одного лишь:

Узреть твой лик, где рай мой, да позволишь.

70

Ах, я молю приятством тем, каким

Прониклись обоюдно мы недавно;

Той сладостью молю, что нам двоим

Зажгла сердца, при этом в мере равной;

И красотой, чей дивный свет лучим

Тобой, любезной донной благонравной;

И вздохами, и слезным тем ручьем,

Что мы с тобою пролили вдвоем;

71

Лобзаньями, объятьями, в которых

Переплетались так, что не разнять,

И радостью в веселых разговорах,

Что нам дарили счастья благодать;

Той верою, что с влагою во взорах

Словам охотно ты спешила дать

В последний раз, когда мы расставались

И больше уж ни разу не видались, —

72

Не забывай меня, вернись скорей.

Или возникла некая преграда?

Из-за кого ты срок свой, десять дней,

Не соблюла, пиши, узнать мне надо.

Хотя бы тем печаль мою развей,

Своим посланьем сладостного склада.

Скажи, могу ль надежды я иметь

Тобою обладать, мой светоч, впредь?

73

Коль дашь надежду, ждать тебя я стану,

Как бы притом я в сердце не скорбел;

Лишишь надежд – не вынесу обмана,

Несчастной жизни положу предел.

Но хоть себе и нанесу я рану,

Тебе позор достанется в удел,

Поскольку приведешь ты к смерти скверной

Того, кто без вины и раб твой верный.

74

Прости же, если сбивчива строка,

Неладен слог, ты пятна и разводы

В моем письме найдешь наверняка.

Всему виною тяжкие невзгоды,

И боль моя настолько велика,

Что я живу в слезах, лишен свободы,

Ничто не сдержит их, вот знак беды,

Все пятна эти – горьких слез следы.

75

Я умолкаю, но могу немало

Еще сказать помимо “возвратись”,

Ах, сделай так во что бы то ни стало,

Душа моя, ты можешь, так потщись.

Давно уж не таков я, как бывало,

Так жизненные горести дались!

Скажу лишь: бог с тобою да пребудет,

Не за горами наша встреча будет».

76

Письмо закончив, запечатал он,

Пандар доставил; долго, тщетно ждали,

Ответ им так и не был принесен.

Троил в нечеловеческой печали

Поверил снова в свой зловещий сон,

Держась того же мненья, что вначале,

Но не настолько, чтобы перестать

На чувства Крисеиды уповать.

Деифоб узнает причину скорби Троила, воодушевляет его на будущие брани и открывает братьям то, что услышал.

77

Боль становилась с каждым днем тяжеле,

Надежда угасала, и Троил

В бессилье не вставал уже с постели.

Раз Деифоб, что так ему был мил,

Застал его в сем горестном уделе.

Не замечая брата, говорил

Тот еле слышно: «Крисеида, в горе

Неужто дашь ты мне погибнуть вскоре?»

78

Всё понял Деифоб из этих слов,

Но сделал вид, что не дошло до слуха,

Он так сказал: «Ты, брат мой, не готов

Утешиться, воспрянуть силой духа?

Уже зазеленел простор лугов,

Веселая пора, в цвету округа,

Тот день уже настал, когда истек

Назначенного перемирья срок.

79

И нам пора бы доблестью привычной

Пред греками с оружием блеснуть.

Иль ты не хочешь первый, как обычно,

Идти врагов разить и в тыл, и в грудь?

Ведь ты удары наносил отлично

И гнал их в бегство, повергая в жуть.

Приказ теперь от Гектора к тому же:

Назавтра быть с ним возле рва, снаружи».

80

Как лев голодный после всех охот

Лежит, устав от поисков добычи,

Но вскочит, грозно гривою тряхнет,

Почуяв дух олений или бычий,

Иль что-то, что одно его влечет, —

Так и Троил при том военном кличе

Вдруг воспаленным сердцем ощутил

Негаданный на брань зовущий пыл.

81

«О брат мой, – голову подняв с кровати,

Сказал Троил, – я слаб немного, но

Так жажду повести на битву рати,

Что поднимусь с постели всё равно,

Не стану медлить, поклянусь я, кстати:

Коль было сердце так закалено,

Когда я бился, греков повергая,

То с пущим гневом выйду на врага я».

82

Постигнул Деифоб его слова

И, утешая, ободрил премного,

Сказав, что завтра ждут его у рва

И чтобы он к сему отнесся строго,

Ему же лучше. После эти два

Простились: тот пошел своей дорогой,

Чтоб всё поведать братьям остальным;

Другой остался, горестью томим.

83

Поверили охотно, ибо сами

Видали подтверждение того,

И чтоб не огорчать его речами,

При нем не говорили ничего;

К своей тут каждый обратился даме,

Прося утешить, навестить его,

Развлечь певцами и игрой на лире,

Чтоб позабыл он все невзгоды в мире.

Троянские женщины из царского рода навещают Троила, Кассандра его упрекает, а он ее, оправдывая Крисеиду, жестоко угрызается.

84

И много дам пришло к нему в чертог,

Звенели струны, пение звучало;

Была там Поликсена-ангелок,

Что, мнилось, свет небесный излучала,

Прекрасную Елену видеть мог,

Кассандра впереди других стояла,

С Гекубой Андромаха там была

И родственницы, коим нет числа.

85

О самочувствии его справлялись

И утешали все до одного.

Не отвечал он, взоры устремлялись

К одной, к другой, в уме же оттого

Черты лишь Крисеиды рисовались,

И выдавал лишь тихий стон его,

И всё ж Троилу доставляли радость

Их красота и звонких песен сладость.

86

Что Деифоб о брате говорил,

То слышала Кассандра ненароком

И, видя, как подавлен был Троил,

С насмешкою как будто и с упреком

Сказала: «Брат, я слышала, злой пыл

Познал и ты, горя в огне жестоком

Любви проклятой, что погубит нас,

Как можем видеть, захоти сейчас[32].

87

Тебе бы в благородную троянку

Влюбиться надо, правду говоря.

А ты-то сам поддался на приманку,

На дочь жреца, презренного червя,

Что зол и подл, иль гнусную изнанку

Не видел, сын великого царя,

Живущий в плаче, дескать, вот обида,

Покинула беднягу Крисеида?»

88

Услышав, был царевич возмущен

Тем, что сестра жестоко оскорбила

Ту женщину, в которую влюблен,

И тем, что понял: тайну разгласила

Уже молва, но как, не ведал он;

Решил, что знаменье бессмертных было,

И та узнала. Он подумал тут:

«Коль промолчу, всё правдою сочтут».

89

И начал так: «Кассандра, ты от жажды

Все тайны ведать, как еще никто,

С предвиденьем нелепым не однажды

Хлебнула горя, я ведь знаю то.

Не лучше ль помолчать, обдумав дважды,

Чем всуе возвещать нам невесть что?

Ты прежде всех других глаголать хочешь

И Крисеиду между тем порочишь.

90

Не в меру ты витийствуешь, грубя,

И перед всеми вот сейчас впервые

В невежестве я уличу тебя.

Ты говоришь, что чахну от любви я,

Всё из-за Крисеиды жизнь губя,

Влечешь к позору, но слова такие

Не мог тебе внушить твой Аполлон,

Поскольку был тобой обманут он[33].

91

Вовеки Крисеида не прельщала

Меня такой любовью; нет людей,

Которые бы много или мало

Поддерживали ложь твоих речей.

А будь всё так, как ты сейчас вещала,

Готов поклясться верою моей,

Не отпустил бы от себя я даму,

Уж прежде бы казнить меня Приаму.

92

Не думаю, что разрешил бы он,

Хотя Парису разрешил Елену

Похитить, чем гордится Илион;

Сдержи язык и знай глаголам цену.

Допустим так, я сильно огорчен,

Пришла печаль всем радостям на смену,

Но не достойна разве же она

Любого – и того, чья кровь знатна?

93

Я промолчу о красоте той самой,

Чем Крисеида славится у нас

И возвышается над каждой дамой,

Цветок упавший почернеет враз;

Я к благородству обращаюсь прямо,

Тобою очерненному сейчас,

Со мною согласятся все, быть может,

Кто – нет, тогда причину пусть изложит.

94

Где добродетель, благородство там —

Познав, едва ли что-то против скажем.

Все благости в ней будут зримы нам,

Коль следствие с причиною мы свяжем;

Но всё ж раздельно нам прийти к плодам

Такого счастья, пусть же мы уважим

Ту, что судачит обо всех все дни,

Своей не постигая болтовни.

95

И если не обманывает внешность

И то, что нам донесено молвой,

В ней благочестье, скромность и безгрешность,

Каких не встретить больше ни в одной.

Всё это зримо, ни к чему поспешность

Суда над ней; она смолчит порой,

Стыдливая, когда уместно это —

Вот благородства чистого примета.

96

Во всём благоразумия полна,

В речах и в поведенье, это видно,

В суждениях и здрава, и умна.

Да, поступил отец неблаговидно,

Но, видел я, оправдана она,

Причем сполна; и за него ей стыдно,

И слезы проливает горько так —

Высокого презренья верный знак.

97

Ее поступки явственны всецело,

И нет нужды в искусном языке,

Чтоб защищать ее – пустое дело;

Нет рыцаря ни здесь, ни вдалеке,

Которому она бы не сумела

Поставить мат на шахматной доске,

Где вежливость с великодушьем вместе,

Лишь средства были бы для этой чести.

98

Я точно знаю, ибо был при ней,

Когда меня и прочих так почтила,

Что, мнится, и властительных царей

При этом бы смущенье охватило,

Они как те, кто низменных кровей,

Пренебрегли бы троном, как и силой.

Поскольку же скромна она весьма,

Ей слава вознесет хвалы сама.

99

Что, госпожа Кассандра, вы хотите

От женщины? Чтоб царственность в кровях?

Те не цари еще, кого вы зрите

В короне и со скипетром в руках,

Не власть царями делает, поймите,

А добродетель, что живет в сердцах.

Когда б могла, она тебя не хуже

Здесь правила б, сомнения к чему же?

100

Гораздо лучше бы на ней сейчас

Смотрелась – ты не поняла? – корона,

Не сеяла б, как ты, бездумных фраз,

Всех не кусала бы бесцеремонно.

Мне дал бы бог, пройди молва средь вас,

Ее почтить владычицею трона,

Тогда я высоко ценил бы трон,

Что госпожой Кассандрой осрамлен.

101

Ну так ступайте в час недобрый к прялке,

Витийство не для вас, сучите нить,

Исправьте вид уродливый и жалкий,

Другим позволив доблестными быть.

Вот боль, вот мука в новой перепалке!

Безумная, ты тщишься очернить

Ту, что хвалы возвышенной достойна,

Тебе не внемлют, ты и неспокойна».

102

Кассандра промолчала, сражена,

Охотно бы под землю провалилась,

Меж дам была заметно смущена,

Ни слова, после тихо удалилась,

В царя дворец направилась она.

Ей больше навещать не приходилось

Троила, так он презирал сестру,

Везде она была не ко двору.

103

Гекуба и Елена с остальными

Страдальца поддержали той порой,

Словами стали утешать благими,

То песней, то забавой, то игрой;

Затем простился он со всеми ними,

И каждая отправилась домой.

Нередко после делали визиты,

А он лежал в постели, весь разбитый.

104

Но в протяжении скорбей таких

Окреп Троил, поскольку терпеливо

Переносил всю боль страданий сих,

К тому же от душевного порыва:

Идя на греков, ненавидя их,

Хотел блеснуть отвагой всем на диво;

Потерю сил от слишком тяжких мук

Он быстро наверстал, избыв недуг.

105

А сверх того от Крисеиды вести,

Писала: любит крепче, чем всегда,

И ложно заверяла не без лести,

Мол, промедленье это не беда,

Недолго ждать, и скоро будут вместе.

Но «скоро» означало «никогда».

Он верил, ждал ее в свои объятья,

Когда же, не имел о том понятья.

106

Затем он доказал средь бранных гроз

Врагам, на что способен в ратном поле,

Взыскав за стоны и потоки слез,

Что проливал по их вине дотоле,

Гораздо более, чем был прогноз,

И меньше, чем желалось ярой воле.

Но смерть, опустошающая мир,

Любви, вражде той ниспослала мир.

Часть восьмая

Начинается восьмая часть «Филострато», в которой перво-наперво Троил письмами и посланиями на словах продолжает испытывать Крисеиду. Вскоре на одежде, захваченной Деифобом у Диомеда, Троил узнает ту самую застежку, которую он подарил Крисеиде, а та Диомеду. Троил печалится вместе с Пандаром и в отчаянии полностью разочаровывается в своей даме. Наконец, выйдя сражаться, он погибает от руки Ахилла, и тем завершаются его страдания. А перво-наперво Троил письмами и посланиями продолжает испытывать Крисеиду в верности и в любви.

1

К страданиям привык он, но помимо

Описанных изведал наконец

Иное горе, что невыразимо;

Страдали с ним и братья, и отец,

Поскольку Гектор пал непобедимый,

Оплот их, высшей доблести боец,

Врата и стены защищавший с честью.

Как все, царевич был сражен той вестью.

2

Но не по сей причине он любовь

Оставил, хоть надежд почти не стало;

Он прилагал все средства вновь и вновь,

Как истому влюбленному пристало,

Чтоб счастье, будоражившее кровь,

Вернуть себе во что бы то ни стало.

Он извинял ее, считая так:

Вернуться хочет, но мешает враг.

3

Он посылал ей письма, откровенно

Писал, что ночью чувствует и днем,

Напоминал о клятве неизменно,

О времени, что провели вдвоем;

Упреки слал с учтивостью отменной

За пребыванье долгое с врагом;

Пандара слал к ней, если было впору,

В дни перемирья иль по договору.

4

И порывался сам туда не раз,

Измыслив, что в одежде пилигрима

Он скроется от посторонних глаз.

Но вот не знал, как для других незримо

Пройти ему, что предпринять сейчас,

Чтоб не открылось никому, вестимо,

И был не в силах выдумать предлог,

Как, уличенный, оправдаться б мог.

5

А от нее в ответ слова витые,

Посулы, бесполезные ему.

Стал понимать: всё россказни пустые

И обольщаться ими ни к чему,

Тогда он правду осознал впервые,

Как тот, кто будет чуток ко всему,

Что служит доказательством измены,

Ведь подозренья были несомненны.

6

Ту ложь, которой не было конца,

Он объяснил любовью новой жгучей,

Поняв, что ни любовь, ни лесть отца

Воздействовать не могут столь могуче

На ветреные женские сердца.

Однако же не представлялся случай

Увидеть подтверждение тому,

Что показал злосчастный сон ему.

7

Всё меньше уповал на верность дамы.

Так часто тот, кто как любовник плох,

Охотно верит в довод слабый самый,

Что лишь усугубляет плач и вздох.

Но то, что Диомед соперник, прямо

Подозревал и убедиться смог

Невдолге, ибо то предстало глазу,

Что оправданья опровергло сразу.

Деифоб показывает в Трое плащ, захваченный им во время битвы с Диомедом, Троил узнает на нем ту застежку, что была им подарена Крисеиде.

8

Однажды он услышать был не рад,

Любовью сжатый, как к стене припертый,

Что после схватки с греками назад

Вернулся Деифоб, победой гордый,

С плащом, что был им с Диомеда снят,

Когда упал тот, раненый, простертый;

Торжественно добычу нес свою,

Захваченную доблестно в бою.

9

Пока с трофеем шествовал чрез Трою,

К нему нежданно подошел Троил

И принялся рассматривать, герою

Хвалу и честь за это возносил,

Его глаза блуждали той порою

То здесь, то там, и вещь он оценил,

Но вдруг увидел на груди застежку,

Приколотую золотую брошку.

10

В том не было сомнений никаких:

Его подарок Крисеиде милой,

Что ей в конце последней ночи их

Он преподнес, лишь утро наступило,

Когда, скорбя, вздыхая каждый миг,

Прощался с ней и больно сердцу было.

Подумал: «Вот, откуда ни возьмись.

И сон, и опасения сбылись».

Троил скорбит вместе с Пандаром из-за предательства Крисеиды, которое ему открылось.

11

И, уходя, послал он за Пандаром;

Когда же тот пришел, Троил ему

Стал на любовь пенять в слезах и с жаром,

Открыто заявляя посему,

Что были подозрения недаром,

В измене сомневаться ни к чему

И то, как боль его столь сильно гложет,

Что только смерть одна ему поможет.

12

Он продолжал, и слез река лилась:

«Где верность, Крисеида дорогая,

Где страсть твоя и где любовь сейчас,

И где награда, кою обещая,

Мне пред своим уходом ты клялась?

Вся Диомеду благодать такая!

А я, любивший крепче, предан днесь,

Покинут и в слезах истерзан весь.

13

И кто поверит женской клятве снова,

Когда такой пример ты подала

Обмана вероломного и злого?

Во мне и мысли не было, как зла

И как черства ты, что из-за другого

Меня из сердца разом прогнала,

Ведь больше, чем себя, любил тебя я

И был обманут, тщетно ожидая.

14

Я думаю, Калхас твой не бедняк,

Так почему любовнику дарила

(Я Диомеда называю так)

Ты то как раз, что мною в муках было

Подарено тебе, чтоб не иссяк

Ко мне твой пыл и чтоб не позабыла?

Виной тому презрение ко мне,

Мне разум свой открыла ты вполне.

15

Из сердца изгнала меня ты, верно,

Я ж против воли всё еще держу

В своей груди мучительно безмерно

Тебя, мою былую госпожу.

Увы, я был рожден для доли скверной!

Убийственная мысль, не нахожу

Надежды я на радости в грядущем

И оттого в отчаянье гнетущем.

16

В душе своей мой образ истребя,

Ты обменяла так несправедливо

Меня на Диомеда, что, любя,

Замест меня там водворила лживо.

Клянусь Венерой, скоро я тебя

Раскаяться заставлю, меч мой живо

Его найдет, и да свершится так:

Иль будет мной повержен в схватке враг,

17

Или меня убьет, тогда – его ты.

Но верю в божью справедливость я,

Не безразличны ей мои заботы,

А также сущность низкая твоя.

О высший Зевс, ты воздаешь щедроты

Всем тем, в ком доблесть, благодать сия,

Которой над живущими царишь ты,

Иль праведные очи отвратишь ты?

18

Горящие перуны не возьмешь?

Иль на пороки смертных ты, наверно,

Не смотришь больше и прощаешь ложь?

О, чистый свет, простор небес безмерный,

Земным умам ты радость подаешь,

Так покарай же ту, в чьем сердце скверна

Предательства и низкое лганье,

Не удостой прощения ее!

19

Пандар мой, ты, упорствуя напрасно,

За веру в сны бранил меня сверх мер,

Теперь опроверженье видишь ясно,

Ведь Крисеиды пред тобой пример.

Жалеют боги смертных, что несчастны,

Являя им на всяческий манер

Сокрытое, что, если станет въяве,

Нередко может привести и к славе.

20

И сны – один из способов для нас

Познанья истины; в том без сомненья

Я в жизни убеждался много раз.

Умри тогда, в тот злополучный день я,

Рассчитывать не мог бы, как сейчас,

На будущую радость, утешенье.

Ты дал совет себя для битв беречь,

Паду, но пусть врага сразит мой меч.

21

Послали бы мне боги Диомеда,

Как только в первый раз я выйду в бой!

Того я жажду, хоть и тяжки беды,

Чтоб он изведал на себе, как мой

Разит и рубит меч, неся победы

На поле брани. Если той порой

Погибну я, мне всё равно, однако,

Лишь мучился б и он в долинах мрака».

22

Пандар с прискорбьем выслушал его,

Не знал, что молвить: правда очевидна.

Хотя не мог он друга своего

В беде оставить, всё ж ему обидно,

При нем он тяготился оттого,

Что было так за Крисеиду стыдно.

Не знал, остаться, удалиться ль прочь,

И то и то равно ему невмочь.

23

Но с силами собрался для ответа:

«Троил, – он с плачем, – что тебе сказать?

И я ее виню, мне тяжко это,

Ничуть сестру не силюсь оправдать

И даже не желаю быть я где-то,

Там, где привычно ей теперь бывать.

Я для твоей любви нес верно службу,

Предпочитая чести нашу дружбу.

24

Коль угождал, в награду это мне.

Я ничего не властен в настоящем,

Как ты, от гнева сам горю в огне.

Владей сейчас я средством подходящим,

Загладил бы вину свою вполне,

Теперь к богам, судьбу людей вершащим,

Взываю, их моля предусмотреть

Ей кару, дабы не грешила впредь».

Троил разыскивает Диомеда в битве, обвиняет в подлости; наконец Троила убивает Ахилл.

25

И боль росла, и скорбь не проходила,

А у судьбы свой путь, и он таков:

Та Диомеда горячо любила,

Троил рыдал, с души не сняв оков.

Одолевала грусть-тоска Троила,

А Диомед благодарил богов.

Троил был каждый день на бранном поле

И Диомеда там искал всех боле.

26

И сталкиваясь в битве много раз,

Обменивались руганью с запоем,

Как и ударами жесточе фраз;

Мечом разили, упиваясь боем,

И продавали дорого сейчас

Любовь свою, столь ценную обоим.

Но не угодно было злой судьбе,

Чтоб кто-либо над кем взял верх в борьбе.

27

Великий вред от сей Троила злобы

Для греков был, когда он в битву шел,

И мало кто так с ним сражался, чтобы

С седла не падал мертвецом на дол,

Как будто ждал принять удар особый.

Так он разил и был настолько зол,

Им больше тысячи убито было,

Но жалко пал он от руки Ахилла.

28

Таков конец любви злосчастной той

Троила к Крисеиде, к этой мете

Пришла юдоль несчастного, какой

Нет горестней, пожалуй, в целом свете;

Таков конец той доблести благой,

Что озаряла трон в лучистом свете;

Таков надежд несбывшихся финал:

Лишь подлость Крисеиды он познал.

В краткой речи автор обращается к влюбленным юношам, доказывая, что зрелые женщины более постоянны в любви, нежели юные.

29

О юноши, в ком страсть заговорила,

Чем старше вы, тем лю́бите сильней,

Я Богом вас молю, такого пыла

Вы не питайте на путях страстей.

Будь зеркалом для вас любовь Троила,

Воспетого в сей повести моей,

И коль мои стихи поймете сердцем,

Не станете подобны легковерцам.

30

Непостоянна та, что молода,

Ей хочется поклонников погуще,

Красой своей и юностью горда,

Не верит глади зеркала нелгущей,

Пленительною мнит себя всегда,

Чем более вообразит, тем пуще,

Ум, добродетель ей не по нутру,

Кружит она, как листик на ветру.

31

И многие кичатся благородством,

У них в роду одна-де только знать,

Считают, что должны они господством

Над теми, кто их любит, обладать.

Задрав носы и чванясь превосходством,

Насмешками привыкли оскорблять.

Таких чурайтесь иль берите в шоры,

То стервы, а не знатные синьоры.

32

А зрелые способны оценить

Любовь к себе, для них она отрада,

Умеют зло от блага отличить,

Одобрят иль откажут без бравады

И держат слово. Этих вам любить,

Но с выбором своим спешить не надо,

Не все мудры, еще такие есть,

Что прячут возраст, им отнюдь не в честь.

33

Учитесь на Троила вы примере,

Его жалейте и себя равно,

И вам добром воздастся в полной мере;

Смиренно помолитесь заодно,

Чтоб вечный мир обрел он в этой сфере,

Где рай Любви, да будет вам дано

Любить счастливо и благоразумно,

Не гибнуть из-за женщины безумно.

Часть девятая

Здесь начинается девятая и последняя часть «Филострато», в которой автор обращается к своей повести и наставляет, к кому и с чем она должна отправиться и что ей надлежит делать; и на этом он завершает.

1

О жалобная песнь, обычно нас

В дни счастья посещает вдохновенье,

Но из груди моей в нелегкий час

Тебя любовь против обыкновенья

Исторгла; отчего ж еще мой сказ

Возник, как если не от восхищенья

Пред скрытой добродетелью, скажи,

В груди прекрасной нашей госпожи?

2

Она, как знаю – чувствую, точнее, —

Не забывает обо мне, она

Меня и ценит, так что, разумею,

Есть повод, хоть и будет речь длинна,

Тебе вступить в переговоры с нею,

Чего хочу, ведь боль утолена

Тем самым будет; что бы там ни стало,

Достигли мы желанного финала.

3

Мы в порт заходим, что средь острых скал

Искали прежде, по морю блуждая,

То вихорь гнал нас, то зефир ласкал,

Опасности таила ширь морская,

Но вел нас, благодатно нам сиял

Знак той звезды, от коей мысль любая

Законченный приобретала вид,

И вот она передо мной горит.

4

Здесь, полагаю, на стоянку станем

И, бросив якорь, путь мы завершим,

Здесь благодарность вознесем со тщаньем,

Как должен делать всякий пилигрим,

Той, что вела спасительным сияньем.

На берегу, который близко зрим,

Мы наплетем венков в знак высшей чести,

Их на корабль любви возложим вместе.

5

Затем, немного отдохнув, пойдешь

К владычице души моей смятенной

И, что мне жалкому не светит, всё ж

Узришь ее, и быть тебе блаженной!

Когда же в руки к даме попадешь,

Коль будет рада, обо мне смиренно

Ты добродетели напомни той,

Что лишь одна мне может дать покой.

6

Нося одежду слезную такую,

Прошу, поведай даме напрямик,

Как стражду бесконечно и тоскую,

Вздыхаю, горько плачу всякий миг,

И как я жил, как ныне существую

Без тех лучей, что слал мне чудный лик

До самого момента расставанья,

И что при ней лишь кончатся страданья.

7

Когда поймешь по ангельским чертам,

Что выслушать тебя она готова

И станет сострадать моим скорбям,

Что вынес я, тогда всей силой слова

Проси ее скорей вернуться к нам

Иль повелеть душе моей сурово

Из тела мчаться к свету иль во мрак —

Всё ж лучше смерть, чем жить, страдая так.

8

Притом смотри, высокое посольство

Не совершай ты без любви большой,

Иначе можешь вызвать недовольство,

Непонятая нашей госпожой.

Пред ней предстань и праздно не щегольствуй —

В почете будешь. Феб, заступник мой,

Да наградит тебя ее приветом,

Чтоб с добрым возвратилась ты ответом.

Конец «Филострато»

Приложение

Охота Дианы

Поэма

Перевод Александра Триандафилиди и Владимира Ослона

Песнь I

Порою той, когда травою свежей[34]

Покроются луга и ветерок

Бодрит приятно, вея с побережий,

Стоял и размышлял я, одинок,

О средстве против той стрелы, которой

Мне сердце поразил Амор-стрелок;

Как вдруг услышал посреди простора,

Как будто дух небесный с вышины

Взывал: «Красавицы, придите скоро,

Придите скоро, ибо вы должны

Явиться ко двору Дианы ныне

В Партенопей, столицу сей страны».

Три раза прозвучали в горней сини

Слова такие, после чередом

Призвали поимённо всех к богине.

И как мне вспоминается, притом

Услышал я, что Циццолу Барриле

Назвали первой, Чьянчу же потом;

Любезную, благую не забыли

И Чекку Боццуту, Принчипесселлу

Караччолу, Летицью Моромиле,

Де Гаттоли Берарду, и Линеллу;

Беритолу Карафу вызвал глас,

Изольду ди Джаквинто, Изабеллу,

Лючию Поррья, с ними же тотчас

Мелию, де Бранкацци Катерину;

Берита и Миньяна, звали вас,

А также Катерину, но Пипину;

Собилию Капече, также Фьоре

Курьял сейчас я вспомнить не премину,

Верделлу ди Берардо, Бьянчифьоре

Де Каффеттини, Чекколу Мадзоне

И Алессандру славную в том хоре.

И Катерину Якопо Рончоне,

И Катерину Караденте, и

Ещё Креспану призывали ноне;

Болино, Феллапане, также ди

Серпандо (Катерина каждой имя) —

Все шли они с отвагою в груди.

Джованнолу де Копполи, засим и

Призвали Луччиолу, там была

И Фьоре Кановара вместе с ними.

Ваннелла Гамбателли рядом шла

Как понял я по голосу, которым

Её Диана в спутницы звала.

Однако дама, чтимая Амором

За добродетель, что презрела грех

И возвышалася над всем собором,

Была последней призвана из всех;

Во благо им, как опекунша стайки,

Шла впереди, водительница тех.

Призыв умолк, и на правах хозяйки

Диана собрала их (имя той

Последней госпожи предав утайке;

Молчу и я, мне б чтить её хвалой

Превыше той, что я пропеть способен).

Так шли они, а следом я – тропой.

О всём дальнейшем будет сказ подробен.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь II

В долине, что не слишком широка,

Лежащей между четырьмя холмами,

Пестрящими подобьем цветника,

Бежал источник чистый меж цветами,

Он был прозрачен, светел и красив

И разливался широко водами,

Сей берег щедро влагой оросив

И омывая травы луговые,

Затем невдалеке впадал в залив;

А на холмах дубравы столь густые,

Что сквозь завесу древних крон едва

Луч солнца проникал в места глухие;

Облюбовали птицы дерева

И пели на ветвях в приюте этом,

Где с тихим ветром шепчется листва,

Так от зефира после зноя летом

Прохлада разливается кругом

И веет в воздухе, ещё прогретом;

Водились волки, лани в месте том,

Медведи, львы и множество созданий,

Помельче, покрупней, каких найдём, —

Сюда вести и вздумалось Диане,

Что греет души, коим чужд порок,

Красавиц для охотничьих ристаний.

Затем велела им войти в поток,

Омыться влагой чистою, журчливой,

Чтоб освежился красоты цветок.

На берег выйдя, пурпурный, красивый

В угоду ей надели все наряд,

Украсились цветами и оливой.

В четыре группы разделив отряд,

Неназванной богиня повелела:

«На южный холм с тобой да поспешат;

На западный отправься, Изабелла,

На северный ты, Фьоре; пусть из вас

Никоя не останется без дела».

Дала им сети ловчие тотчас,

Псов, ястребов, и луки, и колчаны,

И копья, что для вепря в самый раз».

Всех остальных взяла с собой Диана

(То Чекка Боццута и Катерина,

Носящая фамилью Феллапана,

А с ними Бьянчифьоре Каффеттина,

Катрина Караденте, ла Креспан,

И ди Серпандо, и ещё Пипина;

Приказ и Мелии Марьелле дан),

Вот их-то повела она на гору,

Что в направлении восточных стран.

Те начали охоту в эту пору

На сей горе, другие же под ней,

Ловушки расставляя по простору,

Чтоб ни один из тамошних зверей

Не пробежал, не будучи подстрелен

Иль пойман сразу в западню сетей.

Затем вступили в чащу, и нацелен

Окрест повсюду был их зоркий глаз,

Выслеживая зверя средь расселин.

Что было дальше – в следующий раз.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь III

Держала лук Диана в левой длани,

Он узловат, большой величины,

С таким не побежишь проворней лани.

Вот с Чеккой Боццутой на крутизны

Взошла богиня славная, у Чекки

Со стрелами колчан из-за спины.

Там притаились, где кустарник некий,

И вскоре видят горного козла,

Что гнал выжлец в его проворном беге;

Был согнут лук, и меткая стрела

Цель на бегу тотчас же поразила,

Добыча, пав, подняться не могла.

На Чекку взор Диана обратила,

Сказав: «Как только спустимся, бери

Свою добычу». Та не возразила.

Пипине, в ком азарт горел внутри,

Что с ла Креспаной, молвила: «Налево

Сверни туда, не заблудись, смотри, —

Ей кажет путь божественная дева, —

Я знак подам: спусти борзого пса,

Когда услышишь легкий шелест древа».

Так разошлись, бродили с полчаса

И каждый куст оглядывали зорко,

А рядом псы, лесных зверей гроза.

Но не дошли до ближнего пригорка,

Как зайцев двух они вспугнули вдруг —

Там рядом заячья скрывалась норка.

Хоть убавляй проворства у подруг,

Одна другой: «Ату, ату, скорее!

Не в помощь зайцам скорость и испуг,

Им смерть!» Тогда в охотничьей затее

Спустила каждая своих собак,

Те за добычей, и вернулись с нею.

За ними вслед сквозь рощи полумрак

Ступала Караденте Катерина,

И псом её был поднят дикий хряк;

За древом притаившись, пикой длинной

Готовила исподтишка удар,

Дабы сразить лесного исполина.

Зверь, пеной брызжа, и свиреп, и яр,

Бежал, его собаки грызли дóбро,

В нём ненависть пылала словно жар.

Пошла на вепря с пикою недоброй

И поразила с силою такой,

Что остриё насквозь прошло чрез рёбра.

А Каффеттина Бьянка под горой

Сеть расставляла, также с ней Кателла;

Внезапно из прогалины лесной

Рогатых, резвых тройка полетела,

Собаки – за оленями, быстры,

Де Мелия включилась в лов, Марелла.

И, взяв добычу, радостны, бодры,

Вернулись к ди Серпандо Катерине,

С утра кружившей около горы

С измученными псами, ей доныне

Не привелось ни зверя взять, но вот

В лежащей меж двух гор большой долине

Узрела волка; крепкий лук берёт,

И, тетиву натягивая, сходу

Бегущего в предплечье насмерть бьёт;

С добычей вышли к горному проходу.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь IV

А та, чьё имя знать мы не должны,

Держа орла ручного, восходила

На верх горы, что с южной стороны.

За нею Чьянча, Циццола спешила,

С красавицей Принчипесселла шла,

Беритола Карафа и Собилла

Капече, и Бранкацци там была

Берита, и Берарда с Катериной,

Сестрой Бериты; здесь и весела,

И радостна любая, шли тесниной

И песни распевали вслед за той,

Чей лик всегда пылал красой невинной.

Пройдя немного вверх тропой крутой,

Вдруг зверя увидали издалече,

Который дик и славен быстротой.

Чтоб зверь не мог им причинить увечий,

Сойдя для безопасности с пути,

Орла спустили, что для бранной встречи

Взлетел до сферы огненной почти;

Затем он устремился вниз кругами,

Удар готовясь зверю нанести.

Мелькнувши меж древесными ветвями,

На жертву налетел пернатый вмиг,

Всю шкуру лихо изодрал когтями

С главы и до хвоста; едва настиг,

Как снова взвился от добычи в небо

И снова пал, ударив напрямик.

Большая рысь, мечась от боли слепо,

Поверглась наземь, после вечным сном

Забылась, испустивши дух нелепо.

У рыси сердце, теплящийся ком,

Мадонна вырвала и во мгновенье

Орлу скормила; и с горы потом

Спускаться стала в шумном окруженьи

И Циццолы, и Чьянчи; те: «Ату!

Ату!», завидев белого оленя,

Что выскочил из зарослей в поту,

Почуяв настигающую свору,

Желавшую вцепиться на лету.

Но Чьянча тут, пересекая гору,

Спустилась рядом, стала где обрыв;

Такое место оказалось впору:

Стрелу на гибкий лук свой наложив,

Прицелясь, натянула до предела

И выстрелила, зверя поразив.

В боку оленя вмиг побагровело,

Не мог уже передвигать копыт,

Смертельной раной истерзалось тело.

Назад на тропку Циццола спешит

И призывает псов звучаньем рога,

Собрать ей снова свору предстоит.

Так шла она, оглядываясь много,

И видит пару лис: трусцою мчась,

Спешили к логову лесной дорогой.

Тут Циццола за ними погналась,

Покуда не взяла обеих где-то;

Вернулась к славной Даме, веселясь,

И госпоже отрадно было это.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь V

Свой лук привесив к стройному плечу,

Беритола Карафа шла по бору,

Как вдруг подруге зашептала: «Чу! —

Собилии Капече, – глянь на гору:

Шевелится кустарник, видишь, там,

Что сильно возбуждает нашу свору.

Скорее к тем направимся кустам,

Коль не подводит слух меня, в чащобе

Таится зверь, мишенью будет нам».

Ни слова больше, поспешили обе

На звуки, что ловил их чуткий слух,

И обнаружили рычащих в злобе

В тех зарослях медведей ярых двух,

Матёрых, с блеском пламенным во взоре,

Так, что у каждой захватило дух.

Беритола, смирив волненье, своре

Велела взять, из тула извлекла

Стрелу большую и пустила вскоре,

Но в камень та ударилась стрела;

Тогда же извлекла она вторую,

Что также бесполезною была.

На эту неудачу негодуя,

Беритола с Собильей злились, ведь

Добыча не давалась ни в какую;

Тут, луками вращая, чтоб успеть,

Наперекор опасности изрядной

Пошли туда, где ближний был медведь,

По голове хватили беспощадно.

Зверь полумертвый повалился и

Был сворою растерзан кровожадной.

Охотницы собакам помогли,

Пока второго, сваленного псами,

Не взяли; и с обоими ушли.

Принчипесселла в этот день сетями,

Расставленными хитро, уловить

Хотела львёнка в ловко скрытой яме.

Но не могла всё так сообразить,

Чтоб ей случилось с помощью обмана

В ту западню зверёнка заманить.

На ум уловка ей пришла нежданно:

Самца косули мёртвого туда

Она метнула в качестве примана.

Учуявши добычу без труда,

В то время львёнок вышел на опушку,

От голода пришла, видать, нужда,

Он прыгнул в яму и вцепился в тушку,

Охотница свою метнула сеть,

И зверь тем самым угодил в ловушку.

Напрасно стал он биться и реветь,

Не мог той сети разорвать когтями;

Связала и в весельи стала петь.

Затем сказала той любезной Даме:

«Дарю его тебе, ты всех смелей».

Ответ был благодарности словами.

Берарда же поймала шесть ежей

Собственноручно и, прижавши к лону

В подоле, чтоб не исколоться ей,

Несла свою добычу вниз по склону.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь VI

Бранкацца Катерина и сестра

На гору высоко уже взобрались,

И каждая была смела, быстра;

Вдруг с парой резвых тигров повстречались,

По гребням скал скакавших, в тот же миг

Спустили псов, и те вдогон помчались.

Преследовали долго, но настиг

Добычу гончий, потому как в сети

Попались тигры там, где скальный пик.

Весёлые вернулись дамы эти

К подругам и добычею своей

Похвастались пред ними, словно дети.

Скриньяра Изабелла, все, кто с ней

(А с нею вместе Чеккола Мадзоне,

Ещё Миньяна шла с Изольдой сей

Из рода Джиаквинто, и три донны:

Прекрасная Ваннелла Гамбателла,

Катрина, дочь нотария Рончоне,

И Алессандра), также и Линелла,

Приблизились к горе, чей склон сходил

В долину ту с закатного предела.

Увлек их Чекколы отважной пыл;

Проворным быстрым шагом по теснине

Та шла, и лик отвагою светил.

Уже была почти что на вершине,

Когда товарок позвала она,

Приметив зверя дикого в ложбине,

Точней сказать, большого кабана,

Что отдыхал в кустарнике ветвистом

И на неё уставился со сна.

Она к нему, в руке её со свистом

Секира грянула по голове,

И зверь скончался под ударом истым.

Миньяна с Изабеллой, эти две,

На горных тропах сети притаили

И палкой били в гротах и в листве.

Ваннелла с ними; нынче изловили

Немало зайцев, кроликов они,

Идя назад, задорно в рог трубили.

Изольда Джиаквинто там в тени

Добила палкой волка матеро́го,

Что не избегнул двух собак грызни.

Но, обернувшись, зрит она другого

С двумя волчатами и ну кричать:

«Сюда, сюда, подруги, время лова!»

Линелла не преминула примчать

С двумя собаками и c луком смело,

И Алессандра тоже ей под стать.

Натянут лук, и тетива пропела:

В итоге волк, один из трех, сражён;

Второго псы загрызли озверело.

Бежал последний, Алессандрой он

Настигнут и убит ударом пики,

А гончими был прежде окружён,

За уши ими схваченный, так дикий

Скончался и в добычу дамой взят.

Подруги шли с усталостью на лике,

Пора на отдых им, пора назад.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь VII

Другие шли за Фьоре Куриале.

Часть этой группы на́ гору взошла,

В долине остальные пребывали.

Летицья Моромиле там была

Всех прежде и Лучия Поррья рядом,

И Фьоре Кановару жажда жгла

Идти за их охотничьим отрядом;

Спервоначалу повстречался им

Единорог отважный с гордым взглядом.

Он был уже собаками тесним,

Но псы могучего боялись рога,

Что не избегнуть средством никаким.

Вокруг горы змеилась их дорога,

Но ни стрелой, ни гоном взять нельзя

Несокрушимого единорога.

Фьор Куриале, в скрытом гневе вся,

Просила тёзку, чтобы в платье белом

Стояла на горе и, не грозя,

Была бесстрашна в ожиданье смелом.

«К тебе придёт он, от бегов устав,

А ты его и свяжешь между делом.

Не бойся, у него причудлив нрав:

Коль девственница часом приласкает,

С ней будет ласков, сразу кротким став».

Фьор Кановара ей не возражает,

Пока охота на него велась,

Единорога дева поджидает.

Сперва был страх, но видя, как, стремясь

К ней сбоку, тот подходит, укрепилась,

И вот петля вкруг зверя обвилась.

Фьор Куриале вмиг развеселилась,

Добычу взяв; все вместе шли они

В другую часть горы, где им случилось

Настичь оленей двух; в лесной тени

Запутались в ветвях рогами крепко

И были взяты как из западни.

Те псы, что их ещё держали цепко,

Внезапно треск заслышали вдали:

Бежало стадо вепрей так, что щепкой

Стволы крошились в поднятой пыли;

Ревели громко, яростные, в пене,

Хрипели и дышали как могли.

Летиция на шум в древесной сени

Вмиг подалась, в руке сжимая дрот,

Но стадо пропускала тем не мене,

Ждала, когда последний подойдёт,

С той целью притаясь под кроной бука,

Чтоб пикою сразить добычу влёт.

На расстоянье выстрела из лука

Бежали сзади псы, и вот он взят.

Она к своим – не долгая разлука.

Верделла ди Берардо горных гряд

Не посетила, с дамами стояла

На берегу у вод, что там журчат;

Красавца сокола она держала,

А донна ди Болино – ястребка;

Там Луччиола с ними пребывала,

Пред тем нагнав, проворна и легка.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь VIII

Вдоль ручейка шла стая молодиц,

А вместе с ними Коппола Джованна,

Чтоб утку там поднять иль прочих птиц;

Как вдруг из камышей взлетел нежданно

Журавль огромный, что достиг высот,

Где еле виден был в дали пространной.

Ему поблажки ястреб не даёт,

Летит быстрей и выше он журавы

И, снизившись, разит жестоко влёт.

Тот не упал в финифтяные травы,

Ускорился, напротив, сразу взмыв,

Чтоб избежать атаки и расправы.

Но неуспешно, сколько ни ретив,

Вторично ранен был, хотя, упрямый,

Держался в воздухе и всё был жив.

С последних сил он в поднебесье прямо

Умчался в этот миг так далеко,

Что там за ним не уследили дамы.

Меж тем взметнулся ястреб высоко

И поразил свою добычу снова,

Сбив с этой высоты её легко.

Поднявшись выше, стал когтить сурово,

И в спину приходились царапки,

Затем он приземлился с жертвой лова.

Катрина птицы хищной коготки

Исторгла, дав ей вдоволь покормиться,

И радовалась стычке у реки.

А в это время, видя, как станица

Гагар взлетела, сокола вдогон

Пустила ввысь Верделла-чаровница.

Всё выше он взмывает в небосклон,

Вот развернулся, скорости убавил;

Им селезень мгновенно закогчён.

Вцепился в спину, перьев не оставил,

Ни даже шкуры жертве соколок,

Полосовал, все когти окровавил.

Держал добычу, чтоб язвить ей бок,

Но птицу ранить уж не надо было:

Прикончить с первого подлёта смог.

Туда Верделла сразу поспешила,

Поймала сокола она потом

И к поясу гагару прицепила.

Луччола же с Джованнолой вдвоём

Поперёк русла и у самой кромки

Тянули сеть нетопким бережком.

В руке у каждой прутик был неломкий,

Водили им в воде и в тростнике

И издавали крик изрядно громкий,

Руками били воздух, на реке

Поднявши птиц, которые гнездились

В убежищах своих невдалеке.

Средь первых птиц, что переполошились,

Баклан один в их сети угодил,

Что меж водой и тростником таились.

И паолин в то время пойман был,

Затем гагары, множество добычи,

Но вас бы я подсчётом утомил,

Ведь знают обе толк в охоте птичьей.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь IX

Пока следил я из кустов окрестных

За той охотой, зримой не вполне,

А только мельком средь стволов древесных,

Пришлось к другой направить стороне

Свой взор из-за раздавшегося гама,

Что разум весь тогда заполнил мне;

Я быстрым взглядом устремился прямо

Туда, откуда появились вдруг

Нежданно мною встреченные дамы.

Глазам увидеть сей пространный луг

Едва лишь отдалённость позволяла,

Там травы влажные росли вокруг.

Но чу! собачий лай, рожков сигналы

Так громко оглашали этот дол,

Что всюду эхо дивное звучало.

Сперва я их разбойной шайкой счёл

И голову втянул невольно в плечи,

При первой мысли в сердце страх вошёл.

Однако вместо нежеланной встречи

Я, присмотревшись, различил в тени

Прельстительных красавиц издалече.

Когда же ближе подошли они,

Открылись мне их дивные красоты,

Казалось, там знакомые одни.

Узнал их без какой-либо заботы

И догадался: то второй отряд,

Который позже призван для охоты.

К ручью подходят, у воды стоят,

Прислушиваются, бросают взоры;

Я слышу, как слова одной звучат:

«Кто шёл охотиться на эти горы?»

Луччола, рядом бывшая как раз

На берегу, ответ дала ей скорый.

Та, выслушав, ответила тотчас:

«Мы опасались, приведёт дорога

Других на это место раньше нас,

Как часто было». А затем немного

В сторонку стала; Циццолу Фаджану

И Чекку позвала (Амора-бога

В них свет сиял), и Вáннеллу Болкану,

Ларьеллу Караччолу и Сереллу,

Чья внешность так прекрасна, лгать не стану.

И все они послушались Мареллу

Караччиолу, с ними, я гляжу,

Призвали также д’Арко Перонеллу.

Рекла Марелла: «Впору, нахожу,

В ущельях ловом нам заняться пробным».

На что подруги ей: «Не возражу!»

К востоку взяли все по бесподобным

Цветущим травам, на любой наряд,

Что был весьма для их забав удобным.

Так разделился сей второй отряд,

Я, на других взглянуть желая, резко

Отвёл от первых пристальный свой взгляд.

И вижу: с Якопой Альдимареской

С полудня на́ гору пять юных дам

Восходят среди солнечного блеска,

Предавши кудри травяным венкам.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь X

Всех впереди, увлечена охотой,

Мне кажется, Марелла Пассерелла

Сам-друг была с Гостанцей Галиотой,

А дальше Мариелла Пишичелла;

Дальфина ди Барассо тоже шла

За ними следом, а за ней Ваннелла

Бранкацца, и весна кругом цвела.

Их догоняла, щебеча невинно,

Другая стайка, столько же мила;

Там Циццола, мне помнится картина,

Фаччипекора задавала тон,

А сёстры Бьянкола и Катерина

Карафа поспешали ей вдогон,

И храбрая Туччелла Серизале

Шагала бодро с ними в унисон,

И, если правду мне глаза сказали,

Им Джакопелла Эмбриака вслед

С Ачеррой Тáнцеллой почти бежали.

В отличие от этих непосед,

Катрина Сигинольфи мерным ладом

Ступала – да, она, сомнений нет;

Ковелла д’Анна, проследил я взглядом,

И Митола Караччиола шли

Бок о бок, Циццола д’Аланья – рядом.

Берита Галиота издали

С Ковеллой д’Арко после всех явились —

Они на дланях соколов несли.

Марелла и другие в гон пустились

Матёрого бобра, что вышел им

Навстречу, но пути у них скрестились

С Ваннеллою Больканой, чьей травим

Он гончей был, и, уступив добычу,

Они вернулись к спутницам своим.

Тем временем вняла Марьелла кличу,

Который был похож на рёв иль вой,

Но издаваем неизвестной дичью,

И, в дебри леса путь направив свой,

Пошла на звук, что вызвал изумленье,

Поскольку слышала его впервой,

Однако не могла составить мненье,

Что это; но рекла Серелла тут,

Что, видно, слон, что чудился весь день ей,

Упал на землю в чаще, и идут,

Ступая осторожно, обе донны,

Которых гложет любопытства зуд.

Но зрят, что, сколь ни тщится зверь взбешённый,

Он грузной туши на ноги поднять

Не в силах сам, надсадой истощённый.

Тогда они, спеша боязнь унять,

Пустили в ход топор, копьё и стрелы,

И пыл охоты в них вскипел опять.

Убив его тотчас, очам Мареллы

Они главу представили слона,

И та, ведя их в темные пределы,

Их озорством лихим восхищена,

Промолвила: «Ловцы другие, ясно,

Сегодня опечалятся сполна,

Ведь гнали долго зверя и напрасно».

Пер. В. Ослона

Песнь XI

Колчан наполнен, рог висит на шее,

Стан туго стянут, голова в венке,

Марелла – нет прекрасней и свежее —

Свой держит лук и две стрелы в руке,

Ища глазами место для засады

В густом лесу вблизи иль вдалеке;

Серелла тоже вкруг бросает взгляды

И видит сеть, которой прежде так

Кателла с Бьянчифьоре были рады:

Среди кустов раскинута внатяг,

Та сеть мгновенно ловит двух оленей

И двух ещё, но не достать никак

Их тесаком, зане, без затруднений

Всех четырёх пронзив стрелой, на свет

Добычу дамы вынесли из тени.

А Перонелла так взопила вслед

Своим двум псам, погнавшимся за ланью,

Что вздрогнул весь окружный лес в ответ;

Они настигли жертву и закланью

Почти подвергли, но хозяйка их

Её добила смертоносной дланью,

И лай разгорячённых псов затих.

Вот Циццола Фаджана с Чеккой тоже

Несут оленей, миг назад живых,

Вдруг слышу крик: «Лови! Лови!» – и что же

Я вижу? Скачет за моей спиной

Табунчик кабанов – я не без дрожи

Трёх насчитал, – но страх растаял мой,

Когда две дюжины собак за ними

Вдогон промчались, лая вразнобой.

Затем три донны с луками тугими

И стрелами пернатыми в руках,

Сопутствуемы догами ручными

И, как сказал я, с криком на устах,

С наскока бросились остервенело

На вепрей; видел я, как впопыхах

По рукоятку самую Ваннелла

Бранкацца вогнала тесак в того,

Которого терзали оголтело

Шальные псы, и била кровь его

Фонтаном; и прикончила второго

Дальфина; и из выводка всего

Лишь в третьем после бешеного лова

Дышала жизнь, но гибельным копьём

Гостанца пресекла её сурово.

Затем, добытым гордые зверьём,

Они собак послушливых собрали

И на тропу вернулись все втроём.

Зелёную опушку озирали

Марьелла Пассерелла и Якопа

Альдимареска, но собаки стали

Вокруг норы какой-то иль прокопа

Царапать землю, возбуждённо лая,

Как если б свору всю душила злоба.

Якопа подошла, понять желая

Их раж, но ничего не усмотрев,

Гнала собак, и вдруг змея живая

Мелькнула и ушла в подземный зев.

Пер. В. Ослона

Песнь XII

Марелла Пишичелла, в ближнем месте

Вняв громким крикам, сеющим тревогу,

Спешит с Дальфиной и другими вместе

Товаркам всполошённым на подмогу,

Которых ужас пронизал насквозь —

Чуть не отдать готовы душу богу.

Дальфина, коей первой удалось

К ним добежать, спросила: «Что такое

Чудовищное вам узреть пришлось?»

Якопа так ответила на то ей:

«Увы, в норе мы видели змею,

Чьё мерзко нам обличье бесовское».

Дальфина ей: «Боязнь уйми свою;

Ведь есть у нас оружие и свора,

Чтоб уничтожить гадину сию».

Воспрянув от такого разговора,

Промолвила Якопа: «Коли так,

То слушаться меня прошу без спора».

Рекла Дальфина: «Ладно, дай нам знак!»

Якопа призадумалась немного

И молвила: «Вот, полагаю, как

След поступить: воткнём в нору глубоко

Горящий факел, чтобы едкий дым

Убил змею иль выманил до срока.

Коль выползет чудовище живым,

Мы все, дабы зубов избегнуть, живо

Ножам и копьям ловкий ход дадим».

Все согласились и, найдя огниво,

Псов отозвали, пук травы зажгли

И в логово забросили ретиво.

То для змеи была погибель, и

Она, такого снесть не в силах ада,

Наружу вырвалась из-под земли.

Тут бросились и донны все на гада,

И свора, кровожадна и люта,

Из коей сдохли многие от яда.

Но смерть змее приготовляла та,

Чьей воле подчинились донны с жаром

И, как мне думается, неспроста.

Якопа сокрушительным ударом

Ей отрубила голову, явив

Отвагу, баснословную недаром.

Все славили успех наперерыв,

Вдруг зрят приплод змеиный – шесть, не мене,

Чьи тоже грозны зубы и извив.

Убили всех без недоразумений,

Поскольку ядовитый дым почти

Их удушил, я чай, в подземном плене,

Так что едва-едва могли ползти.

Картиной этой сыт, я взгляд пытливый

На запад поспешил перевести;

Предстала дерзновенной и красивой

Мне Циццола Фаччипекора там,

Шагающая в гору горделиво.

Вот подошла она к густым кустам,

Но в злобном лае вдруг зашлись собаки,

И леопард за нею по пятам

Метнулся, изготовившись к атаке.

Пер. В. Ослона

Песнь XIII

Она не растерялась и из лука

Стрелу пустила, так что он осел,

Лишившись сил и не издав ни звука;

Вторая из её прицельных стрел

Пробила грудь и сердце размозжила,

И вышел дух из зверя; я узрел,

Как свора тут же тело окружила

И стала рвать, толкаясь и рыча,

Как будто храбрость выказать спешила.

Но тут пронёсся, гулко топоча,

Олень проворный, и за ним младая

Биянкола Карафа, горяча

И на ногу легка, красой блистая,

Увенчана венком из орхидей,

Помчалась, как на крыльях возлетая;

Две или три собаки вместе с ней

В погоню припустились что есть мочи,

Однако был беглец куда резвей.

Но веткой иль какой помехой прочей

Замедлен он, и в тот же миг стрела

Вошла в гортань, и трепетные очи

Предсмертная тоска заволокла,

И пал он, недвижим, к ногам стрелявшей,

Которая того лишь и ждала.

Вдруг в роще я узрел, глаза подъявши,

Двух восхитительных пригожих дев,

Что с грацией, всегда меня пленявшей,

Чело в гирлянды алых роз одев,

Как два багряных светоча, спускались

С горы средь зеленеющих дерев;

Туники за плечами их плескались,

Столь прелести они несли в себе,

Что, мнилось, свет и ветер к ним ласкались.

Шли дружно, успевая при ходьбе

Шутить и петь, но каждая держала

Колчан и лук готовыми к стрельбе;

Вдруг видят, что пантера пробежала

По косогору; протрубила в рог

Кубелла Эмбриака, поддержала

Её Танцелла, дав тройной свисток,

И свора тут же яро полетела

За зверем, что пустился наутёк.

Однако, всех опередив, Ковелла

Всадила три стрелы пантере в лоб

По оперенье, и уже мертвела

Добыча; зверь когтями землю скрёб,

Ослепнув и в бессилии кружась,

И рухнул вниз. Его, бреша взахлёб,

С десяток псов, уже не сторожась,

Догнали и прикончили нещадно,

Пока туда Ковелла пробралась.

Угроза, столь же зла, хоть заурядна,

Танцелле выпала, когда на зов

Спешила к Якопелле безоглядно:

Ей выскочил навстречу из кустов

Свирепый тур, ярясь неудержимо,

Удар смертельный нанести готов;

Пред ним она застыла недвижима.

Пер. В. Ослона

Песнь XIV

Лишь миг, и на скалу она взлетела,

Трубила в рог, собак своих звала,

По лесу разбежавшихся без дела,

И криками на тура их гнала:

«Ату его, Кусок, ату, Кусака,

Ату, Дракон!» И свора подняла

Истошный лай, и каждая собака

Металась, норовя схватить – кто бок,

Кто круп, кто ухо, – но вотще, однако;

А тур в них сеял страх, насколько мог,

Грозя ударить гибельным копытом

Иль насадить на смертоносный рог;

Бодаясь и лягаясь, псам несытым

Он не давал приблизиться, и так

Полдня бесились понапрасну псы там.

Танцелла лишь кричала на собак,

И гибкий лук свой вхолостую гнула,

Но ранить зверя не могла никак.

Своё копьё подруге протянула

Тучелла Серизале, и она

Что только было сил его метнула.

Столь глубоко – лишь рукоять видна! —

Вошло копьё в межрожье, что всецело

Обмякла туша, жизни лишена.

И, вырвав сердце из неё, Танцелла

Сказала: «Тур убит, а я жива,

Теперь могу идти с тобой, Тучелла».

Тучелла отвечала: «Ты права,

Ведь в схватке победила ты»; и снова

Пустились дамы не без торжества

Петлять средь скал, ища для целей лова

Добычу взглядом; также Катерина

Карафа к ним пристроилась, и, слово

За словом, потекла беседа чинно

О случаях охоты и о том,

Что служит невезению причиной.

Вдруг тихий звон раздался за кустом

И дикобраз потешил всю ватагу,

Представ пред ними с иглами торчком;

Но не опешив и не сбавив шагу,

Тучелла вскинула свой лук тугой

И поразила насмерть бедолагу.

Тем часом Катерина гон другой

Затеяла, и вслед за нею свора

Помчалась за косулей молодой;

Но псы Ковеллы ту спугнули скоро,

И Катерины яростный удар

Её убил у кромки косогора.

Событий, здесь описанных, в разгар

Катрина Сигинольфи отдыхала

У ручейка, что вьётся через яр.

Она плесканье гидры услыхала

И, сеть сплетя из травяных стеблей,

Тихонько ею воду колыхала,

Но кверху дёрнула, как только к ней

Попал в ловушку гад смешной и жалкий,

И доннам уникум явила сей,

И все дивились этакой смекалке.

Пер. В. Ослона

Песнь XV

Ковелла д’Арко и Берита тоже

Гальота затаились в тростнике

На низком берегу ручья того же.

Держала арфу каждая в руке,

И звук напевный эти арфы лили,

Лаская слух вблизи и вдалеке.

И, музыкой влекомые, подплыли

Два белоснежных лебедя туда,

Откуда ноты негу им сулили.

Звучит мелодия, журчит вода,

Большие птицы шею гнут блаженно,

Покачивась в такт туда-сюда.

Но лишь они приблизились – мгновенно

Попали в сети, и усладу враз

Сменила боль нечаемого плена.

Охотницы схватили их тотчас

Без всякой жалости; другие птицы

Взвились с воды, курлыча и мечась.

Но ястребок сорвался с рукавицы

У Митолы Караччиолы вдруг

И взмыл под небеса быстрей зарницы;

С ней Циццола д’Аланья шла сам-друг

И на цимбалах ладно и красиво

Играла, услаждая слух подруг.

Как раз тогда взлетели торопливо

Испуганные утки, оборвав

Звучание прекрасного мотива,

И Митола для новых злых забав

Пустила ястребка, который сходу

Одну сбил наземь, насмерть заклевав;

Другая замертво упала в воду,

Когда удар нанёс он влёт, дугу

Крутую прочертив по небосводу.

А Циццола ждала на берегу,

Пока трофеи Митола добыла

И ястреба поймала на бегу.

Ковелла д’Анна устремилась, было,

За страусом, что задал стрекача,

Едва охота к долу подступила.

Погоня быстро стала горяча,

Бежал он всё быстрей, кружил и часто

Оглядывался, крыльями стуча.

Чащоба, непролазна и сучкаста,

Одежду на Ковелле в клочья рвёт,

Но не на шутку гоном увлеклась та:

От бега сердце выскочит вот-вот,

Лицо пылает, и одно стремленье —

Убить добычу – в ней сейчас живёт.

Ещё рывок в кипучем исступленье,

Ещё усилье; кто-то лук ей дал,

Узрев такую страсть и озлобленье;

И наконец меж двух высоких скал

Пал страус от стрелы, пронзившей спину,

И вздох последний в муках испускал.

Ковелла подбежала и дичину

Ударила нещадно раз, другой,

И шею ей свернула, и в долину

Поволокла недрогнувшей рукой.

Пер. В. Ослона

Песнь XVI

Когда к полудню близилось светило

И жаркий воздух стал невыносим

Для нежных тел, Диана обратила

Такое слово к спутницам своим:

«Пора на свежий луг, где псам усталым

И птицам ловчим отдыха дадим.

Довольно же бродить по перевалам,

Не время для охоты нынче нам,

Зовите тех, разбредшихся по скалам».

На гору, что вздымалась к небесам,

Одной из них взойти она велела

И звать всех поимённо дев и дам.

На крутизну взошла та дама смело,

Оттуда всех по именам подруг

Покликала она и преуспела:

Призыв её услышали вокруг,

Хоть доходил до них он издалече,

И каждая из призванных на луг

Готовилась сойти для общей встречи;

Собрали сети, луки, резвых псов,

Взвалили снаряжение на плечи

С добычею большой без лишних слов:

Те к шее прицепили, эти рьяно

По травам волочили свой улов.

И вот спустились. Циццола де Анна

Пришла последней, ибо там одна

Охотилась, не будучи призванна.

Добычей многою отягчена,

Поскольку метко поражала цели,

Отстала сильно от подруг она.

Там на лугу красавицы сидели,

Трофеи наподобие горы

Сложив, Диане угодить сумели.

Диана поднялась, глаза остры,

И молвила: «О донны, все вы, к счастью,

Проворны, ловки, смелы и быстры.

Благодаря лишь моему участью,

Моим искусством брали вы зверей,

Хочу, чтоб их пожертвовали частью

Юпитеру, что выше всех царей,

А частью мне, поскольку все должны вы

Меня богиней почитать своей.

Я вас прошу и шлю я к вам призывы,

Не медлите, раз вы пришли сюда,

Со мною круг образовав счастливый».

На это Донна, что мила, горда,

Взволнованно расправив плечи, встала

И отвечала: «Нет. О, никогда!

Шли за тобой, как ты повелевала,

И по призыву все собрались здесь,

Той воли не ослушавшись нимало.

Теперь же не хотим, путь пройден весь,

Не чтим твою божественность, иное

Палит нам пламя грудь и душу днесь».

Тогда Диана, выслушав такое,

Смутилась, поднялась, как бы со зла,

И удалилась на небо святое,

Откуда этим утром к ним сошла.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь XVII

Остались на лугу, а в дальней дали

Дианы не видать, простыл и след.

Потупив очи, молчаливо ждали,

Пока мадонна, коей краше нет,

Поднявшись, не сказала им: «Внемлите,

Как поступить, я верный дам совет:

Сейчас о покровительстве молите

Венеру, бога Купидона мать,

И листья лавра в волосы вплетите.

Ей щедро жертвы поспешим воздать

Из той добычи, коя нами взята,

Быть может, ниспошлёт нам благодать».

Все согласились; вот уже, как плата,

Помещена добыча на костёр,

Тогда молитву прочитали свято:

«Богиня горняя, склони к нам взор,

Не презри наше жертвоприношенье,

К тебе взывает наш смиренный хор;

И милостиво восприми служенье,

Что мы несём, о милости прося,

Пролей на нас своё благоволенье.

Гони из нас лихое всё и вся;

И наши души сделай чище, наши

Сердца к твоим высотам вознеся.

Дай нам почувствовать, как полной чашей

Усладу счастья пьют, о, сделай нас

Достойными любви, милей и краше».

Покуда так молил всеобщий глас,

Явилось облачко в потоках света,

Застыв над головой у них тотчас.

А в облаке юница, не одета,

Им говорит как будто бы: «Я та,

К кому сейчас мольба звучала эта

О милости. Не лгут мои уста,

Клянусь богами, каждой здесь просящей

Воздам, как заслужила красота».

На пламень посмотрела восходящий, —

Не знаю, как сказать, но из него,

Из каждой туши, в пламени горящей,

Вдруг человеческое существо

Явилось в виде юноши нагого.

Пройдя по травам, все до одного

Омылись в чистой влаге бирюзовой

И облеклись по воле госпожи

Плащом пурпурным в качестве покрова.

Как лилии цветок, они свежи;

Венера им промолвила: «Отныне,

Так я велю вам, всяк из вас служи

Красавице своей, как мне, богине,

Покуда не заслужите в ответ

У них любовным тщаньем благостыни».

Так изрекла, проливши славы свет,

И на небо вернулась быстрым взлётом,

В душе у каждого оставив след.

Они ж, бродя по луговым красотам,

Вздыхали, чая сладостной игры,

Цветочки рвали под любовным гнётом

И ждали им сулённые дары.

Пер. А. Триандафилиди

Песнь XVIII

Я, наблюдавший долго за чудесной

Охотой дам, пришел на этот луг,

Откуда скрылась в вышине небесной

Смущённая бессмертная, где вдруг

Другая появилась и явила

То чудо, что наш ум постигнуть туг;

Там сердце в изумлении застыло

При виде тех, кто был плащом покрыт,

Сих порождений огненного пыла;

И видел я того, кто Даму чтит,

Кто воплощён из мёртвого оленя,

Приняв разумный человечий вид;

И это справедливо, без сомненья,

Природе никогда уж не создать

Подобного столь чистого творенья.

Лик этой Дамы горнему под стать,

Небесное созданье, ангел кроткий,

Сошедший людям ясность взора дать;

Скромна, мудра, её сужденья чётки,

Величье в ней, хоть ставь на пьедестал,

Непринужденность, грация в походке;

И свет такой моим глазам сиял,

Что, ей себя отдавши, ощутил я,

Как сам из зверя человеком стал.

И здесь напрасны разума усилья,

Коль верится, что сам её Творец

Сказал себе: «И это сотворил я!»

Гонительницу скорби из сердец

Коль созерцать, душой смягчиться надо

Иль прежде срока обрести конец.

И добродетель в ней такого склада,

Где ни пройдёт, всё озарит собой,

И потому во мне царит услада.

Гордыня, жадность, лень и гнев слепой

При виде Дамы улетают разом

Из сердца, ей проигрывая бой.

И вас, послушных благостным приказам

Амора, повелителя того,

Что просвещает даже низкий разум,

Молю: просите за меня его,

Чтоб верен я остался этой Даме,

Служа ей волей сердца своего;

Пусть за меня ходатайствуют сами

Те, кто в любви удачлив, также те,

Кто к ней стремится, пылкими мольбами;

Ещё за тех, кто с дамой во вражде,

Чтоб, миром разрешив былую ссору,

Не мучились в сердечной маяте.

Но продолжать мне речь свою не впору,

Я промолчу, покуда не смогу

Достойнейшей хвалой почтить синьору,

Ту красоту, что в сердце берегу,

Служа и непрестанно почитая,

Да не отринет верного слугу.

На луг я возвратился, созерцая

Ту добродетель высшую, какой

Цветёт моя красавица честнáя,

Что даст мне, верю, счастье и покой.

Перевод Александра Триандафилиди

О переводе романа Джованни Боккаччо «Филострато» А. Триандафилиди

В 2013 году в мире отмечалось 700-летие со дня рождения третьего гения итальянской литературы, Джованни Боккаччо. На мой взгляд, отечественная словесность отреагировала на него весьма слабо, ограничившись перепечаткой старых исследовательских работ. Между тем, в свое время к 600-летию со дня смерти писателя советский читатель получил высококачественные переводы «Амето», «Жизни Данте» и «Корбаччо». Почему же российский читатель должен быть обделен новинками боккаччианы? Нельзя забывать, что новые переводы классики, тем более произведений, никогда раньше не переводившихся на русский язык, расширяют наш кругозор, духовно обогащают и немало способствуют упрочнению культурных связей между странами.

Я восторгался «Декамероном», читая его как в классическом переводе А. Н. Веселовского, так и в оригинале, и задавался вопросом: на какой почве возник шедевр? Изыскания привели к «Филоколо», в котором можно видеть зачатки будущей великой книги новелл и первый в Италии образчик изысканной прозы. Но в художественном отношении этот длинный прозаический роман значительно уступает стихотворному «Филострато», в отличие от него, напрочь лишенному громоздкости. Боккаччо тогда был молод, как поэт он вполне сложился, а как писатель еще нет. В этой связи я сделал вывод, что весь огромный Неаполитанский период творчества великого флорентинца, наиболее богатый поэтическими работами – пробел, сплошная terra incognita русской переводной литературы. Справедливо ли это? Знакомство с поэзией и прозой от «Охоты Дианы» до, включительно, «Тезеиды» дало однозначный ответ: несправедливо.

Мой переводческий выбор пал на «Филострато» по следующим соображениям: первое крупное произведение Боккаччо, первый в мировой литературе психологический роман, первая проба октавы на широком повествовательном полотне и, наконец, преемственность от самой «Комедии» Данте (так или иначе, но в период между созданием обеих поэм не было сколько-нибудь значимых поэтических произведений в Италии).

«Филострато» – любовный роман с логическим, даже прямолинейным сюжетом: встреча – жажда любви – счастье – разлука – измена – смерть героя. В этой простой цепочке последовательно с необыкновенной полнотой раскрываются характеры трех главных персонажей: Крисеиды, Троила и Пандара. О схематичности образов, характерной для средневековой литературы, здесь нет и речи. Наиболее сложный и запоминающийся характер в романе – Крисеида.

Умная, хитрая, набивающая себе цену показной заботой о добродетели, чувственная и страстная, способная к глубоким переживаниям и вместе с тем непостоянная, она родоначальница таких героинь, как Анджелика у Ариосто, Армида у Тассо, Кориска у Гварини и др. В ней также можно увидеть прообраз мадонны Фьямметты и многих героинь «Декамерона». Роман будет понятен даже неподготовленному читателю, его можно понять не столько умом, сколько сердцем, поэтому он не требует каких-либо сносок и комментариев, что является уникальным случаем для произведения, столь отдаленного от нас во времени.

Перевод размером подлинника осуществлен по изданиям Opere volgare di G. Boccaccio, t. XIII. Firenze, 1831; Giovanni Boccaccio. Opere in versi. Corbaccio. Trattatello in laude di Dante. Prose latine. Epistole. A cura di Giorgio Ricci. Milano. 1965. P. 167. К переводу прилагается подробная исследовательская статья, посвященная роману.

Приводится выполненный для настоящего издания первый русский перевод самого раннего произведения Джованни Боккаччо, фантасмагорической поэмы «Охота Дианы».

Примечания

1

Позже это имя он дал одной из рассказчиц в своем «Декамероне». Там же мы встречаем и Филострато.

2

Веселовский А. Боккаччьо, его среда и сверстники: В 2 т. СПб., 1893–1894. Т. 1. С. 127.

3

См.: Branca V. Giovanni Boccaccio. Profilo biografi co. Firenze: Sansoni, 1997. Р. 40.

4

Battaglia Ricci L. Boccaccio. Roma: Salerno, 2008. Р. 67–68.

5

В Приложении к наст. изданию мы помещаем первый русский перевод «Охоты Дианы», выполненный в 2021 году.

6

Giovanni Boccaccio. Caccia di Diana, a cura di Vittore Branca // Tutte le opere. Vol. I. Milano: Mondadori, 1967.

7

Таким же образом Боккаччо дал греческие названия в итальянской транскрипции и другим своим произведениям: «Филоколо» – труд (испытания) ради любви, «Тезеида» – поэма о Тезее, «Амето» (греч. admetos) – дикарь, человек неразвитый. Слово «Декамерон» можно перевести как «десятиднев».

8

Впоследствии, уже во Флоренции, Боккаччо предпримет попытку изучения языка, поселив у себя в доме грека Леонтия Пилата, преподававшего в 1341–1342 годах греческий язык Петрарке.

9

См.: Квинт Смирнский. После Гомера. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2016.

10

См.: Дарет Фригийский. История о разрушении Трои. СПб.: Алетейя, 1997.

11

См.: Вестник древней истории. 2002. № 1–4; 2003. № 4.

12

См.: Иосиф Эксетерский. Илиада / Перевод Р. Шмаракова. М.: Водолей, 2013.

13

Имя этого персонажа восходит к гомеровской Хрисеиде, дочери прорицателя Хриса, жреца Аполлона. Хриса Бенуа перепутал с Калхасом. Однако у Гомера также есть и Брисеида, наложница Ахилла. И Хрисеида и Брисеида – это отчества (дочь Хриса, дочь Бриса).

14

The Filostrato of Giovanni Boccaccio, a translation with parallel text by Nathaniel Edward Grififn and Arthur Beckwith Myrick. N. Y.: Biblo and Tannen, 1928. P. 1.

15

Giovanni Boccaccio. Opere in versi. Corbaccio. Trattatello in laude di Dante. Prose latine. Epistole. A cura di Giorgio Ricci. Milano, 1965. P. 167.

16

Де Санктис Ф. История итальянской литературы. М., 1963. Т. 1. С. 365.

17

Смирнов А. Боккаччо // Джованни Боккаччо. Фьямметта. Фьезоланские нимфы. М.: Наука, 1968. С. 271.

18

Строфы 83–84 третьей части – парафраз знаменитого 61-го сонета Петрарки.

19

Де Санктис Ф. История итальянской литературы. С. 363.

20

По этому вопросу см.: Смирнов А. Боккаччо С. 269

21

Веселовский А. Боккаччьо, его среда и сверстники. С. 149.

22

Иер. 1:1.

23

Ср. Филострато, VII, 64–65.

24

Влюбляясь в земных женщин, Зевс принимал различные образы: лебедя, быка, золотого дождя и др.

25

В строфах 83–84 реминисценция 61-го сонета Петрарки.

26

Гектор.

27

Протесилай – царь Филаки, первым из греков пал на Троянской войне от руки Гектора.

28

Первые четыре стиха – реминисценция из канцоны Чино да Пистойя «La dolce vista e ’l bel guardo soave».

29

Бог солнца, согласно мифу, объезжает небосвод на четверке коней.

30

Оилей, дед Диомеда, был царем Калидона. Тидей, его отец, был женат на одной из дочерей Адраста, царя Аргоса.

31

Выражение вроде нашего «ждать у моря погоды».

32

Кассандра имеет в виду любовь Париса к Елене, приведшую к падению Трои и гибели всего царского дома. Троил принимает это на свой счет.

33

Кассандра обманула влюбленного в нее Аполлона. Бог отомстил ей тем, что ее пророчествам никто не верил.

34

Работая над поэмой, молодой Боккаччо не ставил себе, по-видимому, слишком высоких задач, но историки литературы считают её важным событием в истории итальянской литературы, поскольку её автор первым продолжил традицию Данте в области поэтической формы, продемонстрировав глубокое понимание нововведений своего великого предшественника и недюжинное мастерство. Что же касается сюжета «Охоты Дианы», то, изображая длинную серию эпизодов, могущих показаться современному читателю излишне кровавыми и к тому же похожими друг на друга, Боккаччо, с одной стороны, решает куртуазную задачу (героини, названные реальными именами, с удовольствием прочтут о своих воображаемых подвигах) и, с другой, следует определённому канону (охота с незапамятных времён считалась одним из благороднейших занятий). При этом следует иметь в виду, что и автор, и его современники были хорошо знакомы с бестиариями – распространёнными в средние века сборниками зоологических статей и иллюстраций, где животные часто представлены как символы понятий из религии и морали (например, змея, воплощающая грех, – см. XI–XII), а также и вовсе фантастические животные наделены вполне определённым поведением (например, единорог – см. VII). Боккаччо рассчитывает, конечно же, на соответствующие ассоциации, порождаемые его текстом. Мы решили, однако, не перегружать наше издание комментариями этого рода, а отослать интересующегося читателя к соответствующему материалу, широко доступному в печатной и электронной форме.

Content

Джованни Боккаччо
Филострато. Охота Дианы

Предчувствие «Декамерона»

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Приложение Охота Дианы Поэма

Примечания