Кейтлин Бараш

Одержимость романами

Моей покойной бабушке, Джоан Кэмерон, самой захватывающей и виртуозной рассказчице

Caitlin Barasch

A NOVEL OBSESSION

Copyright © 2022 by Caitlin Barasch

© Никишева К.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава первая

У Розмари, бывшей девушки моего парня, такие же густые брови, как у меня. У нее точно такие же волнистые темно-рыжие волосы и округлые бедра.

Я стою через дорогу от ее офиса в объемном бордовом свитере и темных очках и наблюдаю. Мне хочется знать, кто она: из тех, кто уходит в пять вечера, чтобы попасть в спортзал или застать часы скидок в баре, или же из тех, кто до восьми рассылает электронные письма в окружении пустых столов.

Но она выходит из здания в 18:35, и я понимаю — она не относится ни к тем, ни к другим.

На плече у нее шопер с логотипом «Нью-Йоркера»[1]: для меня это признак банальности, конформизма. Она перебегает четырехполосную дорогу, когда светофор отсчитывает последние две секунды. Машины сигналят, а она жует мятную конфету.

Я точно знаю вкус конфеты, потому что стою рядом с ней на платформе станции метро «Фултон» и чувствую запах. Отчаянно сопротивляюсь желанию прикоснуться к ней: вдруг она растворится.

Вблизи Розмари не похожа на свои инстаграмные[2] фотографии. Она явно использует разные фильтры, добавляя тени и насыщенность. Ее живот более плоский, чем у меня, зато грудь гораздо меньше. Гладкая и сияющая кожа, но квадратная челюсть, как у мужчины. На снимках она поджимает губы, вместо того чтобы показать все зубы, как это делаю я.

Теперь-то мне удается разглядеть ее зубы. У нее острые клыки, как у хищника. Наверное, это говорит о том, что я симпатичнее Розмари, но как знать? Вдруг Калебу понравился этот вампирский оскал.

В поезде она вставляет в уши крохотные белые «Эйрподс», и я в ответ надеваю объемные шумопоглощающие наушники. Хотя в вагоне хватает сидячих мест, Розмари прислоняется к двери, закрывает глаза и начинает отбивать такт ногой. Я тоже стою, но мои глаза открыты. Половину моего лица скрывают огромные темные очки — как у звезд, избегающих папарацци, — и я могу пристально разглядывать людей. Анонимность — залог успешного наблюдения.

На станции «Уолл-стрит» в поезд набивается куча тел в деловых костюмах, и те, кто стоит у дверей, вынуждены потесниться. Несмотря на октябрьский холод, вагоны пока не отапливаются. Посреди этого столпотворения мне удается занять место рядом с Розмари. Рукав моего свитера задевает ее локоть в джинсовой куртке — посмотрим ли мы друг на друга? Но она так и не поднимает взгляд. Два дюйма[3] разницы в росте играют мне на руку — я вижу ее экран, пока она пролистывает исполнителей и альбомы, выбирая в итоге «Дышать под водой» группы «Хайатус Кэйоти». Мне становится неприятно, когда я понимаю, что Калеб — мой парень, ее бывший — вот уже несколько недель каждый раз ставит эту песню во время готовки, измельчая лук под звон барабанных тарелок.

Затем она сочиняет твит о романе, который сейчас редактирует, — книга удостоилась отзыва «Нью-Йорк таймс». Розмари без конца стирает и переписывает его, и меня так и тянет вырвать телефон у нее из рук. «Я знаю, ты ищешь баланс между гордостью и скромностью, — скажу ей я. — Дай сюда».

Я изучаю ее лицо, пока она не выходит на станции «Атлантик-авеню», в районе Форт-Грин в Бруклине. Следую за ней. Розмари идет вниз по улице, поворачивает налево, направо, а потом набирает код и входит в современное здание в индустриальном стиле с окнами до пола. Просто бельмо на глазу в окружении старинных особняков из красновато-коричневого песчаника.

Я не могу пойти за ней, поэтому направляюсь в пивной бар с террасой в паре кварталов отсюда. Заказываю брецель размером с мое лицо и пью сезонное пиво: по вкусу напоминает банановый хлеб. Затем звоню Калебу и спрашиваю, не хочет ли он присоединиться.

— Где ты? — спрашивает он.

Прикрыв микрофон рукой, уточняю адрес у официанта. Заговорщицки подмигнув, он шепчет название бара. Я повторяю его Калебу.

Повисает пауза.

— Почему ты в Форт-Грин?

— Пишу сцену, и действие происходит здесь. Сбор данных.

Его голос смягчается.

— Скоро буду.

Положив телефон, я записываю некоторые детали — пешеходный переход, твит, сумка-шопер, локоть в джинсовой куртке, касающийся рукава моего свитера. Это начало книги — моей книги. Кажется, я нашла историю, которую стоит рассказать. До этого я писала только короткие рассказы — не больше двадцати страниц; ничто не цепляло меня настолько, чтобы удостоиться башни из слов. Но наконец-то жизнь заинтересовала меня. Возрадуйтесь, сторонники, утрите нос, скептики — сама я каждый день попадаю то в одну, то в другую категорию — я напишу роман.

Калеб приезжает полчаса спустя и с тревожным видом оглядывается вокруг, словно ожидая увидеть призраков. Я окликаю его.

— Что за сцена? — Он садится на соседний стул. — Пытаешься описать, как солнечный луч скользит по изысканному песчанику?

Я наигранно смеюсь, не понимая, издевается ли он надо мной.

— В точку.

— На работе сумасшедший дом, я чуть ли не с самого утра мечтал о баре напротив. Но не думал, что меня занесет настолько далеко.

Калеб живет в Вашингтон-Хайтс, а я в двухстах кварталах на юг, в Гринвич-Виллидж, что гораздо ближе к его офису в Финансовом округе. Стал бы он видеться со мной так же часто, если б я жила в другом месте?

— Наверное, я очень тебе нравлюсь, — замечаю я.

— Разумеется. — Калеб откидывает прядь с моего лба. Киношный жест, но это приятно. — Вообще-то я бывал здесь раньше.

Притворяюсь удивленной.

— Правда?

— Ну… моя бывшая живет неподалеку. — Его рука по-прежнему играет с моими волосами. — Мы пару раз заглядывали сюда.

— Черт. Я не знала… вдруг она сейчас объявится?

— Боже, надеюсь, что нет. — Калеб берет принесенный официантом стакан пива. — Здесь полно других баров.

— Все будет хорошо, — заявляю я с деланой уверенностью и сжимаю его руку, словно напоминая: ты здесь, ты со мной.

* * *

Два дня спустя, в мой выходной, я возвращаюсь к офису Розмари и нахожу скамейку, где можно почитать. У меня с собой книга, которую она редактировала, под названием «Единственный в своем стаде» — сборник эссе, автор которых выросла на скотоводческой ферме в Вайоминге. Я стащила ее из коробки с новинками в кладовке книжного магазина, где я работаю. Официально она выйдет только через несколько недель, но я пообещала себе, что буду быстра и осторожна — никаких следов на страницах или корешке, — а затем просто верну ее в коробку до начала продаж. Мне нужно иметь что-то осязаемое от Розмари, пусть даже ненадолго.

Периодически поглядывая на вращающиеся двери здания, я успеваю прочитать тридцать две страницы, когда Розмари выходит, копаясь в своем шопере в поисках «Рэй-Бенов»[4].

На углу она поворачивает на запад. Я кладу книгу в собственный шопер — на нем изображена женщина в очках с кипой романов Джейн Остен — и успеваю заметить, как ярко-синее хлопковое платье Розмари исчезает за дверью кафе. У меня тоже в горле пересохло, и мне нужен кофеин. Так что я захожу следом за ней.

Розмари разглядывает исписанное мелом меню. Одна из тех, кто внимательно изучает каждый напиток и при этом все равно заказывает как обычно? Она похожа на любительницу латте на обезжиренном молоке.

— Мне, пожалуйста, масала-кофе со льдом, — просит она у бариста.

— Это же мой напиток, — возмущаюсь я неожиданно громко.

Розмари поворачивается.

Я в ужасе, но все внутри так и кипит. Слова лезут наружу.

— Редко кто заказывает его при мне, — выпаливаю в качестве объяснения. — Но кому-то он должен нравиться, я же как-то узнала, — меня несет, — про существование эспрессо с чаем.

Внутри меня все клокочет от того, как ужасно банальна наша первая встреча лицом к лицу, и я вся краснею. Затем Розмари отвечает мне:

— Да, это довольно вкусно. — Она осматривает меня. — Между прочим, классный шопер.

У нее хриплый и неожиданно низкий голос. Манящий.

Я смотрю в пол:

— Большое спасибо.

Мне хочется снова услышать ее голос, но она наклоняет голову, проверяя телефон: наш разговор окончен. Позади булькает кофемашина. Бариста передает ей напиток — у Розмари фиолетовые ногти, — и ее губы смыкаются на соломинке. Я заказываю то же самое, по-прежнему звеня от нервной энергии, и выхожу под яркое октябрьское солнце.

Розмари исчезла.

Я была готова ждать ее весь день, а теперь не знаю, что делать со свободным временем. Я прохожу несколько улиц и сажусь на берегу Гудзона, застегнув цветочный бомбер до подбородка. Времена года меняются, листопад в самом разгаре. Тротуар усыпан золотистыми листьями. Ветер кусается. Мне больше не требуется наносить дезодорант на внутреннюю сторону бедер, чтобы они не натирали.

В приложении «Заметки» на айфоне заношу несколько деталей — ярко-синее хлопковое платье, хриплый голос, наш масала-кофе, ее фиолетовые ногти. Позже я выстрою саму сцену.

Сейчас без нескольких минут одиннадцать: Розмари, похоже, выбирает ранние перерывы на кофе. Может быть, она сварила первую чашку на рассвете и медленно потягивала ее на кухне, вдыхая аромат. Может быть, она обычно берет с собой кофе перед тем, как сесть в метро, а потом пытается пить его, зажатая со всех сторон другими пассажирами. А когда наступает предобеденная усталость, она выходит за третьей чашкой. Я тоже целыми днями пью кофе в надежде, что это заставит меня действовать. Возможно, нас объединяет обезвоживание.

А может быть, Розмари вчера ночью допоздна сидела с друзьями, может, даже ходила на свидание и этим утром проснулась голой в чьей-то постели. Но я не представляю, зачем женщине, влюбленной в кого-то другого, слать своему бывшему — Калебу — электронное письмо с вопросом, как дела и могут ли они увидеться. Зачем им встречаться, если только она не хочет все вернуть и разжечь былую страсть?

Отчасти поэтому я здесь. Чтобы узнать правду. Героиня в моем воображении — я сама, только куда более смелая, решительная, отчаянная. Наблюдать, ничего не предпринимая, — это тупиковый путь. Возможно, мне стоило пролить кофе на ее шопер, или громко рыдать из-за воображаемого разрыва, чтобы привлечь внимание, или схватить мешок кофейных зерен и сбежать с ним. Во имя искусства я готова совершать отчаянные поступки, невзирая на социальные условности. Смотрите: это мой интеллектуальный эксперимент, моя творческая задумка. Кто посмеет осудить меня за такую целеустремленность?

* * *

Я познакомилась с Калебом полгода назад, в мае, в «Тиндере». Мне было двадцать четыре, и я никогда ни с кем официально не встречалась. И вот время пришло. Я хотела стать достойной любви и набрать материала, чтобы написать об этом.

В моем профиле было указано, что я писательница из Нью-Йорка, у меня есть татуировка книжной цитаты и полосатый рыжий кот по кличке Ромео. (Мне пришло несколько однотипных шуток, готова ли я к еще одному «Ромео» в своей жизни: мгновенный бан.) Я добавила фотографии, где улыбаюсь во весь рот на фоне Скалистых гор (значит, активная), стою с пивом (ближе к народу, «на чиле»[5]), смотрю сквозь книжные полки в магазине в очках с роговой оправой (умная, но крутая).

В своем профиле Калеб написал только то, что он математик, работает в области моделирования катастроф и переехал из Великобритании. Он выложил всего один — один! — снимок, где он в стильном шерстяном пальто и шарфе стоит на Бруклин-Хайтс-Променад, а позади него вырисовывается контур Манхэттена. Я редко свайпила[6] вправо, если у мужчины в профиле было меньше трех фотографий, но что-то в яркой, открытой, немного смущенной улыбке Калеба покорило меня. Мне показалось, будет весело показать ему мой город.

До Калеба я обменивалась настойчивыми взглядами с симпатичными посетителями книжного, и эти взгляды были продолжительными и глубокими, но никогда ни к чему не приводили, так что я врывалась домой изголодавшейся. Порой у меня было по три свидания в неделю с несостоявшимися певцами-авторами песен, актерами, режиссерами и поэтами из «Тиндера». Первые свидания проходили хорошо, потому что я могла притвориться кем угодно, как и они, — и мы прилежно исполняли свои роли. Смех, долгие многозначительные прикосновения, банки дешевого пива, пафосные разговоры о том, как «творить искусство». Затем мы трахались. В постели я исполняла любые желания мужчин. Второе и третье свидание не заставляли себя долго ждать. Но затем они переставали мне писать. Думаю, дело было в том, что мы больше не смотрелись убедительно в своих ролях. Я говорила себе: не стоит принимать это близко к сердцу — раз я не открылась перед ними по-настоящему, значит, они отвергают не меня.

Возможно, пришло время познакомиться с кем-то милым, честным, нездешним. Кем-то, кому ближе цифры, чем искусство. Калеб казался замечательным кандидатом.

Первое свидание прошло в баре неподалеку от моего дома, там был автомат для проигрывания песен, аквариум и пыльная коллекция настольных игр. Калеб выглядел привлекательнее, чем на фото, пожалуй, привлекательнее даже, чем все исчезнувшие из моей жизни мужчины. У него были длинные темные волосы, доходившие до плеч, и почему-то эта деталь казалась важной.

Мы выбрали уединенный столик. За прошлые свидания я привыкла к тому, как каждый из нас по очереди вел монолог, выставляя себя на передний план. Большинство мужчин, с которыми я встречалась, вели себя громко, надменно и были готовы высказаться по любому вопросу, но в то время я великодушно списывала это на уверенность в себе. Язык у тех парней был хорошо подвешен, но слушатели из них были так себе. Думаю, как и из меня.

Спустя всего несколько минут в компании Калеба я с удивлением поняла, как это чудесно и какая редкость, когда тебя слушают, на тебя смотрят, задают вопросы; это было щедрое и вдумчивое, а не пристальное и нервирующее внимание.

— Наоми, прошу тебя, открой мне великую тайну, — с притворной серьезностью сказал он, когда я допила первую пинту пива: с начала встречи прошло около получаса. — Что за цитата у тебя вытатуирована? Можно посмотреть?

Рассмеявшись, я потянула рубашку вниз, обнажив мелкий курсив на плече сзади ближе к шее: стены раздвинулись до самого горизонта.

— Вероятно, ты ожидал что-то более изысканное, но в детстве «Там, где живут чудовища»[7] была одной из моих любимых книг. Родители читали ее мне практически каждый вечер.

— О, это мило. Настоящая дань чтению как таковому. Так выпьем же, — он поднял бокал, — за наше воображение.

Я просияла, обрадованная его словами, и мы чокнулись.

— Честно говоря, я немного волновалась, так что моя лучшая подруга, Даниэль, заставила меня написать список «за» и «против». Думаю, она беспокоилась, что я запечатлею на заднице предмет своего обожания. — (Это была одна из самых неуклюжих и вымученных шуток на собственный счет). — Но, если список «за» ей понравится, она обещала, что лично поедет со мной в салон.

Даниэль сидела рядом, когда я сжимала ее ладонь, ругаясь и считая от десяти до ста снова и снова, пока все не закончилось. В тот день я планировала почувствовать умеренную боль. (В первый раз, когда мое тело изменили, я была подростком под анестезией, и у меня кое-что отобрали; во второй раз мне хотелось ощутить это — шрам, который я выбрала сама, украшение, заметное и выражающее меня, шрам, который означал наличие, не отсутствие).

— Похоже, Даниэль — хорошая подруга, — заметил Калеб, невесомо очерчивая контуры татуировки, и я поежилась, мгновенно утратив дар речи.

Приятный ритм валлийского акцента и его улыбка — открытая и яркая, точно кусок свежего хлеба, — и вот я отказалась от всех своих заготовленных историй и глупых вопросов, став сама собой.

— Я постоянно обо всем тревожусь, — к собственному ужасу, выпалила я спустя два часа и три бокала пива.

Чудесным образом лицо Калеба не изменилось.

— Я боюсь стать ходячим клише, потому что говорю о писательском мастерстве чаще, чем пишу, — пробормотала я, не в силах сдержаться. — Так было не всегда, раньше я все время писала. Мы с моим братом Ноа еще в детстве поняли, к чему у нас лежит душа, и это редкость, так что я думала, что к этому возрасту достигну большего. Ноа сыграл уже в трех мюзиклах на Бродвее, а ему всего девятнадцать! Это просто невероятно.

Я часто говорю о Ноа, потому что у него интересная жизнь, и люди могут решить, что это относится и ко мне. Все хотят быть знаменитыми — или хотя бы знакомыми знаменитостей, — так что я ждала, что Калеб задаст несколько вопросов о карьере Ноа, но он этого не сделал: лишь выжидающе округлил глаза, побуждая меня говорить дальше.

— Конечно, мы куда чаще слышим о детях-актерах, чем о юных писателях, — добавила я, — но я все равно почти все время ощущаю ужасное давление.

— Не волнуйся! — рассмеялся Калеб. — Мы всё еще молоды. Спешить некуда. Тебе повезло, что ты знаешь, чего хочешь.

Мне тут же захотелось протянуть руку через стол и сжать его теплые пальцы, но я сдержалась. Почему я так быстро открылась? Обычно на первых свиданиях я вела себя весело и непринужденно.

Глаза Калеба, мягкие и ищущие, и его улыбка, свежая и здоровая, будто хлеб, придали мне сил.

— Ну, хватит, я хочу узнать больше о тебе. Прости, что вывалила все на тебя…

— Не надо извинений, — сказал он сочувствующим тоном и игриво вздернул бровь. — Что ты хочешь узнать?

Все, чуть было не выпалила я.

— Какого рода катастрофы ты предотвращаешь? — спросила я вместо этого.

— Ох, предотвратить их невозможно. Я моделирую уравнения, чтобы оценить потенциальный ущерб.

— Звучит как метафора, — заметила я.

Его смех согревал душу; напряжение покинуло тело. Он начал рассказывать, что общежитие университета Сент-Эндрюс похоже на замок и что по четвергам студенты посещают официальные ужины в большом зале в черных мантиях. От них требуется стоять, пока члены администрации и факультета шествуют по центральному проходу. Студенты не могут сесть за стол, пока вся процессия не займет свои места. Я представила, как внушительно Калеб выглядел в своей мантии.

В тот вечер мы посидели в трех барах: наш импровизированный кутеж. На улице было тепло — пожалуй, даже слишком для мая. Повсюду летала пыльца. Калеб дважды чихнул, и я дважды сказала «будь здоров».

— Я очень признателен, — сказал он, собираясь чихнуть в третий раз, — но ты можешь не повторять это снова.

Пока мы перемещались между барами, я периодически оглядывалась, проверяя, идет ли он рядом, не веря своим глазам.

В последнем заведении — это был темный подвал — все места у стойки были заняты, так что мы устроились у позабытого бильярдного стола.

— Ну, что же, Наоми, мой следующий вопрос едва ли вызовет удивление. Где мне прочесть то, что ты написала?

Я ждала этого вопроса.

Позднее этой ночью — после того, как Калеб прижал меня к стене здания ради эпичного первого поцелуя, неожиданно страстного и яркого для такого с виду спокойного и собранного человека, — я отправила ему ссылку на рассказ, опубликованный годом ранее. Отчасти автобиографичный, он повествовал о двадцатисемилетнем джазовом барабанщике, с которым я познакомилась в шестнадцать лет. Я описала наши отношения и их конец так, как если бы они имели значение для обоих, и тем самым закрыла эту главу для себя. Я гордилась рассказом и тем, что популярный литературный онлайн-журнал опубликовал его, а также тем, что получила за него пятьдесят долларов: стоимость восьми масала-латте.

Шли дни, а от Калеба не было ни слова: плохой знак. Это же короткий рассказ — на чтение уйдет не больше часа! Возможно, он прочел и ему не понравилось, или он увидел что-то неприятное во мне из этого сюжета, а может…

Десять дней спустя пришел ответ, содержащий больше, чем я надеялась. «Ты превосходно описала эмоциональный мандраж, который (говорю по опыту) ощущается после расставания. С одной стороны, тебе грустно, с другой — ты чувствуешь оптимизм и некоторое очищение». Похвала сама по себе была приятной, но еще больше я обрадовалась тому, что он упомянул свою жизнь до меня, историю, которую мне предстоит узнать. Любить кого-то, подумала я, значит узнать все его истории — это раскопки, которым не счесть конца.

Разумеется, меня порадовал его выбор слов — оптимизм, очищение, — значит, он все пережил и отпустил, это окончательный разрыв.

После второго свидания я привела Калеба домой и прижала его к себе. Стройный, но сильный, он опустил меня на матрас, сорвал мою рубашку, расстегнул бюстгальтер и помог стащить джинсы. «Почему только я здесь голая?» — притворно возмутилась я, указывая на кипу одежды. Калеб со смехом разделся и расположил губы между моими бедрами. Я впервые осмелилась посмотреть на него — по-настоящему посмотреть, не отводя взгляда, как с другими мужчинами. На меня нахлынули чувства, к которым я не была готова, которые никогда не испытывала, поэтому я встала на четвереньки и выжидающе уставилась в стену.

Калеб одновременно удивился и развеселился при виде этого.

— Что ты делаешь?

— Трахни меня сзади, — попыталась я прозвучать соблазнительно и уверенно.

Он рассмеялся, и я недоуменно оглянулась, чувствуя неловкость.

— Прости, это выглядело как-то чересчур бездушно. Я хочу смотреть на тебя.

От изумления я не знала, что ответить. Калеб пощекотал мои ребра и попытался извиниться, но я покачала головой и согласилась с ним. Никто из мужчин раньше не замечал этого.

Откинувшись на подушки, обнаженные, мы разговорились. Он рассказал, как раньше панически боялся забыть свои сны и в университетские годы приобрел привычку нашептывать по утрам обрывки воспоминаний в диктофон.

— И что ты делал с ними? Переслушивал старые сны? Что они значили для тебя?

Калеб ответил, что ему нравилось просто пересказывать их вслух: «Так я просыпался».

А я рассказала, как мне казалось, будто плюшевые игрушки оживают в темноте спальне и придвигаются ближе ко мне.

— Страшно, — заметил он.

— Они мне нравились.

Утром мы снова занялись сексом, и на этот раз вышло куда лучше, просто замечательно. Мой мозг отключился.

Калеб снова позвал меня на свидание, и еще, и еще, пока однажды июльским утром я не проснулась с саднящим горлом, жаром и ознобом: врач подтвердил грипп. Я шесть дней не могла вылезти из постели. В лучшем случае это причиняло неудобства, а в худшем убивало всю романтику: мы не обсуждали наши отношения, и я боялась, что Калеб за это время найдет кого-то еще. Кого-то получше. Я боялась, что поговорка «с глаз долой, из сердца вон» подходит для нашего случая.

«Если это был хитрый трюк, чтобы избавиться от меня, то он не сработал, — написал Калеб на шестой день. — Я отлично готовлю суп и чай и читаю сказки на ночь (могу принести «Там, где живут чудовища»). Просто дай знать, если тебе нужна моя помощь:)»

Я перечитывала его сообщения снова и снова и чувствовала, как впервые в жизни без памяти влюблена, хотя это «без памяти» звучит ужасно, будто теряешь драгоценный контроль.

В итоге в конце июля, спустя почти три месяца с начала свиданий, наши отношения стали официальными. Впервые в моей жизни. Теперь я была чьей-то девушкой — девушкой Калеба.

Мама, увидев его фотографию, сказала: о, да он прямо как модель. Папа, узнав, что Калеб — математик, заявил: умник, значит. Калеб был идеальным — и в то же время реальным и моим.

В то время о Розмари и речи не шло. Я провела целое лето, не зная ничего о ней. Она появилась в моей жизни с морозом.

* * *

Две недели назад, в самом начале октября, Калеб пригласил меня на концерт малоизвестной группы из Уэльса — они выступали на небольшой концертной площадке в Нижнем Ист-Сайде. «Они из соседнего города», — прошептал он с гордостью, хотя его заслуги в этом не было. После концерта мы неспешно направились в бар, и тут пошел дождь. «Даже погода как дома», — усмехнулся Калеб, и его акцент магнитом притянул меня ближе, когда холодные капли с неба застучали по тротуару.

Пока с бутылок пива «Пасифико» стекал конденсат, а по окну струились капли дождя, я жаловалась, что мои волосы распушились и вьются. Калеб обернул несколько прядей вокруг указательного пальца и заметил, что ему нравится, как они приподнимаются от дождя, будто пар. Вскоре после этого я перестала выпрямлять волосы.

Наконец он выпутал указательный палец и поставил свой «Пасифико» на стол.

— Так, мне, пожалуй, следует сказать тебе, что моя бывшая пару дней назад прислала мне письмо, — произнес он. — Мы не виделись где-то год: в последний раз она так разрыдалась, что нам пришлось уйти из кафе.

Мои пальцы судорожно сжали бокал.

— И что… что было в этом письме?

— Да ничего такого. Она спросила, как дела, предложила встретиться. Я, наверное, напишу что-то короткое в ответ. Но… — и тут Калеб посмотрел мне в глаза в поисках то ли разрешения, то ли благодарности, — встречаться с ней я не планирую.

— Что ты имеешь в виду? Как вы можете увидеться? Ты поедешь домой на Рождество?

Он покачал головой:

— Нет, она здесь. В Нью-Йорке. Американка, как ты. Она училась за границей, в Сент-Эндрюсе, так мы и познакомились, но затем она вернулась в Нью-Йоркский университет.

Мой позабытый напиток оставил мокрые следы на барной стойке.

— Мы знакомы почти полгода, и ты впервые упоминаешь о ней?!

— Ну, я думал, это в прошлом! Мы не общались до этого письма, которое пришло буквально вчера…

— А вдруг я прошла мимо нее на улице, не зная об этом!

Он был поражен:

— Прости! Я вовсе не собирался скрывать это.

По правде говоря, девушка из Сент-Эндрюса упоминалась несколько раз, равно как и эмоциональный срыв после их разрыва, но я-то наивно полагала, будто его бывшая надежно заперта в прошлом, за границей, с акцентом, как у него. Акцентом, в котором для него нет ничего необычного. Калеб никогда не упоминал, что пересек океан, чтобы быть с ней.

Но теперь-то я знала и начала жадно выспрашивать подробности.

— Вообще-то она из издательского мира, — сказал он. — Много читает, как и ты.

Теперь вероятность того, что мы могли оказаться знакомы, только возрастала.

— Боже, чем именно она занимается? Где она работает?

— Сюрприз, сюрприз, я предпочел бы больше не говорить о ней. Вечер был таким чудесным. Не хочу его портить.

Я оставила его в покое — по крайней мере, на время, — но в душе задавалась вопросом: Калеб не назвал мне ее имени, значит ли это, что он еще недостаточно мне доверяет или хочет сохранить эту часть своего прошлого — ее — при себе? Или так он подчеркивал мою реальность, в то время как она всего лишь переменная; как в математике — одна из множества. Прошлое. Но мне отчаянно хотелось знать ее имя.

Почему она вдруг объявилась спустя год после разрыва? Интересно, сколько черновиков она набросала и переписала, прежде чем письмо ушло Калебу? А ее фразы — они короткие и отрывистые или длинные, мечтательные, полные самооправдания? Сколько раз она использовала слово «мы»? Использовала ли она восклицательные знаки (глупо) и двоеточие (показушно)?

— Почему вы расстались? — спросила я.

— Гнет ожиданий, как-то так. После двух лет отношений на расстоянии мы знали, что одному из нас придется переехать. Я тогда оканчивал магистратуру в Лондоне, и мы выбирали между нашими городами.

— И почему она не переехала к тебе?

Я бы, не задумываясь, воспользовалась шансом начать жизнь заново, особенно рядом с любимым человеком. Так начинаются хорошие истории.

— Она сказала, что у нее корни вросли сильнее, чем у меня. Может, и так, не знаю. Я нашел работу, получил визу, и все случилось в мгновение ока — она очень старалась вписать меня в свою жизнь. Я тоже прикладывал усилия, но не был счастлив. Не знаю почему. Ее бесило это, потому что она не понимала причин. Столько лет вдали друг от друга, и вот наконец мы вместе, должны быть… счастливы. — Калеб отряхнул джинсы. — Казалось, будто, что бы я ни говорил, что бы ни делал, ее это не устраивало. Но я по-прежнему любил ее, а она меня, поэтому все было так странно.

Слово «любовь» повисло тяжелым грузом, будто чемодан за спиной. Интересно, сможет ли он однажды — не сейчас — снова открыть этот чемодан. И нужна ли ему будет моя помощь.

— Она хочет от меня больше, чем я могу дать, а я правда не могу.

Этот переход от прошедшего к настоящему времени ощущался как удар под дых.

— И ты никогда не думал возобновить отношения?

Калеб ответил не сразу, и в эти бесконечные секунды я воображала, как сейчас он скажет, что я просто временное развлечение, бледная копия, мостик между их совместным прошлым и будущим. Никто не станет в корне менять жизнь ради человека, которого не рассматривает как серьезного спутника жизни, разумеется, он ни за что не сдастся…

— Нет, конечно нет. — Калеб переплел наши пальцы.

Мое сердце колотилось, когда я осознала — и тут у меня неприятно закружилась голова, — маленькая или, возможно, не такая уж и маленькая часть меня хотела, чтобы мне твердо сказали: ты недостойна, потому что тогда можно было бы положить этому конец, свести на нет весь риск, присущий любви.

— Я дорожу нашими отношениями, Наоми, — продолжил Калеб. — Разве ты этого не знаешь?

Проглотив комок в горле, я кивнула.

Он притянул меня за бедра, и какое-то время мы просто целовались.

— А все-таки забавно, — я отстранилась, — что мы одного типажа.

Калеб нахмурился:

— Ты о том, что вы обе любите книжки?

Мне удалось рассмеяться.

— Да, глупыш, мы обе любим книжки.

— Честно говоря, вы ничуть не похожи.

Его слова застали меня врасплох, и я сразу же заволновалась, как и почему и хорошо это или плохо. Мне нужно было дать отпор своей паранойе, а затем побороть ее — и для этого требовалось исследование.

Той ночью, пока Калеб спал в моей кровати, я села за кухонный стол и открыла компьютер. Используя всю полученную информацию, я вбила в поисковик «Гугл» беспорядочный набор слов: «Сент-Эндрюс, издательский бизнес, Университет Нью-Йорка». Я пролистывала имена и лица на «Фейсбуке»[8], пока не наткнулась на фотографию девушки рядом с Калебом — моим Калебом.

Розмари Пирс.

Густые брови, волнистые темно-рыжие волосы, грушевидная фигура, книжки — возможно, на этом наше сходство действительно заканчивалось. Разве может Наоми Экерман соперничать с Розмари Пирс? Ее имя было гладким и сладким на вкус. Я выпятила губы, чтобы произнести его. Оно ощущалось как поцелуй.

В своем профиле Розмари указала место работы — редактор в крупном издательстве, что значило: стопка рукописей по дороге домой на метро. Вот зачем ей шопер. А я большую часть времени провожу за кассой книжного магазина, продавая книги, которые могла редактировать Розмари — разные звенья одной цепи. Но только звено Розмари неоспоримо выше.

За исключением пары других деталей (например, она родилась 29 мая 1991 года — двадцать семь лет, ровесница Калеба, на три года старше меня, — значит, Близнецы, что немаловажно), почти все остальное было скрыто настройками приватности. Мне удалось посмотреть лишь три фотографии профиля. На аватарке Розмари стояла рядом с женщиной постарше — судя по подписи, мамой — на фоне Гранд-Каньона, где я никогда не бывала. На втором снимке, опубликованном где-то в период расставания, Розмари была рыжеватым пятном в группе блондинок: обнявшись за плечи на какой-то бруклинской террасе, они поднимали вверх бокалы белого вина, освещенные багряным закатом. Ничего оригинального.

На этих двух фотографиях губы Розмари были сжаты и приподнимались только уголки, но на третьем снимке, выложенном через год после ее знакомства с Калебом, Розмари стояла с ним под руку в фиолетовой мантии выпускника, и ее зубы ослепительно блестели в редкой открытой улыбке. Калеб был коротко подстрижен и одет в темно-серый костюм, но не узнать его было невозможно. Они стояли под аркой в Вашингтон-Сквер-парк, сияя от радости и гордости, как будто это их рук дело. Наверное, он специально прилетел в Нью-Йорк, чтобы поздравить ее.

Мысль об этом удивительным образом причиняла боль.

Затем мне удалось найти и прочитать старый блог на «Тамблер», который Розмари вела, пока жила за границей. Интересно, она тоже села на самолет в Британию с наивными надеждами, как я, когда полетела учиться в Австралию — необратимые перемены, потрясения, приключения, достойные книги.

Сначала она писала о пейзажах — пустоши и туман — и занятиях по литературе, а затем перешла на романтическую тему, описав некоего валлийца, который жил по соседству с ней. Начиная с этого момента блог был посвящен исключительно кафе, которое они с Калебом часто посещали; пабу, где сидели часами, пока снаружи лил дождь; секретным маршрутам Сент-Эндрюса, которыми поделился с ней Калеб; и окрестностям Файфа — Анструтер, Эли, Эдинбург, — где они резвились (выражение Розмари) по выходным. Ее прозе, хотя она была отточенной, чистой и строгой, не хватало определенного единообразия. Я почувствовала облегчение. Хотя Розмари явно умна и начитанна и умеет строить предложения гораздо лучше большинства населения, она точно не писатель, по крайней мере не такой, как я; у писателя есть свой голос.

Я несколько часов читала блог. Но чем дольше Розмари жила за границей, тем реже она писала о своих отношениях, пока в один прекрасный день посты не прекратились. Реальность оказалась слишком хороша для блога? То, что начиналось как достойная история, претворялось в жизнь. Калеб был лучше фантазий.

Почувствовав подступающую панику, я начала мысленно перестраиваться. Мне нужно было написать о чем-то (или о ком-то) новом, и я выбрала любовь. (Я убедительно писала о несчастной любви, основываясь на собственном опыте; два опубликованных рассказа были тревожными и депрессивными, но, по мнению читателей в интернете, жизненными.) Раз любовь — универсальный опыт для всего человечества, а писателей призывают писать на знакомые темы, я надеялась испытать это чувство хотя бы однажды. Когда Калеб предложил принести суп во время мой болезни, я подумала: «Вот оно, уже близко». Я чувствовала, как оно нарастает внутри — когда я смотрела в глаза Калебу, мне хотелось то ли смеяться, то ли упасть в обморок, все признаки налицо, — но теперь мне открылась другая история, возможно, параллельная, и к ней я не имела никакого отношения. Мне казалось, это что-то редкое и особенное — математик из Уэльса и книжный червь из Нью-Йорка! Ничего общего! Но что-то тянет их друг к другу! Но это была всего лишь отточенная схема, в которую я легко попала. Жалкая копия.

Как я могу переписать нашу историю, чтобы она стала моей?

Порывшись в недрах интернета, я нашла аккаунт Розмари в «Инстаграме». Зайти туда было невозможно — он был закрытым. Мой аккаунт же был публичным. Я знала, приверженцы закрытых профилей зачастую смотрят свысока на тех, у кого аккаунт открыт, будто это означает бесстыдную потребность во внимании, но с тем же успехом можно утверждать, что от частных аккаунтов несет элитарностью, исключительностью: ну и что с того, что мне нравится, когда незнакомцы пролистывают мою жизнь, достраивая мой образ в собственной голове?

На следующее утро я принялась за дело. Пока покупатели сновали по магазину, я, сидя за кассой, создала анонимный аккаунт в «Инстаграме» под названием «Книги и кофе». В нем будут фотографии того и другого. Я бродила вокруг полок в поисках нейтрального фона для первого снимка. Наш магазин оформлен в стиле лофт: высокие потолки, голый кирпич. Шесть полок с художественной и нехудожественной литературой тянулись вдоль задней стены, а все остальное пространство занимали деревянные столы, уставленные ароматическими свечами, кружками с литературной тематикой, магнитами на холодильник, поздравительными открытками и раскрасками для взрослых — для успокоения нервов. Когда я благополучно устроилась в пустом проходе, то поставила свой масала-латте на полку и сделала несколько фотографий под тщательно выверенным углом. Наложив фильтр, я опубликовала снимки, сопровождая их книжными хештегами (#книгомания #книжныйблогер #книгочей). Сорок пять минут спустя у меня уже было тридцать семь подписчиков. Теперь аккаунт выглядел достаточно подлинным и безобидным, чтобы запросить подписку у Розмари. (Она ведь указала в описании «редактор книг», это не должно было стать сюрпризом.)

Перевернув телефон экраном вниз, я отложила его подальше, чтобы не было соблазна проверять его каждые несколько минут, и через настольный компьютер зашла на сайт издательства в поисках краткого списка книг, которые редактировала Розмари. Я изучила их все, отслеживая ее предпочтения.

Скоро началась смена моей коллеги Луны, и я устроила себе обеденный перерыв в пиццерии через дорогу. Откусив кусочек, я заглянула в «Инстаграм» и увидела, что Розмари приняла мою подписку. Пицца тут же потеряла для меня всякий интерес. Вытерев жирные пальцы, я начала изучать прошлое Розмари. Быстрый подсчет показал: она выкладывает снимки в ленту реже меня — в среднем раз в месяц, а не раз в неделю. Возможно, ее жизнь не столь интересна, как моя (вряд ли), а может, она меньше нуждается в чужом одобрении.

Пока я искала следы Калеба, то споткнулась о геотеги из различных баров Манхэттена и Бруклина и концертов в нескольких заведениях, куда мы с Калебом часто заглядывали.

Наконец я нашла фото, где Калеб стоял, глядя на океан, на пустынном берегу Уэст-Сэндс-бич. Хмурое небо. Его зимнее пальто казалось недостаточно теплым. Снимок был выложен шесть лет назад — последний год учебы Розмари в Сент-Эндрюсе, за пару недель до ее возвращения в Нью-Йорк и начала фазы тоскования. Некая Мэри-Энн оставила комментарий: «Хорошо вам провести время!» Некая Элизабет добавила: «Обязательно загляни в Лондон до возвращения в США. Целую». Подпись к снимку гласила: «Очень подходящий меланхоличный саундтрек к нашим последним выходным: «Лох-Ломонд» от @ранриг». Это звучало как приглашение, так что я надела наушники и отправилась на «Ютуб». Мужской голос пел: «Ты пойдешь по горам, а я по долине, но буду в Шотландии прежде тебя». Я представила, как Розмари и Калеб держатся за руки на грязных дорожках в парках Сент-Эндрюса или на продуваемых ветром пляжах, как она проводит пальцем по уравнениям в его блокноте, спрашивая, что он пытается решить.

Они превращались в персонажей, которых я могла записать, использовать и, может быть, даже сохранить. В конце концов, любой эпизод моей жизни подвергался тщательному изучению с точки зрения нарратива: все было на виду и могло быть переписано, замаскировано под Историю. Их же история стала частью моей; мы пересеклись. В новом сюжете мы все трое вновь переживем наши роли.

Следующие две недели я посвятила знакомству с Розмари. Мне пришлось как следует попотеть ради каждого обрывка информации в интернете. Но вскоре этого стало недостаточно: мне хотелось быть ближе, дышать тем же воздухом.

Отсюда: мятная конфета, сумка, ее джинсовая куртка, задевающая мой локоть.

Отсюда: все, что случилось дальше.

Глава вторая

С тех пор как я последовала за Розмари в кафе и впервые заговорила с ней, прошло несколько часов. История начинается здесь, хотя я понятия не имею, как она будет развиваться. Прокручиваю нашу встречу в голове, протискиваясь между коллегами Калеба в баре на Нижнем Ист-Сайде.

Пьяные или трезвые, они говорят на особом языке: расчеты страховых убытков, вероятностные модели, скорость ветра, штормовой нагон, генерация событий.

Коллеги Калеба расступаются, приглашая меня в свой круг, точнее многоугольник, но как знать — возможно, им больше нравилось видеть Розмари. Вдруг они сравнивают нас — и не в мою пользу?

Я беру руку Калеба и переплетаю наши пальцы. Он с удивлением опускает взгляд: обычно это он проявляет инициативу, а я прижимаюсь к нему с благодарностью. До Калеба я никогда ни с кем не держалась за руки.

После трех бокалов «Бруклин Лагерс» Калеб вступает в жаркий спор о политике. То и дело до меня доносится «Брексит» и «Трамп», но я слушаю лишь краем уха. (Нас всех хлебом не корми, дай только порассуждать о том, насколько ужасен Трамп, но дальше-то что? Да ничего — и это жалкое зрелище; все мы жалкие.) Однако впервые на моей памяти Калеб повышает голос. Это неплохое качество, но ему не идет — обычно он говорит так тихо, что мне приходится подносить ухо поближе и вслушиваться. Доказывать, что я достойна это услышать.

Позже тем же вечером, в метро, по дороге до моей квартиры, я пытаюсь как бы между прочим выведать что-то еще.

— У меня еще один вопрос о Розмари.

Калеб с удивлением поворачивает голову:

— Откуда ты знаешь ее имя?

Черт, это провал. Я и забыла, что он всегда называл ее просто «моя бывшая». Каким-то чудом мне удается сохранить простодушный вид.

— Ой, я поискала ее в интернете. Мне было интересно, в каком издательстве она работает, — поглаживаю кожу между его пальцами. — Это ненормально? Пожалуйста, скажи, что нет. Это просто любопытство.

Почесав щетину на подбородке, он опускает руки на колени.

— Все в порядке. Я просто не знал, что ты до сих пор об этом думаешь. Так какой вопрос?

— Что, если вас обоих пригласят на одну и ту же вечеринку?

Резкий смешок, как будто я сказала что-то невероятно абсурдное.

— Наоми, у нас нет общих друзей, по крайней мере в Нью-Йорке. Мы тусовались с ее друзьями по выходным, но я не вписывался в их компанию — особенно мужскую. Их американский юмор мне как-то не зашел. «Пацанский» стиль или как-то так. — Он слабо улыбнулся. — Когда мы расстались, никому не пришлось выбирать сторону: все они уже были на ее. Моя социальная жизнь теперь ограничена баром после работы и тобой, конечно же. — Калеб перевел взгляд на меня. — Ты мой лучший друг.

Подобная откровенность застает меня врасплох, и я, потеряв дар речи, целую костяшки пальцев его правой руки. Надеюсь, он понимает — это означает взаимность.

Затем передаю ему один наушник, чтобы мы могли слушать одну и ту же музыку.

— Плейлист на рандоме, — объясняю, но это неправда. Для затравки пара песен «Маунт Кимби», и вот он уже кивает в такт, и я, наклонив плеер к себе, нажимаю на «Лох-Ломонд» группы «Ранриг». Я слежу за его лицом, как только начинается песня, — ничего.

— Благодарение богам рандома, — возношу руки к потолку, облакам, небесам, чтобы все прошло удачно. — Люблю эту группу. Извини, если песня навевает тебе тоску по дому. Ты ее знаешь?

Калебу наверняка уже надоела моя постоянная привычка дергать его при каждом упоминании Великобритании, но он уже должен был смириться с ней — и он никогда прямо не выражал своего недовольства, — поэтому я продолжаю так поступать.

— В общем и целом, — говорит Калеб. — Это популярная песня.

На этом тема закрыта, и я переключаю плейлист на что-то ритмичное, пытаясь поймать взгляд Калеба. У меня не получается. Он зевает, закрывает глаза и сидит так всю дорогу до дома. Мне остается смотреть на свое отражение в темном, грязном окне вагона.

Мы выходим на Западной Четвертой улице и движемся сквозь темноту к моему дому из песчаника. В коридоре возле квартиры я не вставляю ключ в замок. Вместо этого стягиваю колготки и задираю платье. У Калеба отвисает челюсть, но пальцы рефлекторно движутся туда, где уже влажно.

Не время осторожничать. Наклонившись вперед, я припоминаю более рискованные места, где мы занимались этим: уединенный уголок в Риверсайд-парке сырой августовской ночью, туалет для инвалидов на концерте, конец тропы в долине Гудзона во время сентябрьского похода, когда я взяла в аренду в «Зипкаре» вишнево-красный автомобиль и мы отправились на север. После похода и секса — его штаны болтаются у лодыжек, мои руки прижаты к дереву — я пинцетом вытащила из голени Калеба голодного клеща, чье шарообразное тельце раздулось от крови.

В постели Калеб обычно начинает с того, что опускается между моих ног — теперь я думаю, может, это Розмари так приучила его? Была ли она такой же спонтанной и дерзкой, как я, инициируя секс? Вела ли она себя громче? Тише? Как ей нравилось: лежа, сверху, на четвереньках? Она тоже раньше просто выполняла чужие желания? Заметил ли он это, сказал ли? Или, наоборот, это она требовала от него больше, это она изменила его поведение?

Мы с Калебом знакомы полгода, и ни один из нас до сих пор не сказал «Я люблю тебя». Каждое утро я осматриваю тело на предмет признаков влюбленности — как если б это были царапины или синяки.

Я буду достойна любви и смогу писать о ней.

Калеб способен на такую любовь, он ведь пересек океан. Может ли он испытать это чувство вновь, с той же силой? Стоит ли мне уехать? Последует ли он за мной?

* * *

После работы Даниэль пришла ко мне домой с пиццей. Мы прикончили по кусочку каждая, и она спросила, как у нас с Калебом дела. «Он тебе подходит, — заявила Даниэль пару недель назад. — Он очень милый и спокойный. То, что нужно».

Мне и впрямь это нужно.

Мне много чего нужно.

— У нас все отлично, — отвечаю я, а мои губы блестят от жира.

Мы с Даниэль всегда очень долго обсуждаем парней. Минут сорок спустя кто-то из нас обязательно говорит: «Хватит уже про мужиков, давай обсудим что-то важное». И тогда мы переключаемся на наши карьерные планы и семьи. Но в конце концов все снова сводится к парням.

— Как успехи на писательском поприще? — Даниэль тянется за вторым куском. Сыр съезжает и падает на пергаментную бумагу.

Это та часть, где мы обсуждаем карьеру.

— Я наконец-то придумала тему для романа! Я вся в предвкушении.

— И о чем он будет? — Она закидывает беглый сыр в рот.

Ненадолго задумываюсь. Сказать правду или…

Даниэль всегда верила в меня. По всем статьям она отличная подруга. Мы познакомились на первой неделе учебы в Университете Колорадо и тут же сдружились на почве чувства неприкаянности. Будучи уроженками Нью-Йорка, мы любили сбегать из города на свежий воздух, но не до такой степени, чтобы спать в палатках, облегчаться в кустиках или вешать еду на деревья во время походов с ночевками. Точно так же нас не привлекало общество хардкорных лыжников или скалолазов. Вместо этого на зеленой «Субару Аутбэк» Даниэль мы мотались одним днем в Сад богов, на гору Шайенн или к Красному каньону, где бродили, болтая часами напролет о том, какая прекрасная жизнь нас ждет, когда мы закончим учебу, вернемся в Нью-Йорк и наконец-то реализуем свое предназначение: я писательница, она актриса. Нам казалось, мы с легкостью станем этими идеальными версиями себя, хотя по доброте душевной (или же это было нежелание портить идеальную картинку?) я никогда не напоминала ей, что Ноа, несмотря на ранний успех и явный талант, по-прежнему приходится часами торчать на пробах в комнатках без окон с десятками других парней, которые выглядят точь-в-точь как он.

Я всегда верила, что меня ждет блестящее будущее. Но я не знаю, как попасть туда. У меня пока было две публикации и есть наброски романа, а Даниэль работает в приемной у стоматолога, и в ее резюме нет других строчек, кроме пары пьес в университете.

Даниэль всегда верила в меня, и я могу доверять ей, но, с другой стороны, отлично понимаю, как странно будет звучать предпосылка моего романа. Так что лучше немного слукавлю, иначе она обязательно попытается отговорить меня — и не преуспеет. Пускай моя лучшая подруга не беспокоится и не чувствует себя обязанной удержать меня от хождения по краю.

Так что я просто меняю роли местами. Забавно же будет, если Розмари, в свою очередь, заинтересуется мной? И в таком случае наше взаимное помешательство станет чем-то невинным, безвредным.

— Это про девушку, которая помешалась на новой пассии своего бывшего. Я знаю, это не самая свежая идея, но…

Она перебивает меня:

— Это триллер?

— Ты имеешь в виду, дойдет ли дело до убийства?

— Именно.

— Никаких убийств! Разве только чтобы пощекотать нервы.

— Я всегда за то, чтобы пощекотать нервы. — Даниэль указывает на мой лоб. — У тебя здесь всегда было столько историй. Чем навеяна эта?

Я принимаю беззаботный вид.

— Калеб недавно упомянул свою бывшую, и, оказывается, она живет в Бруклине, а не в Уэльсе, Лондоне или Шотландии, как я думала. Так что я слегка психанула.

— Упс.

— Именно. Так что в качестве утешения я начала прокручивать в голове разные сценарии. Например, что, если она до сих пор любит Калеба и попытается помешать нам?

— Богатая тема… Наконец-то ты перестала писать про этого джазового барабанщика.

— Эй, а вот это грубо! Вообще-то эти истории напечатали.

— Знаю, знаю, они классные, но он фигурирует в каждом твоем рассказе, ты уже высосала все, что только можно, из этого бедолаги.

Долгое время Адам, джазовый барабанщик, был моим единственным источником вдохновения; на нем мой опыт практически заканчивался. Но я никогда не рассказывала реальные истории. Теперь я буду писать более жизненно, но при этом готова слукавить, если это будет выгодно оттенять правду.

Итак, правда номер один: я живу в этой однокомнатной квартире в Гринвич-Виллидж бесплатно. Моя бабушка приобрела этот дом из песчаника в конце 1970-х. Квартиры на втором, третьем и четвертом этаже она всегда сдавала, а пятый этаж пустовал: там организовано рабочее пространство, подальше от собственной квартиры. Моя бабушка была первым писателем в семье — сценарист трех ТВ-шоу и автор мемуаров «Смех как лекарство», опубликованных крупным издательством, — а я пытаюсь идти по ее стопам.

— Хорошо, новые сюжеты. Отныне только так.

— Обещаешь? — Даниэль протягивает мизинец. — Я сказала себе, что не допущу больше никаких нездоровых отношений.

На словах «нездоровые отношения» я отрываю кутикулу, но тут же соединяю ее мизинец со своим.

Чтобы сменить тему, спрашиваю Даниэль про ее босса-стоматолога, она лишь фыркает и пересказывает его утомительные двусмысленные шутки о профилактическом осмотре. В середине рассказа я сбегаю в туалет.

Там открываю «Инстаграм» и просматриваю истории Розмари. Двумя минутами ранее она сфотографировала свой ярко-оранжевый, словно пламя, коктейль. На заднем плане виднеются чьи-то руки и ключица. Похоже на группу людей: возможно, коллеги оттягиваются после работы, или это чей-то день рождения. Снимок сопровождается геотегом: это некий бар в Гованусе. Я прикидываю маршрут, надеясь, что она задержится там еще на пару часов. «Счастливые часы» в барах давно закончились. Скорее всего, это последнее место на сегодня.

Когда я возвращаюсь, Даниэль точно так же просматривает свой «Инстаграм». Под ее пальцами вихрем проносятся тосты с авокадо, парадные снимки знаменитостей, закаты на пляже. У меня начинает кружиться голова.

Подойдя к раковине, плещу холодной водой себе в лицо.

— Давай куда-нибудь сходим, — предлагаю я с мокрым лицом. Несмотря на увещевания Даниэль, этот вечер отлично подходит для исследования; у меня все под контролем.

Подавшись вперед, подруга демонстративно кладет голову на стол.

— Неужели нельзя просто посидеть тут с бутылкой вина?

— Еще чего. Сегодня пятница! Старость не за горами. Луна рассказала мне об одном новом местечке в Гованусе, там вроде как делают классные коктейли.

— Уф, ну ладно. — Даниэль открывает мой мини-бар, достает фляжку и наполняет ее джином. — Кстати, о тусовках: в следующие выходные мои чудаки-соседи устраивают вечеринку по случаю Хэллоуина. Скажи, что придешь!

Даниэль живет с двумя соседями, которых она нашла по объявлению, — один графический дизайнер, второй оператор, — в Крейн-Хайтс. Они со странностями и прижимистые, но в целом нормальные.

— А ты не можешь прогулять?

— Еще чего, я должна проследить, чтобы никто не разнес мой дом или что похуже. Но мы можем отпраздновать заодно твой день рождения! Разумеется, Калеб тоже приглашен.

Мне исполнится двадцать пять 29 октября: Скорпион до мозга гостей.

— Ладно, я в деле.

— Ты просто душка. — Она запихивает фляжку в лифчик.

Мы пьем по очереди, пока едем в метро, но большую часть выпиваю я. На выходе нас окружает осенняя прохлада, и я не успеваю собраться с мыслями перед тем, как войти в бар. Все происходит слишком стремительно. Внезапно я жалею, что со мной Даниэль. С другой стороны, мне нужна поддержка.

Свет в баре приглушенный, в оранжево-розовых тонах. Музыка ревет, гремят басы. Мы протискиваемся сквозь толщу тел, чтобы заказать выпивку, и я рада, что здесь столько народу — это немного успокаивает.

Я оглядываюсь сначала в поисках туалета, а затем в поисках Розмари — вот она, стиснута людьми с двух сторон, спина прижата к окну. На ней укороченная водолазка зеленого цвета. Мне водолазки не идут, но на ней смотрится здорово.

Сажусь рядом с каким-то качком, потягивая джин с тоником. Даниэль тут же принимается флиртовать с моим соседом, поэтому я могу сосредоточиться на Розмари.

В отличие от меня она не держится за свой коктейль, как за спасательный круг. Отпив глоток, отставляет бокал, делая перерыв. Я же обычно пью едва ли не залпом — лишь бы поскорее стать той остроумной болтушкой, за которую меня все принимают.

Розмари молчит уже несколько минут. Наверное, она умеет слушать, и друзья приходят к ней выговориться. Но что, если это Розмари нужно выговориться? Я могу стать таким другом для нее.

Вскоре она встает и направляется в уборную. Склонив голову, я начинаю рыться в сумочке в поисках помады. Мои пальцы обхватывают тюбик, и я украдкой бросаю виноватый взгляд на Даниэль. Они с качком увлеклись беседой, суть которой ускользает от меня за басами, а его рука касается ее спины. Она не возражает, значит, он ей нравится, и мне уже не так стыдно сбегать.

В уборной я бросаю взгляд на кабинку и сквозь щель внизу вижу коричневые замшевые ботильоны на шпильке. Просто, но сексуально.

Раздается звук смыва. Мой выход. Подношу помаду ко рту и наклоняюсь к зеркалу. Губы медленно окрашиваются в красный. Розмари подходит к раковине и поворачивает оба крана с холодной и горячей водой, чтобы добиться идеальной температуры.

Я специально смазываю помаду. Она попадает на зубы.

— Вот блин, — ругаюсь я, — вечно так.

Кто-то мог бы улыбнуться из вежливости, кто-то бы не обратил внимания на девушку, напортачившую с помадой и чертыхающуюся себе под нос, но Розмари то ли пьяная, то ли слишком добрая, то ли сама когда-то была несчастной девочкой, которая неумело красила губы в туалете, но только она отвечает мне:

— Каждый раз, когда крашу губы, чувствую себя так, будто мне снова десять и я таскаю вещи у мамы.

У нее в носу серебряное колечко. Как это я раньше не заметила? Хотя, может, она не носит его на работу, чтобы не показаться непрофессиональной.

— Я была без ума от фиолетовой подводки в старшей школе, — отвечаю ей. — Выглядела, как клоун.

Намыливая руки, Розмари поворачивается ко мне, и я затаиваю дыхание. Что, если она вспомнит меня в том кафе? Вдруг она что-то заподозрит? Она сбежит или накинется на меня?

Наши взгляды встречаются. У нее удивительно зеленые глаза.

— Всему виной те дурацкие советы из «Космо», — улыбается она.

— Точно! Все статьи там в стиле «Как подвести глаза, как у кошечки» или «Стань профессионалом в этих семи позициях для быстрого секса», — в ужасе застываю: я что, правда только что использовала словосочетание «быстрый секс» в разговоре с бывшей своего парня? О.Бо. Же. Мой.

Но Розмари только смеется и выглядит одновременно удивленной, радостной, уставшей и заинтригованной.

— Воистину цитадель искусства и изящной словесности, — говорит она. — И, бесспорно, лучший журнал, чтобы скоротать время в полете.

Спешно киваю:

— Абсолютно!

Повисает неловкая пауза, и слышно, как течет вода в раковине. Закончив мыть руки, Розмари закрывает кран, и я понимаю — наш разговор закончен, она вот-вот уйдет. У меня есть только одна попытка удержать ее.

— Рискую показаться сумасшедшей, — начинаю я, — но у меня такое ощущение, будто мы где-то виделись.

Она сминает бумажное полотенце в руках:

— Правда?

— Да, точно не скажу, но ты кажешься очень знакомой.

Мне хочется сказать: «У нас с тобой один парень на двоих. Когда-то он касался тебя. Сегодня он прикоснется ко мне».

— Знаешь, мне постоянно такое говорят, так что то ли у меня такая типичная внешность, то ли это проекция в чистом виде, и ты принимаешь меня за кого-то другого, — рассуждает Розмари, разглядывая себя в зеркало.

— Нет! — практически кричу, затем сдерживаюсь: я не ожидала, что она внезапно ударится в философствования. — Ничего типичного, то есть, прости, я работаю в книжном в Бруклине. Сотни людей в день, и обычно все лица сливаются в одно, но твое я откуда-то помню.

Розмари резко сужает глаза, и я тут же изображаю беззаботный смешок.

— Да уж, звучит как бред сумасшедшего.

— Немного, — кивает она. — Но я работаю в издательстве, так что точно побывала во всех книжных города. Ты из какого?

— «Лит-хаус».

Лицо Розмари светлеет.

— Люблю это место, кажется, у одного из моих авторов скоро там выступление.

Делаю мысленную пометку немедленно проверить наш календарь событий, чем я обычно не занимаюсь. Обычно Луна напоминает мне — часто утром того же дня, — кого мы ждем вечером.

Бумажное полотенце летит в мусорную корзину, и Розмари тянется к дверной ручке.

— Друзья, наверное, уже потеряли меня, так что мне пора.

— Ой, точно, мне тоже.

В глубине души надеюсь, что Даниэль ушла с тем качком, потому что я получила то, за чем пришла, и буду чувствовать себя менее виноватой, если повезет и ей.

— Тогда, наверное, скоро увидимся в книжном.

— Вполне возможно! Кстати, меня зовут Розмари.

Какое облегчение. Мне больше не нужно беспокоиться о том, что я случайно назову ее по имени, до того как она представится.

— А меня Наоми.

— Приятно познакомиться, Наоми. Отличного вечера!

— И тебе!

Дверь закрывается, и я стираю пальцем помаду с зубов.

Когда я выхожу из уборной, Розмари уже сидит на своем месте и не поднимает взгляда, когда я прохожу мимо. Две блондинки рядом с ней знакомы мне по фотографии в «Фейсбуке»: белое вино, крыша, багряный закат.

Оглядываю бар в поисках Даниэль, но ее нигде нет.

В телефоне обнаруживаются пропущенные сообщения.

Десять минут назад: «Ты где?»

Четыре минуты назад: «Не знаю, где ты, но этот парень позвал меня в другой бар. Извини, но он работает в кастинге. Ненавижу себя и этот дурацкий бизнес, но таковы правила игры. Мы ведь увидимся на вечеринке в выходные? Приходи пораньше! И ответь мне, чтобы я знала, что ты не валяешься в какой-то канаве».

«Прости, прости, я жива, просто мне стало немного дурно, — быстро печатаю я. — Удачи в охмурении! Не жалеешь, что я тебя вытащила?»

Выхожу из бара, перехожу улицу и встаю на противоположной стороне. Отсюда я могу наблюдать за размытыми силуэтами, которые движутся кругами в поисках чего-то.

Звонить Калебу, не сводя взгляда с затылка Розмари через окно, — рискованная затея. Мне нравится. Раздаются гудки, и темно-зеленая водолазка светится ярче, как неоновая вывеска за стеклом. Может быть, Розмари почувствует его; может быть, она повернется, посмотрит на меня и сразу все поймет. Его голос и ее тело, и я — где-то посередине.

Калеб отвечает на пятом гудке.

— Привет! Как дела?

Розмари выгибает спину, когда наклоняется ближе к друзьям, напряженно прислушиваясь к их словам. Проходит еще несколько секунд. Она не оборачивается.

— Только что вышла из отстойного бара. Музыка так грохотала, что мы с Даниэль практически орали друг на друга. Теперь еду домой.

— Хочешь, я приеду?

Иногда он точно знает, что мне нужно. Мой голос и плечи смягчаются.

— Да, пожалуйста.

В ожидании поезда на платформе я открываю «Инстаграм» Розмари и узнаю, что кольцо в носу появилось у нее спустя два месяца после их разрыва с Калебом. Открываю «Заметки» на телефоне и добавляю эту находку в документ, посвященный Розмари. «Интересно, что подтолкнуло ее сделать пирсинг, — печатаю я. — Отчаянное желание двигаться дальше или триумфальное осознание свежеобретенной свободы?»

Подходя к дому, первая замечаю Калеба — он сидит на крыльце с сигаретой в руке, безучастно глядя перед собой. Когда-то я поклялась, что не буду встречаться с курильщиком, но европейская культура другая, а его связь с континентом — одна из причин, почему я выбрала его в «Тиндере».

Прежде чем перейти улицу и подойти к нему, я любуюсь Калебом издалека, будто он не мой, а чей-то еще. Затем я окликаю его.

Увидев меня, он тут же тушит сигарету, а на его лице расплывается искренняя улыбка. Никто никогда так мне не радовался. Поднимаюсь по ступенькам и бросаюсь в его объятия, прижимаясь к его груди, пока он пытается удержать меня за плечи. Мы врезаемся в дверь.

— Ты пьяна?

— Нет, — смеюсь я, — просто счастлива.

Позже, после секса, он отстраняется и тянется к моей руке. Кто-то из нас должен что-то сказать, завести разговор, но мы этого не делаем. Я в панике представляю себе другую сцену: Калеб и Розмари ведут оживленную беседу, легко перескакивая с одной темы на другую, очарованные тем, как другой видит мир.

Чтобы вытеснить эти мысли, начинаю разговор: рассказываю о том, как в старших классах написала рассказ о похищении Дэниела Рэдклиффа. Он и вправду вышел забавным, и я строила планы, как заставить самого Дэниела прочитать его. Я была одержима им почти во всех его образах: обнаженным, жестоким и безумным на сцене в «Эквусе», поющим и танцующим в «Как преуспеть в бизнесе, ничего не делая» и, конечно же, его Гарри Поттером. Однажды я хотела даже попросить охранника у служебного входа театра, где ставили «Эквуса», передать Рэдклиффу мой рассказ, хотя, наверное, дело кончилось бы судебным запретом на приближение к нему.

— Ух ты, иногда я не понимаю твоих предпочтений, мы совсем не похожи, — замечает Калеб, шутливо ущипнув меня за сосок. — Дашь почитать?

— Кажется, я его уничтожила, но кое-что помню до сих пор. — Я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться. — «План прост: ты едешь в Лос-Анджелес, потому что на сайтах, где следят за каждым шагом Дэниела, обещали, что он будет на премьере одного фильма. Ты следишь за ним с дерева. Забраться на дерево — та еще морока, колени и голени расцарапаны в кровь. От бинокля вокруг глаз красноватые круги, как у бешеного енота. Твои волосы растрепались, и это грустно, ведь ты сделала укладку в модном салоне в предвкушении момента икс. А еще макияж. Довольно вызывающий, но ведь ты хочешь ослепить его». — Я делаю паузу в поисках насмешки на лице Калеба (ее нет) и все равно добавляю: — Знаю, написано немного по-детски, но мне было шестнадцать!

Возможно, таким образом я неосознанно пытаюсь выстроить защиту, оправдаться, что все мои навязчивые идеи всегда были и будут служить только искусству, поэтому…

— Ты чокнутая, — смеется Калеб, — но мне это нравится.

В награду за рассказ он водит ногтями по моей спине, пока все мое тело не обмякает. Не так давно я призналась, что мама в детстве чесала меня перед сном, и это расслабляет меня. Калеб, должно быть, усвоил это, поэтому теперь он массирует мне голову, руки и грудь. Это так странно и замечательно, и пусть это длится вечно. Между почесываниями я вспоминаю, что один из персонажей, которых Дэниел Рэдклифф играл на сцене, также был влюблен в женщину по имени Розмари.

Подумаешь. Романтическое имя для романтической героини. Переворачиваюсь и целую Калеба, пытаясь выкинуть ее из головы.

Но Розмари невозможно забыть. Каждый раз, когда она выкладывает новую историю в «Инстаграм» и кружок, обрамляющий ее фото профиля, становится розовым, я делаю несколько вздохов, уговаривая себя потерпеть несколько часов перед просмотром, но это бесполезно. Я корю себя за это нетерпение, за эту импульсивность: в конце концов, у меня есть двадцать четыре часа, пока публикация не исчезнет, и лучше выждать тринадцать-четырнадцать часов, чтобы она не обратила внимания на незнакомый аккаунт в списке просмотревших.

Замечает ли Розмари ту скорость, с которой «Книги и кофе» просматривает ее посты пятьдесят одну секунду спустя, или она привыкла к пристальному вниманию безобидных незнакомцев из книжного мира? Насколько вероятно, что она проведет расследование?

«Это всего лишь социальные сети, — успокаиваю себя. — Это не так уж навязчиво, да и вообще, она явно не особо разборчива, когда речь заходит о новых подписчиках».

И все же паранойя дает о себе знать пульсацией в пояснице. Вряд ли кто-то сможет выйти через поддельный аккаунт на меня — ведь я не писала там ничего личного, — но как знать. Я в этом не специалист.

* * *

Мы уже видели этот мюзикл с участием Ноа пять раз, но нам с семьей удалось достать билеты на последнее представление бродвейской программы. После спектакля будет вечеринка, и не где-то там, а в ночном клубе «Копакабана» на Таймс-сквер, и меня пригласили вместо наших родителей, потому что с ними, как выражается Ноа, было бы «феерически отстойно». На мне длинное небесно-голубое платье, на веках — золотые тени. Шею холодит серебряная подвеска.

Во время длинной сольной партии Ноа во втором акте я украдкой смотрю на маму. На ее лице — гордость и боль. В свои двадцать она прослушивалась для десятка бродвейских шоу, выстаивала очереди в шесть утра в непогоду, но, несмотря на талант и постоянное прохождение в следующие туры, ни одной роли ей так и не досталось. Подозреваю, именно поэтому она решила писать музыку, создать свою рок-группу и выступать с концертами по всему Нью-Йорку в качестве солистки. Она создала для себя другую жизнь. Но мама уже давно не сочиняет ничего нового. Теперь ее будни — пилатес, фермерские рынки и сплетни за чашечкой кофе с жительницами пригорода: она стала той женщиной, которую когда-то, возможно, несправедливо презирала. Иногда, правда, когда я приезжаю к родителям на праздники или длинные выходные, я слышу, как мама поет свои старые баллады. Ее голос под аккомпанемент фортепиано остается одним из моих любимых звуков, напоминающих о детстве, безопасности и тепле. Но я никогда не позволяю маме заметить, как я прячусь, подслушивая, за порогом, чтобы не нарушать столь редкое (и с каждым разом еще более редкое) единение с музыкой. Я могла бы спросить, почему так случилось, но лучше не знать. Боюсь, что этот самый паралич может перекинуться и на меня.

Ноа выходит на поклон, и мы с родителями бурно аплодируем, после чего, обняв их на прощание, я направляюсь к служебному входу и называю охраннику свое имя. Дую на ладони в попытке согреться, а за металлическими ограждениями, отделяющими фанатов от звезд, хихикающие шестнадцатилетки и взрослые поклонники выстраиваются в очередь, размахивая программками. Селфи, которое Ноа выложил в «Инстаграм» менее десяти минут назад в ознаменование «конца эпохи» (его цитата) — на фото он в гримерке, все еще в костюме, — уже набрало сотни лайков. Его двенадцать тысяч подписчиков очень разные, но одинаково преданные, обожают ставить эмодзи с сердечками в глазах и умоляют ответить им в личку. Фанатская база накапливалась годами: прорыв в карьере Ноа случился, когда в девять лет он спел партию героя из «Сорванцов в песочнице» — одного популярного среди детей и взрослых мультфильма, где последние наслаждались двусмысленными шутками, непонятными первым. Несомненно, скоро Ноа ждет еще больший прирост фанатов, учитывая, что недавно он получил яркую эпизодическую роль (два эпизода, восемь реплик) во втором сезоне подростковой драмы «Призраки среди нас».

Несмотря на полку, уставленную театральными наградами (премия «Внешнего общества критиков», «Драма Деск», даже «Грэмми» в составе труппы на Бродвее), Ноа провел последние несколько лет в поисках ускользающей роли в кино или на телевидении, отчаянно пытаясь доказать свою состоятельность снова, снова и снова. Но какое-то время его постоянно встречал поток быстрых и явных отказов. В индустрии развлечений соотношение всегда не в твою пользу, поэтому мы оба все время стремимся вперед, пусть даже я не достигла и нижней ступеньки воображаемой лестницы. За день до второго прослушивания для «Призраков среди нас» Ноа попросил меня помочь ему отрепетировать реплики. Мне всегда нравилось примерять на себя разные роли: прокурора, детектива, убийцы, матери. Благодаря чужим словам — чужой жизни — я ненадолго становилась кем-то еще.

На следующий день после повторного прослушивания его утвердили на роль. С тех пор это упражнение постоянно оттачивается: как радоваться за него, как улыбаться так широко, что челюсть ноет, как бурно аплодировать.

Охранник наконец-то пропускает меня через служебный вход, и мою спину сверлят десятки завистливых взглядов. Ноа, одетый в смокинг, устало машет мне рукой и просит помочь с вещами. Его гримерка находится в подвале. Здесь пахнет сыростью и затхлостью. К зеркалу прикреплены детальные карандашные рисунки, воспроизводящие сцены из мюзикла.

— Ух ты, как здорово. — Как ему все удается?

Кончики его ушей розовеют.

— Ничего особенного. Просто делать было нечего между выходами на сцену.

Пожав плечами, я собираю разбросанные вещи — грим, наушники, коробочка леденцов от горла — и прячу в свою сумочку. Несколько минут спустя он снимает рисунки с зеркала и аккуратно складывает их в рюкзак, а я притворяюсь, будто ничего не заметила.

По дороге к служебному выходу мы пробираемся по узким лестницам, минуя парики и пышные платья с каркасом по моде девятнадцатого века, и в конце концов оказываемся на сцене. Тишина оглушает. Я подхожу к краю сцены и смотрю на тысячи красных бархатных кресел. Каково это — стоять в самом центре, убеждая всех, что ты достоин их безраздельного внимания?

— Эй, ну где ты? — зовет Ноа. — Мы уже опаздываем.

На выходе нас оглушает рев со стороны металлических ограждений. Я стараюсь убраться подальше с линии огня, чувствуя себя не в своей тарелке. Эти люди пришли не ради меня. Я жду в сторонке, пока Ноа раздает автографы, позирует на снимках и принимает комплименты и, наконец, добирается до меня.

— Да ты прямо звезда, — говорю я по дороге в «Копакабану». — Хештег «знаменитость». — Я никогда не планировала насмехаться, а вот поглядите-ка.

— Это не новость, — парирует он, но как-то без запала. Еще четыре квартала, и мы на месте, и я чувствую наше общее облегчение.

Внутри нас встречает красная ковровая дорожка и фотостенд. Ноа шипит на меня: оказывается, мы должны позировать вместе. Я кладу руку на бедро, а Ноа принимает нужную позу: губы сжаты, голубые глаза чуть сужены, одна ладонь в кармане брюк. Я видела, как он репетирует ее множество раз у зеркала, но все равно выглядит странно — по жизни он очень улыбчивый и открытый. Кто-то командует, чтобы я «прильнула» к нему, но Ноа обхватывает меня рукой за талию и шепчет: сестра.

Мы пробираемся сквозь разодетую и шумную толпу. То и дело останавливаемся перекинуться парой слов с людьми в роскошных нарядах. Я жмусь к локтю Ноа, и меня принимают то за его младшую сестру, то за девушку, то снова за сестру. Мы оба смеемся, счет сравнялся. Мама часто повторяет, что выглядеть моложе — это дар, и однажды я это оценю.

— Вы тоже актриса? — спрашивает меня стройная девушка с серебристыми волосами, в норковом манто.

— Я писатель, — резко чеканю я. То ли упрек, то ли защита, сама не знаю.

— Ох. — Она слегка, но заметно отшатывается. — Что же, нам, актерам, без писателей никуда.

— Я пишу не сценарии, а романы.

— Очень… очень мило, — неуверенно говорит она и уходит.

Ноа тут же набрасывается на меня:

— Боже, Наоми, что с тобой? Это очень грубо.

— Я не специально. — Мне уже и самой стыдно. — Просто ответила на ее вопрос. Узнав, что я не актриса, она тут же потеряла ко мне интерес.

— Грейс — легенда Бродвея! Она просто проявила вежливость.

— Ладно, не буду тебе мешать заводить знакомства. — Я ухожу к бару и слышу за спиной громкий усталый вздох Ноа. Извинюсь позже, пожалуй. Лавирую между актерами и их надоедливыми собеседниками, потягивая совиньон блан и жуя картошку фри, пока не сажусь в уголке для быстрой проверки «Инстаграма» и «Фейсбука». Снимки с вечеринки уже в сети. Я просматриваю их в поисках наших лиц. «Ноа Экерман и его спутница», — гласит подпись. Мы оба выглядим красиво и элегантно. Моя улыбка кажется настоящей, за ней не проглядывает зависть. Так мне нравится больше.

Я ныряю в толпу в поисках младшего брата. Я же его спутница. Мне нужно быть рядом. Вот он: окружен поклонниками — раскраснелся, глаза блестят, в своей стихии. Не хочу мешать ему, подожду.

В конце концов мы оказываемся в уголке, наблюдая за гостями и обмениваясь саркастичными замечаниями. Ноа, не привыкший к алкоголю, напивается с одного бокала виски.

— Тот старик, с которым я только что разговаривал, — заявляет он, — один из трех моих сталкеров. Я тебе уже рассказывал про них?

Моя кожа покрывается мурашками.

— В каком смысле сталкеров?

— Эти трое вечно пишут мне в личку. Один так даже пригласил меня на тройничок с ним и его девушкой. Они только что посмотрели «Сорванцов из песочницы», может, у них кинк[9] на мультики?

— Или на мальчиков-сопрано, — острю я.

— Фу, какая гадость.

Мы смеемся, и я вспоминаю, как впервые осознала уровень его иронии. Когда я была на первом курсе университета, Ноа выложил фото в «Инстаграме» с настолько забавной подписью, что я решила, будто его взломали, и написала ему об этом. «Просто у меня есть чувство юмора», — ответил он.

— Так вот, вторая сталкерша — девочка-подросток. Она шлет мне из разных городов открытки, дорисовывая на них мое лицо, — продолжает Ноа. — А третий сталкер, этот старик, все время говорит мне, что я как две капли воды похож на его умершего сына, очень талантлив, и он будет всегда следить за моей карьерой, потому что верит, что я стану настоящей звездой.

— Важный вопрос, — говорю с усмешкой, но ответ мне нужен серьезный, — такое внимание льстит или пугает?

— И то и другое.

— Но ты ведь чувствуешь себя особенным? Как будто ты по-настоящему привлек чужое внимание? — отчетливо произношу каждый слог: важно, чтобы он понял. — Мне не кажется, что они представляют какую-то угрозу, они не знают тебя. Ты просто часть их воображаемого мира.

— Говоришь, как настоящий писатель, — усмехается брат.

Я улыбаюсь ему: хорошее замечание. Это станет моей единственной защитой, если весь мой воображаемый мир пойдет под откос.

Когда мы уходим с вечеринки, Ноа отправляется в другой бар с коллегами по мюзиклу, а я ковыляю домой на высоченных шпильках. На полпути отсылаю Калебу селфи. Мои веки все так же блестят золотом, а серебряная подвеска успела нагреться. «Я лучшая в мире спутница», — пишу я: он должен это знать.

Глава третья

На субботнюю вечеринку Даниэль по случаю Хэллоуина я прихожу, одетая, как один из моих любимых книжных персонажей — Плакса Миртл[10]: с косичками, галстуком, гольфами и, конечно, сиденьем для унитаза вокруг шеи — купила за пятнадцать долларов на «Амазоне», — оно оказалось тяжелее, чем я думала. Из Калеба, с его бледными валлийскими чертами и длинными темными волосами, получился великолепный вампир. На Даниэль — корона и белое платье в пол, подол залит искусственной кровью. Она держится за рукоять пластикового меча.

— Леди Макбет! — здороваюсь я. — Отличный образ.

— А ты превзошла себя, моя дорогая. Это, пожалуй, даже круче, чем Реджина Джордж[11] после столкновения с автобусом.

— О-о-о, когда это было? — интересуется Калеб. — Фото в студию!

— На последнем курсе. — Я показываю ему снимок: на мне блондинистый парик и самодельный головной убор из проволоки и картона. В тот Хэллоуин мы с Даниэль перебегали из домика для лакросса в братство Сигма Чи, потом к мужскому хору, и меня везде радостно приветствовала куча незнакомых людей, хотя мы вместе жили и учились годами. Такое признание воодушевляло.

— Потрясающая задумка, — говорит Калеб, рассматривая фотографию.

Я делаю реверанс.

Даниэль протягивает нам красные стаканчики с чем-то темным.

— Из котла ведьмы, — сообщает она, играя бровями. — Мой сосед три часа готовил, я не шучу.

Мы делаем по глотку.

— А вкусно, — отмечаю я.

— Нам нужно общаться тут со всеми? — спрашивает Калеб.

— Точно нет, — отвечает Даниэль.

После того как уже третий человек хватается за мое сиденье с воплем: «Стоны, Миртл, где твои стоны?» — Калеб утаскивает меня в укромный уголок.

— Спасибо за спасение. У тебя клыки отваливаются.

Он снимает их:

— Говорить в них невозможно.

— Ах ты хитрюга, хочешь смешаться с толпой в поисках невинных и беззащитных жертв?

— Ха-ха, — говорит он с серьезным лицом. — Кстати, я хотел обсудить твой день рождения. Хочешь, устроим что-нибудь на двоих? Например, после работы в понедельник?

В груди теплеет.

— Это так мило.

Я надеялась, он что-то предложит, в конце концов, это первый день рождения, когда у меня есть парень.

— Отлично, чего бы тебе хотелось?

Мои надежды слегка тают. Неужели он не может сам угадать?

Или же необходимость угодить мне, сделать правильный выбор — знак его любви?

Предлагаю мексиканскую кухню, нашу любимую.

— Прекрасно, я закажу столик там, где мы еще не были. Согласна?

Скорее всего, он подготовит цветы, шампанское или открытку, как я сама часто делаю для друзей, но по-настоящему мне нужна только открытка. Нечто, что можно хранить, а не использовать, нечто, что навечно останется доказательством любви. Я положу ее в ящик и буду доставать, когда мне потребуется напоминание реальности его чувств.

Я киваю и дежурно улыбаюсь. Он целует меня.

— Я в туалет, — говорю я. — Скоро вернусь.

Чтобы запереть дверь, требуется аккуратно покрутить ручку. Я сажусь на унитаз и просматриваю историю, которую Розмари выложила три часа назад, надеясь разглядеть ее костюм. Но вместо себя она разместила короткое видео с парнем в костюме Трусливого Льва из «Волшебника из страны Оз» и одной из своих блондинистых подружек, одетой как Дороти. Лев обматывает длинный хвост сливочного цвета вокруг руки Дороти, и за кадром слышится смех Розмари. Наверное, она третья лишняя на этом свидании. Кто-то барабанит в дверь.

— Извини, но ты там засела, а я уже не могу терпеть…

— Иду! — спустив воду, отпираю дверь, впуская в ванную покрытого потом Пикачу.

Где-то в час ночи, хотя до моего дня рождения еще целые сутки, Даниэль вытаскивает меня в центр комнаты и организует громкое, нестройное исполнение песни «С днем рождения тебя», куда добавляется строчка «ты смердишь, как обезьянка». Какой-то тип выкрикивает из толпы: «Вообще-то она смердит, как туалет!»

— Как остроумно, — кричу в ответ, опрокидывая шот текилы.

Где-то через полчаса мы с Калебом покидаем вечеринку в самом ее разгаре и по дороге к метро проходим мимо доски у бара, где мелом написано: «Наше пиво холоднее, чем сердце твоей бывшей», и стрела указывает на вход.

— Смешно. — Я пихаю его в бок. — Знакомо?

Он продолжает смотреть прямо:

— Не особо. Я видел такую надпись и раньше. Неоригинально.

Не особо смешно или не особо знакомо? Я тут же жалею о том, что вызвала призрак Розмари в его мыслях. Это было недальновидно. Я обратила его внимание на надпись, только чтобы расшифровать эмоцию, которая пробежит по его лицу, но это бесстрастное выражение не поведало мне ровным счетом ничего.

* * *

Следующим вечером в мою дверь звонит курьер с бутылкой шампанского.

— Ну ты и жук, — радостно улыбаюсь Калебу.

Он бледнеет:

— Прости, это не от меня.

— А, — я удерживаю на лице улыбку, — ничего страшного!

Шампанское прислали родители. Приятный жест, но я чувствую разочарование.

Очевидно, желая загладить свой промах, за пару минут до полуночи Калеб с преувеличенным воодушевлением открывает бутылку и разливает содержимое в чашки. (Неужели у кого-то из моих ровесников правда есть бокалы под шампанское?)

— Счастья и благополучия, — желает он. Это звучит так заезженно, что я смеюсь и тут же прощаю его, пока мы чокаемся.

Позже, в постели, когда его дыхание становится глубоким и ритмичным, я проверяю в телефоне уведомления из «Фейсбука». За семестр учебы в Австралии я подружилась с разными людьми — из Перта, Брисбена, Мельбурна, а еще из Эквадора, Франции, Сингапура, Испании и Нидерландов. По всему миру люди просыпаются в других часовых поясах и шлют мне поздравления.

Я все еще слишком возбуждена, чтобы уснуть, и тут на экране высвечивается сообщение от Луны. «С днем рождения!! Ты наверняка не спишь, отмечая, но для меня большая честь, что завтрашний день (или правильнее сказать, сегодня?) я проведу с тобой, попивая вино, которое было отложено под презентацию книги… но какая разница!»

Презентация книги! Старые привычки не умирают: тут же открываю календарь в «Гугл-документах» — и да, вот оно, «Единственный в своем стаде», автор Сара Хилл.

Это автор Розмари. Именно ее она упоминала тогда в уборной бара. Ну конечно.

Нечаянный подарок на день рождения — сегодня мы сможем снова поговорить, на этот раз без интриг и чужого вмешательств. Совпадение или судьба?

Утром Калеб приносит мне кофе в постель.

— На овсяном молоке. Как ты любишь.

Я с благодарностью обхватываю кружку, морщась от головной боли: спасибо шампанскому. Через полчаса мне надо быть в книжном. Я приеду вовремя, только если поезда придут по расписанию, что случается редко. Быстро надеваю праздничный наряд — обдуман несколько дней назад — черный свитер с V-образным вырезом, черная джинсовая мини-юбка, колготки и красные ботильоны до колена на небольшом каблуке. Мое отражение в зеркале в полный рост выглядит прекрасно, и я рада, что Розмари наверняка подумает так же, когда меня увидит.

— Я пришлю тебе информацию о ресторане, как только сделаю бронь, — сообщает Калеб.

Я выхожу из дома, стараясь не показать разочарования от того, что он делает это в последний момент.

На работе Луна протягивает мне пирожное «Красный бархат» из кафе напротив и зажигает свечку.

— Пирожное от Алекса, но свечка от меня.

Бариста из кафе безответно влюблен в Луну и постоянно дарит ей сладости.

— Я в шоке, что его до сих пор не уволили. Это же, по сути, воровство?

— Ну а я в шоке, что он до сих пор не понял, что я лесбиянка. Я же прямо при нем заигрываю с его напарницей.

Рассмеявшись, перевожу взгляд на горящую свечу.

— Знаю, ты мечтаешь о многом, — продолжает Луна. — Но будь внимательна, загадывая желания. Не прогадай.

— Ух, ты такая заботливая. — Я набираю воздуха, мой рот округляется. В каком порядке идут мои желания? На лице Луны написано нетерпение, а у кассы уже собралась очередь из покупателей, поэтому я просто дую на свечку, не думая ни о чем. Будь что будет. Луна аплодирует, несколько покупателей тоже. Я начинаю быстро пробивать товары.

Когда в магазине становится посвободнее, мы с Луной делим между собой задачи для сегодняшнего мероприятия. Книга официально выходит во вторник, но нам разрешили начать продажи на день раньше.

— Вся команда будет здесь сегодня, — говорит Луна. — Редактор, пиарщик и так далее. Надеюсь, они не собираются контролировать каждую мелочь.

Сжав свой экземпляр «Единственного в своем стаде», который я позже аккуратно положу обратно поверх стопки таких же, замечаю, что мои пальцы оставили влажные следы на обложке. Вытираю руки о бедра и борюсь с желанием рассказать обо всем Луне, которая балансирует между званием настоящей подруги и приятной коллеги: я не знаю, сочтет ли она мой интерес к Розмари тревожным, забавным или оправданным. Мы уже делились своими страхами и тайнами, но только в рабочие часы и всегда во время скучных рабочих задач — расставляя таблички, подметая пол, собирая и прокалывая стопки чеков, выбирая подходящий плейлист для мотивации покупателей.

Открываю страницу с благодарностями, надеясь на потрясение: наконец, я хотела бы поблагодарить моего несравненного редактора, Розмари Пирс, без участия которой эта книга не оказалась бы в ваших руках.

Жаль, у меня нет времени подготовиться к появлению Розмари; сегодня у меня будет короткий промежуток времени, чтобы запомниться ей. Калеб только что прислал адрес премиального мексиканского ресторана в Бушвике, где мы еще не были. «В обзоре «Таймс» обещали гуакамоле из манго», — написал он.

А я обожаю гуакамоле из манго.

— Ты же знаешь, что этот ресторан держат белые ребята из Флориды? — Луна задирает бровь, когда я говорю ей, куда мы идем. — Умоляю, ни в коем случае не изображай из себя Книгочея и не пытайся сделать заказ на испанском.

— Я никогда так не делаю.

Другой наш напарник, с которым я редко пересекаюсь, — он работает с Луной в мои выходные, — пообещал подменить меня на несколько часов в конце смены, чтобы я могла уйти пораньше. Луне он не нравится — вернее, она его терпеть не может, — так что мы неласково прозвали его Книгочеем. Любимые авторы Книгочея — Чарльз Буковски, Дэвид Фостер Уоллес, Мишель Уэльбек и Джонатан Франзен. Порой Книгочей начинает ни с того ни с сего болтать с Луной на испанском, чтобы «освежить» язык перед своими постоянными поездками в Канкун[12]. («Ошибочные тарифы — это реально дешево», — любит повторять он.)

Отец Луны — мексиканец, а мама — еврейка. Она свободно говорит на иврите, испанском и английском, это на два языка больше, чем я, и в четырнадцать лет отпраздновала удивительный гибрид бар-мицвы и кинсеаньеры[13]. «Бедные белые постоянно в замешательстве, — сказала она мне будничным тоном неделю или две спустя после нашего знакомства. — Без обид».

Я помню, как залилась краской и громко выпалила: «Нет-нет, ничего страшного, я не обиделась!» — смутив нас обеих.

Покупатели часто спрашивают у Луны, откуда она родом, чего нельзя сказать обо мне. Привилегия белого человека во всей красе.

— Понимаю, Наоми, день рождения и все такое, но я никогда не прощу тебе эти дополнительные часы с Книгочеем, — заявила Луна несколько минут спустя, вынося из кладовой пластиковые стулья.

— Я знаю, прости, надеюсь, такого больше не повторится!

Покупатель подходит к кассе, и Луна укоризненно наставляет на меня палец, прежде чем обслужить клиента. Я достаю из кладовой два микрофона и кладку стопку экземпляров «Единственного в своем стаде» напротив входной двери, так, чтобы она сразу бросалась в глаза. Устанавливаю раскладной столик и ведерко со льдом, куда ставлю бутылки пива и белое вино. Пока я расставляю стаканчики и бутылки красного на столе, в заднем кармане юбки начинает вибрировать телефон. Пропущенный вызов от бабушки.

В свой законный пятнадцатиминутный перерыв перезваниваю ей из кладовки.

— С днем рождения, дорогая.

— Бабуля, привет! Спасибо. Ты все-таки установила определитель номера или просто надеялась, что это я?

Она смеется:

— Приходится все-таки соответствовать двадцать первому веку. Твой отец настроил мне аккаунт на «Нетфликсе». Я теперь смотрю запоем — так же говорится? — «Корону»[14].

Бабушка, единственная оставшаяся у меня, переехала из квартиры, где когда-то жила с дедушкой, в центр для престарелых после небольшой аварии четыре года назад. Ей пришлось носить скобы на шее несколько месяцев, но в остальном ничего не изменилось. Она все так же стара, у нее все болит, и она с трудом ходит. Испуганный отец объяснил ей, что за ней нужен присмотр. Проживание в центре стоит семьдесят тысяч в год, включая питание, кинопоказы, вечера настольных игр, небольшой бассейн для терапевтических целей и помощь в душе.

— Именно так и говорится, — отвечаю я. — Добро пожаловать в главную черную дыру всех времен и народов.

— Не отвлекайся слишком сильно. Помнишь, что говорил твой преподаватель? Первый роман в двадцать семь.

— Никакого давления, ага, — бормочу я. Предсказание — или требование — моего преподавателя было озвучено во время барбекю для выпускников кафедры английского. Горы отбрасывали тень на траву, и все сгрудились вместе, укрываясь от солнца. Я перебрала шампанского, но помню, что, пока втыкала сельдерей в хумус, ко мне подошел мой преподаватель со словами: «В ближайшие пять лет выйдет твой первый роман». Я хохотнула от неожиданности и чокнулась с ним бокалом. Хотя мне отказали во всех магистратурах, куда я подавалась, он продолжал верить в меня.

— Сделай это не для меня, дорогая, а для себя самой, — рассмеялась бабушка и добавила: — Но я была бы не прочь прочитать его до того, как сердце откажет.

— Хватит, — с нажимом сказала я. — Никаких разговоров о смерти. Это моя единственная просьба.

— На правах именинницы, значит? Умно.

Луна трижды стучит в дверь.

— Прости, что прерываю, — в ее голосе слышится нотка паники, — но тут часть гостей приехали раньше.

— Бабуля, мне пора, я на работе. — Понизив голос, бормочу сентиментальное прощание. Нужно смотреть правде в лицо: единственный человек, который действительно понимает меня, стареет и слабеет с каждым часом. — Я правда ценю твою поддержку и веру в меня. Я скоро позвоню еще, хорошо? Люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — отвечает она, и я кладу трубку.

— Они приехали на час раньше, — шепчет Луна, когда я выхожу к ней. — Писательницу буквально трясет от нервов.

— Все нормально. — Беру бокал белого, бутылочку воды и подхожу к девушке. — Мы очень рады видеть вас здесь, Сара, — бодро начинаю я. — Подготовка еще в процессе, но вот, пожалуйста, выпейте пока вина.

Сара Хилл с благодарностью берет бокал и бредет к группе людей, которые приехали вместе с ней. О ее романе недавно громко заговорили: одна знаменитость выбрала «Единственного в своем стаде» в качестве книги ноября для своего книжного клуба в «Инстаграме». На мой взгляд, Сара не похожа на девушку со скотоводческой фермы в Вайоминге — у нее ноги от ушей и роскошные светлые кудри, а одета она в розовый кожаный костюм с глубоким вырезом.

— Надеюсь, это не настоящая кожа? — шепчу Луне. — Серьезно? Или это ирония?

— Понятия не имею. Спроси, можно ли потрогать.

Рассмеявшись, мы расходимся закончить дела.

Когда приезжают остальные члены команды Сары, я замечаю Розмари у микрофона и едва не роняю из рук стопку книг. Аккуратно кладу их на столик и заправляю волосы за уши, выжидая подходящий момент.

Раскладной столик и вино — стоят рядом с кассой в расчете на то, что гостям станет неудобно за бесплатную выпивку и они купят книгу — в конце концов манят Розмари к себе. Она выбирает красное, не белое, — рискованно, особенно если придется протискиваться через плотную толпу.

Я подкрадываюсь к ней, как кошка:

— Смелый выбор.

Она удивленно поворачивается.

Мы стоим лицом к лицу, и я стараюсь выглядеть хладнокровно, как будто эта ремарка могла предназначаться кому угодно. Не буду напоминать ей о нашем знакомстве, пусть Розмари сделает это первой.

— Не успела накрасить губы, так что остается только красное вино, — она игриво причмокивает, — так что особой смелости не требуется.

Я против воли рассмеялась.

— Постой-ка, я тебя знаю, — говорит она. — Виделись в баре.

Наконец-то.

— Ой, точно! Я тоже тебя вспомнила. И для чистоты: это был туалет в баре.

Розмари улыбается:

— Наоми из книжного. Ну конечно. Логично.

— Она самая, — кончики пальцев покалывает. — Эта презентация точно не уловка, чтобы увидеться со мной снова? — Я уже как-то использовала вариацию этой фразы, флиртуя с мужчинами.

Розмари подыгрывает:

— Обычно я не поддерживаю знакомства в туалете бара, но в этот раз меня так и подмывало узнать, что будет дальше.

— А я-то думала, что напугала тебя. Для меня это точно было неловко.

— В следующий раз старайся лучше.

Мне нравится ее ироничность.

— Значит, ты приложила руку к созданию этого шедевра?

Розмари оглядывается на автора, затем снова переводит взгляд на меня и кивает:

— Скажу честно, я рада, что все закончилось. Первоначальный набросок был в разы лучше. Я направляла ее все время, но итоговый вариант вышел не очень. — Она со вздохом раскачивается на пятках. — Зато теперь я смогу заняться книгами, которые мне нравятся. Но, пожалуйста, продай сегодня сотню экземпляров, ладно?

Луна прерывает наш разговор:

— Начинаем через пять минут, так что пейте вино, общайтесь и покупайте книгу Сары!

Кое-кто послушно подходит к кассе. Розмари проверяет телефон, пока я сканирую штрихкоды, украдкой бросая на нее взгляд. У меня осталась пара минут, а потом меня ждет ужин с Калебом. Каким-то чудом Розмари сама возобновляет беседу.

— Честно говоря, я чаще бываю в «Гринлайт» и «МакНэлли Джексон». В этом книжном какая-то своя атмосфера, не могу описать. Мне нравится, как здесь просторно и минималистично. Тебе нравится здесь работать?

Не могу определить, что стоит за этим вопросом — подлинный интерес, снисхождение, скептицизм, — поэтому выбираю заготовленный ответ.

— Я постоянно встречаю новых людей, разговариваю о книгах, а когда никого нет, могу почитать, — отвечаю радостно. — Так что да, мне нравится.

Питер, управляющий магазином, нанял меня пару месяцев спустя после моего выпуска. (Все другие вакансии, на которые я подавалась, испарились: в ответ либо молчание, либо отказ.) Я думала поработать здесь с полгода, но вот прошло уже два года, а я все еще тут. Здесь комфортно и приятно, это место закрывает какую-то мою внутреннюю потребность. Мне нравится четкий график работы. Никто не шлет мне писем во внерабочее время, мне нравится общество Луны и философские разговоры с покупателями, а в конце дня у меня остается энергия, чтобы писать. Я часто повторяю: «Извините, у нас нет уборной для посетителей», подсказываю дорогу до ближайшей станции метро или разбираю монеты в ладонях туристов, когда они не могут отличить пятицентовик от четвертака, поэтому посетители могут подумать, будто торговать в книжном — то же самое, что продавать одежду, может, они даже глумятся за моей спиной, что я с тем же успехом могла бы работать в «Урбан Аутфитерс», складывая вещи, разбросанные на полу примерочной, но как же они ошибаются. Мы, торговцы в книжном, двигаем издательский бизнес вперед.

Признаюсь честно, я часто представляю, что скажут в других книжных о моем романе, когда он окажется на полке рядом с другими. Кому они будут рекомендовать его, часто ли?

Я не говорю об этом Розмари. Мы еще недостаточно близки.

Но, возможно, скоро станем.

— Иногда я фантазирую, как переезжаю за границу и работаю в книжном, — продолжает Розмари. — Планирую мероприятия, приглашаю авторов, которые мне нравятся. Гуляю по чудесным узким европейским улочкам после работы. Италия первая в моем списке. Ты читала «Неаполитанский квартет» Элены Ферранте?

Отвечаю, что мне понравился весь цикл, но особенно третья книга.

— Еще одна моя мечта: я перееду туда, выучу итальянский и прочту их в оригинале, — говорит она.

— У меня так с Хавьером Мариасом, хотела бы прочесть его на испанском. А вообще про Неаполь я ничего не знаю, но в Мадриде, Париже и на Санторини есть отличные англоязычные книжные магазины. Ты могла бы ездить в Италию на выходные! Правда, переехать в Австралию или Великобританию было бы проще.

— Точно не в Великобританию.

Я жду откровений, но Розмари говорит лишь:

— Я слышала про магазин «Шекспир и компания» в Париже! Но в остальные, боюсь, загляну уже в следующей жизни.

— Реинкарнация сейчас в тренде.

Мой телефон вибрирует. Отвернувшись от Розмари, я проверяю сообщение.

«Еду», — пишет Калеб.

Луна у микрофона просит всех занять свои места. Толпа затихает. Мне не хватает времени. В тишине мое лицо начинает гореть — да скажи уже! — и я выпаливаю:

— Нам надо как-нибудь выпить кофе.

Розмари улыбается так, будто услышала что-то неожиданно приятное.

— Вообще-то я хотела предложить то же самое.

Мне не хватает воздуха, пока мы обмениваемся номерами. Если мой телефон завибрирует, а Калеб увидит имя отправителя, это все разрушит. Едва ли он решит, будто это совпадение. Так что я записываю ее под именем «Мэри».

А теперь вперед, в холодную ночь.

Мне двадцать пять, и меня ждет мой парень.

* * *

На входе ресторан не разочаровывает. Приглушенный теплый свет. С потолка свисают растения в горшках и кактусы. Три стены разрисованы изображениями рыночных площадей. Калеб сжимает под столом мою правую руку, пока мы заказываем гуакамоле из манго и «Маргариту» на мескале с гибискусом.

— Как работа? Луна тебя поздравила?

— Еще как! — Мой голос звучит пронзительно. Хочется рассказать о самом важном моменте дня, но нельзя. — Съели пирожные и выпили вина за кассой перед мероприятием.

— Звучит отлично.

Калеб по-прежнему сжимает мою руку. Слишком приятно, слишком хорошо. Я выдергиваю ладонь и кладу ее на меню. А затем в корзинку с чипсами из тортильи. Что, если Розмари — она же «Мэри» — решит написать мне сегодня?

Официант приносит наши «Маргариты», принимает заказ на закуски и уходит. Мои губы прикасаются к соленому ободку, а Калеб протягивает мне коричневый бумажный пакет. Он нервно облизывает губы, как змея. Нервничает — я только недавно начала замечать этот жест.

— Я спрятал твой второй подарок под кроватью. Ты никогда там не убираешься, так что я знал, что ты его не найдешь, — дразнит он меня. — Но этот мне хотелось подарить тебе сейчас.

Разрываю подарочную упаковку и смотрю на подарок, который дарят каждому, кто считает себя настоящим писателем: записная книжка, мягкая, с белыми страницами.

Она прекрасна. Сиреневая, с моими инициалами на сатиновой обложке: Н. А. Э. Наоми Амелия Экерман. Провожу рукой по обложке и переворачиваю страницу.

Стараниями любящей семьи и заботливых друзей у меня скопился десяток записных книжек. И все же никому из них раньше не приходило в голову сделать подарок более личным. Калеб первый.

Я запускаю руку в бумажный пакет в поисках открытки. Пусто. Открытки нет — разве что она приложена ко второму подарку, тому, что спрятан под моей кроватью.

Да кому нужна открытка? Что со мной такое?

— Спасибо огромное! Идеальный подарок. — Я тянусь через стол, и наши губы (мои — шершавые и обветренные, его — мягкие) соприкасаются. — Мне очень нравится.

— Я рад! Надеюсь, второй тебе тоже придется по душе. — Калеб выразительно подмигивает. — Он не очень подходит для дарения на публике.

Подарком оказывается вибратор размером с палец — 11 режимов вибрации и скорости. Это игриво, сексуально и необычно. Я смеюсь, пока он отчаянно пульсирует в моей ладони.

— Впечатляет! Мой новый компаньон.

— Именно. Не вместо, а вместе. Скоро поиграем с ним. — Калеб улыбается и исчезает в ванной, чтобы почистить зубы.

Пока электрическая зубная щетка жужжит за дверью, я следую своему новому ежевечернему ритуалу, просматривая соцсети Розмари. В историях в «Инстаграме» она выложила несколько видео с Сарой Хилл, отметив ее, так что я перехожу в профиль Сары и просматриваю ее истории. Нахожу фотографию, сделанную до начала мероприятия. На переднем плане Сара улыбается, подняв бокал, а на заднем плане я замечаю отблеск серебряного кольца в носу Розмари в море тел, занятых болтовней. Розмари то ли говорит, то ли собирается заговорить, ее губы приоткрыты — заметен острый кончик зуба, — и от затылка до пяток пробегает дрожь. Видеть нас вместе жутко, но захватывающе — не могу отвести от нас взгляд и думаю: «Вот и мы».

Но с каких это пор в моей голове Розмари и я слились воедино?

Жужжание умолкает, дверь ванной открывается, и я прячу телефон. Калеб ложится в постель рядом, прижимая вибратор к моему бедру. Пока он экспериментирует с пятью вариантами скорости и ритма, я закрываю глаза и представляю, как Розмари обхватывает ногами Калеба, а он входит в нее медленно и глубоко, прижимаясь губами к ее ключице. Это моя новая фантазия, когда я ублажаю себя.

Теперь же, представляя это в деталях — звуки, запахи, — я быстро и неожиданно кончаю. Тяну Калеба за бедра, побуждая немедленно войти в меня. Теперь я обхватываю его спину ногами и подставляю ключицы для поцелуев.

— С днем рождения! — позже говорит Калеб, взъерошив мои кудри, затем переворачивается на живот и засыпает.

* * *

Во вторник утром просыпаюсь раньше, чем обычно, горя желанием узнать еще больше о ней. О них. Теперь у меня есть номер Розмари — раздобыт честным путем. Она не удивится, если я ей напишу.

Привет, Розмари, было здорово встретиться вчера на презентации. Идея выпить кофе все еще в силе, так что пиши, когда тебе удобно!

Один восклицательный знак добавляет тепла и энтузиазма, но при этом оставляет все в рамках дозволенного.

Розмари отвечает мне около полудня. Перерыв на обед. Представляю, как она подносит ко рту вилку с листом салата — ромэн, кейл или рукола, — покрытым бальзамическим уксусом, перебирая список дел и проверяя календарь.

Бросаю взгляд на покупателей, сидя за кассой, и открываю сообщение.

Наоми! Хорошо, что ты написала. Да, давай — как насчет воскресенья в районе трех?

Отлично, до встречи.

* * *

Когда я переступаю порог «Бруклин Роустинг» (ее выбор) в Дамбо в воскресенье ровно в три часа, там яблоку негде упасть. Склонившиеся над ноутбуками посетители заняли все диваны и практически каждый стул за каждым столом. У одной из стен этого помещения в стиле лофт нахожу два барных стула у стойки. Нам с Розмари придется сесть вполоборота друг к другу, как на свидании: наши колени и бедра будут периодически соприкасаться.

Заказываю холодный масала-кофе и жду. Розмари врывается в кафе — шарф сбился набок, щеки порозовели от мороза — и извиняется за опоздание.

— Можешь, пожалуйста, подержать оборону, пока я возьму себе кофе?

Отвечаю: «Да, конечно» — и наблюдаю за тем, как она общается с бариста. Он смеется над какой-то ее фразой — мне не слышно, — а когда Розмари возвращается, я спрашиваю, что она заказала.

— Масала-кофе. Люблю сладкое, но порция эспрессо позволяет пребывать в иллюзии, будто все дело в кофеине.

С притворным удивлением указываю на собственную чашку:

— И у меня!

Вспомнит ли Розмари наш первый разговор, поймет ли, что мы уже встречались?

— Великие умы мыслят одинаково, — говорит Розмари: значит, не помнит. Возможно, это и к лучшему. Не хочу, чтобы ее насторожили совпадения.

— Как твои выходные? — начинаю разговор с безобидной темы. — По субботам на работе сумасшедший дом. Не успеем мы открыться, как в дверь ломятся взъерошенные родители, скупая тонны игрушек и книжек с картинками, а потом просят все это красиво упаковать к марафону детских праздничных вечеринок.

— Звучит ужасно, — вздыхает она, а затем переводит разговор на себя. — Эти выходные выдались спокойными, но впереди напряженная неделя. Я недавно приобрела права на книгу, за которой давно охотилась — пришлось обойти десяток других редакторов в борьбе за нее, — но пару дней назад автор устроила мне сюрприз.

Розмари делает паузу, чтобы отпить масала-кофе, и я напряженно размышляю, в чем мог заключаться этот сюрприз. Вижу, как она сглатывает.

— Один из героев романа списан с реального человека, и теперь писательница хочет изменить некоторые детали, чтобы его не узнали. — Розмари смотрит мне прямо в глаза, и я не отвожу взгляда, стараясь не запаниковать. — Она хотела внести правки до публикации книги, но так получилось, что все хвалили ее именно за описание этого героя, так что она все тянула и тянула, роя себе яму, и вот теперь она в отчаянии…

Я выравниваю дыхание.

— …а я стараюсь натаскать ее на ответы, потому что каждую писательницу, с которой мне доводилось работать, всегда спрашивают, насколько автобиографична ее книга. Честно говоря, это просто кошмар, мужчин почти никогда такое не спрашивают.

— Ты совершенно права, это просто ужас. — В моем голосе слышатся истеричные нотки. — Что ты будешь делать?

Памятуя о том, как Розмари тихо и внимательно выслушивала друзей в том баре в Гованусе, ставлю на то, что она дает взвешенные советы: «Объясни еще раз, что случилось», «Ты уверена?», «Не беспокойся», «Мы все исправим». Она наверняка терпелива и добра, но в то же время непоколебима, с нужной долей профессиональной стойкости.

— Я попросила ее внести правки, но если книга от этого потеряет свою мощь, то ей придется связаться с этим человеком и найти мирное решение. Тогда она сможет опубликовать оригинал книги, — вздыхает Розмари. — По большей части я пытаюсь сделать так, чтобы не пришлось привлекать юристов.

— Звучит очень муторно, — говорю я, потому что это и правда так. — Даже представить себе не могу.

— Знаю. Надеюсь, до этого не дойдет. — Она непринужденным движением собирает волосы в идеальный хвост. — Все, прекращаю жаловаться на работу. Честно. А у тебя есть что-то интересное на горизонте?

Резкая смена темы, но я готова.

— Ничего особенного. В основном буду тешить мужское самолюбие. У моего парня на работе в разгаре важный проект, и он в отвратительном настроении. Так что стоит ему переступить порог, как я протягиваю ему пиво и понимающе киваю каждые несколько минут.

Розмари фыркает:

— Боже, как знакомо. Чем он занимается?

— Он инженер. — Технарь, но не слишком близко к правде. Здесь я подготовилась. — Но, честно говоря, я не особо понимаю, чем он занимается, мы не обсуждаем его работу. Только сложности или какие-то достижения.

— Отлично тебя понимаю. Мой бывший занимался моделированием катастроф. — Пауза. — Мне казалось, он и сам всегда настороже.

Теперь он с нами, в этой комнате. Мы обе представляем одно и то же лицо: Калеб. В горле бурлит странная смесь радости, вины и нежности — по отношению к нему, но почему-то и к ней. Я выбираю вину, позволяю себе ее прочувствовать — разве не это самая правильная реакция?

— Наверное, противоположности притягиваются, — добавляет Розмари.

Я иду напролом в попытке собрать как можно больше данных. Информация — мое оружие и броня.

— И как вышло в твоем случае с противоположностями?

— Ну, я же сказала: бывший парень. Вот и ответ. — Розмари дергает туда-сюда молнию на кошельке, и на ее большом пальце остается вмятина.

Замечаю это — один из нервных жестов. Я тоже предпочитаю мять что-то в руках, когда волнуюсь.

— Но расстались мы не поэтому, — продолжает она. — Сначала все шло хорошо: знаешь это взаимное уважение, когда твой партнер хорош в чем-то, о чем ты и представления не имеешь? Я смотрела на него буквально с восхищением. — Розмари уставилась куда-то за мое левое плечо. — И когда-то он относился ко мне так же.

Калеб часто смотрит на меня с ласковой улыбкой или веселым изумлением. Как будто я интригую его. Это тоже своего рода восхищение?

Розмари делает еще глоток:

— А чем ты занимаешь, когда не продаешь книги?

Она угадала, что это не мое основное занятие.

— Я писатель. — Мои щеки краснеют, но почему? Наверное, дерзко говорить об этом бывшей своего парня, которая работает с состоявшимися писателями на ежедневной основе. — Будущий, — уточняю.

Мы не смотрим друг другу в глаза, но я чувствую, как она оценивает меня. Можно ли распознать чей-то талант просто по внешности, по ощущениям?

— Это здорово! Так ты хочешь узнать, как попасть в издательство?

— О нет, ты решила, я поэтому хочу с тобой общаться? Из-за твоей работы? — Не буду ее разубеждать. Это одно из самых безобидных предположений.

Розмари приподнимает бровь:

— Итак, ты ищешь работу?

— Меня пока все устраивает. Но наверняка в дальнейшем я захочу перемен. Издательство — неплохой вариант.

— «Устраивает» не равно «я счастлива».

Это верно — и мудро.

— А еще я пишу роман, — добавляю я и смотрю на ее лицо в поисках подсказки. — Правда, пока я в самом начале.

— Здорово. — Она улыбается, но ее улыбка не затрагивает глаз. — Как знать, возможно, твоя книга однажды окажется на моем столе.

Эта мысль одновременно волнует и пугает, поэтому я резко меняю тему.

— Расскажи, чем ты занималась раньше. Мне интересно, как люди строят карьеру. Порой мне кажется, что я очень отстала от ровесников.

— Отстала? — Она усмехается. — Сколько тебе лет?

— Двадцать пять, — раскрываю личные подробности. — Когда мы виделись в последний раз, у меня как раз был день рождения.

— О, ты еще молода, торопиться некуда. И с прошедшим! Тебе стоило упомянуть об этом.

— Как-то неловко говорить об этом ни с того ни с сего.

— Твоя правда. Как отпраздновала?

Твой бывший пригласил меня на ужин.

Я наконец-то могу дать ему новое имя.

— Пировали в мексиканском ресторане с моим парнем, Лакланом.

Это имя пришло мне на ум за долю секунды: когда я была в Мельбурне, то знала не менее четырех Лакланов. Если Розмари подумает, что я встречаюсь с австралийцем, то у нас как будто будет кое-что общее: опыт отношений с парнями с акцентом стран Содружества наций и легкими, но заметными культурными различиями.

— Прекрасный выбор кухни, — говорит Розмари, поставив кофе на стол. — Так вот, возвращаясь к твоему вопросу, меньше двух лет назад я работала личной помощницей, и у меня заняло целую вечность, чтобы пробиться: я семь месяцев провела без работы, и это было ужасно. У меня тогда были отношения на расстоянии, так что меня часто подмывало все бросить и переехать туда…

— Откуда был твой бывший? — перебиваю ее, не в силах сдержаться: адреналин зашкаливает.

— Из Уэльса, но в то время учился в магистратуре в Лондоне.

— Местный акцент такой сексуальный, — очень громко заявляю я.

— Полностью согласна! Значит, ты бывала в Лондоне?

Мне было десять, когда бабушка взяла меня с собой в Лондон: слишком рано, чтобы понимать, какой акцент звучит сексуально. Это была моя первая поездка за границу, только что вышла пятая книга про Гарри Поттера, и на каждом автобусе города красовалась надпись «Гип-гип, Гарри», так что большую часть путешествия я провела за книгой, пока мы отстаивали длинные очереди в Вестминстерское аббатство, Букингемский дворец и Тауэр. На все остальное я обращала мало внимания и теперь жалею об этом.

Рассказываю Розмари про бабушку, автобусы, смену караула.

— Я бы хотела побывать там во взрослом возрасте, — добавляю я. — Пройтись по пабам.

— Какие милые воспоминания, судя по всему, у тебя мировая бабушка. — Она снова делает глоток. — В следующий раз тебе обязательно надо посмотреть не только Лондон. Конечно, я предвзята, но рекомендую Уэльс и Шотландию. Там так красиво.

Стук сердца отдается в животе и горле. Розмари так свободно говорит о родине Калеба. Это потому, что она пережила их разрыв и не испытывает ни горечи, ни сожалений? Или все как раз наоборот?

— Ты бывала в Австралии? Я училась там, и Лаклан оттуда. Для меня это самый сексуальный акцент.

— Еще нет, это так далеко, но однажды надеюсь съездить. Что привело его сюда?

— Работа и девушка, — такая прямота предназначена привлечь и удержать ее внимание.

— Как обычно, — смеется она. — Я так понимаю, эта девушка — ты?

— Нет, другая, — импровизирую я. — Это было до того, как мы познакомились.

Повисает долгая тишина, и я откашливаюсь.

— Кстати, я рада, что мы сейчас здесь. С тех пор как я вернулась домой, то общалась только со старыми друзьями, не желая расширять круг знакомств.

Я не могу быть просто отчаянной искательницей работы, или странненькой девушкой, которая заводит знакомства в уборной бара, или, боже упаси, писателем, беззастенчиво пытающимся добиться продажи своей книги. Я должна быть спокойной, приветливой, интересной и открытой для дружбы, которая проистекает из совершенно естественного стремления к саморазвитию и переменам. Однако, кроме того, я сказала правду. Здорово пообщаться с кем-то новым. (Без учета контекста.)

— Я тоже местная. — Ее голос смягчается. — Так что я тебя понимаю. Где ты выросла? Чем занимаются твои родители?

— Верхний Вест-Сайд, хотя сейчас я живу в Виллидже. Папа преподает в Нью-Йоркском университете, а мама пишет и исполняет песни.

По этому описанию мы верхний средний класс, богема, открытые люди. Я не упоминаю о том, что составляет основную часть нашего дохода, потому что это меня смущает, но, поскольку большинство людей любопытны и подозрительны — и задают логичные вопросы вроде «как это продавец в книжном может позволить себе однокомнатную квартиру в Виллидже?» — скрывать объяснения становится сложно.

— О, я училась в Нью-Йоркском университете! — восклицает Розмари. — До сих пор выплачиваю кредит за учебу. А что преподает твой отец?

Да уж. Как я могла забыть?

Мой отец преподает литературу, так что она вполне могла посещать его семинары. Лицо пылает жаром, когда мы снова оказываемся на опасной территории.

— Он преподает на математическом. Честно говоря, не знаю, что именно. Математика никогда не была моей сильной стороной.

— Держу пари, твой отец в восторге от того, что ты теперь встречаешься с математиком. — С противным хлюпаньем ее соломинка втягивает воздух. — Мои родители были рады, что Калеб изучал что-то прикладное. Когда я выбрала английский в качестве основной специализации, дома разразилась гроза. Конечно, мои родители любят читать и все такое, они годами работали учителями в государственных школах, но они, видимо, надеялись, что я выберу финансы, или юриспруденцию, или что-то в этом роде…

Я перестаю слушать. Она назвала его по имени. Впервые. Чтобы успокоиться, с силой прижимаюсь каждым позвонком к спинке стула. Вдруг Розмари использует этот разговор как предлог, чтобы снова сблизиться с Калебом? Меня охватывает дурное предчувствие, и к горлу подкатывает тошнота. Теперь некоторые события могут оказаться вне моего контроля.

Я возвращаюсь в реальность.

— Прости, знаю, что это невежливо. — Розмари берет телефон в руки. — Но мне нужно ответить на сообщение.

— Конечно, — указываю в сторону туалета. — Сейчас вернусь.

Сердце бешено колотится, когда я запираюсь в кабинке и немедленно меняю свои настройки конфиденциальности в «Инстаграме», «Фейсбуке» и «Твиттере». Я раскрыла слишком много информации. Теперь всем желающим подписаться на меня придется присылать запрос. В качестве фотографии профиля во всех соцсетях стоит мой снимок крупным планом на Великой океанской дороге в Австралии, меня обдувает ветер, и я улыбаюсь. Я не меняла ее уже несколько лет; мне нравится на нее смотреть.

На последней опубликованной фотографии я стою в просторном зале Музея Уитни рядом с вереницей синих чемоданов в качестве экспонатов. Мы с Калебом ходили туда пару недель назад, и, когда я попросила его сфотографировать меня, он пошутил — слишком снисходительно, на мой взгляд, — на тему того, как часто я использую «Инстаграм». Я ничего не ответила, но теперь жалею об этом, надо было защитить себя: «Всего один снимок, я редко прошу об этом, я не такая, неужели ты до сих пор не понял?»

Фото я подписала так: «Позирую со всем своим эмоциональным багажом». В итоге пост получил сто двадцать лайков, личный рекорд. Наверняка подписчики сочли меня остроумной и ироничной.

Если Розмари когда-нибудь спросит, я отвечу, что не пользуюсь соцсетями. «Это помогает мне писать, — скажу я, — ни на что не отвлекаясь».

Калеб вообще не пользуется ими. Последний пост на «Фейсбук» он выложил более двух лет назад, а фотография, которую он использовал в «Тиндере», была снята примерно тогда же. (Несколько месяцев назад, когда я тщательно изучала его архивы десятилетней давности, то с радостью обнаружила, что восемнадцатилетний Калеб сильно смахивал на тех парней, которые никогда не интересовались восемнадцатилетней Наоми. Получите и распишитесь, старшеклассники.)

Если Розмари станет искать его, нас, она ничего не найдет. Только я решаю, как наши отношения будут отражены в онлайне, а теперь мой профиль закрыт, заперт. Наш единственный общий снимок с Калебом в соцсетях — селфи, сделанное этим летом на Кони-Айленде. Крупным планом — наши загорелые лица, а сзади — море. Подпись: «Мой парень впервые на Кони-Айленде!» — и флаги наших стран. Я хотела, чтобы люди знали — ладно, признаюсь, главным образом, чтобы знал джазовый барабанщик, — что у меня есть парень, красивый и довольно необычный валлиец.

Возможно, это к лучшему, что Калеб не интересуется социальными сетями. Будь у него «Инстаграм», он бы послужил еще одним инструментом навязчивого измерения температуры наших отношений, и я бы тратила драгоценное время, беспокоясь о том, как часто он публикует фото со мной и сколько лайков они набирают. Я должна быть благодарна, что не смогу что-то напридумывать или не так понять.

Если бы Калеб знал, как много времени я трачу, настраивая контраст, резкость, насыщенность, тени, экспериментируя с фильтрами «Гинэм», «Ларк», «Райз» или «Валенсия» и продумывая подписи с выверенным балансом между искренностью и иронией, боюсь, он бы стал уважать меня меньше. Соцсети делают меня другой — хорошо это или плохо.

Когда я возвращаюсь из уборной, Розмари что-то печатает с глуповатой улыбкой на лице. Я смотрю на ее зубы, пока ей не становится неловко, и ее губы смыкаются, будто кто-то задернул занавес. Кому она так улыбается?

— У меня сегодня ужин в Парк-Слоуп, так что, боюсь, через пять минут мне пора.

— Свидание? — интересуюсь я.

— Нет. Извини, не хочу, чтобы ты чувствовала себя так, будто я тебя продинамила, просто мы уже давно договорились о встрече с университетскими друзьями. Я правда не думала, что мы так заболтаемся!

Чувствую себя польщенной оттого, что я превзошла ее ожидания, но тут же вспоминаю, кто мы вообще-то друг другу.

— Встречи с друзьями — единственный вид свиданий, на которые я сейчас хожу, — добавляет она немного печально.

Я тут же изображаю сочувствие:

— Ой, прости, я не хотела…

— Все в порядке, я просто драматизирую. Долгая история, но суть в том, что после нескольких лет отношений на расстоянии Калеб переехал в Нью-Йорк, но он все время скучал по родине. И я начала уставать от этого угрюмого выражения, которое не сходило месяцами с его лица. Так что я порвала с ним. Я не хотела, думала, что это встряхнет его и он будет бороться за нас. — Розмари тараторит, как будто ей не терпится выговориться перед кем-то новым. Друзьям-то, наверное, уже тошно слушать про Калеба. — Но он не стал. Просто исчез из моей жизни. Я думала, Калеб вернется в Британию, но он остался. Видимо, не исключает возможности возобновить отношения.

Меня так и подмывает ответить: «Будь Калеб американцем, будь его акцент обыкновенным, а не таким, что слюнки текут, ты бы заинтересовалась им?»

— Мне кажется, наши пути еще пересекутся, — говорит она и смотрит прямо на меня, как будто ждет, что я подтвержу или опровергну ее заявление.

Вместо этого я изображаю шок.

— Ты серьезно рассказала такое и тут же уходишь? У меня столько вопросов!

Как и когда ваши пути пересекутся снова? Почему ты так в этом уверена?

Розмари берет сумку, выбрасывает стаканчик в мусорное ведро и спрыгивает со стула.

— Да ничего особо интересного, — говорит она со смущенной улыбкой. — У каждого из нас свои маленькие драмы.

— Клиффхэнгер![15] — кричу ей вслед. Несколько человек отрывают головы от своих ноутбуков и смотрят на меня.

Дверь за ней захлопывается, и я отправляю отцу пару сообщений.

Вопрос: сегодня в книжном я встретила девушку, которая, возможно, посещала твои семинары. Розмари Пирс, знаешь такую?

Три минуты спустя мой телефон вибрирует.

Я ее помню! Ходила на литературу XIX века. Блестящий ум. Как тесен мир. Она купила что-нибудь интересное?

Я тычу в клавиатуру указательным пальцем

Нет, только открытку с соболезнованиями.

Насупившись, задаюсь вопросом, употреблял ли хоть кто-то когда-то слово «блестящий» по отношению ко мне.

«Ох», — все, что отвечает отец.

Удаляю сообщения и пишу Калебу: «Ты дома?»

Мне вдруг срочно хочется его увидеть. Выхожу из кафе, спешу в сторону вокзала и жду шесть минут до прибытия поезда. На Девяносто шестой улице я пересяду и поеду на север к Калебу. Мы редко проводим время в его квартире, в основном из-за моего дорогого и жадного до внимания Ромео и отсутствия соседей. Соквартирант Калеба (его термин) — программист. Видела я его всего однажды, но слышала часто. Он готовит и спит когда попало и, похоже, слушает только два музыкальных жанра: Моцарта и «Металлику».

«Я в метро, еду к Вашингтон-Хайтс, — добавляю я. — Было бы здорово сменить обстановку и посидеть у тебя!»

Калеб не отвечает сразу, но я продолжаю ехать дальше — устрою ему сюрприз, если потребуется.

Cнова открываю «Инстаграм», быстро пролистывая людей, места и вещи и ставя маленькие красные сердечки, когда мне нравится увиденное. Провожу пальцами по видео, играет музыка, и мой желудок сжимается, когда я слышу джазовую смесь контрабаса, фортепиано, саксофона и ударных.

«Ублюдок», — вырывается вслух. Мой сосед, высокий мужчина в кожаной куртке, кидает на меня встревоженный взгляд и отодвигается.

Начинаю просматривать видео, вспоминая прискорбную правду о великом таланте Адама.

* * *

Две опубликованные мной истории об Адаме были ложью.

В них он отвергал меня, потому что любовь была такой сильной и неожиданной, что он испугался этих чувств, будучи не готовым к встрече с ними. И потому сбежал.

С тех пор я считаю, что все, кто испытывает ко мне чувства, просто ошибаются, принимая меня за кого-то другого.

Место действия — лазурное море, экзотические птицы, много солнца, гамаки в укромных уголках на роскошном круизном корабле на Галапагосских островах — само по себе располагало к романтике, но мне было шестнадцать, я была с семьей, и это все портило. Адам только что получил степень магистра в престижной консерватории в родном Бостоне, а я была старшеклассницей. Он был невыносимо великолепен — элегантный, ухоженный, будто диснеевский принц, и мое подростковое сердце не выдержало. Круиз длился шесть дней, и Адам держался сам по себе, но я взяла за правило попадаться ему на глаза, где бы он ни был, флиртуя с барменом и заказывая безалкогольный мохито. В последний день нас высадили на одном из островов. Родители и Ноа выбрали поход, а я — пляж, потому что Адам выбрал именно пляж. Он расположился на песчаном склоне, надел пару гигантских наушников, закрыл глаза и начал барабанить в воздухе. Сейчас или никогда.

Уклоняясь от его широко раскинутых рук, я пристроилась рядом и спросила:

— Что ты слушаешь?

Вздрогнув, он открыл глаза.

— Прости! — сказала я. — Не хотела тебя напугать.

Он засмеялся и сказал: «Ты меня не пугаешь», а затем кинул айпод в мою сторону. Брайан Блейд Феллоушип, «Ред Ривер Ревел». Я ничего не знала о джазе, поэтому показала на его наушники и спросила, можно ли послушать. Он сам надел их на мою голову, пальцы коснулись меня мягко, но уверенно. По моему телу пробежала дрожь, заиграла музыка, песня закончилась, я прошептала, что это потрясающе, и вернула наушники. Мы разговорились. Адам был в круизе один — до этого несколько недель гастролировал со своей группой по Чили, Аргентине, Перу и Эквадору и выделил немного времени на путешествие перед вылетом домой. Он всегда хотел увидеть Одинокого Джорджа, самую известную в мире черепаху. (Только много позже я поняла, как нам повезло застать его живым.)

Я сказала Адаму, что пишу и даже публикуюсь — технически это действительно было так, ведь я победила в детском конкурсе от журнала «Райтерс Дайджест», — и он спросил, сколько мне лет, и я ответила.

— Шестнадцать, — медленно выдохнул он, как будто в этом слове было как минимум четыре слога. — Черт.

(До сих пор задаюсь вопросом, к чему относилось это «черт»: был ли он впечатлен, что у меня уже есть публикации, или разочарован тем, что со мной не получится переспать?)

Несколько долгих секунд Адам смотрел на меня пристально и с непривычным для меня интересом. Мы сидели на пляже в окружении лающих морских львов. Мои волосы были мокрыми и тусклыми от воды, но щеки, должно быть, раскраснелись, а глаза были ясными и сияющими. Но ярче всего я помню звуки, чувства, сам факт того, что на меня впервые так посмотрели.

После круиза я отправила ему запрос на дружбу в «Фейсбуке».

Адам принял его, и я прислала ему свой никнейм в мессенджере «АОЛ»[16]. Пару часов спустя он написал мне:

РедРиверРевел: Привет, Наоми. Что означает твой ник?

ЗовитеМеняФруФру: Это шутка. Несчастная лошадь из «Анны Карениной» и первая строчка «Моби Дика».

РедРиверРевел: Ого, как литературно. Как жизнь на суше?

ЗовитеМеняФруФру: Не очень. Школа достала, скучаю по Галапагосам, это была фантастика.

РедРиверРевел: Я тоже скучаю по ним. Поездка туда была апогеем моей давней мечты.

ЗовитеМеняФруФру: Давай тогда вернемся туда

РедРиверРевел: Я только за!

ЗовитеМеняФруФру: Знаешь, что могло бы сделать эту поездку еще лучше?

РедРиверРевел: Что же?

ЗовитеМеняФруФру: Наш роман

Я никогда даже не целовалась. «Роман» может означать и поцелуй, и секс, и нечто между. Я ждала, как он это истолкует, экспериментируя с помощью тщательно подобранных слов. В то время мне казалось, что только самые отчаянные, самые напористые девушки в школе встречались с самыми привлекательными парнями. У меня даже близко не было такой репутации: я была одной из тех прилежных девочек, которых никто не целовал. Но теперь я хотела быть кем-то большим, кем-то другим — зрелой, соблазнительной, взрослой. В прочитанных мной романах флирт всегда начинался с нескольких наводящих вопросов.

РедРиверРевел печатает… появилось, пропало, снова появилось.

РедРиверРевел: Это недопустимо, и ты сама это знаешь

Я подняла ставки.

ЗовитеМеняФруФру: Секс — это недопустимо?

РедРиверРевел: Да. Я на 11 лет старше.

ЗовитеМеняФруФру: Бывает и хуже

РедРиверРевел: Веди себя прилично

ЗовитеМеняФруФру: А ты заставь меня

РедРиверРевел вышел из чата.

Но на этом история не закончилась.

РедРиверРевел: Как школа? Ты вела себя хорошо?

ЗовитеМеняФруФру: Никогда:)

РедРиверРевел: Тогда я должен перекинуть тебя через колено и преподать тебе урок

ЗовитеМеняФруФру: Оооо давай же

РедРиверРевел: Я же велел тебе вести себя прилично

ЗовитеМеняФруФру: Преподай мне урок, а то вдруг кто-то еще перекинет меня через колено

РедРиверРевел печатает… появилось, пропало.

Молчание, которое длилось часами, иногда днями, а затем…

РедРиверРевел: Я не буду отвечать, когда ты так плохо себя ведешь. Будь хорошей девочкой.

ЗовитеМеняФруФру: Ладно, но скажи мне правду. Ты фантазируешь обо мне?

РедРиверРевел: Я не буду отвечать на этот вопрос.

РедРиверРевел: Но если б не разница в возрасте, я бы позвал тебя на свидание

Нежность последнего предложения поразила меня. Я не ожидала этого, не предполагала такой возможности, и так шли месяцы — мы отправляли друг другу ссылки на ледяные отели, отели на деревьях и отели под водой, обещая друг другу отправиться туда вместе; мы говорили о наших семьях, о нашем будущем и наших мечтах. Моя мечта казалась далекой, а его уже осуществилась. Вскоре мы начали созваниваться.

— Я не нуждаюсь в популярности, — сказал он. — Хотя какая популярность может быть в джазе? Никто больше не слушает его, а я просто хочу, чтобы люди, которых я уважаю и которыми восхищаюсь, испытывали ко мне те же чувства, и тогда я буду счастлив.

— Я тоже. — В течение нескольких месяцев мне приходилось прятаться под одеялом, когда родители думали, что я давно сплю, чтобы послушать его истории о музыкантах, с которыми он играл, и о международных концертах, где он бывал.

За пару недель до того, как мне исполнилось семнадцать, Адам выложил пост на «Фейсбуке», что его следующий концерт пройдет в Нью-Йорке. Это было в «Блю Ноут», куда пускали посетителей любого возраста, и я написала ему, что приду. Родителям я сказала, что еду к своей подруге Рейчел, а затем села на метро до центра. Я сидела в задней части зала, за столиками для тех, кому меньше двадцати одного, одетая в черную кожаную мини-юбку, красный свитер с V-образным вырезом и сапоги до бедер. Я пришла накрашенной — тушь, подводка для глаз, бордовая помада — и потягивала диетическую колу через соломинку. Во время выступления Адам склонил левое ухо к тарелкам, как будто прислушиваясь к их шепоту, и все мое тело гудело, гудело и не переставало гудеть. После я задержалась, притворяясь, будто пишу СМС, пока Адам прощался с коллегами и обнимал знакомых, пришедших на концерт. Когда почти все покинули зал, он подошел ко мне. Я не помню подробностей, ничего особенного, просто светская беседа, благодарность за то, что я пришла. Что я точно помню, так это его взгляд — одновременно изумленный, довольный и голодный, — когда Адам взял меня за руку. Помню, как он держал ее. Наше второе в жизни прикосновение.

Затем он убрал руку и сказал что-то насчет билета на автобус, который надо купить прямо сейчас, чтобы вернуться домой. В Бостон.

— Ты можешь остаться со мной, — услышала я собственный голос. — Уже так поздно.

Я тут же вспомнила о бабушкином доме, расположенном всего в трех кварталах отсюда. Ключ от квартиры на четвертом этаже я всегда носила с собой; бабушка совсем недавно вручила его мне в конверте. «Второму владельцу кабинета для писателей», — гласила записка внутри. Она словно бы передала мне эстафетную палочку. С каждым годом бабушка использовала помещение все реже и реже — в здании не было лифта, и ее восьмидесятитрехлетнее тело уже не могло выдержать подъемов по трем крутым лестничным пролетам.

Помню, как Адам рассмеялся:

— Ты разве не с семьей живешь?

Я старалась выглядеть и вести себя старше, но, очевидно, для него я все еще была подростком под родительским крылом. Нахмурившись, я сказала:

— Сегодня я ночую не дома.

И Адам последовал за мной. Мы шли бок о бок, наши руки периодически соприкасались; все мое тело было наэлектризовано. «Переночую у Рейчел», — написала я маме из ванной после нашего прихода.

— А тут неплохо, — заметил Адам, стоя посреди кабинета. Здесь не было кровати, только диван, письменный стол и прочный деревянный стул. Второй комнатой была просторная кухня, которой бабушка пользовалась только для того, чтобы приготовить чай и тосты. — Что это за место? Кто здесь живет?

— Это просто… офис. Для меня и моей бабушки. Чтобы писать.

На самом деле я ни разу не пользовалась ключом, потому что боялась, что не напишу ни строчки, когда приеду. Я бы не смогла простить себе, что проехала на метро до самого центра только затем, чтобы сидеть и пялиться в стену.

— Везет. — Адам указал на диван, а затем подвел меня к нему за локоть. — Наклонись.

Я покачнулась.

— Что?

— Что слышала. Перегнись через подлокотник. Попой вверх. Я говорил, что отшлепаю тебя, если ты будешь плохо себя вести, а ты вела себя очень плохо. Ты наговорила много, — он стянул мою юбку вниз, — дерзостей.

Мой нос, рот и подбородок оказались вдавлены в затхлую диванную подушку. Я почти не могла дышать и дрожала то ли от страха, то ли от возбуждения.

Я услышала, как он расстегнул ремень. У нас будет секс? Хочу ли я…

Сначала я почувствовала прикосновение пряжки к заднице. Он с силой надавил, как будто пытаясь поставить клеймо, а затем просунул палец, играя с клитором. Я, извиваясь, застонала в подушку, и он убрал палец.

— Ты была очень, очень непослушной, — отчеканил Адам. — Я остановлюсь, когда ты усвоишь урок. Просто скажи мне, когда.

Я не могла поверить, что это был тот же самый человек, с которым я месяцами говорила по телефону об отелях на деревьях, музыке и книгах, о наших семьях и нашем будущем. Я не знала, какие роли мы должны играть. Я хотела этого или чего-то подобного, но с каких пор Адам решил, что он тоже этого хочет?

Шлепок ремня по заднице, затем ладонь, затем опять ремень. Он чередовал удары пять-шесть раз, и кожа начала ныть и пульсировать, но я не просила его остановиться, я испытывала нас обоих.

После десятого удара я сказала, что усвоила урок. Задыхаясь, прижалась спиной к его груди, а Адам снова положил руку между моих ног и с улыбкой произнес:

— Хорошая, хорошая девочка.

Думаю, мне это понравилось. Когда он отшлепал меня вот так. Когда я услышала, как Адам произносит мое имя своим глубоким голосом. Ты заслужила это, Наоми, ты знаешь, что заслужила. Я была мокрой, как никогда раньше, как никогда позднее. Заслужила ли я это? Я заманила его, я привела его сюда, я манипулировала им. Я думала, что власть в моих руках.

И тогда Адам сказал:

— Здесь не хватит места для меня, для нас, в смысле, для сна, мы не поместимся на диване. Мне правда пора, я еще успею на автобус в два тридцать.

И он ушел, а я спала на диване одна, и, когда проснулась в кабинете моей бабушки, святая святых, где она творила, я все еще была шестнадцатилетней девственницей, которую никогда не целовали.

В тот вечер, вернувшись в свою спальню в Верхнем Вест-Сайде, я зашла в мессенджер.

ЗовитеМеняФруФру: Было неплохо:)

РедРиверРевел: Согласен. Сидеть не больно?

ЗовитеМеняФруФру: Больно

РедРиверРевел: Вот и хорошо

ЗовитеМеняФруФру: Но в следующий раз мы переспим

РедРиверРевел: Удача улыбается тем, кто умеет ждать:)

В чем-то он оказался прав.

Через пару дней он попросил прислать обнаженную фотку. Я использовала веб-камеру компьютера, чтобы снять себя — на четвереньках, задница кверху, грудь покачивается, я оглядываюсь в камеру, лицо прикрыто волосами.

РедРиверРевел: Очень сексуально. Я все думаю о том, как покраснела твоя попка, когда я преподал тебе урок. И ты вся текла

ЗовитеМеняФруФру: Жду не дождусь, когда ты перегнешь меня и оттрахаешь

РедРиверРевел: Да, детка, я тоже

Продолжались и наши звонки. Разговоры были безобидными, даже целомудренными, но меня это не смущало: я видела в этом знак, что я ему небезразлична, что он заботится обо мне. А потом мне исполнилось семнадцать, официальный возраст согласия, и я подумала: «Он ждал этого, ждал меня, скоро у нас наконец-то будет секс, мы будем вместе, в реальной жизни». Вот-вот, вот-вот…

И вот, на последней неделе учебы в десятом классе:

РедРиверРевел: На следующей неделе у меня концерт в Нью-Йорке, можно переночевать с тобой в том «офисе»?

ЗовитеМеняФруФру: Да!!!;)

«Ночую у Рейчел, — предупредила родителей. — Готовим проект по английскому и успеем закончить, только если всю ночь просидим».

Адам попросил меня помочь ему с параллельной парковкой, так что я стояла на тротуаре, периодически выкрикивая что-то в стиле «слишком далеко от бордюра!». Затем мы поднялись в квартиру, вместе. Была среда. Я до сих пор не сделала домашнее задание, но надеялась к четвергу расстаться с девственностью.

— Я вернусь в начале первого, — сказал он после того, как двадцать минут переодевался. — Прости, но в то место не пускают несовершеннолетних.

Ему было двадцать восемь, мне семнадцать. Так что я помахала ему рукой, пожелала удачи и занялась домашкой; я не спала до половины третьего, когда Адам наконец вернулся, и от него несло алкоголем. Он выпил залпом три стакана воды, а я спросила:

— Так ты поцелуешь меня?

Адам посмотрел на меня.

— О. Точно. — Обхватив мое лицо руками, он чмокнул меня в губы так быстро и нежно, что я осознала произошедшее — мой первый поцелуй! — когда уже все закончилось. — Я привез надувной матрас, можешь спать со мной или на диване, как хочешь…

— Конечно, с тобой, — перебила я, а к глазам внезапно подступили слезы.

Заметив это, он поцеловал меня снова. Глубже, дольше. На этот раз его губы полностью обхватили мои, изучая, знакомясь.

На надувном матрасе я прижалась к нему поближе. На мне были только трусики и тонкая майка. Адам был в боксерах. Он положил руку на мою грудь, поверх майки. Через ткань не считается, подумала я. Или это просто прелюдия?

Но прикосновение не менялось, и я сказала:

— Я собираюсь подать документы в университет в Бостоне.

— Круто, куда?

— Я бы хотела в Эмерсон.

— На программу для писателей?

— Именно.

— Это здорово. Надеюсь, ты поступишь. Тебе там понравится.

Я ждала, когда же он осознает смысл моих слов. Но тщетно.

— Было бы здорово наконец-то оказаться в одном городе, — рискнула я, — когда мы оба взрослые. — Адам промолчал, и я добавила с деланым воодушевлением: — Но я подала документы и на западе, в Калифорнии и Колорадо.

— В Бостоне по-другому, — туманно заявил он, зевая. — Но ты должна ехать туда, где тебе будет лучше всего.

— Спасибо, — недоуменно ответила я и не могла сомкнуть глаз еще долго после того, как дыхание Адама выровнялось и он уснул.

Он еще спал, когда примерно через четыре часа я начала собираться в школу.

— Я ухожу. — Я толкнула его в плечо. — Школа.

— Не забывай вести себя хорошо, — пробормотал Адам, медленно расплываясь в ухмылке, а затем снова закрыл глаза.

Ему понадобилось целых двенадцать часов, чтобы написать мне после этого.

РедРиверРевел: Надеюсь, у тебя был хороший день в школе. Было приятно увидеть тебя. Извини, что я так устал. С нетерпением жду следующего раза!

И так продолжалось месяцы, месяцы и месяцы. Адам был первым, с кем я разговаривала каждое утро, и последним, с кем я прощалась каждый вечер. Он был неотъемлемой частью моей жизни.

Однажды утром в начале ноября я проснулась от сильной боли в животе и, пошатываясь, пошла в спальню родителей, чтобы попросить помощи у отца, потому что дома был только он; спустя несколько минут я уже лежала на заднем сиденье желтого такси, умоляя водителя ехать быстрее, быстрее, пожалуйста. Боль была невыносимой, она исходила из живота и поднималась в горло; такая сильная, что меня стошнило на рваную обивку, и водитель удивленно обернулся, жалуясь на запах — «Это не «Скорая помощь», почему вы не вызвали «Скорую»?» — а папа судорожно пытался вытереть меня маленькой пачкой тонких салфеток. В больнице Маунт-Синай на Западной Пятьдесят девятой меня ждали капельница, обезболивающие, УЗИ, а затем срочная лапароскопическая[17] операция по удалению кисты яичника. Хирург сказал что-то вроде: «В худшем случае нам придется удалить ваши яичники, нам требуется ваше согласие», и я, должно быть, дала его, потому что тогда, в восемнадцать лет, балансируя между детством и взрослой жизнью, я, конечно, не думала о собственных детях. С другой стороны, я согласилась, потому что хотела побыстрее покончить с этим — через два дня мы с отцом должны были лететь в Калифорнию, чтобы навестить Ноа и маму, которые временно жили в Лос-Анджелесе; Ноа играл главную роль в мюзикле, премьера которого состоялась в театре Ахмансона. Поэтому, прежде чем анестезия подействовала, я спросила врача, можно ли мне лететь. «Путешествуйте на свой страх и риск». — Он взглянул на моего отца, и тот кивнул в знак согласия. У нас были невозвратные билеты, но в любом случае мы с нетерпением ждали этой поездки, чтобы наконец-то, спустя несколько месяцев, воссоединиться с семьей. Кроме того, я хотела позагорать на солнце, увидеть Тихий океан, выложить классные фотографии на «Фейсбук» и, возможно, заставить Адама слегка — или сильно — скучать по мне.

Через несколько часов, когда я отошла от наркоза, мне сообщили, что у меня больше нет яичников. Затем меня выписали, и я смогла вернуться домой с меньшим количеством органов, а позже тем же вечером, из-за моей внезапной неспособности наклониться или использовать какие-либо мышцы живота, к нам пришла Рейчел и, бодро опустившись на колени на полу в ванной, намазала кремом для бритья мои бедра и икры и принялась орудовать бритвой, чтобы я приехала в Калифорнию гладкой, шелковистой и готовой к пляжу. (Я любила Рейчел по многим причинам, но в тот день я убедилась, что и она любит меня. Сейчас она живет в Вашингтоне, мы не общаемся, но не потому, что поссорились, просто так сложилось.) В аэропорт я надела струящееся платье длиной до колена; это был единственный предмет одежды, который я могла надеть сама. Пока мамы не было рядом и она не могла помочь мне одеться, я была вынуждена отказаться даже от нижнего белья. (К сведению, не советую так делать во время национальных перелетов.) Я не могла ходить после операции, и отец устроил так, что меня возили по терминалу аэропорта в инвалидном кресле; в самолете я постоянно роняла вещи и просила симпатичного парня рядом со мной их поднять. Я рассказала ему об операции, чтобы он не думал, будто я лентяйка. Мне также постоянно приходилось принимать «перкосет»[18].

После приземления я отправила Адаму фотографию пальмы, а затем оставила бессвязное голосовое сообщение:

«Ты не поверишь, но вчера мне ни с того ни с сего сделали операцию, потому что у меня очень сильно болел живот, и теперь у меня больше нет яичников, ну разве это не безумие, а еще я в Калифорнии, ладно, хорошо, скоро поговорим, перезвони мне».

— Звучит очень страшно, — заявил он, перезвонив мне двадцать четыре часа спустя. — Но я рад, что с тобой все в порядке. Как проходит период восстановления?

Я в порядке?

— Швы на животе рассосутся через шесть недель.

Дни в Калифорнии шли. Ноа был звездой, в «Лос-Анджелес таймс» даже написали, что на сцене «от него глаз не оторвать». И хотя я не могла нормально ходить, плавать, ездить на велосипеде, наклоняться, чтобы надеть собственные туфли, и вообще делать все, что я надеялась делать в этом солнечном штате, я хотя бы немного загорела, лежа у моря, и пропустила несколько дней в школе. Могло быть и хуже, — повторяла я себе всякий раз, когда встречала очередной обеспокоенный взгляд матери или ее просьбу «проработать эту травму с психологом». Все могло быть гораздо хуже.

Но, несмотря на все мои сопротивления любой надвигающейся панике, она все равно часто подкрадывалась ко мне: мои возможности сузились, я лишилась чего-то, что еще не могла полностью осознать. Опыт, который большинство женщин считают само собой разумеющимся — биологическое материнство, естественное функционирование организма, — вдруг оказался недоступным для меня.

Поэтому я продолжала сопротивляться.

Вскоре мы все вернулись в нашу квартиру в Верхнем Вест-Сайде, и поскольку я внезапно стала восемнадцатилетней девушкой с менопаузой, то начала заместительную гормональную терапию (эстроген и прогестин, скоро я привыкла к этому) и написала эссе для поступления в колледж об операции, о первой трагедии в моей жизни, потревожившей волшебное неведение. По словам моей бабушки, это было прекрасное эссе — вдумчивое и живое. «Я так горжусь тобой», — сказала она мне тогда.

Ровно через шесть недель мои швы рассосались, и…

РедРиверРевел: Привет, у меня еще один концерт в Нью-Йорке в следующую среду. Могу переночевать у тебя? Если нет, ничего страшного, но я бы очень хотел тебя увидеть.

ЗовитеМеняФруФру: Да, конечно, приезжай!!!;)

«Ночую у Рейчел, — соврала опять я родителям, стараясь не выдать своей эйфории. — Готовим проект по истории и успеем закончить, только если всю ночь просидим».

Мои родители знали, должны были понимать, что здесь замешан парень. Но они и подумать не могли, что это тот парень, скорее мужчина, и поэтому они продолжали делать вид, будто верят моей байке про Рейчел, и просили быть осторожнее, когда я уходила из дома.

Адам поднял чемодан по лестнице, сделал несколько телефонных звонков и снова ушел. Никаких поцелуев.

Я смотрела фильм «Перед рассветом» и расплакалась, когда на экране взошло солнце.

Адам вернулся около половины четвертого, когда я почти бредила от усталости, провел пальцем по шраму внутри моего пупка со странным благоговением, которое должно было что-то значить, и уснул, повернувшись ко мне спиной. Больше никаких прикосновений, ничего значимого.

Около девяти утра — я уже опаздывала в школу — Адам скатился с надувного матраса, быстро оделся, сварил кофе, пролистал телефон и сказал, что ему нужно успеть на автобус.

Я недоуменно уставилась на него.

— Я думала, что нравлюсь тебе. — Я ненавидело то, как это прозвучало. — Я думала, это что-то значит. Почему ты не прикоснулся ко мне, ты же говорил, что хочешь переспать со мной! Ты сказал…

— Прости, — извинился Адам спокойно. — За то, что дал тебе ложные надежды. Я увлекся. Ты мне нравишься, разумеется, нравишься, но ты… ну, знаешь, этого не должно случиться. Это кажется… неправильным. Как будто я пользуюсь тобой или что-то в этом роде.

— Но это не так! — Я практически кричала. — Я пригласила тебя сюда, подготовилась…

— Эй, эй, успокойся, ладно? Успокойся. Я хочу быть друзьями. Почему мы не можем быть просто друзьями? Нам ведь нравится общаться, так что…

— Парень в двадцать девять лет хочет дружить с восемнадцатилеткой? — бросила я. — Да я просто чертовски очаровательна.

Он рассмеялся.

— Конечно, ты очаровательна. Я просто не представлял, что это может перерасти в настоящие отношения. — Тут Адам бросил мне последнюю подачку. — По крайней мере, не сейчас. Учитывая обстоятельства.

Обстоятельства.

Я вдруг осознала, что предоставила ему бесплатное жилье в Нью-Йорке. Доброжелательная, любезная хозяйка, влюбленная в своего гостя. Он действительно нуждался во мне, но совершенно по другой причине.

Поэтому я заблокировала Адама в мессенджере и телефоне и поступила в университет в Колорадо восемь месяцев спустя. «Я ухожу, — говорила я этим, — я не твоя. Меня не так легко контролировать».

В конце первого курса в грязной уборной, напившись во время очередной студенческой вечеринки, я отправила Адаму запрос на подписку в «Инстаграме». Мы не общались больше года. Пока моя заявка висела без ответа, я сидела на бортике заплесневелой ванны и набирала его имя на «Ютубе» в поисках записей, и в конце концов обнаружила видео, где он играет в бостонском джаз-клубе. Его выложила девушка, которую я затем нашла в «Инстаграме». У нее был открытый профиль, и я глубоко погрузилась в него. Сплошь фотографии Адама и их с ней вместе; подписи и даты подтверждали, что она стала его девушкой в период между вторым и последним визитом Адама в квартиру моей бабушки, ко мне. Открытие было шокирующим и одновременно неизбежным: конечно, у него был кто-то еще, конечно, я была недостаточно хороша.

Эта девушка подходила ему по возрасту и была симпатичной, а на фотографиях казалось, что они по-настоящему влюблены, поэтому я вышла из ванной, решив переспать с как можно большим количеством парней. Почему бы не начать прямо тут, на вечеринке? Я начала спускаться по лестнице, намереваясь присоединиться к потному скоплению извивающихся тел, но роковым образом промахнулась мимо ступеньки и опрокинулась назад, карикатурно подпрыгнув на пролете. В последующие дни моя правая ягодица стала черно-синей, затем фиолетово-желтой, и в итоге на ней образовалась настоящая вмятина, будто зефир не может вернуть форму после того, как на него надавили.

Это был недостаток, но я превращу его в силу: в лучшую историю.

Переезд в Австралию на первом курсе — за десять тысяч миль от всех, кого я знала, — позволил мне наконец воплотить эту историю, придумать лучшую версию себя. Окрыленная вновь обретенной свободой, я непринужденно рассказывала парням в барах, что эта вмятина на заднице от того, что меня очень, очень сильно отшлепали. Удивительно, но мне верили. Эта информация вызывала у них одновременно отвращение и похоть, а потом я добавляла, что согласна трахаться без презерватива, потому что у меня нет яичников и я не могу забеременеть. У многих после этого глаза вылезали из орбит.

И вот после короткого обмена результатами последнего теста на ЗППП мы приступали к делу — в переулках, испещренных рекламными граффити в Мельбурне, в общественных парках Тасмании, где пахло эвкалиптом и кенгуриным пометом, в стерильных номерах высотных отелей в Сиднее, в палатке в четырехстах ярдах от Улуру[19] на восходе солнца, под палубой рыбацкой лодки в Байроне, над палубой гоночной яхты в Брисбене, внутри гамака на островах Уитсандей. Я вела блокнот, в котором записывала все их имена, позы, которые мы пробовали, и сколько оргазмов я испытала. Я также записывала, откуда они, сколько им лет и что я чувствовала: радостно или грустно мне было после секса и наших разговоров. Это была удивительно разнообразная коллекция данных.

Когда имя Адама высветилось в телефоне летом перед старшими курсами университета, через несколько месяцев после моего возвращения из Австралии, мне вдруг стало очень трудно дышать.

«Я думал о тебе, — написал он. — Я в Нью-Йорке, хотел предложить тебе выпить кофе».

Я не стала посылать его или спрашивать, почему он вдруг объявился сейчас, спустя столько лет. Вместо этого написала: «Я тоже думала о тебе».

«Я никогда не переставала думать о тебе, — осталось за скобками. — Ты разрушил меня, — осталось за скобками. — Спасибо, что дал мне пищу для творчества», — осталось за скобками. Как оказалось, Адам был первым несчастьем, которое случилось со мной, а операция — только вторым.

И вот мы выпили кофе. К тому времени мне был уже двадцать один год, я стала женщиной и надеялась, что Адам это поймет. Я сидела напротив него и любовалась его лицом, по-прежнему красивым и ухоженным, но уже не столь похожим на диснеевского принца, более живым; он даже отрастил бороду. Она ему шла. Адам спросил об учебе, о моем творчестве. «Отлично, отлично, все просто отлично», — тараторила я, а позже, возле кафе, когда он попытался поцеловать меня, я отстранилась и сказала, что мне очень жаль, но мне пора, у меня свидание. Я всегда была слишком доступна для него, слишком стремилась приспособиться, поэтому с этого момента я намеревалась доказать, что всегда буду немного недосягаемой. Это был мой единственный рычаг влияния, и я надеялась, что это подстегнет его продолжать писать мне, продолжать хотеть. Рост по экспоненте — простая математика.

Никакого свидания у меня, конечно, не было. В тот вечер я вернулась домой и написала еще один рассказ о нем, первый их тех, которые позже опубликуют; он был пронизан яростью и тоской.

«Как свидание? — написал он на следующий день. — Мне стоит волноваться?»

«Да», — просто ответила я.

Адам никогда не упоминал о своей девушке, но я знала — она была рядом, негласная, невидимая, и это делало саму идею о нас вдвоем особенной, недопонятой, выходящей за рамки морали. В течение нескольких дней мы обменивались игривыми сообщениями, в которых я часто рассказывала о своих многочисленных сексуальных приключениях с мужчинами, которые не были им.

Но однажды ночью я почувствовала себя слабой и перестала играть в эту игру. Я позвонила ему по «Фейстайму» и попросила объяснить, почему мы так и не стали кем-то большим друг для друга. Когда-то давно я убедила себя, что его решение не спать со мной было продиктовано заботой. Но не так давно я начала подозревать, что я, должно быть, чем-то отталкивала его, он не считал меня ровней. Только игрушкой, которую можно выбросить. И все же я надеялась, что он скажет: «Наоми, я ошибался; ты особенная; мне нужна только ты». Несмотря на то что Даниэль снова и снова повторяла мне, что я заслуживаю лучшего (неужели?), я все еще хотела, чтобы он желал меня.

Теперь, когда мужчина решает заняться со мной сексом, я благодарна и торжествую. Смотрите — он меня хочет. Смотрите — это мой трофей! Если же мужчина решает заняться со мной сексом во второй раз, я думаю: «О, странно, ну ладно», а затем запускаю таймер.

— Думаю, мы заинтриговали друг друга, — предположил Адам. — Вот и все.

— Ты прав. Так и есть, — сказала я, и на этом все.

Я так описала наши отношения и их конец, как если бы они имели значение для обоих. И тем самым закрыла эту главу для себя.

* * *

Скрежет поезда — плохая замена контрабасу, фортепиано, саксофону, барабанам — на подъезде к «168-й улице» выталкивает меня из прошлого в настоящее. Спонтанное решение посмотреть видео Адама вылилось в получасовое пролистывание архивов его «Инстаграма». Я могла бы давно заблокировать его, но мне нравится иметь доступ к нему.

Калеб до сих пор не ответил на мое сообщение, но я все равно выхожу на станции в Вашингтон-Хайтс. Звоню в домофон, и проходит почти две минуты, прежде чем мне открывают. Пока лифт поднимается на шестой этаж, я сдираю с ресниц комок туши, глядя в мутное зеркало.

Калеб открывает входную дверь в одном полотенце:

— Прости! Я собирался в душ, когда ты позвонила в домофон.

— Все в порядке, я подожду в твоей комнате. — Когда я двигаюсь по коридору, через щель под дверью соседа доносится «Металлика».

За месяц до того, как я узнала имя Розмари, мы с Калебом совершили пятимильную прогулку от его квартиры до Семьдесят второй улицы через Риверсайд-парк. Около Девяносто шестой я наклонилась, чтобы поднять с земли палку. Она была толстой, прочной, длиной не менее фута[20]. Ранее на той неделе я упомянула, что мне нравится, когда меня шлепают, но не рассказала об Адаме. С игривым видом я подбросила палку в воздух: «Это палка для шлепанья, понятно?»

Калеб покраснел, но кивнул. Мне дали понять, что, если хочешь кого-то удержать, первый шаг — сохранять интригу. Про второй и третий шаги я не знала ничего.

Мы принесли палку ко мне домой. В метро она нелепо торчала из моей сумки, похожая на багет из булочной.

Позже, в постели, я перевернулась на живот и приподняла свою обнаженную задницу с вмятиной в знак просьбы. Калеб несколько раз шлепнул меня палкой, легко и быстро. Я едва это почувствовала.

— Нет, все в порядке, можно сильнее, — скомандовала я, и после небольшого колебания он так и сделал.

Думаю, тогда я пыталась подчинить себе память об Адаме, одомашнить ее, овладеть ею. Но вместо того, чтобы чувствовать себя ошарашенной, восторженной и грязной, как это было с Адамом, я ощутила смущение, обескураженность, а затем печаль.

— Стоп, — крикнула я. — Остановись!

Калеб подчинился.

Я перекатилась на спину и, притянув его к себе, поцеловала.

Палка упала на пол.

Мы больше никогда ею не пользовались, а через несколько недель, когда я нашла ее под ковром во время уборки, выбросила ее из окна в переулок.

Мои отношения с Калебом, до Розмари, кажутся такими далекими.

Под доносящийся сквозь тонкие стены шум душа я ищу паспорт Калеба. В спальне не так много вещей и царит порядок — кровать, письменный стол, небольшая коллекция книг, плакат Джона Колтрейна и несколько помятых фотографий уэльской деревни, прикрепленных к стене. Паспорт легко найти — он лежит в коричневом конверте в нижнем ящике письменного стола.

Листаю страницы, рассматривая каждый потускневший штамп пограничного контроля в аэропорту Джона Кеннеди: визиты в декабре, мае и августе в течение четырех лет до эмиграции. Каждый штамп соответствует воспоминаниям об их совместной жизни. В сознании Калеба, боюсь, Нью-Йорк всегда будет городом Розмари — когда он поворачивает за угол, садится в поезд или заходит в бар, куда они когда-то заходили вместе.

Интересно, как выглядел паспорт Розмари в те годы долгой разлуки? Вместе с постами в «Инстаграме» штампы в паспорте — ее и его — помогли бы мне составить хронологию их отношений. Кто больше путешествовал? Кто оставался, кого догоняли? Могу ли я заменить воспоминания о ней воспоминаниями о себе? Мы повернем за тот угол, сядем на тот поезд, войдем в другой бар. Я буду оставлять свой след на предметах, местах, людях.

Аккуратно положив паспорт Калеба обратно в конверт, я раздеваюсь, растягиваюсь на кровати и жду его возвращения.

Глава четвертая

Мой следующий выходной приходится на субботу, и семья угощает меня праздничным обедом в честь дня рождения. Калеб приглашен, но не может прийти из-за подготовки к важной презентации в понедельник. Он очень извинялся и говорил, что мечтает познакомиться с моими родными, и я решила счесть это за правду.

— Когда мы встретимся с этим загадочным человеком? — спрашивает мой отец из-за стола. — Ты уверена, что он существует?

— Он работает над важным проектом. — Я делаю ударение на слове «важный». — Но спасибо тебе за такую предсказуемую шутку.

— Твой отец хотел сказать, — мама бросает на него одновременно ласковый и озабоченный взгляд, — что мы очень хотим познакомиться с ним, если только ты не боишься, что мы смутим тебя и отпугнем его.

Ноа с ухмылкой добавляет:

— Это будет хорошая проверка — сможет ли он справиться с нами четырьмя?

Официантка, благослови ее Господь, выбирает этот момент, чтобы подойти к нам. Ноа заказывает вафли и кофе со льдом; папа — капучино и омлет с беконом и чеддером; мама — два яйца пашот и горячий чай. Я, разумеется, заказываю масала-кофе, а затем спрашиваю, могу ли заменить несколько ингредиентов в омлете.

— Выйдет дороже, — предупреждает официантка.

— Это бранч в честь ее дня рождения, — поясняет отец. — Мы готовы потакать ей.

Мама показывает жестом на бумажную корону, которую она положила рядом с моими приборами.

— Дорогая, почему бы тебе не надеть ее?

Я неохотно разворачиваю бумагу. Традиции, традиции, прекрасные традиции. Я должна быть благодарна.

Приняв мой заказ, официантка ухмыляется и отходит в сторону.

— Королева замены, — говорит Ноа. — Ты хоть раз заказывала что-то, не спросив, можно ли там что-то заменить?

Я показываю на его кофе со льдом:

— На улице минус шесть. Однажды я насильно скормлю тебе горячий кофе. Абсурд, что ты его даже не попробовал.

— Вот уж нет. Я буду пить то, что мне по вкусу.

— Но горячие напитки гораздо чаще встречаются в отелях, — замечаю я. — Что, если там, где будут снимать твой дебютный фильм, не окажется «Старбакса» или модной кофейни? Кто-то будет невыносим по утрам.

— Хватит, Наоми. — Мама кладет ладонь поверх моей.

— Разрешено только дружеское подшучивание, убери коготки, — просит отец.

— Кстати говоря, — Ноа откашливается, и мы замолкаем, — у меня есть новости. Я вошел в постоянный состав «Призраков»!

— Ну ничего себе! — бормочу я, оглядывая лица вокруг. Никто из родителей не выглядит удивленным, поэтому снова поворачиваюсь к Ноа. — Подожди-ка, я что, последняя об этом узнаю?

— Прости! Я хотел тебе сказать, просто мы давно не виделись.

— Есть такая новая штука, называется «СМС», все крутые ребята ей пользуются.

— Ха, — изображает он смех.

Сделав глубокий вдох, я меняю тактику.

— Вообще, это потрясающе. Ноа, правда…

— Давай без потрясений, — перебивает он. — Не хочу слишком обольщаться. Сценаристы по-прежнему могут, не знаю, убить меня в любой момент. И тогда я снова окажусь без работы.

— От писателей действительно многое зависит, — усмехаюсь я и делаю паузу, прежде чем добавить что-то приятное. — Оптимист и реалист. Ты можешь быть обоими сразу. Я уверена, твои поклонники будут требовать больше сцен с тобой.

Слегка покраснев, брат благодарит меня и принимается за кофе со льдом.

Отец поворачивается ко мне:

— Кстати, ты все еще работаешь над рецензией?

О, черт.

Я и забыла, как несколько недель назад говорила ему, что надеюсь начать писать книжные рецензии в журналы. Я рассудила, что было бы разумно получить дополнительную известность, больше публикаций, даже если это не художественная литература. Отец одобрил это, заметив, что глубокие размышления о структуре современных романов помогут мне в конечном итоге создать свой собственный. Родители не сомневаются: однажды я опубликую свой роман, но я не знаю, оправдана ли их вера в меня.

— Да, в процессе, — вру я. — Дам знать, если мне понадобится взгляд со стороны.

На данном этапе Розмари — мысли о ней, тексты о ней, наблюдение за ней — занимает большую часть моего времени и энергии. Жаль, что я не могу рассказать об этом им. Я никогда не ожидала, что стану такой искусной лгуньей, по крайней мере в реальной жизни; мне то и дело хочется открыться, но я заранее знаю, как они отреагируют, а мне не хочется выслушивать их возражения. По крайней мере, пока.

Приносят еду. На протяжении нескольких минут мы жуем в комфортной тишине. Когда от моего омлета с луком и шпинатом остается половина, отец протягивает мне через стол конверт. На нем красивым косым почерком написано мое имя.

— Это от бабушки, — объясняет он. — Не потеряй. Может быть, у тебя получится вскоре навестить ее?

— Мы разговаривали по телефону в мой день рождения, — отвечаю я немного оборонительным тоном. — Хорошо пообщались. — Открываю конверт и обнаруживаю пять хрустящих стодолларовых купюр, которые не символизируют ничего, кроме простого факта моего рождения.

Прошло уже не менее двух месяцев с тех пор, как я навещала ее в последний раз. У меня нет никаких оправданий. Молча пролистываю свой недельный график смен в книжном магазине, выискивая окно, пока официантка ставит передо мной на стол шоколадный кекс с двумя горящими свечками. Моя семья начинает исполнять «С днем рождения», причем Ноа с мамой делают это профессионально.

Зачем тратить столько усилий, не получая ничего взамен?

В поезде по дороге домой открываю «Инстаграм» Розмари. Это стало привычкой — я легко переключаюсь между моим личным аккаунтом и анонимным. Когда я выкладываю посты в последнем, то использую нейтральные подписи; аккаунт вполне может принадлежать боту, хорошо разбирающемуся в хештегах. Оставаться ненавязчивым — вот в чем суть игры.

Свежая история Розмари заставляет меня поволноваться. На снимке — велосипедная дорожка вдоль реки Гудзон, геотег указывает на Вашингтон-Хайтс, а подпись гласит: «14 миль спустя», сопровождаемая эмодзи велосипеда и черепа со скрещенными костями.

Рука сжимается, когда я пристальнее вглядываюсь в фотографию в поисках второго велосипеда, изгиба спицы, ботинка, локона темных волос, мужской тени. Разве может быть совпадением то, что Розмари решила проехать четырнадцать миль из своего района в район Калеба?

Я пишу ему. «Привет, только что закончили бранч с семьей, они по-прежнему с нетерпением ждут встречи с тобой, хаха. Чем занимаешься? Как продвигается подготовка к презентации?»

Через десять минут он отвечает: «Я тоже с нетерпением жду знакомства с ними! Подготовка идет нормально, возможно, понадобится еще несколько часов, но я приеду сегодня вечером, если получится».

«Буду ждать», — пишу, вставив наушники. Выбираю случайный порядок воспроизведения песен и увеличиваю громкость.

* * *

На следующее утро, когда я просыпаюсь, во рту горчит.

Калеб пришел вчера вечером около девяти. Его волосы хорошо пахли, как будто он только что принял душ. Мы дважды занимались сексом и выпили по чашке чая. Я приняла свои гормоны и не задавала ему наводящих вопросов о велосипедной дорожке или геотеге. Я одновременно боялась поймать его на лжи и повести себя, как назойливый параноик. Никому не нужен назойливый параноик. Потом я заснула, не почистив зубы.

Теперь его присутствие — еще одно тело в моей постели — больше не кажется редким подарком или сюрпризом. Он остается здесь четыре-пять раз в неделю. Это стало казаться нормальным; возможно, я заслуживаю это, заслуживаю его.

Калеб еще спит, поэтому я одеваюсь как можно быстрее и тише, надеваю золотые серьги-кольца, которые бабушка подарила мне на двадцать первый день рождения, оловянно-серое вязаное платье, которое она однажды похвалила. Перед тем как выйти, касаюсь голой спины Калеба, нежно прижимаясь к выступающему позвонку.

Он быстро перекатывается, едва не раздавив мою руку.

— Который час?

— Девять тридцать. Я навещаю бабушку, помнишь?

— Точно. — Он трет глаза. — Это так мило. У вас действительно особенные отношения.

— Это так, — обрадованно соглашаюсь я. — Надеюсь, вы скоро с ней познакомитесь.

— Мне бы этого хотелось. Увидимся позже?

— Да, но ты должен лежать именно в этой позе, когда я вернусь, или пеняй на себя.

Смеясь, он обнимает меня за талию и целует на прощание. В это время его телефон на подоконнике жужжит, и экран загорается от входящего сообщения. Не могу расшифровать имя, но уверена, что в нем есть буква «и».

— Кто пишет тебе в такую рань? — Я стараюсь прозвучать буднично.

— Наверняка групповой чат «Синергии», — зевает Калеб. — Джордан и Хиллари вечно шлют мемы.

«Синергия» — это его компания, а Джордан и Хиллари — коллеги. Звучит правдоподобно. В конце концов, имя Хиллари оканчивается на «и».

— Ха, — смеюсь я тонким голосом. — Ладно, увидимся позже.

Центр для престарелых находится на севере, до него можно добраться на поезде за час. От станции я беру такси и по прибытии расписываюсь в журнале посещений, прежде чем подняться на лифте на третий этаж. Чтобы не поддаться искушению, кладу телефон в карман и даю себе слово не прикасаться к нему до самого отъезда.

Проходя по залитому флуоресцентным светом линолеуму в коридоре — здесь всегда чувствуешь себя как в больнице, — я миную пожилую женщину: она сидит в инвалидном кресле и смотрит на кормушку для птиц, подвешенную к карнизу прямо за окном.

— Хулиган, — ругается она. Ее лицо темнеет, а голос, глубокий и хриплый, тревожит меня. — Он прогоняет воробьев и съедает всю их еду. Жаль, что он мне так не нравится. Он очень красивый.

Я бормочу: «О да, как грустно», но не задерживаюсь поболтать.

Двигаясь по коридору, стучусь в дверь номера 308. Медленно тянутся секунды, ответа нет. Приоткрыв незапертую дверь, просовываю внутрь голову.

— Бабушка? — кричу я.

Наконец-то услышав мой голос, она изумленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня из откинутого кресла перед телевизором. Тот работает на неестественных децибелах. Моей бабушке девяносто два года. Слуховые аппараты, замена тазобедренного сустава, подгузники для взрослых, ежедневный прием шести лекарств по рецепту — все это помогает ей жить и функционировать.

Я прижимаюсь губами к ее щеке. Кожа тонкая и шершавая, как наждачная бумага.

— Можно уменьшить громкость? — прошу я. — Чтобы мы могли поговорить? Давай я сделаю.

Экран резко переключается с говорящих голов, обсуждающих погоду, на жизнерадостную блондинку на ухоженном газоне — одна рука на ручке детской коляски, другая сжимает флакон с таблетками.

— Лучше бы снимали в рекламе людей с реальным недержанием, — ворчит бабушка. — Для достоверности. Посмотри на эту женщину! Она ни разу не обделалась, никакого дерьма.

Я смеюсь, хотя ругательство меня беспокоит — несмотря на то, что за всю свою писательскую карьеру она написала множество грязных шуток, слово «дерьмо» от нее я слышала всего несколько раз. Не могу сказать, является ли отход от нормы знаком триумфального освобождения или горького поражения.

— Итак, — бабушка нажимает кнопку, меняя наклон кресла, и медленно переводит его в сидячее положение, чтобы посмотреть мне в глаза, — ты что-нибудь пишешь?

— Набросала пару глав, но я, скорее, на стадии подготовки, — вру неубедительно. — Сбор фактуры, мозговой штурм, все такое.

Она хмурит тонкие, тщательно прорисованные брови, и мои щеки горят.

— Слова порождают слова, — говорит она. — Знаешь, я не верю в творческий кризис.

— Я не говорила, что у меня творческий кризис! Я пока прорабатываю сюжет.

Она дергает рукой, на которой проступили синие вены, как бы отмахиваясь от моего восклицания.

— Где мой текст?

Во время учебы в университете мы постоянно обменивались электронными сообщениями, перебрасывая слова за две тысячи миль. Я отправляла куски текста, она отвечала комментариями и даже похвалой. Тогда мы были ближе. Мне неловко видеть ее такой — ослабленной, немощной.

— Я забыла. Извини. Принесу в следующий раз.

— Так о чем этот таинственный проект?

Выдыхаю, напоминая себе, что она всегда была и будет на моей стороне.

— Итак, для контекста, я недавно узнала, почему Калеб приехал в Нью-Йорк. Он переехал сюда ради своей бывшей. Она американка, живет в Бруклине и работает в издательстве, и я не могу перестать думать о ней. Этого я не ожидала.

Бабушка наклоняется ко мне:

— А чего ты ожидала?

— Я думала, он переехал сюда для себя, ну, ради карьеры или смены обстановки. Опыта жизни за границей. Я не осознавала, что это из-за любви.

— Я могла бы спросить, почему ты произносишь слово «любовь» с таким отвращением, но не буду. — Она со смехом качает головой, буравя меня недоверчивым взглядом. — Это не должно так шокировать тебя, Наоми. Большинство людей делают что-то по любви.

— Я знаю, но именно поэтому я и волнуюсь. Ужасно быть девушкой, которая пробуждает подобную любовь. Он, по сути, пожертвовал всей своей жизнью. Ради нее.

— Но все отношения разные. И эти не сложились. Сейчас он с тобой, а не с ней.

Почему она не разделяет мое вполне обоснованное беспокойство?

— Ну, предпосылка романа основана на этой неуверенности, которая, как мне кажется, совершенно нормальна? Так или иначе, это о женщине, которая становится одержимой, — я глотаю воздух, — бывшей своего парня.

Теперь моя бабушка — единственная, кто знает.

— Какую форму принимает эта одержимость? — уточняет она.

— Она следует за ней повсюду и в конце концов становится ее подругой.

— Естественно. — Бабушка смеется, и звук ее смеха, теплый и заливистый, ощущается как разрешение. — А Калеб знает?

— Скоро узнает. Я просто жду подходящего момента.

Но чего я добьюсь, рассказав ему? Либо он любит меня настолько, что останется, несмотря ни на что, либо нет. Любовь и конец одинаково вероятны, и оба варианта кажутся окончательными. Я не готова так сужать свои возможности. Пока не готова.

Бабушка сжимает пальцы.

— Делай то, что нужно. Калеб должен понять, что твое творчество превыше всего. Превыше всего. — Она указывает на ящик своего стола. — Знаешь, что там лежит? Первая история, которую ты написала — тебе было около шести — о говорящих животных в домике на дереве.

Я перевожу взгляд на ящик с записями из прошлого.

— Это было так живо написано, что я хранила ее все эти годы. Писательство — твоя первая любовь. Ставь его на первое место. Защищай его. И присылай мне текст!

Я заверяю ее, что так и сделаю. Обещаю.

* * *

На восемнадцатый день рождения бабушка подарила мне старинную пишущую машинку. «Ундервуд» номер 4, черная с золотом, элегантная. Она стоила семьсот долларов. У меня уже был «Макбук» с «Майкрософт Вордом», но бабушка решила, что печатная машинка вдохновит меня (терпение и настойчивость, сказала она) писать более медленно и вдумчиво. Чтобы быть точной и слышать, как я думаю. Но я воспользовалась ею всего два раза, после чего с чувством вины вернулась к «Ворду». За пределами пишущей машинки мира не существовало; я должна была что-то печатать, но не всегда получалось. На компьютере мир проникал внутрь через тонны открытых вкладок в «Гугл Хром», хорошо это или плохо, а печатная машинка доживала остаток дней на моей книжной полке; она служила своеобразной подставкой для книг, декором.

Правда в том, что я богатая писательница, неуверенная в себе и томящаяся от скуки.

После окончания юридического факультета у моего деда обнаружился талант к покеру. На мой взгляд, это не тот навык, которым стоит восхищаться, независимо от того, как убедительно или терпеливо вы можете блефовать, да и в дальнейшем он проиграл гораздо больше денег, чем когда-либо выигрывал, но по иронии судьбы длительное пребывание моего деда за одним конкретным покерным столом привело к крепкой дружбе с пожилым мужчиной, сидевшим от него по левую руку. Результатом этой дружбы стали три здания в разном состоянии запустения, завещанные моему деду пожилым «хозяином трущоб» и ставшие впоследствии источником дохода для моей семьи. Моим источником дохода. Зарплаты отца в Нью-Йоркском университете, чеков бабушки за ТВ-сериалы и ее гонораров за мемуары, крохи от продаж студийного альбома моей матери (совершенно недооцененного) на сайте CDBaby.com, не хватало, чтобы прокормить нас.

— На всякий случай, говорить «хозяин трущоб» некорректно, — ехидно заметила я родителям после того, как они объяснили мне все это в студенческие годы: не потому, что это неэтично, а потому, что мне просто хотелось пристыдить их за что-нибудь.

— Тихо, тихо, здесь никого нет, а я больше нигде не стала бы так говорить, — сказала мама.

— Вообще-то так его называл твой дед, — добавил отец.

У старика не было ближайших родственников. Он отдалился от всех. Печальная история, но она обогатила нас. Моя семья стала домовладельцами — людьми, которых все ненавидят. Когда кто-то жалуется на рост стоимости аренды, я присоединяюсь к ним, надеясь, что никто не распознает волка в овечьей шкуре.

Некогда ветхие здания отремонтировали — не всегда хорошо, иногда даже незаконно — и сдали в аренду. После реконструкции ранее неблагополучные районы стали набирать популярность и в конечном итоге привлекли внимание крупных застройщиков, желавших снести ветхое семиэтажное здание, в котором я выросла, и превратить его в блестящий, гладкий небоскреб, пронзающий облака. Со спортзалом, бассейном, пентхаусом и швейцаром. К тому времени, когда застройщик удвоил и утроил сумму предложения, мой дедушка умер от инсульта; мы оплакивали его так, как полагается оплакивать человека, щедрого материально, но не духовно, — то есть с противоречивыми эмоциями, чувством вины, сдержанными и скромными похоронами: моя бабушка даже не плакала, — а потом родители взялись за дело, наняв для консультации команду юристов и бухгалтеров. Будучи гордыми артистическими натурами, они испытывали стыд при этом повороте к сомнительному капитализму, но также и облегчение.

Сделка по аренде земли была завершена пять лет назад. Застройщик платит нам семьдесят тысяч долларов в месяц за аренду участка, который они в итоге сровняют с землей и построят на нем здание. Через девяносто девять лет — девяносто девять лет — наша семья снова будет владеть зданием. («Через девяносто девять лет придет время наших внуков, а значит, мы просто обязаны оставить потомство», — пошутил Ной, а потом, вспомнив о моей ситуации, покраснел и быстро сменил тему.)

Два года назад здание, в котором я выросла, было полностью снесено. Мои родители переехали в речной городок в Уэстчестере, чтобы обосноваться в опустевшем гнезде, а мой брат предпочел университету переезд в Адскую кухню со своим лучшим другом, чтобы жить в нескольких минутах ходьбы от тех комнаток без окон, где он провел так много часов в ожидании очереди на прослушивание. Я же переехала на верхний этаж бабушкиного дома в Гринвич-Виллидж.

Бесплатная творческая резиденция в Нью-Йорке — и в итоге ни строчки.

Используй ее.

* * *

Во время смены в понедельник перебираю стопки книг в поисках тех, которые редактировала Розмари. Я хочу взять их в руки. В каждой сразу открываю «Благодарности». Зачитываю вслух, будто заклинания, все слова, которыми признательные авторы описывают ее: проницательная, вдумчивая, чудесная, бесценная.

— Извините, — сбоку возникает покупательница. — У кассы никого нет. Я хотела бы расплатиться.

Щеки пылают, я кладу книгу, которую редактировала Розмари, обратно на полку и следую за клиенткой к кассе.

— Люблю «Сложенные часы»[21], — говорю я. По сути, это дневник, хотя и тщательно продуманный — личный, медитативный, остроумный, мудрый.

Клиентка, женщина в золотистых атласных брюках, с пышной прической, рассеянно кивает.

— Да. Я большая поклонница Хайди Джулавиц.

Если б это было социально приемлемо и если б она не выглядела такой недовольной, я бы процитировала вслух отрывок со страницы 212, где Джулавиц размышляет о бывших своего партнера: «Я чувствовала кровную связь с этими женщинами; они расстались с ценным имуществом, и теперь оно перешло ко мне… И потому я чувствую родство и благодарность. А также любопытство».

Когда я недавно прочла эти строки, они задели меня за живое. Но, в отличие от меня, рассказчица не предпринимает никаких действий. Она лишь наблюдает и удивляется издалека.

Покупательница уходит, и я смотрю на экран телефона. Он забит уведомлениями из семейного чата.

Тридцать семь минут назад Ноа написал: «Первая рецензия на «Призраки» здесь!», приложив ссылку на статью в «Энтертейнмент Уикли». Игра Ноа описана как «убедительная», а сам сезон — как «душераздирающий и правдоподобный».

Тридцать пять минут назад мои родители разразились потоком восклицательных знаков и поздравлений. Теперь настала моя очередь присоединиться к ним, рассыпаясь в гордости; это приятно, даже успокаивающе, оказаться в потоке чужой радости. Я рада за него правда рада, но я не могу не задаться вопросом: когда в последний раз ливень поздравительных восклицательных знаков обрушивался на меня?

Пролистываю их профили в «Фейсбуке» — это мелочно, упрямо и предвзято. «Посмотрите, как Ноа потрясающе исполняет песню Эда Ширана «Мысли вслух» в «54 Белоу», — написал отец неделю назад, приложив ссылку на «Ютуб». Восемьдесят шесть лайков, тринадцать восторженных комментариев.

«Последняя неделя бродвейских спектаклей с участием Ноа и ваш последний шанс ухватить билеты», — написала мама в прошлом месяце. Пятьдесят восемь лайков, пять человек купили билеты.

Около двух лет назад мои родители выложили фото, где я одета в мантию и академическую шапочку. «Прекрасный день!» — подписал отец. Тридцать два лайка. «Поздравляем нашу девочку с дипломом с отличием!» — написала мама. Сорок семь лайков.

Однажды я невзначай попросила родителей разместить ссылку на мои рассказы на своем профиле в «Фейсбуке». Они пообещали, но так и не сделали, а напоминать им было бы слишком унизительно.

Прошло уже три года с тех пор, как я сделала что-нибудь примечательное. Значит, пора выбрать новую тему, добыть новый материал. Я не могу смириться с забвением или мимолетностью, я должна оставить после себя наследие, я ведь пообещала бабушке. Я не могу родить ребенка, но могу создать книгу.

После составления списка предстоящих мероприятий — концертов, комедийных шоу, открытий галерей, литературных панелей — я пишу Розмари.

Привет, какие планы на завтрашний вечер? Ожидается классная лекция о привлекательности персонажей в литературе, называется «Плохие женщины». Не хочешь послушать?

Я глотаю теплый масала-кофе и жду, пока не завибрирует телефон, передавая ответ от Розмари.

К сожалению, не получится. Но с тебя пересказ!

Я огорченно пишу Калебу.

Как насчет ужина в твоем любимом эфиопском ресторане завтра?

Через три минуты пришел ответ:

Я бы с радостью, но завтра у Бекки последний день. Будем провожать ее всем офисом.

Я трижды перечитываю сообщение. Возможно ли что?..

Нет, это вполне может быть совпадением, что и Розмари, и Калеб заняты в один и тот же вечер. Со стороны Калеба и его коллег очень любезно сделать последний день Бекки запоминающимся, и, разумеется, у Розмари есть своя жизнь. Поэтому я отвечаю Калебу:

Ничего страшного.

Теперь мне нужно все больше и больше материала — если я не могу увидеть Розмари во плоти, то изучу ее виртуальную. Это в последний раз, обещаю себе. Еще немного информации — и я уйду в собственное воображение, установлю границы и перестану преследовать ее.

Пролистываю ее «Твиттер». Последние твиты охватывают самые разные темы — рассказ нового автора в «Нью-Йоркере», пост перед предстоящей поездкой с просьбой порекомендовать, где послушать живую музыку в Нэшвилле, обличение известного женоненавистника в медиаиндустрии и, наконец, вопрос: «Армия «Твиттера», поделитесь вашими любимыми скалодромами в Бруклине. Пытаюсь решить, где купить членскую карту!»

Ватага знакомых, специалистов по соцсетям, рекламные писатели и редакторы изданий о фитнесе и здоровье, наперебой дают рекомендации. Консенсус гласит — «Бруклин Боулдерс» в Гованусе.

Итак, Розмари занимается скалолазанием — это неожиданно, но, с другой стороны, как будто бы предопределено. Неожиданно, потому что я думала, ее стиль — йога, бег и, конечно же, велосипед — 14 миль! — а предопределено, потому что я когда-то жила в Колорадо, вотчине скалолазов, а значит, тоже могу считаться скалолазом. Правда, я ни разу не решилась сходить в зал для боулдеринга[22] при университете или отправиться в горы, потому что боялась провалиться и выставить себя дурой перед более активными однокурсниками, но со стороны это выглядело интересно, и, возможно, сейчас мне дали второй шанс.

* * *

Путем отсева делаю вывод о режиме тренировок Розмари. «Твиттер» подсказывает, что она планирует посетить презентации книг во вторник и четверг, а так как членство не имеет смысла, если ты не ходишь хотя бы два раза в месяц, значит, Розмари идет в «Бруклин Боулдерс» сегодня вечером, в понедельник. Последователи ЗОЖа ведь любят начинать рабочую неделю с тренировок? Понятия не имею, у меня никогда в жизни не было карточки ни в одном зале, но мне нравится ходить пешком — часто по много миль в день, в наушниках, это помогает мне думать.

Дорога от работы до спортзала занимает всего двадцать минут. Сегодня тот самый вечер, когда наши отношения с Розмари выйдут за рамки книг и кафе. Покупаю разовое посещение, беру напрокат скальные туфли и заполняю отказ от ответственности. Да, я беру на себя ответственность за все, что со мной случится.

— Добро пожаловать, Наоми, — здоровается со мной симпатичный парень — борода, татуировки, мускулы, — за стойкой. — Я Ривер. У нас здесь очень сплоченное и дружное сообщество. Подумай о членстве.

Я улыбаюсь ему, украдкой оглядывая зал. Лучше, если я первая замечу Розмари. В качестве подготовки репетирую нужное выражение лица — смесь удивления и радости, что-то в стиле «Ого, как здорово встретить тебя здесь!».

— Обувь и правда должна быть такой тесной? — Пальцы ног болезненно поджались. Я вращаю стопой, пытаясь разогнать кровь. — Это всегда так ощущается?

— Привыкнешь, — весело говорит Ривер. — Скальники должны плотно облегать стопу для лучшего сцепления…

— Наоми?

По-настоящему удивленная (ирония судьбы), я оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Розмари. Она все еще в пальто и шарфе. Должно быть, только что пришла.

— Ого, привет! — Не знаю, куда девать руки. — Как здорово встретить тебя здесь!

— Я должна была раньше догадаться, что ты скалолаз! — Расстегнув пальто, она проводит членской карточкой по маленькому аппарату на столе. — После Колорадо это, наверное, просто разочарование.

— Колорадо? — вклинивается Ривер. — Там супер. Столько классных скал.

Не слушая его, понижаю голос и выдаю заготовленную речь:

— Это очень неловко, но я никогда раньше не занималась. Боулдерингом, имею в виду. В университете все с ума сходили, но я слишком трусила. И вот решила наконец узнать, из-за чего вся шумиха.

Розмари распутывает шарф и поправляет тугой хвост.

— Ну, я могу научить тебя основам. Я занимаюсь скалолазанием всего несколько месяцев, так что я не суперэксперт, но помочь могу.

— С удовольствием.

— Тебе нужно переодеться? Я иду в раздевалку, могу показать тебе, где что находится.

Я уже в форме, поэтому спрашиваю:

— А где туалет?

— Там же. Следуй за мной.

Зал просторный, это бывший склад. Громкая музыка отлетает рикошетом от стен. Стандартный фитнес-клуб в университете — это скопление модных парней и девушек, пытающихся сохранить форму при помощи беговых дорожек и штанг, тогда как боулдеринговый зал — место, где каждый аутсайдер кампуса чувствует себя уверенно, тренируя и мозг, и тело. Люди любого телосложения и цвета кожи — хотя самые успешные скалолазы обычно небольшого роста, с мускулистыми предплечьями и хорошо раскачанной спиной — поднимаются и опускаются, скользя по горизонтали и вертикали; руки и ноги тянутся и сгибаются, мышцы напрягаются и расслабляются. Памятуя о мягких местах на теле, я подтягиваю легинсы с высокой посадкой. Прячу все лишнее.

В раздевалке расположены две туалетные кабинки. Я захожу в одну из них, сажусь на крышку унитаза, несколько раз кашляю, чтобы скрыть звук тишины, а затем смываю. Пока я мою руки, Розмари вылезает из джинсов и снимает блузку. Когда она меняет нежное кружевное бра на утилитарный спортивный бюстгальтер, я украдкой бросаю взгляд на ее грудь. Без каких-либо значительных манипуляций Розмари находится здесь, передо мной, полуобнаженная. Это эффектная сцена, учитывая наши отношения, и поэтому я смотрю на нее через мужскую перспективу, глазами Калеба, — и с чувством удовлетворения вспоминаю, как через пару недель после того, как мы начали спать вместе, я раздевалась перед ним, а он сказал: «Твоя грудь самая красивая из всех, что я когда-либо видел» — и протянул руку, чтобы коснуться.

— Вообще так странно, что ты здесь. — Розмари поправляет обтягивающие тренировочные шорты. — Это ведь наша вторая случайная встреча? Может быть, ты, — она выразительно подмигивает мне, — преследуешь меня?

Я непроизвольно издаю нервный смешок, а затем, совладав с собой, выразительно подмигиваю ей в ответ.

— А что, если так и есть?

— Тогда ты не первая, — отзывается она легко и беззаботно. — Парень, с которым я сходила на ужасное свидание несколько месяцев назад, буквально выследил меня, чтобы передать свою ужасную рукопись.

— Ты серьезно?

— К сожалению.

Когда она выходит из раздевалки, я следую за ней.

— Можешь пользоваться моей магнезией. — Розмари жестом показывает на мешочек, прикрепленный к бедру, а затем указывает на десятки разноцветных полиуретановых камней, расположенных зигзами на стене.

— Сложность каждого маршрута обозначена меткой, видишь? Зеленая — 0, это для новичков, синяя — 10, для экспертов. Камни называются зацепами. Я покажу, как подниматься по 0, но сначала — как падать.

Я опускаюсь на мат, чтобы посмотреть, потому что пальцы ног болят нестерпимо.

Розмари обхватывает зеленый зацеп обеими руками, и я отмечаю ее бицепс, работу мышц, незаметных ранее под рукавами свитера. Затем она ставит ноги на два крошечных выступа, отталкивается от стены и падает на мат, сначала на пятки, а затем на попу; гравитация опрокидывает ее на спину. Все очень плавно. Она не похожа на человека, которому пережало пальцы ног.

Представляю в деталях другую сцену: что, если Розмари, опытный скалолаз, внезапно сорвется? Я тут ни при чем — это ее тело, ее разум, — но, возможно, я невольно отвлекла ее чем-то…

В машине «Скорой помощи» я держу ее за руку и проверяю пульс. Мой палец касается пульсирующей вены ниже ее уха. В приемном покое она спрашивает о Калебе. Я делаю вид, что не слышу, и тогда она спрашивает снова. Она нервничает, она кричит, она вне себя — и тогда я зову его, и вот он приходит. Видит нас обеих, спешит ей на помощь, потому что я попросила об этом, и тогда она понимает, что я натворила.

Я запишу это позже, поэкспериментирую с тем, как это будет выглядеть на бумаге.

— Никогда не размахивай руками, — наставляет Розмари, прерывая мои фантазии. — На случай, если приземлишься под неправильным углом. Сложи их на груди, вот так.

Неуверенно встаю и подхожу, чтобы лучше рассмотреть. В таком положении она уязвима, лежит подо мной, и я могла бы наступить на нее, если б захотела. Легко сломать ей нос носком скальника. Ее лоб в дюймах от моей левой ноги. Неверный шаг, потеря равновесия, хруст.

Я делаю два шага назад, голова кружится.

Розмари вскакивает на ноги:

— Готова? Твоя очередь падать.

Хватаюсь за тот же зацеп и имитирую ее движения. Вскоре я оказываюсь у ее ног.

— Хорошо, — хвалит она. — Теперь смотри. Я придерживаюсь зеленого маршрута, когда лезу наверх, но спускаться можно по любым зацепам. Не рекомендую прыгать с вершины, если только ты не соскальзываешь. Если такое произойдет, вспомни, как правильно падать.

Я смотрю, как она лезет наверх. Розмари кажется одновременно хрупкой и сильной. Единство противоположностей.

Я иду по ее стопам. На этот раз с ее разрешения. Пытаюсь загибать пальцы рук и ног точно так же, как это делала она, тем же хватом браться за те же зацепы, поднимать себя — снаружи и внутри, тело и душу — все выше и выше над землей.

— Выпрями руки, — командует она, когда я сгибаю локти. — Большинство новичков подтягиваются на руках, но ноги на самом деле сильнее. Используй их!

Задираю левую ногу, у меня затекает бедро, но, добравшись до финальной зацепки, я с восторгом ощущаю себя сильной, состоявшейся и довольно крутой.

— Получилось! — Розмари искренне радуется за меня. — Молодец.

Усмехаюсь через плечо, хватаюсь обеими руками за верхний край стены и на мгновение зависаю в подвешенном состоянии, когда приятная боль распространяется от плеч вниз по позвоночнику.

— Главное в скалолазании — это правильные углы, — говорит Розмари, когда я благополучно возвращаюсь на землю. — Поворот тела в нужном направлении для достижения максимального баланса и устойчивости.

— Ты будто цитируешь руководство по фитнесу. — Я растираю в ладонях магнезию.

— Ха, это просто математика.

Не могу удержаться:

— Значит, из твоего бывшего вышел бы неплохой скалолаз?

Прикусив губу, она отводит глаза:

— Возможно. Не знаю.

Повисает долгое молчание, и мои руки начинают потеть; я вторгаюсь в ее личное пространство, просовываю пальцы в мешочек с магнезией и растираю порошок.

— Ладно, — бросает она наконец, — давай теперь попробуем «единичку».

Каждый зацеп теперь значительно труднее, но я полна энтузиазма. Мышцы рук дрожат, но я продолжаю лезть вперед, отказываясь падать, если только это не нарочно. Моя техника отвратительна, но Розмари — хороший учитель. С ее помощью я стану лучше.

— Я сняла тебя, — сообщает Розмари. — Смотри.

В объективе ее камеры — рот слегка приоткрыт, правое колено согнуто, левая рука тянется вперед — я выгляжу решительной, гибкой, внушительной. Лучшей версией себя.

— Ты выглядишь такой крутой, — замечает она, правильно истолковав мое выражение лица. — Я перешлю тебе.

После нескольких сложных подъемов щеки Розмари становятся привлекательно румяными; когда она цепляет пяткой особенно сложный зацеп на «пятерке», один симпатичный парень хвалит ее форму.

— Спасибо, Джейк, — задыхаясь, благодарит Розмари, завершив маршрут. — Я работала над этим целую вечность.

Скромность ей тоже к лицу.

Спустившись, Розмари представляет нас:

— Джейк Брэнтли, это Наоми. Стоп, я не знаю твою фамилию.

— Адлер, — говорю после панической паузы. Близко, но не слишком близко. — Приятно познакомиться, Джейк, — наклоняюсь к Розмари. — Вообще, на сегодня я все. Сил не осталось! Не хочешь выпить? Мы обе заслужили это.

— Да! В этом квартале есть классный паб. Пойду переоденусь.

На моих легинсах пятна от магнезии, но я не додумалась взять с собой сменную одежду. Пока я жду Розмари, наблюдаю, как женщина с фиолетовыми волосами и кольцом в носу перепрыгивает вверх ногами через отвесную стену, бросая вызов гравитации, будто Человек-паук. Другие наблюдающие начинают ахать, и я присоединяюсь к ним.

— Готова? — Рядом возникает Розмари. — Идем. Пока, Джейк! Пока, Ривер!

* * *

Мы устроились за огороженным столиком, Розмари выбрала пшеничный эль, я — индийский пейл-эль[23].

— Было на удивление классно, — начинаю я. — Теперь понятно, почему все так на этом помешались.

— Я знаю, это как-то внезапно вошло в моду. Но вообще, я начала заниматься скалолазанием после разрыва. Я отчаянно пыталась отвлечься — пробовала кикбоксинг, спиннинг, йогу. Я так много времени провожу в собственных мыслях или в книгах, что забываю, каково это — иметь тело. Боулдеринг помогает больше всего, вот и зацепило.

— Это здорово. Подсадила кого-то из друзей?

— Нет. — Розмари тут же отводит взгляд. — Мои друзья не такие авантюристы, я приглашала их присоединиться несколько раз, но они постоянно придумывали отговорки.

— Они многое упускают. — Я улыбаюсь и в этот момент вижу возможность, внезапную брешь, и я буду дурочкой, если не воспользуюсь ей.

Если я стану ее подругой сразу с двумя общими интересами — книги и скалолазание, — то смогу претендовать на большую часть ее личности, на ее доверие. Конечно, после того, как соберу достаточно материала, я буду выдерживать дистанцию, но теперь ясно: Розмари тоже что-то нужно от меня. Не уверена, что именно, но я намерена это выяснить. Если я буду постоянно рядом, она привыкнет к моему присутствию и, возможно, даже бессознательно начнет искать моего общества. Я узнаю, как дать ей то, в чем она нуждается.

— С другой стороны, это нормально на данном этапе жизни, — размышляет она. — Мы отдаляемся из-за разных приоритетов, разных путей. Честно говоря, я удивлена, что это заняло так много времени. Мои друзья никогда не понимали моих отношений с Калебом. Они постоянно слышали о нем, но, когда он наконец переехал и стал частью моей реальной жизни, я осознала, насколько они все несовместимы. Калеб, скажем так, показал мне другую перспективу. Это трудно объяснить. До него мне было трудно испытывать полноценное счастье. И я думаю, мои друзья приняли это на свой счет, что вполне логично. Но вот мы расстались, и я вижу, какое облегчение они испытывают, какое самодовольство, — и порой это просто невыносимо.

Я открываю и закрываю рот, как рыба, не понимая, как мне удалось заставить ее настолько открыться. Я вцепляюсь в эту новую информацию, оберегая ее, радуясь тому, что Розмари впустила меня. После ухода Калеба и отстранения друзей в ее жизни образовалась пустота, которую я хочу заполнить.

— Так себе друзья, честно говоря, — заявляю я.

Повисает неловкое молчание, и, пока мы обе тянемся за напитками, я беспокоюсь, что перешла границы дозволенного. Намекнув на то, что она плохо разбирается в людях, я, возможно, подставила саму себя. Мне, наоборот, нужна ее вера в то, что она научилась лучше понимать людей, а я знаменую собой начало новой дружбы. Пора оставить всех остальных — блондинок из бара на крыше, улыбчивого валлийца — позади.

В конце концов Розмари прерывает молчание.

— Может быть, и так, не знаю, — вымученно смеется она и добавляет: — А может, это я так себе подруга.

Желая спасти разговор, но при этом устав от выдумывания убедительных предлогов, отбросив осторожность, спрашиваю:

— Как познакомились твои родители? Странный переход, знаю. Но ты упомянула, что Калеб показал тебе другую перспективу, и…

— Ничего странного, — перебивает она, отставив бокал. — Я очень люблю слушать истории знакомства. В их случае все было довольно скучно, но мило. Они познакомились в день заселения на первом курсе университета Вирджинии. С тех пор они неразлучны. И когда я встретила Калеба в Сент-Эндрюсе, наверное, какая-то часть меня подумала: «Вот оно, вот оно».

Сжимаю костяшки пальцев левой руки, чтобы снять напряжение.

— А твои родители? — интересуется Розмари.

— Последняя парта в восьмом классе, урок английского. Они оба уроженцы Нью-Йорка, но потом семья моего отца переехала в Лос-Анджелес, и они потеряли связь. Их пути снова пересеклись, только когда им было за двадцать.

Я выросла, слушая эту историю и интерпретируя ее так: случайные встречи — это хорошо, организованные — плохо. Когда я впервые рассказала родителям, как мы с Калебом познакомились, они обменялись быстрым взглядом, а потом мама сочувственно похлопала меня по плечу и сказала: «Все так изменилось». Но алгоритмы онлайн-знакомств тоже несут в себе определенную долю случайности, таинственности и неожиданности. Среди миллионов одиноких людей, ищущих в Нью-Йорке что-то похожее на любовь и близость, вероятность того, что мы с Калебом наткнемся на профили друг друга в «Тиндере», равнялась вероятности столкнуться на углу какой-нибудь случайной улицы.

Голос Розмари прерывает мои размышления:

— О, я люблю такие истории, как же их пути снова пересеклись?

— Они буквально столкнулись друг с другом на углу Девятой и Второй авеню в Ист-Виллидж. Мама выгуливала своего огромного зенненхунда[24] Тео, и едва отец свернул за угол, как у Тео начался приступ неконтролируемого поноса. Мама принялась судорожно вытирать тротуар салфетками, которые взяла в пиццерии, и тут папа узнал ее и спросил: «Линда Гринспен?» — Девичья фамилия моей матери, позабытый осколок прошлого. Никто не найдет меня через нее. — Ей нужен был шланг, а не несколько салфеток, но остальное уже история.

— Ух ты, у твоего отца дар появляться в нужное время, — рассмеялась Розмари. — Впечатляющая история. Неудивительно, что они поженились.

— Именно, — добавляю с нажимом. — Такое ощущение, что больше никто не знакомится в реальной жизни.

— Но мы с тобой познакомились как в раз в реальной жизни, — подмигивает мне она.

Я думаю о ее профиле на «Фейсбуке», об аккаунте «Книги и кофе», о том, как я отслеживала места ее нахождения, о досконально изученных фотографиях — рука Калеба на ее плече в парке Вашингтон-Сквер, фиолетовая мантия на выпускном, расплывчатая улыбка — и пытаюсь избавиться от неприятного узла в животе.

— Так выпьем же за нашу прекрасную естественную дружбу. — Мы чокаемся наполовину полными бокалами.

Делаю еще один глоток.

— Я завидую тому, как ты встретила своего бывшего, — это одна из самых правдивых вещей, которые я ей говорила. Дыхание перехватывает и отпускает. — Я попробовала «Тиндер», чтобы наконец-то найти нормального парня. Думала, это будет что-то вроде пробного шага. Невозможно ведь стать идеальной девушкой с первого раза, поэтому я просто ждала, когда все закончится из-за меня: я сделаю что-то не то или не оправдаю ожиданий. По крайней мере, мне было бы о чем написать, я бы прожила полный спектр чувств, но парадоксальным образом то, что я сижу и жду, когда же это случится, не дает мне на самом деле прожить все это, а ведь в этом и был весь смысл…

Чувствую, как напрягается челюсть, когда правда проскальзывает сквозь зубы; я выпила слишком много и слишком быстро на голодный желудок; в моем пиве, если верить меню, девять процентов алкоголя, и все же, несмотря на опасность разоблачения, это катарсис — возможность поделиться этой неуверенностью, обнажить свою уязвимость перед Розмари. Это опасно, но так честно. Невидимая нить, которая в моем воображении свободно висела между нами, натягивается, сжимается.

— Наоми, послушай, постарайся не думать так, — твердо командует Розмари, протягивая руку, чтобы погладить мое плечо. — Просто дыши, ладно?

Я делаю, как она говорит, а потому говорю: «Ух, ничего себе» и издаю смешок, чтобы она поняла, что моя вспышка застала врасплох меня саму.

— К тому же знакомство при необычных обстоятельствах — это редкость, — замечает Розмари, — что-то из арсенала романтических комедий, и я знаю несколько реальных людей, — но ведь с тобой-то эта редкость случилась, чуть не вырывается у меня, почему ты такая особенная, — для которых знакомства в «Тиндере» закончились свадьбой! Они очень счастливы и по-настоящему влюблены. И кто знает, возможно, твои внуки будут думать, что «Тиндер» — это круто и ретро. Времена меняются.

Снова речь о внуках, снова примитивное предположение, что я смогу воспроизвести свои гены в будущих поколениях. Моя семья, Рейчел и Даниэль — единственные люди, которые знают правду. Я редко делюсь фактом своей неполноценности, потому что никто не знает, как на это реагировать: все всегда хотят решить проблему, как-то помочь, бормоча слова вроде «усыновление», «ЭКО», «суррогатное материнство» — слова, которые означают альтернативу, а не решение. Должна признаться, иногда я чувствую непонятную, неосязаемую тоску, настолько сильную, что это меня смущает. Но есть вероятность, что я всего лишь проявляю эмоции, которых ожидает общество. Я не уверена в естественности моей тоски, что она рождается внутри меня. В любом случае: рожать или не рожать? — вот в чем вопрос, который мое тело решило без участия разума. Но мне не нужны дети, биологические или нет; я никогда не нуждалась в них. Таким был бы мой выбор — если б он у меня был. Дети обходятся дорого, а еще они могут вырасти испорченными, плохими, неконтролируемыми. В отличие от них, словами можно манипулировать и управлять, их можно совершенствовать, и когда-нибудь, возможно, они смогут породить монументальные, долговечные идеи.

Но пока я не готова объяснять ей все это, хотя дружеские отношения произрастают из откровенности. Это действительно так — мое желание признаться, кто я такая, почти настолько же острое, как и желание скрыть это. Но пока что самосохранение должно преобладать над самоуничтожением. В конце концов, книга будет написана, и наши отношения, возможно, даже переживут это, став реальными.

Так что я начинаю с более безопасного откровения.

— Но я мечтаю о запоминающейся первой встрече! Наверное, это писатель во мне всегда хочет прожить какую-то историю. — Галапагосы были хорошим примером первой встречи, напоминаю я себе, но в этом-то и была часть проблемы, именно поэтому…

— Возможно, тебе не стоит относиться к своей жизни как к роману, — мягко вставляет Розмари. — Разве это не ограничивает тебя? Просто живи. — Она делает паузу, чтобы отпить глоток, но что-то в выражении ее лица подсказывает, что она еще не закончила. — Не пойми меня неправильно. Я знаю, о чем ты, мне тоже это тяжело дается, я ведь тоже работаю над романом. Но ирония в том, что те истории, которые ты считаешь лучшими — истории, которые ты рассказывала себе всю свою жизнь, истории, которые ты отчаянно пытаешься переложить на бумагу, — порой просто никому не интересны и не нужны. У меня есть реальные примеры среди авторов мемуаров. Многие не понимают, почему они так популярны, и мне приходится объяснять им, что одно короткое предложение, небрежно брошенное на семидесятой странице, на самом деле является средоточием их истории. Ты понимаешь, о чем я?

— Угу, — удается выдавить мне, — полностью, — но перед глазами пляшут черные точки, грудь сжимается, и я чувствую, что вот-вот упаду в обморок. Розмари — писательница? С каких это пор? Почему Калеб не говорил об этом? Неужели он сообразил, каким ударом это для меня станет?

Что ж, он прав. Это самая убийственная информация. С тех пор, как я узнала, насколько Розмари привлекательна, изысканна и успешна, я утешала себя тем, что, по крайней мере, стала первой писательницей в жизни Калеба.

Но теперь я знаю, что мы с Розмари действительно принадлежим к одному типу личности, и в этом таится ирония: если б Розмари никогда не встречалась с Калебом, никогда не любила его, если б она не была именно той, кем она является, то в любых других обстоятельствах эти общие интересы сблизили бы нас еще больше.

Но теперь я не могу не сравнивать наши достоинства как писательниц, как любовниц, как женщин. Может быть, все во мне напоминает о Розмари, и Калеб словно бы снова присваивает ее себе. Есть ли во мне что-то свое, или я всегда буду жить в чужой тени?

Когда мои руки перестают ощутимо дрожать и зрение возвращается, я спрашиваю:

— Подожди-ка, ты пишешь роман?

Она просто кивает, как будто в этом ничего особенного.

— Это, вау, я имею в виду — я удивлена, что ты не упомянула об этом, когда я призналась в этом же. — Чувствую, как мой голос твердеет. — Почему ты ничего не сказала?

— Наверное, потому, что пока не считаю себя писателем, — отвечает она беззаботно. — И не буду, пока у меня не появится несколько значительных публикаций или договора о продаже книги. Вот тогда я смогу начать употреблять это слово на званых обедах. — Она смеется, но как-то презрительно. — Люди всегда спрашивают: «Чем вы занимаетесь?», и если я скажу: «Я писательница», они спросят: «И что же вы написали?» Так что это не сработает.

Она делает паузу, чтобы содрать кусочек мертвой кожи с нижней губы. Это отвратительно, но в этом есть какая-то небрежность, почти что вызов.

— Я редактор, это моя работа. Мне нужна была работа, а быть писателем — это не занятие, по крайней мере, по мнению моих родителей, которые всегда очень четко определяли, кем я могу быть, а кем нет. Да и вообще, мой роман — это всего лишь пятьдесят бессвязных страниц. Я начала относиться к своему творчеству более серьезно около года назад.

— Пятьдесят бессвязных страниц, честно говоря, звучит как хорошее начало. — Я улыбаюсь ей. — Ты уже показывала их кому-то?

— Нет. Как я уже сказала, хочу сначала иметь что-то законченное, может быть, даже опубликовать, прежде чем рассказать об этом публично. Даже Калеб не знал об этом! Я писала только тогда, когда его не было рядом, а потом, конечно, мы расстались. Но после этого я действительно начала писать более свободно.

Калеб не знал? Еще одно небольшое потрясение. Я невольно получила новые знания о ней, черты ее личности, которые Калеб никогда не видел. Розмари становится моей, как будто никогда не принадлежала ему. Но, если он узнает, что она пишет, может ли Розмари снова пробудить в нем интерес?

— Значит, я единственный человек, которому ты рассказала? Это честь для меня! — Я шутливо протягиваю бокал в ее сторону, но она не спешит чокаться.

— Что ж, не заставляй меня пожалеть об этом. — Розмари изучает мое лицо, смотрит прямо в глаза. Я стараюсь не моргать. — С людьми, которых я знаю давно, труднее становиться кем-то другим. С тобой все иначе. Я чувствую себя свободной и, скажем так, не ограниченной контекстом. Ты тоже пишешь. Ты понимаешь, о чем я.

Опять это слово: свобода. У меня возникает искушение спросить, что она имеет в виду под «писать более свободно», узнать, чтó для нее свобода, но вместо этого я просто говорю:

— Да, конечно, понимаю.

— Честно, мне страшно признаться в этом своим коллегам. Так неловко!

Я выдавливаю из себя смех.

— Может, ты и права. Но, с другой стороны, — в моем голосе слышится нотка горечи, — у тебя будет целая армия людей из индустрии, которым будет интересно прочитать твою книгу, когда ты закончишь.

Мне нужно, чтобы она поняла — у нее есть привилегии, связи, а у меня нет. «Спроси себя об этом, — хочется сказать мне. — Как ты поймешь, что ты это заслужила?»

Она потягивает свое пиво.

— Необязательно. Я никогда не была в тусовке. И не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя обязанным дать мне что-то незаслуженное. Покровительство — это отвратительно, а положить мою рукопись на и без того переполненный стол коллеги смахивает именно на это.

Неожиданный и тревожный ответ. Моя навязчивая самодостаточность позволяет мне быть беспощадной, когда я пишу; на карту поставлено все мое «я». Я думала, Розмари будет беззастенчиво полагаться на свое окружение, как это делают многие, но, возможно, она так же наивна, упряма и самоуверенна, как и я, в надежде на то, что ее творчество будет говорить само за себя.

Решаю сыграть на ее признании:

— Я бы с удовольствием прочла написанное тобой. Одну страницу или пятьдесят. Если тебе интересно мнение со стороны, вне издательского мира. О чем твоя книга?

— О слежке.

Мои зубы непроизвольно скрежещут.

— Здорово, а кто за кем или чем следит?

— Четкого резюме у меня пока нет, но это будет несколько пересекающихся историй о женщинах, которые шпионят друг за другом по самым разным причинам.

— Звучит захватывающе, — мое сердце выбивает в рваном ритме какого-черта-что-она-творит, — все как я люблю, очень хочу прочитать!

— Спасибо. Мне бы очень хотелось получить отзыв продавца из книжного. Вы ведь настоящие поводыри для публики. — Розмари улыбается, но я не знаю, насколько искренне; она правда верит, что я тоже могу на что-то влиять? — Но я пока не готова поделиться набросками. Зато с удовольствием прочла бы что-то из твоего. Как профессиональный редактор, я не могу тратить свое время бесплатно, но я подрабатываю на фрилансе. — Она делает еще один глоток пшеничного эля; пена собирается на ее верхней губе. — Я, пожалуй, могу предложить рецензию по сниженной ставке. Извини, что так, надеюсь, ты поймешь, это мой заработок, поэтому…

Желание получить признание жжет меня изнутри. «Хорошо подмечено, Розмари, — мысленно хвалю ее. — Ты тоже умеешь охотиться на людей». Ее мнение — это мнение профессионала, но одновременно и человека, чьи мысли кажутся глубокими и затейливыми. В каком-то смысле Розмари — мой идеальный читатель, и, скармливая ей по несколько вычитанных страниц за раз, я могу контролировать, что раскрыть, а что спрятать.

— Это было бы здорово! И, конечно, я не против заплатить, ты же профессионал, логично, что ты не можешь читать бесплатно.

Розмари просит мой адрес электронной почты, чтобы выслать информацию о своих расценках, но, поскольку он включает мою настоящую фамилию, повисает неестественно долгая пауза, пока я подбираю убедительную ложь. В конце концов в панике диктую ей адрес, который использовала в подростковом возрасте: Наоми-лошади-рулят-собака-АОЛ-дот-ком.

Она хохочет, обнажая зубы.

— Господи, только не говори, что ты тайная лошадница?

Моя одержимость лошадьми никогда не была секретом — напротив, это был неоспоримый факт, как цвет моих глаз, как мое собственное имя, — но после Австралии это стало синонимом чего-то постыдного.

— Был такой период. Разве не каждая девочка проходит через него? Я прочитала все сто книг «Конного клуба», — добавляю, смеясь, — и чувствовала себя экспертом.

Мне нравилось представлять себя амазонкой. Я могла управлять лошадью, а могла — и словами. Почти каждая история, написанная в подростковом возрасте, была о девочках и их лошадях, но после Адама и Австралии я могла писать только о мужчинах.

— Я не могла позволить себе лошадиный период, — говорит Розмари. Прямота в ее голосе может означать и агрессию, и простую констатацию факта, и я ерзаю на своем месте, не в силах уловить разницу. — Разве Джорджина Блумберг[25] не образец лошадницы?

— Редко кто из девушек богат, как Джорджина Блумберг, но да, это не самый дешевый спорт, — несколько уклончиво отвечаю я.

— Боже, что бы я только не отдала за такие деньги. — Глаза Розмари остекленели. — Я люблю свою работу, честное слово. Я имею в виду, моя зарплата позволяет мне читать, но ты хоть представляешь, сколько денег нужно, чтобы написать хорошую книгу, и сколько времени? Больше времени, чем у меня есть, больше денег, чем я зарабатываю. Я не из тех писателей, которые могут бросить свою работу и жить на свое наследство, пока однажды им не удастся каким-то образом добиться успеха, получить экранизацию и начать получать настоящие деньги.

Взгляд Розмари останавливается на мне. Не знаю, какой вывод она сделала о моих семейных обстоятельствах из этой истории с лошадьми, но я не могу не чувствовать себя приниженной, недооцененной. Мы задели друг друга за живое.

— Да, в этом есть смысл, — глупо подытоживаю я.

— Ладно, я скоро пришлю тебе письмо. — Она тянется за пальто. — Мне, наверное, пора, нужно еще прочитать кучу всего. Ни конца ни края!

— Еще раз спасибо.

В метро я размещаю в своем (настоящем) аккаунте в «Инстаграме» фотографию, которую сделала Розмари. «Иногда я провожу так много времени в собственных мыслях, что забываю, каково это — иметь тело, — пишу я. — Но не сегодня».

Для пущей убедительности добавляю эмодзи скалолаза и бицепса. Подписчики начинают ставить лайки, и мне приходит сообщение от Даниэль: «Так, минуточку, с каких это пор ты ходишь на скалодром??»

«С сегодняшнего дня!» Разумеется, мой внезапный интерес насторожит ее. «Увидела скидку на «Групоне» и решила попробовать. Тебе никогда не хотелось вернуться в прошлое и стать настоящей девушкой из Колорадо?»

В конце концов, кто бы отказался вернуться в прошлое, стать лучше?

* * *

Я не хочу денег. Нет, звучит неправдоподобно. Я имею в виду, как я могу хотеть — действительный залог — то, что у меня было всегда? Что еще движет человечеством, если не нехватка чего-либо?

Хотя если подумать…

Не будь денег, не было б и лошадей, а не будь лошадей, то, возможно, — но это не точно, — я бы не встретила того мужчину.

Он не был обманщиком.

Я хорошо помню, какие убедительные предлоги он использовал, чтобы заманить меня туда.

В Австралии я привыкла говорить «да», привыкла говорить мужчинам, что они могут трахать меня — без презерватива! Потому что у меня нет яичников! И я не могу забеременеть!

Все так. В переулках, общественных парках, высотных отелях. В палатке, лодке, гамаке.

Дело было в Викторианских Альпах[26] в октябре, и весна в Южном полушарии была в самом разгаре. В поле паслись девять лошадей — они жевали траву, хвостами отгоняя мух, — как и говорил тот мужчина. Он перемахнул через ограду, приглашая меня следовать за ним. Он даже улыбнулся.

Конечно, он был незнакомцем, но, главное, он был лошадником. Не имело значения, что мы познакомились в «Тиндере». Я не в первый и не в последний раз встречалась с парнем из «Тиндера». Мне нужно было чувствовать себя желанной.

Итак, мужчина из «Тиндера» по ту сторону забора говорил с австралийским акцентом, и до сих пор парни с австралийским акцентом относились ко мне хорошо, делали то, что я просила — и позволяла — им делать.

В первом же сообщении в «Тиндере» Лаклан сообщил, что у него своя лошадиная ферма в нескольких часах езды от Мельбурна. Я ответила, что тоже езжу на лошадях. Затем погуглила его и его ферму и выяснила, что он профессиональный конкурист[27] и заводчик. Поэтому, когда он пригласил меня покататься, я не смогла устоять. Мы обменялись номерами, и по телефону Лаклан дал мне инструкции, на какой поезд сесть, на какой станции сойти и на какой машине он приедет за мной. Его голос звучал тепло и открыто. Помню, он даже чуть хмыкнул, прежде чем закончить разговор.

В поезде я представляла, что скажет Даниэль:

Ты всегда была чокнутой!

Конечно, ты поехала к австралийскому лошаднику, с которым познакомилась в «Тиндере», спонтанная авантюристка.

Конечно, такое могло случиться только с тобой.

Лаклан ждал в красной «Тойоте», когда подъехал поезд. Он оказался не таким привлекательным, как на фотографиях. Мое тело не гудело, и я не могла решить, расстроиться мне или выдохнуть с облегчением.

Он помахал рукой. Я помахала в ответ и, не задумываясь, села в его машину. От него пахло потом, сигаретами и немного навозом. По дороге на ферму, которой его семья владела и управляла на протяжении многих поколений, мы болтали о моих впечатлениях от Мельбурна и о его путешествиях по всему миру на соревнования; Лаклан часто и легко смеялся и не пытался дотронуться до меня, что казалось хорошим знаком.

Когда мы приехали, я последовала за ним на пастбище, легко проскальзывая через столбики ограды. Мне было что доказывать.

Никто из моих родителей не был лошадником, но они невольно вырастили одного. Все началось с полицейских лошадей в Центральном парке; ребенком я рвалась к их бокам, тянулась потрогать каждую часть их тела, и мои родители, обратив на это внимание, отвезли меня в Вермонт, когда мне было восемь лет, в мой первый летний конный лагерь с ночевкой. Там я научилась ездить рысью и галопом и прыгать, веря в то, что благополучно приземлюсь на другой стороне. Я не была легкой и грациозной наездницей, зато была бесстрашной. Каждая новая лошадь была для меня новым достижением: когда мне давали буйного, непредсказуемого трехлетку или шикарного, опытного скакуна, я знала, что доказала, на что способна. Уэсли, мой любимец, был атлетичен и полон энтузиазма. Энн говорила, что он удивительно послушно реагировал на мои ноги и руки, поэтому иногда я представляла, будто он мой.

Мы всегда слушали Энн. Она владела фермой. Ее кожа была обветренной и жесткой, седые волосы собраны в неаккуратный хвост. Я боготворила ее, даже — особенно — когда она ругала меня до слез. В первый раз это случилось, когда я неправильно привязала одну из породистых лошадей к забору, и, когда пришел кузнец, испуганная кобылка сломала столб пополам и ускакала на две мили, прежде чем Энн нашла ее в поле с окровавленной грудью и половиной столба, волочившейся следом. Мне было тринадцать, и это было худшее лето, с травмами и унижениями. Но в основном жизнь на ферме была тошнотворно идиллической. Десяток девочек в возрасте от восьми до шестнадцати жили вместе в причудливом доме с башенками, который построил муж Энн, Пол. Июнь, июль и август были влажными, липкими и шумными. Я ела нездоровую пищу и выкрикивала ругательства в адрес «Нинтендо 64», скакала без присмотра по грязным полям и сбрасывала навоз в тачки, вальсировала с вилами и общалась с другими девочками-лошадницами через денники[28]. Я ничего не умела, но радовалась жизни. Так продолжалось девять лет; мое тело окрепло, бедра и плечи стали мускулистыми. Это было мое собственное тело, которое принадлежало только мне и лошадям — по крайней мере, какое-то время.

На пастбище австралийский конезаводчик познакомил меня со своими девятью лошадьми. Я не помню всех их имен, но помню, что не отрывала взгляда от рук Лаклана. Он ласково похлопывал лошадей по спинам, гладил их шеи. Когда его руки обхватили мои бедра, они утратили всякую нежность. Помню, как вырвалась из его объятий и обернулась к нему лицом.

— Мы будем кататься?

Он кивнул:

— Какая тебе нравится?

Я указала на первую лошадь, которая повернулась в мою сторону.

— Это Инди, — сказал он. Накинув недоуздок ей на морду, он передал мне поводья. Мы с Инди молча последовали за Лакланом и его лошадью к воротам. Сердце колотилось. Я помню, как вцепилась пальцами в густую черную гриву Инди, надеясь успокоиться.

Когда мы добрались до конюшни, он привязал обеих лошадей в проходе и жестом указал на дверь узкого, тускло освещенного амуничника[29].

— Заходи.

Так я и сделала. Пока я спрашивала, какое седло и какую уздечку взять, он закрыл дверь, выключил свет, прижал меня к стене и поцеловал. Мы целовались несколько секунд. Мне это не понравилось, но я помню, как подумала: «Это всего лишь поцелуй, он может себе позволить».

— Я хочу кататься, — заявила я.

Он снова поцеловал меня, как будто я играла в недотрогу. Я оттолкнула его, но игриво, стараясь не разозлить.

— Я приехала сюда, потому что люблю кататься, прости.

Я хотела верить, что это единственная причина. Хотела верить, что я не просто безрассудная, глупая и отчаянная девчонка за много-много миль от дома.

Он ущипнул меня за щеки — помню, как их обожгло, — как будто отчитывал ребенка.

— Ладно, расслабься, сейчас поедем.

Вернувшись в ярко освещенный проход, Лаклан запряг обеих лошадей, вывел их во двор и подсадил меня, сложив ладони под моей пяткой. Когда я запрыгнула, он тут же убрал руки. Я не смогла бы сесть в седло без его помощи.

На мгновение он стал нужным мне. Я помню это.

Я не взяла с собой в Австралию никакой экипировки для верховой езды, поэтому пришлось устроиться в седле в слишком узких джинсах и кроссовках. Пока Инди шла, меня окутало какое-то блаженство, а когда мы въехали на просторное поле, Инди навострила уши, и ее мышцы напряглись между моими бедрами. Я поймала ее энергию и послала ее обратно, но чуть спокойнее, и она расслабилась. Прохладный ветерок колыхал тени, напоминая о моих любимых днях в Вермонте. Я почувствовала себя глупо оттого, что сомневалась в Лаклане, сомневалась в себе.

И тут до меня донесся его голос:

— Ты, наверное, порвала плеву во время верховой езды в юности, и спорим, чувствовала себя тогда грязной девочкой, потеряв девственность с лошадью?

— Ого. — Я была в шоке от перемены тона и внезапного осквернения чего-то чистого. — Вообще-то такого не было.

Пожав плечами, Лаклан погнал свою лошадь вперед, пока я пыталась оправиться от его слов. Я могу выдержать грязные шутки, даже если я не в настроении, — это всего лишь слова, они не связаны с действиями. Я все еще могу сделать выбор.

Мы ехали минут десять, пока Лаклан не свернул на небольшую извилистую тропинку в лесу. Спрыгнув с лошади, он привязал ее к дереву.

Я остановила Инди.

— Что ты делаешь?

— Давай дадим лошадям передышку.

Я моргнула:

— Но мы едва начали прогулку.

— Инди нужен перерыв.

Его голос стал более жестким. Я не могла ничего возразить. Он хозяин Инди. Поэтому я слезла с лошади и озадаченно наблюдала, как Лаклан снимает седельную подушку с лошади и кладет ее на землю, будто одеяло. Как будто мы собирались устроить какой-то романтический пикник.

— Иди сюда. — Он сел на подушку, вытянув ноги перед собой.

— Я не хочу сидеть, я приехала кататься. Здесь, наверное, везде жуки, и я ужасно боюсь австралийских пауков, в смысле, а кто их не боится…

— Ой, да хватит тебе, что ты ломаешься, почему ты не можешь просто расслабиться?

Мне не понравился тон его голоса, но я села, выпрямив спину, как доска, пока он целовал меня. Лаклан обхватил мою грудь через рубашку. Затем опустил руку ниже, между ног. Я отмахнулась от его руки и почувствовала странное желание рассмеяться.

Я хорошо это помню. Как в моем горле бурлила истерика. Я никогда раньше не хотела и не нуждалась в том, чтобы сказать «нет». Это был первый и единственный раз, и все шло из рук вон плохо. Он не слушал меня, а я больше не контролировала ситуацию.

— От меня несет, — лепетала я. — Я не понимаю, почему мы не можем просто поговорить, ты меня даже не знаешь, от меня так плохо пахнет, это отвратительно. Ты всегда разрешаешь незнакомым людям кататься на своих лошадях? Я бы никогда не позволила незнакомцу сесть на мою лошадь, я правда удивлена, что ты…

— У меня их много. Можешь кататься на одной из них, мне все равно.

Лошади были для него вещами. Как и я.

Его рука вернулась к моей промежности. И это трение было приятным. Я отлично помню предательство моего тела. Я не хотела, чтобы это было приятно.

Я снова убрала его руку:

— Я не буду заниматься с тобой сексом.

— Почему нет?

Я встала:

— Потому что не хочу.

— Сядь, не суетись. Просто сядь.

Я села, но меня трясло. Его рука вернулась к паху. Тело навалилось на меня, и я больше не могла видеть стоящих лошадей. Что я могла сделать? Украсть Инди и ускакать галопом, будто на Диком Западе, как какая-то психованная девушка-ковбой? Стоило ли мне сбежать? Не слишком ли много драмы? А может, я развела панику на пустом месте? С каких пор секс стал для меня чем-то, чего нужно бояться?

Я попыталась выскользнуть из-под него. Это я тоже помню.

— Ты же хочешь. Вся мокрая. Я чувствую это через джинсы.

Меня тошнило от себя и от него — но в основном от себя. Он-то не врал.

— Я сказала, что не хочу.

Он сел. И я села. Может быть, я выиграла.

Мгновение тишины, которую нарушало только пение птиц, а затем он снова подмял меня под себя.

Помню, мне было интересно, знают ли лошади, что происходит нечто плохое, вырвется ли Инди с привязи и нападет на него, как в кино, пнет ли его по голове, укусит ли большими желтыми зубами, убьет ли его. Я хотела, чтобы он умер.

Но ни одна из лошадей не сдвинулась с места. Они стояли, жуя листья, хвостами отгоняя мух, и вокруг их ртов скапливалась зеленая слизь. Они ждали, когда мы будем готовы снова забраться в седло.

И тогда я поняла — с меня хватит. Я устала повторяться, устала волноваться по поводу той единственной вещи, которая меня на самом деле никогда не волновала — по крайней мере, в тот момент, когда она происходила. Секс либо ожидался (предвкушение), либо уже закончился (анализ). Я никогда по-настоящему не присутствовала в моменте и не испытывала никаких романтических чувств во время секса. С тех пор как Адам отказался переспать со мной, секс стал для меня серией завоеваний. Возможно, для этого мужчины точно так же было важно завоевание, несмотря на то что он проигнорировал важнейший компонент — согласие.

Поэтому я закрыла глаза, пока Лаклан возился с моей одеждой, стягивая с меня джинсы, а потом начал двигаться во мне. В тот момент я вспомнила желание, которое нахлынуло на меня на подлокотнике дивана, и то, как меня жалил кожаный ремень Адама. Это было заслуженно, я этого хотела. Того, что происходило теперь, я не заслуживала и не желала.

Вскоре все было кончено. Внутренняя сторона моих бедер стала грязной. Я помню, как, не раздумывая, усмехнулась:

— И это все?

Он пожал плечами.

Я подтянула джинсы с лодыжек, подошла к Инди и коснулась ее морды. Она фыркнула в мою руку, и мне стало щекотно. Я попыталась забраться обратно в седло, но не смогла. Я была не в форме, негибкая, зажатая.

Лаклан снова подсадил меня в седло.

Мы поехали обратно. Он снова стал дружелюбен, пытался завязать разговор, но я не слушала. Воздух казался влажным и тяжелым. Мне хотелось принять душ. Я хотела уехать. Стояла такая прекрасная погода. Я помню это.

Когда мы вернулись в конюшню, я бросила Лаклану поводья Инди, заперлась в ванной, помыла между ног и срочно набрала в поиске местные компании такси.

Когда через двадцать минут подъехала машина, Лаклан не окликнул меня и не попытался проводить. Наша сделка была завершена.

Водитель такси был болтлив и любопытен, задавал много вопросов, пока мы ехали на вокзал. Помню, что казалась веселой, жизнерадостной, очаровательной. Когда я наконец обрела голос, то придумала такую историю: мы с Лакланом — давние друзья и любовники, отправившиеся на прогулку на лошадях.

(А годы спустя я придумала историю получше, позаимствовав его имя для другого героя. Он стал вымышленным персонажем, прикрытием.)

— Прекрасный день для прогулки, — заключил таксист, и это действительно было так.

«Это же изнасилование», — в ужасе вскрикнула Даниэль, когда я рассказала ей об этом почти четыре месяца спустя на заднем дворе во время домашней вечеринки в Колорадо, пока мы передавали друг другу косяк. Она до сих пор единственный человек, который знает об этом.

«Не волнуйся, я в порядке, это не было похоже на изнасилование, я не травмирована, ничего такого, — успокоила я ее. — Я написала об этом и с тех пор больше ничего не чувствую, вообще ничего».

* * *

По правде говоря, у меня есть реальная проблема. Она называется апатия. Неподдельная и смертельная.

Я давным-давно выбрала ее и начала культивировать. Это помогает мне избегать боли. Это чудо. Рекомендую. Но не в том случае, если вы писатель — ведь писатели должны быть исключительно эмпатичными, — и поэтому моя апатия — броня и ахиллесова пята. Какой писатель пишет, потому что ничего не чувствует? Большинство писателей пишут, потому что чувствуют слишком много.

(Что еще движет человечеством,

если не нехватка чего-либо?)

Есть темы, которые я предпочитаю не обсуждать (яичники, лошади, изнасилование). Несколько месяцев назад во время разговора о случайной, не имеющей отношения к делу беременности случайной, не имеющей отношения к делу троюродной сестры я сказала: «Мы можем, пожалуйста, не вести эти вопиюще бесчувственные разговоры?» — и моя мать истерично запричитала: «Как мы должны были догадаться, что это до сих пор так беспокоит тебя, если ты никогда не хочешь говорить об этом и не ищешь поддержки?» Потому что я никому не доверяю свои чувства или мысли, мама, я лучше буду изображать легкомыслие и безразличие, чтобы оставаться цельной…

Когда я нуждаюсь в признании, то обычно обращаюсь к книгам, где слова, закрепленные на своих местах, безопасные и искренние, приглашают к интимности иного рода. Впервые я увидела слово «лапароскопия» на страницах романа Энн Битти «Прогулки с мужчинами». Я узнала описание — странные темные швы в ее пупке, которые извиваются, будто тени, и крошечный шрам над лобковыми волосами — все как у меня.

К сожалению, апатию нелегко превратить в сочувствие. Иногда я плачу, читая грустную книгу, слушая определенную песню или занимаясь мастурбацией, но я всегда осознаю абсурдность этого — для чего и для кого мы плачем? В чем смысл? Я никогда не могу подобрать правильных слов, когда сталкиваюсь с чужим горем; я отшатываюсь.

Но я продолжаю пытаться — пишу, пишу и пишу в надежде снова обрести чувства, — но все, что у меня выходит, — очередное повествование, где я остаюсь такой же осторожной, холодной и отстраненной, как и прежде.

Что, если я подсознательно позволила австралийскому лошаднику причинить мне вред — уколоть меня, чтобы я проснулась и почувствовала себя живой? Я не просила, чтобы меня насиловали. Но, возможно, я посмотрела на него и подумала: «Давай же, покажи худшее, на что ты способен».

Потеря контроля — с разрешением. На миг, зато полностью.

Глава пятая

Наконец-то ужин знакомства Калеба с моей семьей. Мы заказали столик в ресторане в центре города на шесть часов, так что, естественно, я получаю беспокойные сообщения около четырех тридцати от обоих родителей.

«Какие-то невероятные задержки поездов, — предупреждает отец. — Выхожу из университета прямо сейчас!»

От мамы: «Калеб заберет тебя из книжного? Или он встретится с нами в ресторане? Если он придет первым, передай, что столик заказан на нашу фамилию!»

Закрываю книжный на пятнадцать минут раньше, потому что больше здесь никого нет, да и последние дни выдались нелегкими. Вчера управляющий, Питер, попросил меня составить опись шести коробок книг в твердом переплете, но я едва смогла поднять первую. Вынужденная признать, что мои руки отказываются мне помогать, я села, переводя дыхание, на пол в кладовке и написала Розмари сообщение, какие обычно приберегаю для Даниэль: «Прости, это, наверное, лишняя информация, тем более в рабочее время, но мои руки так болят, что я этим утром едва могла подтереться». Для пущего эффекта — эмодзи какашки.

«Ахахаха, вау, я реально сейчас подавилась, — написала она десять минут спустя. — Но со временем станет лучше, обещаю! Просто твои мышцы в шоке».

«Надеюсь. И не забудь прислать мне свои расценки!» Мне пришлось попотеть — девичья фамилия матери, первый питомец, имя учителя в третьем классе, — чтобы восстановить свою старую почту, но, к счастью, теперь все готово к приему писем.

Заперев дверь, чтобы предотвратить наплыв покупателей в последнюю минуту, я опустошаю кассу — пересчитываю купюры, складываю пачки двадцаток в конверты перед тем, как запрограммировать охранную сигнализацию. (Во время моей учебной смены два года назад Питер несколько раз повторил, как легко может сработать сигнал тревоги, если я вовремя не освобожу помещение. «Надеюсь, ты спринтер», — пошутил он, ущипнув меня за локоть; я не спала в ту ночь, боясь опозориться в свой первый официальный рабочий день.)

С тех пор я научилась получать удовольствие от волнения, когда я тянусь за пальто, вожусь с ключами и выключаю свет, а сигнализация выдает последнее предупреждение.

В ресторан я прихожу первой, Ноа — вторым.

— Умираю с голоду! — Он запихивает рюкзак под стол. — Где хлебная корзина?

— Еще не приносили. И тебе тоже привет.

Телефон вибрирует: Калеб прислал сообщение. «Я уже за углом», — и я смотрю, как он входит в ресторан и прокладывает к нам путь через лабиринт столов, накрытых белыми скатертями. Машу ему рукой и замечаю, что за ним следуют мои родители. Они одновременно добираются до столика, словно это засада.

Калеб не знает, кого приветствовать первым, но мой отец берет инициативу на себя и пожимает ему руку.

— Вживую он еще симпатичнее, — шепчет мне на ухо мама, а затем, прежде чем я успеваю ответить, направляется к Калебу, чтобы представиться.

— Я слышал, ты отвечаешь за предупреждение человечества о надвигающейся гибели, — начинает отец после того, как мы все уселись. — Сообщишь нам, когда пора будет искать укрытие?

— К сожалению, я математик, а не экстрасенс, — отвечает Калеб. — Однако я могу подробно описать для вас все наихудшие сценарии.

— А, понятно. Ты перешел на темную сторону, чтобы работать на страховые компании?

— Деннис! — шипит моя мать.

— Они хорошо платят. — Челюсть Калеба подрагивает.

— Он шутит, — успокаиваю его.

— Ну разумеется! — восклицает отец. — Ты ведь понял, что я не всерьез, Калеб?

— Да, конечно, это было понятно.

— Наша семья искренне завидует людям с количественными навыками, — продолжает отец. Он из тех людей, которые носят шляпы-котелки (и не одну), часто используют слово «шик», погружаются в культуру мемов, чтобы удивить своих студентов соответствующими аллюзиями, и предпочитают слова с четырьмя и более слогами, например, количественные. — Ты, случайно, не посещал никакие семинары по литературе в Сент-Эндрюсе? Дочка наверняка говорила, что я преподаю.

— К сожалению, нет, но я люблю читать.

— Что ты читаешь?

— Что за допрос с пристрастием? — прерываю отца. — Это клише.

— Нет, это хороший вопрос. — Калеб посылает моему отцу ободряющую улыбку.

Обменявшись взглядами, мама и Ноа проявляют внезапный интерес к хлебной корзине, которая наконец-то появилась на столе. Потянувшись за одним и тем же куском фокаччи, они сталкиваются костяшками. Начинаются приглушенные споры, и это дает Калебу время собраться с мыслями.

— В последнее время я читаю нон-фикшен. «Необитаемая Земля» Дэвида Уоллеса-Уэллса, «Между миром и мной» Та-Нехиси Коутса.

Отец одобрительно кивает и задает следующий вопрос, но из-за внезапно нахлынувших тягостных воспоминаний я его не слышу. Розмари недавно написала в «Твиттере» о «Необитаемой Земле», процитировав отрывок оттуда: «Все намного хуже, чем вы думаете».

Совпадение? Пытаюсь поймать взгляд Калеба и ищу на его лице подсказки. Но он не смотрит на меня. Вместе с отцом они выбирают бутылку красного вина. Когда ее приносят, отец просит пять бокалов и подмигивает Ноа.

— В Великобритании в этом возрасте уже можно, — говорит он после ухода официанта. — Давай же, в честь Калеба.

Ноа смущенно закатывает глаза, но бокал берет.

— Ноа в прошлом году поступил в Колумбийский университет, — объясняет отец. — Он взял академический отпуск, чтобы сосредоточиться на актерской карьере, но я постоянно говорю ему, что нужно какое-то разнообразие, какая-то интеллектуальная стимуляция. Правда, Ноа?

Ноа проглотил вино, как воду, и повернулся к Калебу.

— Родители не хотят осознать, что я могу не вернуться в университет.

— Это несправедливо, — вставляет мама. — Ты знаешь, как мы гордимся тобой, ты знаешь, что мы поддерживаем тебя и твою карьеру!

— Но образование — это тоже привилегия, Ноа, — подхватывает отец своим профессорским тоном. — Подумай о том, как курс психологии или литературы может углубить твои актерские навыки, расширить твой инструментарий.

— Если я еще раз услышу выражение «расширить свой инструментарий», я закричу, — обещает Ноа.

— Многие люди убить готовы за возможность учиться в Лиге плюща, это все, что я хочу сказать, — замечает отец.

Я вклиниваюсь в разговор.

— Мне так жаль, что мой университет не входит в Лигу плюща и что я не пошла по вашим священным стопам в Йель.

— Сплошная драма! Мне достались двое детей с любовью к драме, — усмехается мама, глядя на Калеба.

— И по природе, и по воспитанию, — добавляю я.

— Неплохо. — Ноа протягивает мне кулак через стол.

Перед сносом дома я помогала маме упаковывать коробки для переезда в Уэстчестер и наткнулась на связку старых пожелтевших писем, которые отец писал моим бабушке и дедушке за несколько месяцев до моего рождения. Я спрятала их в карман, желая познакомиться с доселе неизвестной частью его личной жизни: «Мы с Линдой очень ценим вашу финансовую поддержку, пока я заканчиваю аспирантуру, — говорилось в одном из писем. — Сейчас, на пороге отцовства, моя карьера в академической среде — причем в гуманитарных науках — заставляет меня заметно беспокоиться о моей нынешней неспособности содержать семью». И с фирменным юмором он добавлял: «Давайте же (символически, светски) помолимся, чтобы ваши будущие внуки стали врачами и юристами!»

Ирония, конечно, заключается в том, что никто из них не заработал деньги, занимаясь медициной или юриспруденцией. Писательница, домовладелец. Была бы у моей бабушки такая успешная писательская карьера, если б мой дед не был домовладельцем? Сомневаюсь.

— Наоми показала мне видео, где ты поешь. — Калеб поворачивается к моему брату. — Очень здорово!

Ноа благодарит его. Несмотря на постоянную похвалу, он каким-то образом остался очень неуверенным в себе и склонным к сильным приступам самобичевания. Это у нас семейное.

Приносят еду, и я усердно принимаюсь резать жареную курицу на мелкие кусочки. Голова отца склоняется к голове Калеба, их разговор искрится, развивается; когда официантка возвращается к нашему столу, чтобы посоветоваться с отцом насчет второй бутылки вина, Калеб кладет руку мне на колено и сжимает.

Это слишком приятно, слишком хорошо. Его прикосновение должно наполнить меня теплом, но вместо этого угнетает — напоминание обо всей моей лжи. Я чувствую необъяснимое желание спровоцировать всех присутствующих здесь, испытать их и себя.

— Я начала роман! — громко заявляю я. — Пока готово несколько глав.

— Это замечательно, — говорит мама, одновременно с отцовским восклицанием: «Давно пора!»

Заметив приподнятые брови Калеба и вопросительно вздернутый уголок рта, я немедленно иду на попятную. «Глупо, — укоряю себя, — опасно».

— Я пока не готова показать его кому-либо. Предстоит много работы. Не знаю точно, к чему все идет и о чем он вообще будет.

Только бабушка знает; она сохранит мои секреты. Ярко-синее хлопковое платье Розмари, фиолетовые ногти и кольцо в носу — это детали, которые я пока оставлю при себе.

— Мы тебя не торопим, — поддерживает мама тоном, который ужасно похож на жалость.

Когда через минуту Калеб выходит из-за стола в уборную, мои родители сразу же отмечают его обаяние, остроумие и ум. Сначала я купаюсь в их одобрении, радуясь от осознания, что сделала хороший выбор, но почти сразу же похвала застывает комом в желудке под тяжестью всех противоречий: что, собственно, я творю? Я нашла мужчину, который обаятелен, остроумен и умен, а теперь…

Страдая от физического дискомфорта, ерзаю на месте, не глядя маме в глаза, потому что писатель, которым я стремлюсь стать, не позволит обывательской морали встать на пути истории, которую я собираюсь рассказать. Писатель, которым я стремлюсь стать, безжалостен в художественном плане, всегда ставя на первое место печатное слово. Иногда я чувствую, как меня разрывает надвое необходимость забыть о человечности Калеба, разобрать его на части и пересобрать в персонажа, который будет лучше работать на сюжет, игнорируя реальность, где он приятный и хороший парень.

Иначе я никогда больше не напишу ни слова. Кто хочет читать о скучных, бесконфликтных людях, которые просто любят друг друга?

Калебу придется понять и простить. Когда книга будет закончена, я снова смогу стать цельной; нам будет дарована свобода любить друг друга открыто и без ограничений.

Пока официантка обходит стол, чтобы забрать наши пустые тарелки, я подцепляю вилкой последний кусочек курицы. Затем Калеб возвращается из уборной и снова занимает место рядом со мной.

Мама спрашивает, кто что хочет на десерт, и каким-то чудом мы все соглашаемся на шоколадный мусс и лаймовый пирог.

Ложки вонзаются в десерт со всех углов; нам приносят огромный счет, отец просовывает «Американ Экспресс» в черную папку из искусственной кожи и приглашает Калеба на предстоящее празднование Дня благодарения, которое мои родители устраивают в Уэстчестере.

— Это было бы прекрасно, спасибо, — с чувством благодарит Калеб.

До Дня благодарения десять дней. Я считала само собой разумеющимся, что он уже приглашен — и планировала приехать с ним в любом случае, — но церемониальность и торжественность, сопровождающие это официальное приглашение, означают еще одну приятную печать одобрения.

После того как мои родители уезжают на Центральный вокзал, а Ноа сворачивает на северо-запад в сторону Адской кухни, мы с Калебом направляемся на юго-восток, в Гринвич-Виллидж. Дует ледяной ветер, но он кажется уместным. Я просовываю руку в шерстяную подкладку кармана его пальто и обхватываю его теплые пальцы.

— Это было не так уж и плохо, — замечаю я, а потом через некоторое время добавляю: — Правда ведь?

— Совсем неплохо, все были очень милы. Вы так близки. Приятно это видеть. Моя семья никогда не была такой… душевной, даже до развода родителей. Мы более закрыты, более замкнуты.

Затаив дыхание, жду продолжения. Калеб так редко чем-то делится.

— Наверное, было бы проще, если б вся семья жила в одной стране, — говорит он.

Не понимая, намекает ли Калеб на переезд домой, я пытаюсь предложить решение:

— Если вы будете регулярно созваниваться, готова ручаться, вы станете ближе.

Я начала потихоньку обогащать свой словарный запас его фразами: готов ручаться, вздор, уморительный, сумасброд, изнуренный. Беру себе по одному слову за раз. До того, как мы встретились, я так не поступала. А в чем выражается мое собственное влияние? Что он взял от меня? Я хочу, чтобы он изменился.

— Возможно, но мы совсем скоро увидимся, на Рождество. Тогда и наверстаем упущенное. — Он засовывает руки поглубже в карманы, увлекая мои пальцы за собой.

В квартире я запираюсь в ванной и обнаруживаю письмо от Розмари. Оно составлено в довольно формальном тоне и содержит несколько тарифов. Я решаю отдать ей двадцать пять страниц, что — при ставке сорок пять долларов в час за пять страниц содержательной правки — обойдется мне в двести двадцать пять долларов. По словам Розмари, она предоставила мне десятипроцентную скидку. «Если получится распечатать текст и передать лично, я буду очень благодарна, — добавляет она в качестве постскриптума. — Лучше не использовать рабочий принтер для фриланса!»

В ответном письме направляю ей подтверждение и назначаю время для новой встречи после Дня благодарения, чтобы у меня было несколько недель для отбора наиболее безопасных отрывков.

* * *

На День благодарения мы с Калебом помогаем маме с подготовкой ужина; одно из заданий включает в себя расстановку шоколадных индюшек размером с ладонь возле каждой фарфоровой тарелки. C голодным выражением облизываюсь на хвост своей индюшки.

Это не первый День благодарения Калеба в Штатах — я же видела соответствующие штампы в его паспорте, — но это будет мой первый большой праздник с участием парня. Я хочу, чтобы он был запоминающимся.

На подъездной дорожке раздается автомобильный гудок. Через окно столовой вижу, как из фургона с эмблемой дома престарелых выпрыгивает мускулистый мужчина. Он достает из багажника инвалидное кресло и помогает бабушке усесться в него.

Бросившись к ней, я целую ее в щеку и, взявшись за инвалидное кресло, толкаю его по самодельному пандусу в дом.

Во время ужина я сижу между бабушкой и Калебом, прямо напротив Ноа. За блюдами из сладкого картофеля и стручковой фасоли бабушка с Калебом нашли общий язык. Она рассказывает ему истории о своем путешествии по Уэльсу и Шотландии до замужества, а Калеб засыпает ее вопросами о ее мемуарах, опыте работы на телевидении, детстве на Манхэттене 1930-х годов. Я периодически вклиниваюсь в их разговор, пока бабушка не обращает все свое внимание на меня и не спрашивает, как продвигается моя писательская деятельность.

— Лучше не бывает! — Делаю глоток третьего по счету бокала красного. — Прямо сейчас его читает редактор, так что скоро я получу профессиональную рецензию.

— Правда? — впечатляющим хором спрашивают Калеб, Ноа, родители и бабушка. Десять бровей одновременно выгнулись дугой.

Я еще ни одной страницы не отдала Розмари — и кто знает, что будет, когда я это сделаю, — но слово не воробей. Я хочу продемонстрировать прогресс. Розмари повезло — у нее стабильная работа, она профессионал, ей есть куда расти; у меня же почасовая оплата, меня легко заменить, и мне нужно что-то понятное обществу, когда меня спрашивают, чем я занимаюсь. Невидимые часы, проведенные за написанием книги, не отражены ни в одной платежной ведомости. Я словно проживаю жизнь мечты внутри собственной жизни.

Позже я все объясню бабушке, но пока лишь бормочу что-то о женщине, которую встретила в книжном магазине, подруге подруги одного редактора, а затем меняю тему и прошу Ноа описать типичный день на съемках «Призраков среди нас». Он с энтузиазмом рассказывает.

Бабушка, которой сейчас явно трудно справляться с какофонией пересекающихся разговоров, возится со своим слуховым аппаратом и улыбается, пока наконец не становится ясно, что она сдалась, выбрала тишину и пытается прожевать вставными зубами мягкие кусочки пищи.

По окончании ужина Ноа с отцом помогают бабушке подняться, усаживают ее в инвалидное кресло и катят его к входной двери. Фургон вернулся, чтобы отвезти ее обратно в центр. Перед отъездом бабушка жестом просит меня наклониться и шепчет мне на ухо: «Он славный мальчик, Наоми».

Слова звучат тяжело, будто предостережение. Отмахнувшись от этого, я соглашаюсь с бабушкой. Я тоже считаю Калеба славным мальчиком.

В поезде мы с ним занимаем шестиместное сиденье. Два ряда, лицом друг к другу. Я расположилась на одной стороне, а Калеб — на другой.

Ноа, к моему удивлению, решил переночевать в гостевой комнате у родителей. Я правда люблю их, но дохожу до предела буквально через несколько часов — еще чуть-чуть, и я скажу им что-то, о чем потом пожалею. Я объясняю такую отстраненность развитым чувством самостоятельности и независимости, но иногда, в особенно мрачном настроении, я признаю, что в душе завидую их легкой манере общения и мне не нравится быть ее свидетелем. Но, честно говоря, с десяти до шестнадцати лет у Ноа было мало друзей его возраста: наши родители и его агент были основными доверенными лицами после моего переезда в Колорадо, а взрослые актеры, в обществе которых он вырос за кулисами, так и не поняли, как же к нему относиться — как к коллеге или как к ребенку. Его детство было прерывистым и непоследовательным: ночью он раздавал автографы, а днем возвращался в школьный спортзал — какой контраст по сравнению с захватывающей жизнью на сцене.

Все ждут, что я буду ему завидовать, и я, конечно, завидую. Но почему я должна завидовать этому?

Контролер в форме с неопрятной седой бородой проходит через вагон и просит предъявить билеты. Проверив наши, он идет дальше по проходу, и тут я вспоминаю нечто важное.

— Ты надолго уезжаешь домой? Все время забываю.

— Три недели. Я уеду семнадцатого декабря.

Это удар. Я столько раз мечтала о своем первом настоящем новогоднем поцелуе, о том, как кто-то потянется ко мне в полночь, не раздумывая ни секунды. Я представляла нас вместе на вечеринке или в баре, упивающимися нашей свободой.

Мои щеки болят от улыбки, скрывающей разочарование, но мне удается сохранить легкий и игривый тон.

— Значит, ты окажешься в новом году без меня на целых пять часов раньше.

— Действительно. Я смогу рассказать, что ждет тебя в будущем!

Жду, что он как-то упомянет наше расставание, отметит предлог «без», но тщетно.

Закручиваю выбившуюся нитку на колготках, пока мы оба надеваем наушники.

Час спустя поезд прибывает на Центральный вокзал. Зевая, мы проходим под высоким сводом потолка к шаттлу до Таймс-сквер.

Движимая плохим настроением, я замечаю:

— Вообще-то жаль, что мы не встретим Новый год вместе. — Как настоящая пара, едва не добавляю вслух.

Калеб хмурится:

— Что ж, ты всегда можешь сбежать в Уэльс.

— Было бы неплохо, — машинально отзываюсь я, когда мы встаем у одной колонны, и тут до меня доходит, что именно он предложил. Мозг судорожно перебирает в уме варианты: это была простая, ни к чему не обязывающая вежливость или он просто решил не делать из мухи слона?

Несколько секунд жду разъяснений, но тщетно. Возможно, я себе все напридумывала, возможно, это было сказано искренне, возможно, меня преследуют прежние сомнения — сообщения без ответа, ремень и барабаны Адама, то, как жгло это его: «Думаю, мы заинтриговали друг друга, вот и все».

— Давай поторопись, две минуты до следующего поезда, — зовет Калеб, когда мы выходим из шаттла. Он спешит к платформе, и тут я бездумно дергаю его за пальто сзади — он едва не роняет свой телефон, молниеносно поймав его пальцами в перчатках.

— Катастрофа предотвращена. — Калеб удивленно улыбается.

(«Он всегда настороже», — сказала Розмари.)

Больше я его не дергаю.

* * *

В преддверии отъезда Калеба я фантазирую о прогулках по узким мощеным улочкам его родного города, о туманных скалах и зеленых полях его страны. Представляю, как мы пьем пиво в старинном уэльском пабе и носим большие свитера.

Но я не могу себе это позволить. Не за свой счет. В книжном платят двенадцать пятьдесят в час, и мне редко удается откладывать больше половины зарплаты, а скоро еще придется отдать значительную часть сбережений в качестве платы за редакторскую правку Розмари.

Звоню маме и с тоской описываю свои фантазии — огромные свитера, туманные скалы.

— Звучит очень романтично, — замечает она с ностальгической ноткой в голосе.

— Ну, он же познакомился с моей семьей, теперь моя очередь.

Слишком поздно понимаю, что ною, как капризный ребенок, и, когда мама предлагает купить мне билет на самолет, я задаюсь вопросом, чувствует ли она по телефону мою вину и облегчение.

Затем пишу Питеру письмо с просьбой предоставить мне пять дней отпуска. Затем спрашиваю Ноа, может ли он посидеть с Ромео. (Может.)

Наконец, я звоню Калебу. Уже вечер, до его отъезда осталось два дня.

— Ты можешь говорить?

— Только если быстро.

Он в офисе, заканчивает работу над моделью. Она нужна страховой компании сегодня, чтобы знать, сколько брать с людей за спасение собственной жизни. Земля нагревается, и катастрофы приходят отовсюду. Калеб — усердный работник: он почти все предвидит заранее.

— У меня для тебя сюрприз, — говорю я.

— Сюрпризы заставляют меня нервничать.

Я смеюсь:

— Мне следовало догадаться.

— Прошу, не томи.

— Я решила согласиться на твое предложение!

— Мое предложение?

Ежусь от внезапных сомнений.

— Навестить тебя в Уэльсе на Новый год. Конечно, если ты не против.

В наступившей паузе я думаю об уже купленных билетах на самолет — Калеб ведь начинает влюбляться в меня — и чувствую легкую тошноту.

— Конечно, конечно, — тараторит он: эти две с половиной секунды были самыми долгими в моей жизни. — Если ты сама хочешь, то я только за.

Мое тело обмякает от облегчения, но в глубине души мне хотелось бы, чтобы он произнес что-то еще, например: «Я буду очень рад, если ты приедешь» или «Здорово, что мы будем вместе». Я не хочу принимать это решение. Я хочу, чтобы он попросил меня принять его.

— Я правда хочу.

— Отлично. Завтра по-прежнему у тебя? До отъезда?

Завтра — его последняя ночь в Штатах до начала января. Я согласно мычу, и он обещает, что мы все обсудим позже, но сейчас ему необходимо вернуться к работе. Судя по его тону, Калеб недоумевает, почему я не могла сообщить ему о поездке завтра, но терпение — не моя сильная сторона.

Единственный способ успокоить мой эмоциональный всплеск — перенести его на страницу. Устроить сцену. Почему Калеб не хочет впускать меня глубже в свою жизнь? Из-за нее, конечно же.

Терпение — не моя сильная сторона. Как и осмотрительность. Я предлагаю Калебу поужинать в итальянском ресторане в Кэрролл-Гарденс, о котором Розмари недавно восторженно отзывалась в «Твиттере». Если мы столкнемся, ему придется сделать выбор — быстрый и инстинктивный. Я хочу быть его первым инстинктом.

Я как раз заказываю бутылку красного, когда она входит в ресторан в сопровождении одной из подружек-блондинок. Меню выпадает из моих рук. «Наоми?» — спрашивает Калеб, а я беззвучно шевелю губами, будто рыба.

— Простите. — Калеб обращается к утомленному официанту. — Мы возьмем пино нуар.

Но я не ожидала, что это случится так скоро. Я была готова посетить десятки любимых мест Розмари, прежде чем мне повезет. Но вот она здесь, выглядит нехарактерно неопрятно в плохо сидящем свитере, с прыщами на лбу.

Заметив Калеба, блондинка сначала краснеет, затем бледнеет, затем снова краснеет. Она суетливо пытается усадить Розмари спиной к нам, но та смеется, отмахивается и, как сделал бы всякий на ее месте, поворачивается в поисках источника странного поведения подруги. Наши глаза встречаются, и я делаю очевидную вещь. Я улыбаюсь. Розмари смущенно улыбается в ответ, пока не замечает Калеба.

В мгновение ока она бросается к нам, в ярости повторяя: почему, как, когда, что ты натворила? Весь ресторан замер, затаив дыхание — даже официанты у бара, даже повара на кухне. Я говорю: «Прости, прости, прости, я не хотела так увлекаться, я действительно восхищаюсь тобой, все это правда, честное слово, я просто чувствовала угрозу. Разве ты не понимаешь, что на моем месте ты бы тоже чувствовала угрозу?»

— Все кончено, Розмари, — бросает Калеб. — Теперь я с Наоми. Пожалуйста, хватит устраивать сцену.

В этой версии истории Калеб извиняется за свою чокнутую бывшую, а затем уводит нас прочь от любопытных глаз, не замечая, что вспышка гнева Розмари была направлена на меня, а не на него. Я здесь злодейка. Я использовала оружие эмоционального поражения.

В этой версии истории мы с Калебом просто живем, как жили. Это счастливый конец?

* * *

Терпение — не моя сильная сторона. Как и осмотрительность. В последнюю ночь Калеба в Штатах он не успевает даже разуться, как я предлагаю ему сходить куда-нибудь. Мы едем в направлении Форт-Грин, и, едва поезд тормозит на «Лафайетт-авеню», я хватаю его за руку и вытаскиваю через двери на платформу, в район Розмари.

Сзади каждая девушка похожа на нее. Даже светлые волосы в сумерках окрашиваются в темно-рыжий. Сопротивляюсь желанию позвать ее по имени. Снова и снова, снова и снова.

Меня возбуждает и одновременно пугает перспектива встречи — вдруг та сцена разыграется в жизни, а затем выйдет из-под моего контроля. Как можно одновременно желать и бояться чего-то?

Если Розмари увидит нас с Калебом вместе, иллюзии разрушатся. Ее, его, мои. Я пойму, просто увидев их лица, обманули ли они меня. Сделали ли из меня дуру.

Мы движемся к кварталу, где живет Розмари, и я чувствую, как наши тела — мое и Калеба — сопротивляются неизбежному. В последний момент беру его за локоть и поворачиваю. Я не готова быть дурой. И не готова действовать, когда мне откроется новое знание, преобразуя потенциальную энергию в кинетическую. Я лучше поживу здесь, внутри своих выдумок, еще немного.

Чувствую невысказанное облегчение, когда мы пересекаем невидимую границу между Форт-Грин и Бед-Стуй. Там мы садимся в баре, и каждый умудряется выпить целую пинту пива, не проронив ни слова. Интересно, он тоже думает о ней?

— Будешь еще? — спрашивает Калеб, нарушив молчание.

— Конечно. — Я провожу пальцем по пятну на деревянной стойке.

Но Калеб не спешит сделать знак бармену. Вместо этого он качает головой и трогает меня за плечо.

— Ты в порядке? В последнее время ты словно… где-то в своем собственном мире. Ушла в себя.

С удивлением поднимаю взгляд, пытаясь придумать вескую причину, объясняющую то, что он так точно это подметил.

— Все нормально. Просто расстроена, что ты уезжаешь, вот и все. — Несмотря на нервирующие последствия пристального внимания Калеба, я довольна его проницательностью. Он хороший парень, он волнуется обо мне…

— Но ты же приедешь, — удивленно моргает Калеб. — Мы недолго будем в разлуке. Всего две недели!

— Я знаю, — отвечаю с нажимом, — но я все равно буду скучать по тебе. То, что ты привык к дистанции, не означает, что и я привыкла. Я предпочитаю жить в одном месте, где наши отношения реальны. Ты никогда не думал, что ваши отношения с ней могли быть, ну, не знаю, иллюзией? Все такое конфетно-букетное после долгой разлуки, никаких взлетов и падений, которые испытывают люди, когда они действительно вместе…

Задыхаясь, слишком поздно понимаю, сколько желчи я выплюнула, и отчаянно пытаюсь спрятать ее обратно в укромное место. Но лицо Калеба уже потемнело и сжалось; я втащила Розмари к нам. Это все моя вина.

— Ты закончила? Понятия не имею, откуда ты этого набралась, но мои отношения с Розмари в прошлом. Я был бы благодарен, если б ты перестала поднимать эту тему. — Он вздыхает. — И ты ошибаешься: после переезда в Нью-Йорк мы с ней пережили взлеты и падения совместной жизни, и знаешь что? Наши отношения закончились! И тебе это прекрасно известно. Но спасибо за напоминание.

На мгновение потеряв дар речи, я протягиваю руку, чтобы коснуться его плеча в знак раскаяния. Он позволяет. И спустя несколько долгих секунд мне удается заговорить.

— Мне очень жаль, Калеб, я не знаю, откуда это взялось. Просто выплеснулось наружу. Наверное, я иногда слишком не уверена в себе. И я не в духе, потому что просидела допоздна, сочиняя, — и это правда! — я очень устала. Может, вместо второго пива просто вернемся ко мне?

— Как тебе угодно, Наоми. Давай забудем об этом.

Не глядя на меня, он бросает несколько купюр на стойку и направляется к выходу.

В метро я не могу избавиться от чувства паники, желания помириться и нужды. Касаюсь его колена, груди, глажу его волосы, затем тянусь к его руке и сжимаю ее. Калеб сжимает ее в ответ, и я замечаю, как на его лицо возвращается отблеск улыбки.

Я не отпускаю.

Вернувшись в квартиру, прошу его трахнуть меня на столе. Секс решает почти все, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Мой стол обращен к зеркалу, и я люблю смотреть. Когда он входит в меня снова и снова, его ягодичные мышцы сокращаются, и эта деталь, этот ритм захватывают меня. Мне трудно поверить, что наши тела принадлежат нам; то, что я вижу, не сочетается с тем, что я чувствую, и потому, пока Калеб двигается между моими бедрами, мои мысли уносятся все дальше и дальше, и я начинаю представлять, что Розмари каким-то образом наблюдает за нами, она наш единственный зритель — заводит ли ее это зрелище, как меня заводили мысли о них двоих? Мой оргазм проявляет себя пронзительным вскриком ровно в тот момент, когда Калеб останавливается и обмякает. На мгновение я боюсь, что каким-то образом высказала все свои мысли вслух, но нет, он просто устал, объясняет Калеб, устал и волнуется перед полетом. Ему очень жаль, но ничего не получится. Перестань извиняться, прошу его, все в порядке, ничего страшного. Мы засыпаем на час или два, а потом я чувствую, как он твердо прижимается к моему бедру, и я сонно подстраиваю свое тело, чтобы он мог войти. На этот раз Калеб кончает быстро, а я нет. Когда он выскальзывает из меня и почти сразу погружается в глубокий сон, я медленно поглаживаю себя, пока не приходит разрядка.

Спустя несколько часов меня будят губы Калеба на моем голом плече.

— Увидимся в Уэльсе, — слышу я.

После его ухода сажусь в кровати, достаю телефон и пишу сообщение Розмари.

* * *

Я предлагаю встретиться в баре «КГБ» в Ист-Виллидж. Этот бар, известный своей богатой литературной историей, кажется подходящим выбором для зарождающейся дружбы, которая, как думает Розмари, была основана исключительно на книгах.

Прежде чем покинуть квартиру, я кладу в сумку пачку распечатанных страниц. Измененный вариант книги, чтобы Розмари могла спокойно его читать. Я потратила целый день на ее написание. Теперь повествование идет от лица бывшей, одержимой своей преемницей.

Это та самая история, про которую я рассказывала Даниэль. Теперь это не ложь.

Когда я прихожу, в баре нет никого, кроме Розмари. Ее волосы стали короче, теперь они четче обрамляют ее лицо. Ей идет, но теперь она меньше похожа на меня.

Опускаюсь на соседний стул и говорю: «Привет», а она разворачивается и обнимает меня. Ее плечи у́же, чем кажутся; обхватив их руками, чувствую себя троллем. Тем не менее это наше первое в жизни объятие.

— Я только что заказала мартини. А ты что будешь?

Я никогда в жизни не заказывала мартини. На самом деле мне хочется плотного пива, чего-то такого, что можно выпить залпом, но вместо этого выбираю бокал белого вина.

— Тяжелый день? — Жестом показываю на мартини и прилагающуюся к нему оливку. — А ты не размениваешься по мелочам.

— Нет, на самом деле это был отличный день, отличная неделя — я праздную! — громкие заявления о счастье обычно настораживают меня.

— И что же ты празднуешь?

— Меня только что повысили!

Говорю правильную, любезную фразу: «Поздравляю!» — но я не в силах перебороть горечь, подкатывающую к горлу.

Она благодарит меня:

— Конечно, это означает больше ответственности, но надеюсь, оно того стоит.

— Все будет хорошо. И ты единственная из моих знакомых, кто будет радоваться январю. Зима после праздников тянется так долго — никаких надежд.

— Что за пессимизм! — Скрестив лодыжки, она взбалтывает мартини. — У меня хорошее настроение, так что, пожалуйста, отправь свой негатив туда. — Она указывает на выход.

Звучит довольно грубо, но я рада — это разрешение выйти за рамки стерильного и приторно-сладкого общения. Я могу делать и говорить все, что хочу, потому что все происходящее ненормально. Розмари могла бы провести вечер с кем-то другим, без каких-либо скрытых мотивов. Но разве дружба бывает по-настоящему бескорыстной, по-настоящему искренней? Разве мы не окружаем себя людьми, которые видят нас такими, какими мы хотим, чтобы они нас видели?

— Это все зима, — поясняю я. — Летом я воплощенное веселье.

Розмари смеется:

— Еще одна причина, по которой я не могу дождаться лета. Так ты принесла текст?

В радостном ожидании новой инъекции метадрамы, я говорю: «Да, да, конечно, вот он» — и произношу тщательно заготовленное вступление:

— На создание этого текста меня вдохновило вот что: недавно я узнала, что бывшая Лаклана как бы… преследует меня. Я понятия не имею, как узнала обо мне, потому что они больше не общаются и все его друзья живут в Австралии и тоже больше с ней не общаются, но в любом случае она начала появляться в книжном магазине, притворяясь обычным покупателем.

Глаза Розмари расширяются, она явно на крючке.

— Но она не понимает, что я знаю, кто она и как выглядит, Лаклан никогда не скрывал ее от меня, так что она, наверное, считает меня тупицей, — вымученно смеюсь. — Я даже не особенно виню ее, любопытство — это нормально. Кто знает, возможно, на ее месте я вела бы себя так же. Как минимум я бы тщательно прошерстила «Гугл».

— Это какая-то дикость. Она с тобой разговаривает или просто следит?

— Она просит порекомендовать книги, а я пробиваю чек. Вот и все. Вообще-то, быть ее кассиром несколько деморализует. — Какая ирония, что я могу выразить свои чувства только в вымышленном контексте. Наконец протягиваю ей листы. — Итак, в своей книге я пытаюсь стать ею. Представить, на что способна женщина, которой любопытно узнать о новой подружке своего бывшего парня.

Собственноручно привлекая ее внимание к тому, что, как я боюсь, она может обнаружить, надеюсь рассеять любые возможные подозрения. Почему бы ей не принять все это за чистую монету? Повисает долгая пауза, и меня одолевает беспокойство, не переоценила ли я свои силы.

Но потом, когда Розмари спокойно и аккуратно складывает листы в свой шопер с логотипом «Нью-Йоркера», я понимаю — все получилось.

— Прочту, как только выдастся свободное время, я очень заинтригована! — обещает она, а затем, избегая моего взгляда, добавляет: — Кстати, ты не могла бы заплатить мне через «Бэнкроллд»? Это приложение, что-то вроде «Венмо», его придумал двоюродный брат моей старой подруги по колледжу…

В животе бурлит волнение, когда я записываю ее имя пользователя. Информация, которую предоставляет приложение — кто кому платит, как часто и за что (и последнее часто изображается в виде эмодзи), — наиболее эффективный способ определить форму отношений между плательщиком и получателем.

— Кстати, как продвигается твое творчество? — спрашиваю ее, горя желанием узнать. — Ты не боишься, что теперь будет трудно найти время, раз тебя повысили?

Розмари делает паузу, положив одну руку на бокал с мартини; плечи инстинктивно расправляются, как бы отбиваясь от нападения.

— Потихоньку. Мне всегда нужно было выкраивать откуда-то время, чтобы писать, ничего нового. Я стараюсь уделять этому час времени каждое утро, потому что тогда, даже если ничего не напишу, то все равно смогу сказать, что моя задница была приклеена к стулу.

Каждое утро? Господи. В свои выходные я чаще всего просыпаюсь около десяти утра, отправляюсь на кухню без лифчика, насыпаю в миску кукурузные хлопья и часами с завистью просматриваю новости о том, как очередная писательница моложе сорока продала книгу издательству. В последнее время я стала бояться, что кто-то другой уже раскрыл мой сюжет, причем гораздо лучше меня.

— Да ты прямо инструктор боевой подготовки. Так ты напишешь книгу в мгновение ока. И я все равно хочу прочесть твой текст, когда ты будешь готова им поделиться. Мне кажется, наши сюжеты как-то пересекаются.

Она допивает мартини и грызет оливку.

— Да, здесь есть определенное сходство тематики, но в том, что женщины смотрят на других женщин, нет ничего нового. Все дело в том, как это преподнести.

Ножка моего стула слегка вибрирует. Розмари опускает взгляд и, порывшись в сумке, достает телефон. Она смотрит на экран, и ее лицо расплывается в редкой широкой улыбке, обнажающей зубы. Она освещает все помещение.

— Прости, повышение на работе сопровождается большим количеством писем во внеурочное время, — извиняется Розмари.

Я делаю вид, будто не смотрю, как она набирает пароль из четырех цифр. Одна цифра — ноль, остальные я не разглядела. Телефон разблокирован, и на экране всплывают три новых сообщения с именем моего парня.

Из моего горла вырывается звук, похожий на низкий животный вой. Я маскирую его кашлем.

Розмари ничего не замечает: она погружена в свои сообщения, пальцы стучат, и она рассеянно говорит:

— Извини, я знаю, что это грубо, но буквально минутка…

Прикрыв рот, Розмари пытается спрятать простодушную улыбку.

Когда он написал ей? Из аэропорта? Через вайфай на борту? Его рейс вылетел менее двух часов назад.

В бешенстве проверяю свой телефон.

Сообщение от Даниэль — «Какие наши планы на 23-е?» — и еще одно от Луны с вопросом, могу ли я завтра выйти в двойную смену. От Калеба ни слова.

Я напугана, взволнована, мне почти смешно. Я выстраивала эту историю по кусочкам в течение нескольких недель. Дразня, играя. Я создала иную версию Розмари — или, может быть, она создала другую версию меня? И вот я здесь, полностью втянута в историю, которую сама же и наколдовала, и чувствую себя как никогда живой. Книга и моя жизнь, книга моей жизни и жизнь моей книги, грубая, колючая и неуправляемая.

А потом все заканчивается.

Телефон Розмари летит обратно в сумку на полу. Она поворачивается ко мне лицом.

— Итак, расскажи мне про свои дела. Как в книжном? Как твой парень?

Самолет Калеба прокладывает путь через Атлантику. Что изменится, когда он приземлится на другой стороне?

Я пытаюсь расслабить лицо, разжать челюсть.

— Он в порядке. Мы ненадолго разлучились. Лаклан решил провести Рождество в Австралии.

— Там ведь сейчас лето? Боже, как я скучаю по теплой погоде. Есть причина, по которой ты не едешь с ним?

Пальцами правой руки провожу по липкой столешнице. Надавить. Задержать.

— На самом деле да. У нас трудный период.

— Ох, Наоми. Мне так жаль это слышать.

Вероятно, из вежливости она не выпытывает подробности. Но я все равно их придумываю. Мне необходимо использовать некоторые элементы разрыва ее собственных отношений. Повторение слов Калеба и самой Розмари напомнит ей, почему они расстались, и пресечет в зародыше любую возрождающуюся близость между ними, защищая нас троих. Статус-кво будет сохранен. Я контролирую развитие сюжета, пока не смогу написать идеальный финал, которого мы все заслуживаем. (В моем разуме вспыхивает абсурдная картинка: мы с Калебом у алтаря и сияющая Розмари в роли подружки невесты.)

— В последнее время он очень скучает по дому, и я не могу не обижаться на него за то, что он так несчастен. А он, в свою очередь, обижается на то, что я не понимаю, через что он проходит. Жестокий круговорот. — («Ее бесило то, что я не был счастлив», — сказал Калеб.) — Мне нужно, чтобы он встряхнулся и боролся за нас.

Я перекидываю эту последнюю фразу — встряхнулся и боролся за нас, — как мяч, потому что это перефразированные слова Розмари. Она делает нервный жест (хватается за мочку уха), но я не могу определить точный источник ее дискомфорта.

— Мы не ответственны за исцеление наших партнеров, — наконец заключает она. — Иногда лучшее, что можно сделать для другого, — это уйти прочь. Но я не говорю, что ты должна так поступить! Я почти ничего не знаю о ваших отношения, просто говорю из личного опыта. Уход любимого человека иногда может подтолкнуть к переменам.

Розмари считает, что Калеб изменился. Это очевидно. Я убираю руку со столешницы — надавить, удержать — и возвращаю ее на колени.

Звонко смеюсь и меняю тему.

— Ладно, хватит о моих проблемах с парнем. Я знаю, у тебя какая-то особая драма с бывшим, но ты ходишь сейчас на свидания?

— Я бы не назвала это особой драмой. — Она инстинктивно сужает глаза. — Но нет, не хожу. На свидания нужно столько энергии. У меня, честно говоря, нет ни времени, ни желания.

Это ложь или не вся правда. Если у Розмари находится время на меня, то найдется и на свидания — а она, видимо, вместо этого копит его на случай, если вернется Калеб.

— Мне пора, — чересчур громко заявляю я, делаю широкий взмах рукой, подавая знак бармену, и в тот же миг опрокидываю свой пустой бокал. В крошечном баре он разлетается на осколки, будто бомба. Вскрикнув, Розмари спрыгивает со стула, когда несколько сверкающих осколков вонзаются в ее колени.

— Черт, черт, прости, пожалуйста, — нажимаю на все, что блестит, пока на кончиках пальцев не выступает кровь, — давай я…

— Я в порядке, все в порядке. — Она отряхивает вельветовую юбку, и осколки разлетаются прочь. Появляется усталый бармен с веником и совком. — Но, пожалуйста, будь аккуратнее.

— Буду, — обещаю я. — Кажется, я пьянее, чем думала.

— У тебя кровь течет, — мягко замечает она. На ее юбке пятна, не уверена, что она их заметила. Кладу пальцы в рот и отсасываю кровь.

Розмари отступает назад, слегка кривя нос, и, когда бармен кладет счет на стойку, она платит за все.

— Ты не должна… — икая, начинаю я, но она отмахивается от меня, выводя свое имя идеальными петлями и линиями.

— Главное, доберись домой без приключений и не забывай пить воду.

Снисхождение или забота? Не могу понять.

Я сажусь на бруклинский поезд, идущий в противоположном от дома направлении. Мне нужно больше времени. Все тело гудит. На станции «Деланси» отправляю сообщение Калебу. Я хочу, чтобы мое имя было единственным, что он увидит, когда приземлится. «Уже соскучилась», — печатаю в 10:37.

На станции «Восточный Бродвей» я пролистываю наши сообщения за вчера, позавчера, предыдущую неделю. Было только несколько вечеров, когда он пропадал. Когда ему требовалось несколько часов на ответ.

Возможно, это ошибка — вдруг у Розмари есть два знакомых по имени Калеб. Маловероятно, но насколько ироничным, насколько совершенно безумным было бы такое совпадение? Еще один сюжетный поворот для книги.

«Жду не дождусь нашей встречи в Уэльсе!» — печатаю в 10:45, сойдя на станции «Йорк-стрит».

Пока я жду на платформе манхэттенский поезд, идущий в обратном направлении, достаю из сумки блокнот, но ручки у меня с собой нет, так что я набираю текст в приложении «Заметки» на айфоне: «Я напугана, взволнована, мне почти смешно. Я строила эту историю по кусочкам в течение нескольких недель. Дразня, играя. Я создала иную версию Розмари — или, может быть, она создала другую версию меня?»

Тринадцать минут до прибытия поезда. Открываю «Бэнкроллд», нахожу там Розмари, жму на «оплатить» и ввожу трехзначную сумму, которую я ей должна. Затем захожу в ее публичный профиль. Меня бесконечно восхищает, когда люди старательно охраняют свои селфи или снимки заката в закрытом аккаунте «Инстаграма» и при этом позволяют армии незнакомцев проникать в свои финансовые операции.

В поисках зацепок я отмотала назад, на июль. Именно тогда мы с Калебом, после двух месяцев знакомства, вступили в серьезные отношения; именно тогда я понятия не имела о существовании Розмари, пока она не появилась в моей жизни с морозом. Тогда же, судя по всему, Калеб заплатил Розмари за что-то, что включало в себя эмодзи суши.

Я и не знала, что у него есть счет. Мы никогда не возвращали деньги друг другу — либо делим счет на месте, либо чередуем. Это никогда не вызывало проблем.

Это моя единственная ощутимая улика, но я еще не знаю, что она означает. Когда Калеб рассказал мне о письме Розмари в октябре, он клялся, что они не общались почти год, — но зачем, если он честен не до конца, вообще упоминать о ней?

Мой пульс учащается, но я решаю, что не позволю эмодзи суши разрушить мои отношения — пока нет. Сначала я должна провести дополнительное расследование. Возможно, Калеб и Розмари договорились встретиться до того, как я официально стала его девушкой, и он сказал ей за суши, что его интересует другая. Калеб — добряк, может, он хотел сообщить ей это лично. А если так, то он, вероятно, посчитал разумным раскрыть достаточно информации, чтобы держать меня в курсе, не вызывая при этом лишних подозрений.

Но тогда почему она снова написала ему в октябре? Умоляла вернуться? И разве Розмари не упомянула бы в наших разговорах тот прискорбный факт, что бывший парень, по которому она так явно сохнет, встречается теперь с кем-то другим?

Когда поезд наконец прибывает, я сажусь рядом с пожилой женщиной, разгадывающей судоку. Вот это уверенность.

— Извините, — я отчетливо чувствую привкус вина, — не найдется ли у вас запасной ручки? Буквально на пару минут.

Она подозрительно косится на меня.

— Я выхожу на «Западной четвертой».

— Я тоже. Я верну раньше.

Вздохнув, она роется в своей сумочке.

Наконец ручка касается бумаги.

Книга и моя жизнь, книга моей жизни и жизнь моей книги, грубая, колючая и неуправляемая.

— Что вы пишете? — интересуется женщина.

Мои неистовые каракули, должно быть, привлекли ее внимание, как я и задумывала. Я поднимаю голову.

— Роман.

— Ого, — удивляется она. — Молодец.

Когда мы подъезжаем к «Западной четвертой», колеса поезда визжат, пол грохочет под ногами, и женщина просит вернуть ей ручку. Она очень вежлива и желает мне удачи в жизни.

* * *

23 декабря я встречаюсь с Даниэль в джаз-клубе в Вест-Виллидж. Проводить вместе канун Рождества с недавних пор стало нашей (священной) традицией.

Но когда я вхожу, мой взгляд тут же устремляется на человека за барабанной установкой. Старые привычки, как говорится, умирают с трудом. Это, конечно, не Адам, но по моим предплечьям все равно пробегают мурашки.

— Суть в том, — шепчет Даниэль, следя за моим взглядом, — чтобы перебороть свои негативные воспоминания. Я не позволю этому ублюдку навсегда испортить для тебя джаз.

— О, он бы не смог. Это не в его власти. Калеб тоже любит джаз. Так что преодоление уже началось.

Играет квартет — саксофон, фортепиано, контрабас, ударные. Музыка поднимает и уносит меня куда-то. На саксофонном соло я закрываю глаза.

Когда группа делает перерыв, Даниэль говорит, что прошла в следующий раунд отбора для шекспировской пьесы.

— Обалдеть, Даниэль! Что за театр?

Мой энтузиазма не позволит ей обвинить меня в отсутствии поддержки. Но я по-прежнему хочу, чтобы мы преуспевали синхронно — одновременно поэтапно достигая успеха в своих отраслях.

— Крошечный театр вдали от Бродвея, но это уже что-то.

Постыдное облегчение: она по-прежнему не обогнала меня.

Вспомнив ее продуманный костюм на Хэллоуин, я спрашиваю:

— Какая роль? Если это леди Макбет, то ты официально ясновидящая.

— Не совсем. Розалинда из «Как вам это понравится»[30].

Всего три общие буквы, но при любом намеке на Розмари у меня деревенеет спина.

— Главная героиня! — восклицаю я, восстанавливая контроль. — Суперзахватывающе. Ты будешь блистать. Это прямо твоя роль.

— Давай не будем забегать вперед, это всего лишь следующий этап, — она потягивает текилу с лаймом, — но спасибо, что сказала это. Я всегда открыта для похвалы. Будешь бросать цветы во время моего поклона на премьере?

Я прижимаю руку к сердцу:

— Желтые розы, у которых я выдерну все шипы.

— Не смеши меня.

— Но я же твой фанат номер один!

— Да. — Она посасывает лайм. — Итак! Ты рада, что займешься сексом в детской спальне Калеба?

— Господи, как это грубо…

— Тебе же это нравится.

Это правда, отчасти. Грубость часто позволяла мне демонстрировать беззаботность, притворяться, будто какие-то вещи меня не волнуют. После нашей первой ночи с Калебом я помню, как сказала: «Я никогда не трахалась с кем-то более худым, чем я, я думала, он проткнет меня своим тазом». Мы с Даниэль тогда пили вино в моей квартире, и Даниэль так расхохоталась, что подавилась, а я тут же почувствовала себя виноватой, потому что на самом деле мне нравились и он, и его таз, и гиперболы, и я хотела встретиться с ним снова.

— Ладно, да, осквернение его постели входит в мой список, — подтверждаю я.

Она смеется.

— Пожалуйста, найди несколько подходящих уэльских холостяков и пригласи их на свою свадьбу, хорошо? Это будет справедливо.

— Давай не будем забегать вперед, — повторяю ее слова.

— Ты все еще замечаешь акцент Калеба?

— Конечно. — Я боюсь того дня, когда перестану обращать внимание на него; дня, когда он вдруг станет привычным.

Даниэль покусывает соломинку:

— Как твоя книга?

— Она… — Я останавливаюсь. Сдерживаюсь, чтобы не вывалить все сразу — мне никогда раньше не приходилось бороться с этим желанием в присутствии Даниэль, но с каждым днем это становится все труднее. Вжимаю пальцы ног в пол; он крепкий, выдержит. — Несколько дней назад случилось кое-что безумное. Я случайно столкнулась с бывшей Калеба на книжном вечере. Она стояла прямо рядом со мной, живая, реальная, во плоти.

— Быть не может! С ума сойти. Ты испугалась и убежала или, скажем, обнюхала ее шею?

— Ты за кого меня принимаешь? Естественно, я не нюхала ее шею, но в какой-то момент внезапно спросила, читала ли она что-нибудь еще у этого автора.

— Ух, вот это навыки импровизации. А как ты поняла, что это именно она?

— Видела ее фото в «Твиттере». У нее открытый аккаунт!

— Хвала открытым аккаунтам! — Даниэль вскидывает руки. — И все-таки дикое совпадение. Прямо как в кино.

— Или в моей книге, — замечаю я. — Я вставила это в одну из глав.

Даниэль смотрит на меня с ухмылкой. Спокойно и пристально.

— Суду все ясно. Случайно столкнулась. — Она изображает пальцами кавычки. — Конечно, ничто не предвещало этого. И если я прямо сейчас открою ее «Твиттер», там не будет ничего об этом книжном вечере. Вообще ничего, что могло бы подсказать тебе ее планы. Так ведь?

Отчаянно краснея, массирую левую руку и пытаюсь придумать ответ на грани правды и лжи.

— Наоми, спокойно. — Она кладет руки поверх моих и разводит их в стороны. — Это же я. Ты знаешь, я не буду осуждать. Я просто хочу сказать, что понимаю твои действия, но это опасно.

Я делаю глубокий выдох.

— В этом нет ничего такого, — обороняюсь с показной уверенностью. — Мы перекинулись парой слов, она понятия не имеет, кто я такая, это был единственный раз. Я просто хотела увидеть ее, хотела, чтобы она посмотрела на меня. — В моей голове тем временем разворачиваются две противоположные сцены.

«Я рада, что он выбрал тебя, — говорит Розмари в первой версии. — Ему повезло со мной, а теперь повезло с тобой. Он хоть понимает, как ему повезло? Если б можно было выбирать себе преемницу, я бы тоже выбрала тебя».

«Не понимаю, — говорит Розмари во второй версии. — Что он в тебе нашел?»

— Мне кажется, я могу тебя понять. — Даниэль прерывает мои фантазии. — Но это нездорово, и ты это знаешь. Человеку свойственно любопытство, но это нехорошо, это неправильно. Ты заходишь слишком далеко.

— А где проходит грань между просто «далеко» и «слишком далеко»? — Я стараюсь пошутить, но Даниэль почти всегда видит меня насквозь. Хотя ей прекрасно известно, что в моем случае лучше не копать слишком глубоко.

— Ирония в том, что нам с ней было бы о чем поговорить. Я умираю от желания спросить ее, каким был Калеб, когда они встречались. Делал ли он что-то милое, но одновременно бесячее? Я бы хотела, чтобы мы могли сравнить записи и вроде как вместе закатить глаза с улыбкой. Понимаешь?

— То есть ты хочешь, чтобы она заменила меня в качестве лучшей подруги? Ни за что. Я буду бороться.

— Спокойно, никто никогда не заменит тебя, — успокаиваю я, потому что это правда и она ее заслуживает.

— Ладно, хорошо. Может, хватит за ней следить?

— Знаешь, мне очень не нравится слово «следить», это всего лишь предварительное исследование для проработки персонажа, для которого она служит частичным прообразом.

— Тогда «наблюдение»? — уточняет она с лукавым блеском в глазах.

— Вообще-то я предпочитаю термин «полевые заметки». — Я подражаю тону Даниэль, надеясь убедить ее, что это безобидные глупости, но, несмотря на эти доблестные усилия, мое тело знает лучше — я все еще лгу своей лучшей подруге, и, хотя у меня не было менструации семь лет, мой живот сводит судорогой. Я боюсь, что однажды меня (и справедливо) обвинят в эгоцентризме; мне жаль, но я не могу остановиться. Однако я смогу снова стать хорошим другом, и скоро, когда получу все, что мне нужно.

— И Калеб не возражает?

Делаю еще один глубокий вдох в надежде, что спазмы прекратятся.

— Ну, он не в курсе масштабов.

Она хмурится:

— Не понимаю. Как ты можешь встречаться с кем-то и молчать о таком? Ведь писательство — это твое основное занятие, это то, кто ты есть! Я бы не стала встречаться с кем-то, кто «не понимает» меня, кому не интересна я как актриса. Это было бы нечестно по отношению к нему и ко мне.

Я была готова защищаться от совершенно других нападок — и поэтому ее справедливое негодование от моего имени, а не от имени Калеба застает меня врасплох. Почему я выбрала отношения, в которых мне приходится прятаться? Почему я решила, что это все, чего я заслуживаю, и все, чего заслуживает Калеб?

— Однажды я все ему расскажу. — И думаю про себя: «Когда-нибудь я расскажу и тебе». — Но сначала я должна закончить. Я пока даже не поняла, над чем работаю.

Контрабасист щиплет струны, пианист ставит тонкую ногу на педали, а Даниэль в шутку грозит мне пальцем. Затем в дело вступает барабанщик, задавая новый ритм.

Глава шестая

Несмотря на преимущественно еврейские корни и непоколебимый агностицизм, мы с Ноа навещаем бабушку, единственную протестантку в нашей семье, в канун Рождества. Это ее любимый праздник, а она — мой любимый человек, так что все просто. Мы празднуем.

В доме престарелых мы с Ноа проходим мимо группы пожилых людей, собравшихся вокруг рояля в гостиной. Позади них возвышается массивная украшенная елка, кое-где расставлены меноры[31]. С некоторым удивлением понимаю, что бабушка где-то среди этой толпы. А она ненавидит групповые мероприятия. (Почетная нянька, насмехалась она.)

Мы задерживаемся на пороге, когда пианист начинает играть «Белое Рождество».

Их голоса звучат гипнотически. Я закрываю глаза.

— Мой внук! — слышу бабушкин голос между куплетами. Пианист задерживается на одной ноте. — Он певец! Ноа, присоединяйся к нам.

Озадаченный, но невозражающий, Ноа помогает хору исполнить песню «Веселого тебе Рождества», которую даже я знаю наизусть.

Звучат бурные и быстрые аплодисменты. Бабушка обеими руками подхватывает ходунки и уводит нас прочь, когда хор начинает «Тихую ночь».

— Я так рада, что вы оба здесь, — говорит она, когда мы, приноровившись к ее шаркающим шагам, заходим в лифт и спускаемся в другой коридор.

— В нашем маленьком хоре все оглохли, поэтому нам трудно попадать в ноты. Я уже пожалела, что включила слуховой аппарат, пока ты не спас нас, Ноа, своим чудесным тембром. — На ее лице расплывается знакомая ухмылка, предшествующая остроте. — Я предлагала исполнить «Бабушку сбил олень Санты», но мою идею почему-то не поддержали.

Мы оба громко смеемся, что доставляет ей удовольствие.

— О, у меня есть шампанское! — объявляет она, когда мы входим в ее комнату. — И несколько пирожных из столовой. Присаживайтесь.

На крошечном столике в углу, под окном, тарелка с булочками с корицей и шоколадными круассанами, три фужера и бутылка «Вдовы Клико». Эта экспозиция появляется, когда мы с Ноа приходим вместе даже в непраздничные дни, и мне становится грустно, но я стараюсь не зацикливаться на этом. Мне хочется, чтобы наше присутствие не было настолько примечательным или редким, чтобы его праздновать. Я подумываю о том, чтобы отказаться от кофейного торта из принципа и заявить, что буду приходить каждую неделю просто так.

— Я с удовольствием выпью шампанского, бабуля, спасибо большое.

— Шоколадные круассаны, мои любимые, — поддерживает Ноа.

Мы говорим все громче и громче, пока не убеждаемся, что нас хорошо слышно.

— Ешьте столько, сколько хотите. Выпечка входит в годовой тариф этого прекрасного заведения. — В ее голосе бурлит сарказм, когда она наливает шампанское в наши фужеры, а затем поднимает свой собственный.

— Тост за моих талантливых, замечательных внуков.

Мои щеки начинают гореть. Переглянувшись, мы с Ноа чокаемся.

— Ну, рассказывайте, — просит бабушка, когда мы садимся в кресла.

Ноа доедает круассан, достает из рюкзака свою копию сценария «Призраков среди нас» и начинает читать сцену вслух.

— Левое ухо слышит лучше, — поясняет бабушка. — Этот новый слуховой аппарат, якобы самый хороший в мире, но все время барахлит, зараза.

Мы с Ноа меняемся местами, чтобы она могла его расслышать.

— Эта сцена происходит в джакузи, и мой герой влюблен в девушку по имени Белла, но она страдает из-за Тайлера, который только что разбился на мотоцикле.

— Какая трагедия, — усмехается бабушка. — Кто сочиняет такое?

Рот Ноа подергивается. Он предпочитает быть главным шутником.

— Никто и не говорил, что это высокое искусство.

— Ноа, дорогой, я просто дразнила тебя. Звучит очень интересно. Я всюду вижу рекламу, надеюсь, шоу будет иметь огромный успех. — На кончиках ее пальцев блестит коричная глазурь. — Мне просто интересно, насколько эта роль будет для тебя вызовом.

— Любая роль для меня вызов. — Он криво улыбается. — Даже та, где у меня есть реплики вроде: «Мы отличная команда» или «У меня плохое предчувствие».

Фыркнув, я давлюсь шампанским.

— Моя любимая фраза, — подхватывает бабушка, — это «Не смей умирать у меня на руках». Наоми, может, тебе пора бросить прозу и заняться сценариями?

— Я пытаюсь проложить свой собственный путь, бабуля, — цежу сквозь зубы. — Ничего не получится, если я пойду по твоим стопам.

— Когда ты дашь мне прочитать первую главу?

Ноа смотрит на меня с внезапным интересом.

— У тебя готова первая глава? Какой сюжет?

Я смотрю на бабушку, мечтая, чтобы она меня не выдала. Хватит с меня откровений.

— Сюжета как такового пока нет, меня ведут персонажи. Я даже не знаю, о чем это будет. Но точно знаю, что рассказчица хранит большой секрет.

— Ты должна списать одного из персонажей с меня, — предлагает Ноа. — Тогда в случае экранизации я сыграю эту роль, и мы заработаем триллион долларов.

— Заметано, — протягиваю руку, и он ее пожимает.

— Вам двоим стоит поработать над чем-нибудь вместе, — говорит бабушка. — Как насчет пьесы? Никто в нашей семье не писал пьес, Наоми, так что ты точно будешь первопроходцем. А Ноа, конечно, мог бы посмотреть на все совсем с другого ракурса.

— Возможно. — Я замечаю крошки и пятна на воротнике ее рубашки. Пытаюсь тихо и незаметно смахнуть их, но бабушка отказывается мне подыгрывать.

— Мы регрессируем, видишь? — Она поправляет воротник. — В младенчество. Это отвратительно. Я больше не живу. Теперь я существую.

Молча сижу, не зная, как реагировать, заставляя себя не отшатнуться — не в этот раз, не от этого человека, который любит меня больше всех, — но я хотела бы, чтобы она не говорила этого. Хотела бы, чтобы мы могли продолжать питать себя несбыточными надеждами.

— Мне жаль. — Что еще я могу сказать или сделать? Я пытаюсь мыслить рационально. — Но ты все еще можешь писать! А это ведь тоже своего рода жизнь, не так ли? Ты можешь отправиться в далекие края, стать кем-то другим. Прожить совершенно другую жизнь внутри своего творчества.

Может быть, когда-нибудь я последую собственному совету писать не о себе, перестать красть сцены из жизни. Я отражаю свой собственный опыт, порой даже до того, как его проживу, но, может быть, в следующий раз мне следует посмотреть на мир глазами мужчины, животного или, чем черт не шутит, самой Розмари.

— Я больше не могу писать, — вздыхает бабушка. — Ты мои руки видела?

Я впервые по-настоящему вглядываюсь в них. Раздутые, выпуклые и бесформенные, как будто кто-то прикрепил насос к внутренней стороне ее большого пальца и дул, дул, дул.

— Я не могу держать ручку. — Она жестом указывает на пульт. — Да я едва могу переключить канал.

— А если наговаривать? — спрашивает идеалист Ноа. — У тебя так много историй, которые нужно рассказать. Мы можем их записать. Правда, Наоми?

— Это очень мило с вашей стороны. Но мне больше нечего рассказывать. Пришло время послушать ваши истории. — Бабушка переводит взгляд на меня. — Как Калеб?

Я позволяю ей сменить тему. Разговор становился слишком обреченным, слишком обескураживающим.

— Он счастлив быть дома. В Уэльсе он отдыхает. Думаю, жизнь здесь его иногда перегружает. О! И я не уверена, что папа уже говорил тебе, но я поеду к Калебу на Новый год и буду жить в доме его матушки.

— Его матушки? Наоми, прости, конечно, за напоминание, но ты все еще американка, — шутит Ноа.

С притворным недовольством показываю ему средний палец за спиной бабушки.

— Твой отец не упоминал об этом. Видимо, все решилось в последний момент.

— Так по-богемному, — говорит Ноа с серьезным лицом.

— Экзотический парень в экзотической стране, — подхватывает бабушка.

— Что может быть менее экзотичным, чем Уэльс, — фыркает Ноа. — Нормальные люди ездят на Майорку или в Марокко.

— Уэльс недостаточно хорош для тебя? Ну-ка, выключи белого привилегированного мальчика.

Ноа смеется.

— Ладно, ладно, сдаюсь.

— Знакомство с семьей — это большой шаг, — продолжает бабушка, пристально глядя на меня.

— Да, это так, но, если все пройдет ужасно, по крайней мере, мне будет о чем писать.

— Издержки профессии. — Улыбаясь, бабушка похлопывает меня по руке. — Спорю на что угодно, Калеб понятия не имеет, как работает твой мозг.

Не понимая, что она хочет этим сказать, я залпом допиваю шампанское и ухожу в ванную. Здесь я замечаю все приспособления, необходимые бабушке для выполнения основных телесных нужд — нескользящие коврики, стопки подгузников для взрослых, стальные поручни, прикрепленные к каждой стене, и, конечно же, аварийный шнур в душе, — и мною овладевает острый приступ меланхолии. Пахнет антисептиком и мочой. Приседаю на корточки, с дрожащими от усилия бедрами, над поднятой сидушкой унитаза.

Больно находиться внутри, но еще больнее осматриваться снаружи.

Позже, по дороге на парковку, некоторые из прогуливающихся постояльцев улыбаются и машут нам с Ноа из своих колясок, когда мы проходим мимо. Другие, кажется, вообще ни на что не реагируют.

— Как думаешь, сколько человек здесь живет? Четыреста? Больше? — Ноа жестом указывает на группу старушек в инвалидных креслах, сгрудившихся вокруг стола, на котором разложены кусочки головоломки. Все молчат, но их пальцы заняты делом. — Интересно, скольких из них навещают внуки. Я не видел здесь никого нашего возраста.

— Кто его знает. Мысли об этом угнетают меня.

— Представляешь, если бы существовало негласное соревнование, кто из дедушек или бабушек популярнее всего среди посетителей?

— Я не думаю, что слово популярный здесь уместно, — смеюсь я и тут же чувствую себя виноватой за этот смех. Сколько блестящих врачей, юристов, художников, ученых живут здесь, отойдя от дел, превратившись именно в это — предмет небрежных насмешек миллениалов?

* * *

Перед Новым годом родители везут меня в аэропорт. Мама долго обнимает меня на тротуаре. Отец, которого прогоняют сотрудники дорожной службы, кричит: «Линда, нам пора ехать. Сейчас же!»

Не дожидаясь, пока машина отъедет, я поворачиваюсь спиной и прохожу сначала через вращающиеся двери, затем через досмотр и, наконец, поднимаюсь в воздух.

Весь полет я пишу. С тех пор как Калеб подарил мне записную книжку, я стала в основном писать от руки. Вычеркиваю фразы, которые мне не нравятся, и двигаюсь дальше. Это так приятно — не нажимать клавишу «удалить».

Пока я пишу, то представляю, как люди наблюдают за мной сзади. Ручка порхает, я почти не останавливаюсь. Незнакомцы, как та пожилая женщина с судоку в метро, делают очевидные выводы — она, наверное, писательница.

Длинная очередь на паспортном контроле в Хитроу еле движется. Поезда в Кардифф отправляются где-то раз в час, но, похоже, следующий я пропущу. Если б мы с Калебом летели вместе из Нью-Йорка, мы бы сразу оказались в разных очередях. «Добро пожаловать домой» — для него, стандартные вопросы — «Какова цель вашего визита? Сколько вы планируете пробыть здесь?» — для меня.

Наконец-то приходит мой черед, и я протягиваю паспорт.

— Пять дней, — говорю женщине в форме за стойкой из плексигласа, пытаясь казаться невозмутимой и собранной, а не торжествующей. — Приехала к своему парню.

Я состою в клубе межнациональных и межкультурных трансатлантических романов, глуповато добавляю про себя.

В середине трехчасовой поездки в поезде мой желудок сжимается и разжимается так сильно, что меня может стошнить. Прежде чем отправиться на поиски туалета, прошу женщину средних лет, сидящую напротив, присмотреть за моими вещами. «Конечно, лапонька», — соглашается она, явно удивленная моим американским акцентом: видимо, потому что туристический Лондон остался позади. Мне хочется сказать ей, что я не турист, приехала на родину своего парня, а значит, у меня есть законная причина находиться в этом поезде, который пересекает прославленную живописную сельскую местность, но моя пищеварительная система требует внимания. Провожу восемь минут — целая вечность — на крошечном унитазе в вонючем туалете, пока все внутри не утихает. На обратном пути я протискиваюсь мимо довольно длинной очереди недовольных пассажиров, которым не терпится попасть в туалет.

Сойдя с поезда, я выкатываю чемодан на платформу, выхожу из здания вокзала и, подняв взгляд, замечаю Калеба рядом с серым седаном. Знакомое лицо в чужом месте. Вот он: мужчина, ради встречи с которым я пролетела тысячи миль. Калеб вглядывается в каждого выходящего — кто-то тащит чемодан, кто-то сгорбился под весом рюкзака — в поисках меня. Мне нравится смотреть, как он ждет. Сейчас мы находимся по разные стороны одного и того же предвкушения.

Я могу решить, что все будет хорошо, решить быть счастливой. Никаких больше мыслей о его имени на экране телефона Розмари. Быть может, тысячи слов, которые я только что написала — где Калеб признается в любви Розмари до гроба, — можно заменить, переписать. Быть может, я все не так поняла.

Мы встречаемся на полпути. Я прижимаюсь к его телу, зарываюсь лицом в грудь как раз в тот момент, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня; мой лоб сталкивается с его подбородком. Хихикая от неуклюжести нашего объятия, откидываю голову, чтобы он мог поцеловать меня как следует.

Пока мы идем к машине, я не думаю ни о чем. Мы не виделись меньше двух недель, но я хочу наполнить пространство достаточным количеством света и звука, компенсируя разлуку. Я хочу, чтобы мое присутствие изменило что-то в воздухе. Просто не могу придумать, как.

Калеб говорит, его дом находится на полуострове Гауэр, примерно в часе езды.

— Я понимаю, ты уже давно в дороге, но, поверь, виды побережья того стоят. — Он машет рукой в сторону запада. — Как добралась?

Я говорю: хорошо. Если не считать проблем с желудком, это правда.

— Я много писала, — добавляю, в равной степени ожидая и опасаясь неизбежного вопроса.

— Здорово. — Он отпирает машину, раздается двойной сигнал.

Ладно, не то чтобы он был неизбежным. Возможно, Калеб уже заподозрил, что мой текст как-то связан с ним. Возможно, он, как и я, предпочитает уходить от конфронтации и подавлять свои чувства. Возможно, мы совершенно одинаковы.

— Лиам вернулся в Лондон сегодня утром, досадно, что вы разминулись.

Я перебираю в памяти имена близких людей, которые он мне когда-либо называл: ничего.

— Кто такой Лиам?

— Мой лучший друг с начальной школы. Мы вместе учились в Сент-Эндрюсе. Я часто говорю о нем.

Тон мягкий, будничный, но я чувствую панику, даже ужас. Я хотела познакомиться с Лиамом, дать о себе знать, стать реальным человеком в глазах лучшего друга моего парня.

— Ой, точно! Прости, я так устала.

Тянусь к дверце машины, и Калеб осторожно хватает меня за плечи: я попыталась сесть не с той стороны.

— Упс. — Странным образом меня радует очередное напоминание о том, что я наконец-то здесь, в его родной стране.

Мы устраиваемся на правильных местах, Калеб заводит машину, выезжает с территории вокзала и плавно сворачивает на шоссе. Ненадолго повисает молчание. Он возится с радио, а я украдкой смотрю на его ладонь на коробке передач, на бледные, тонкие пальцы. Я никогда раньше не видела Калеба за рулем. Мы привыкли к долгим поездкам на метро домой после бара, к толчкам и скрежету, с которыми едем по темным туннелям под землей, но здесь я могу видеть все — высокие живые изгороди, узкие грунтовые дороги, зеленые луга, линию моря, когда мы входим в поворот. Это красиво, но почему-то кажется ненастоящим, нарисованным, как будто я могу протянуть руку и опрокинуть картонные деревья, картонный океан.

В конце концов Калеб резко поворачивает направо.

— Вот и моя улица, — говорит он.

* * *

Остановившись возле небольшого домика в стиле Тюдоров, я чувствую, насколько устала: мое тело отяжелело, я едва могу вылезти из машины.

Вялость — не лучший старт. Пока Калеб берет мой багаж и возится с ключами от дома, делаю несколько глубоких вдохов и заставляю себя последовать за ним в дверной проем.

Я жду, что Калеб скажет что-то приличествующее случаю, вроде «Вот мы и дома», или «Добро пожаловать», или «Здесь я и вырос», но он молчит. Я жду, что нам навстречу выйдет его мать, широко раскинув руки в знак приветствия, но в доме, кажется, нет никого, кроме нас. Калеб берет мой чемодан и молча несет его вверх по лестнице. Мне хочется заполнить тишину чем-нибудь вроде «Здесь очень мило», «Наконец-то я тоже здесь» или «Я скучала», но слова не идут. Поднимаюсь по устланной ковром лестнице, мимо снимков Калеба в рамке — пухлый младенец сменяется прыщавым подростком — и следую за ним в спальню, пытаясь впитать все впечатления. Мне хочется все потрогать и попробовать на вкус.

На его кровати голубой плед. На книжных полках «Шпион, выйди вон» Джона Ле Карре, «Норвежский лес» Мураками, коллекция «Гарри Поттера», немного классики от издательства «Пингвин».

В углу — пыльный саксофон. Я показываю на него.

— Ты не говорил, что играешь!

— Давняя история. Я играл в группе в университете.

Это еще один штрих к его личности, и я, естественно, задаюсь вопросом, почему он никогда не упоминал об этом. Раскрывать новые грани в себе и других — разве это не само собой разумеется?

— Почему ты бросил?

— В математике больше смысла.

Звучит прагматично, ни капли романтики, но со спокойным достоинством. К тому же я обещала себе больше не связываться с музыкантами.

Открыв ноутбук, Калеб показывает мне видео выступления на «Ютубе».

— Вот он я.

Я смотрю, как движутся его пальцы, как наполняются воздухом его щеки. Глаза закрыты, лицо умиротворенное. Я могу долго смотреть, как он играет.

Когда песня заканчивается, перевожу взгляд на противоположную стену, где висит фотография в рамке с выпускного вечера в Сент-Эндрюсе. Правой рукой Калеб держит диплом, а левой — сжимает плечо Розмари. Я пристально смотрю на стену, побуждая Калеба проследить за моим взглядом.

Он краснеет.

— Извини, может показаться странным, но это моя единственная фотография с выпускного. Она приехала из Нью-Йорка, чтобы отпраздновать. Хороший был день, но все это давно в прошлом.

Во время семестра в Шотландии Розмари, должно быть, присутствовала на концертах Калеба и смотрела на него, пока он играл. Внутри поднимается свежая волна зависти, но я напоминаю себе, что и кого он выбрал. Математику и меня.

Это я сейчас нахожусь в доме Калеба, в его городе, где каждая стена, каждый угол хранят его навыки, его достижения, где в завывании валлийского бриза на улице, в сладко-соленом воздухе близлежащего моря проступает вся его жизнь. Розмари сейчас в трех тысячах миль отсюда. Я изгоняю ее.

Раздвинув шторы, с удивленным видом указываю на дерево за окном.

— Это пальма, — подтверждает он, проследив за моим пальцем.

В Уэльсе? Нет. Во время полета я представляла себе угрюмые болота, туманные зеленые холмы, валлийскую прохладу. Не надо мне никаких пальм, они усложняют всю картину.

Спускаюсь вниз за водой и в тихом сумраке кухни едва не прохожу мимо матери Калеба, которая грызет яблоко, сидя на табурете у стола. Ее лицо то и дело освещают голубоватые вспышки — по десятидюймовому телевизору идут новости без звука.

— Здравствуйте, миссис Морган, я Наоми, — слышу себя словно со стороны. — Так приятно наконец-то познакомиться с вами, спасибо за гостеприимство!

Она поворачивает голову, и я понимаю, что именно предвкушение этой неизбежной встречи так подействовало на мой желудок в самолете. Была ли Розмари близка с матерью Калеба? Возможно, они дружили? Насколько мне известно, его мать огорчилась из-за их разрыва; возможно, она надеется на их воссоединение. Возможно, она подозревает меня в чем-то.

Но я также знаю, что, если Калеб спустится по лестнице и будет наблюдать за разговором, он обратит внимание на наше взаимодействие. Наличие или отсутствие химии между нами повлияет на его восприятие меня. Меня снова тошнит.

Миссис Морган встает и обнимает меня, но некрепко — ее тело едва прижимается к моему. Она высокая и худая, как и Калеб. У нее такие же волосы цвета темного шоколада.

— С приездом, Наоми, — говорит она негромко, медленно. — И пожалуйста, зови меня Джен. Как прошло путешествие?

— Просто отлично! — Слышу звенящие нотки в своем голосе, а челюсть вот-вот лопнет от улыбки, но все это по-прежнему ощущается как будто со стороны. — Потрясающие виды по дороге, особенно на закате.

Ее глаза становятся ярче, она смотрит поверх моего плеча, потеряв ко мне всякий интерес. Повернувшись, замечаю Калеба у холодильника.

— Наоми просто старается быть вежливой, да? — говорит его мать заговорщицким тоном. — Смотреть по дороге особо не на что.

Не понимая, стоит ли возражать, я чуть приоткрываю рот.

— Ну, возможно, я…

— Она шутит, Наоми, — говорит Калеб.

Заставляю себя рассмеяться. Юмор — это мое, все получится. Нужно соответствовать.

— Ты впервые в Великобритании? — спрашивает она.

Про себя я морщусь: в Великобританию довольно просто добраться из США, и я не из тех невежественных американцев, которые не хотят путешествовать, за кого она меня принимает?

— Бабушка в детстве взяла меня в Лондон, мы тогда посетили много достопримечательностей. — Заставляю себя говорить ровным и легким тоном, без нотки язвительности. Возможно, мне померещилось, будто вопрос задан из снисходительности, а не из простого любопытства или вежливости, а значит, это больше говорит о моем мироощущении, а не ее мнении обо мне. Мне хочется искупить свою вину. — Но в Уэльсе я впервые.

— Надеюсь, тебе здесь понравится. — Не глядя на меня, она похлопывает Калеба по руке и направляется в сторону коридора с недоеденным яблоком.

— Я тоже люблю яблоки, — внезапно выпаливаю я. — Это мой любимый фрукт, особенно сорта «Хани Крисп». Они сочнее всего.

Калеб смотрит на меня со странным выражением, его брови сошлись на переносице.

— Я бегаю, — заявляет его мать с порога, сжимая яблоко. По костяшкам пальцев стекает сок. — Яблоки полезны для бегунов. Пектин дает мне дополнительную энергию. А ты бегаешь?

— Да.

Это не ложь — она же не спрашивала, как часто и как интенсивно. Как-то раз в октябре мы с Калебом устроили пробежку вдоль реки Гудзон. В парке пожелтели листья. Я отыскала в недрах шкафа кроссовки, надела единственный спортивный бюстгальтер и накрасила ресницы тушью, чтобы компенсировать свою непривлекательность во время и после пробежки. У Калеба шаг длиннее, но он держался рядом.

— Можем устроить совместную пробежку, пока ты здесь.

Эта идея приводит меня в ужас.

— Конечно!

Джен зевает:

— Ладно. Мне пора спать. Спокойной ночи и приятных снов вам.

Когда дверь ее спальни закрывается, Калеб поворачивается ко мне.

— Кстати, о беге, я в душ. Я сегодня бегал и не успел помыться перед нашей встречей. Чувствуй себя как дома. В спальне есть еще один телевизор.

Следую за ним наверх, он исчезает в ванной, а я ищу в чемодане пижаму. Душ начинает шуметь, и я подхожу к прикроватной тумбочке. Главное — не раздумывать. Беру в руки его телефон, гладкий и серебристый. У меня есть несколько идей. Я столько раз видела, как его пальцы пробегали по телефону, описывая что-то вроде восьмерки, первая цифра — всегда единица. Это дает несколько вариантов.

Я набираю 1 9 9 1. Год его рождения.

Телефон вибрирует, чувствуя самозванца: неверно, начать сначала.

Набираю 1 9 9 3. Год моего рождения, как будто потакание себе позволит преодолеть нервозность. Но нет, тоже неверно. У меня осталась одна попытка до того, как телефон заблокируется после стольких неудач.

1 8 6 8. Год, когда был построен колледж Сент-Регулус — Калеб жил в нем во время обучения в Сент-Эндрюсе. Я подготовилась.

Успешно. Все становится на свои места. Сент-Регулус — место, где они с Розмари встретились — по-прежнему знаменует для него самые лучшие и незабываемые годы.

Открываю сообщения, первое имя в списке — мое, второе — ее. Я в ужасе прокручиваю переписку, просматривая даты и время. Начинаю читать, а душ продолжает шуметь, пока в груди все сжимается, дыхание сперто под грудной клеткой. В попытке выпустить воздух я прижимаю основание ладони к животу, представляя, как Калеб наносит шампунь на длинные темные волосы. Надеюсь, он использует кондиционер. Надеюсь, он позволит воде течь так долго, как нужно мне.

Первые сообщения датированы июлем: примерно в то время я подхватила тот неприятный грипп. Инициатором переписки был Калеб. Он написал: «Прости за вчерашнее. Я не хотел причинить тебе боль и уж точно не хотел довести тебя до слез. Но я не знал, что еще сказать. Я думал, мы оба подвели для себя черту».

«Понимаю, — ответила Розмари. — Но я не хочу ничего подводить. Ты всегда будешь важной частью моей жизни. Я скучала по тебе».

«Я тоже», — желудок скрутило острой болью, когда я отчетливо вспомнила эмодзи с суши. Вот и контекст, я соединяю точки.

Они начали — сначала аккуратно, потом все чаще и чаще — обсуждать ее коллег, его работу, свадьбу ее сестры в Нэшвилле. Я не знала, что у нее есть братья или сестры. Мы могли бы с ней поговорить — впрочем, шанс еще остается — о наших близких. «Она сияла, — написала Розмари. — Это было чудесно».

Я планирую записать все это. Не могу сделать глубокий вдох, но это же вполне обычная беседа, не из-за чего так паниковать. Разве не к этому должно стремиться общество — бывшие партнеры изредка общаются в теплом и любезном тоне?

Калеб и Розмари начали шутить, потом строить планы, потом согласовывать время и место.

Мое сердце трепыхается в грудной клетке в поисках выхода.

В четверг вечером в октябре, перед Хэллоуином, Розмари написала: «Заняла столик в дальнем зале!»

Мои зубы яростно стучат, словно пытаясь вырваться изо рта. Где я была и что делала, когда Розмари и Калеб сидели вместе за столиком в дальнем зале и пили пиво?

Позже тем вечером, в полночь, он написал: «Был рад увидеться, сладких снов!»

Значит, Розмари и Калеб ушли порознь? На меня внезапно накатывает волна облегчения, голова кружится, и я опускаюсь на пол. Неприятно, что он шлет ей пожелания, скрывает их постоянное общение, но для меня в этом нет полного предательства. Все могло быть гораздо хуже.

Холодный пол под моими лодыжками отрезвляет. По-настоящему крупная драма или серьезное разоблачение оправдали бы все мои поступки и чувства. С трудом принимаю вертикальное положение, мимолетное облегчение сменяется горьким разочарованием. Ладно, я по-прежнему могу написать что-то другое, по-иному представить случившееся, обострить ситуацию…

Продолжаю читать, приободренная этой мыслью, но одновременно взволнованная — что будет дальше?

Три недели спустя Розмари снова написала ему: «Как дела?»

Дата привлекла мое внимание. Это был вечер семейного ужина. Он ответил на сообщение Розмари в 7:20 — должно быть, написал сообщение из уборной, а затем с улыбкой вернулся за наш столик.

«Много всего, но я стараюсь закончить дела до поездки домой».

«Когда уезжаешь?»

«17 декабря».

«Я так рада за тебя. Передавай привет семье! Я думала о всех вас».

«Обязательно».

А затем, в день отлета, от Калеба: «Не хочешь пересечься, когда я вернусь? Люблю наши встречи».

Помню опрокинутый бокал мартини Розмари, запах ее лимонного шампуня, когда она сидела рядом со мной. «Я тоже люблю наши встречи, — написала она. — Отпразднуем мое повышение!»

«О, ну наконец-то! Ты давно его заслуживала».

Слово «люблю», оброненное дважды — легко, беззаботно, как ни в чем не бывало.

И ни единого упоминания обо мне.

Разве не это — то самое разоблачение, которого я ждала? Нет необходимости ничего обострять — они сделали это сами. В том, что по-прежнему существует между ними, для меня нет места. Я никто, я ничего не значу.

Душ умолкает. Судорожно закрыв переписку, я с горящими щеками кладу телефон на прикроватную тумбочку. Калеб входит в комнату, мои пальцы нелепо застывают возле лампы на тумбочке, и я демонстративно щелкаю выключателям.

— Ты наверняка устала, завтра повеселимся.

С трудом киваю. Заползаю под простыни и, все еще дрожа, отворачиваюсь лицом к стене.

Калеб ложится рядом, целует мой затылок и тут же засыпает. Когда его дыхание выравнивается, я поворачиваюсь и смотрю на него: на округленные губы, на руку, согнутую под подушкой, на подтянутые к животу колени. Потянувшись, чтобы провести пальцем по выступающим позвонкам, я испытываю странное желание разбудить его, потребовать обещаний или признаний. Но я этого не делаю. Вместо этого пытаюсь синхронизировать наше дыхание. Мне некуда идти. Я здесь, в его стране. Что я могу сделать — встать посреди ночи, сесть на самолет, вернуться домой в поисках чего-то другого, чего-то незамысловатого и без драмы? Нет. Теперь это достойная история, не так ли? Действительно, меня обманули. Поворот сюжета, который я даже не предполагала.

В ночи, пока я неподвижно лежу в постели Калеба, пытаюсь понять, действительно ли его молчание преступно. Возможно, я провела слишком много времени в своих фантазиях вместо того, чтобы спросить Калеба напрямую. Но скоро я потребую правды, проигнорирую все его попытки что-либо скрыть. И когда мы поговорим начистоту, возможно, он наконец-то вычеркнет Розмари из своей памяти.

И меня ему будет достаточно.

* * *

Сквозь щель в шторах пробивается солнце. Я моргаю от яркого света, пытаясь осознать обстановку вокруг. Калеб переворачивается и накрывает мое тело своим.

— Доброе утро! Ты очень брёдферс.

— Прошу прощения?

— На валлийском это означает «красивая».

Я хочу, чтобы он повторял это снова и снова. Хочу купаться в этом слове, когда оно слетает с его губ.

Но потом я мельком смотрю на себя в зеркало рядом с книжным шкафом. Мои волосы спутаны, на подбородке маленький прыщик.

— Нет, я выгляжу ужасно.

Калеб смеется и целует меня, словно доказывая, что это не так.

— Кстати, мой папа пригласил нас сегодня к себе. — Он поднимается с кровати.

Мои глаза расширяются.

— Правда?

— Мы не обязаны идти, — быстро говорит он. — Если ты хочешь провести время только вдвоем, никаких вопросов. Просто здорово, что он хотя бы попытался.

Несколько месяцев назад, после секса, лежа в моей постели, Калеб сказал, что боится стать таким же отстраненным, как его отец, таким же пренебрежительным к близким людям. Это признание не встревожило меня, наоборот, порадовало. Он доверился мне. Значит, счел меня достойной. Возможно, это также означало, что мы были счастливы.

— Нам обязательно надо пойти, — стараюсь умерить энтузиазм. — То есть, ты прав, такой шаг следует только поприветствовать.

Я хочу встретиться со всеми, кто для него важен, — они научат меня, как стать воплощением его желаний.

Мы одеваемся, и Калеб показывает мне несколько своих любимых мест на побережье. Наша первая остановка — узкий утес, выступающий над океаном, почти нереальный в своей красоте.

— В последний раз я приезжал сюда подростком, — вспоминает Калеб.

Розмари никогда не стояла на этом утесе; он никогда не приводил ее сюда. Мы создаем новые воспоминания. Он будет думать обо мне, когда вернется сюда в следующий раз. Это радует меня, но мне все еще хочется крикнуть сквозь шум волн и ветра что-то эффектное, что-то, что я не смогу взять назад.

Я экспериментирую с этим желанием.

— Прошлой ночью мне приснился очень странный сон.

Моя непоследовательность, похоже, не дает Калебу покоя. Его пальцы щиплют ткань внутри карманов длинного пальто.

— И что же в нем было странного?

— Это ощущалось настолько правдоподобно, что я проснулась вся в поту. Про тебя и Розмари. Ты пошел на какое-то ее мероприятие, потому что она тебя попросила, и она всем представляла тебя как своего парня, и, хотя тебе было неловко, ты не стал ее поправлять, потому что не хотел смущать ее или устраивать сцену.

Калеб закатывает глаза.

— Почему ты мне это рассказываешь? — Судя по легкому раздражению, Калеб не верит в этот сон и не понимает, почему я вдруг решила поднять эту тему.

— Вообще-то, — резко говорю я, — меня это расстроило.

Он вскидывает перед собой ладони, словно отбиваясь от бешеного животного.

— Мне жаль, что ты расстроена. Я не знаю, почему тебе приснилось что-то подобное, постарайся забыть об этом.

— Ты ведь не виделся и не разговаривал с ней в последнее время?

Калеб громко вздыхает:

— Нет, Наоми. Она прислала мне то письмо, о котором я тебе рассказывал. Помнишь? На этом все. У каждого из нас своя жизнь.

Я перехватываю его взгляд:

— То есть ты так и не ответил на него?

Получится ли у него солгать, глядя мне в глаза?

Калеб отвечает не сразу:

— Кажется, из вежливости написал ей, но точно не помню, это давно было. Вроде пожелал ей всего наилучшего.

Я не могу ровно дышать. Некогда автоматическое действие отказывает. Подойдя к краю утеса, смотрю вперед, пытаясь справиться с дыханием.

— Может, вернемся к машине?

Повернувшись на голос Калеба, я спрашиваю:

— Как насчет селфи сначала? На фоне океана?

Он поджимает губы. Я уже знаю — это означает нетерпение, но он все равно кивает и подходит ко мне. Уткнувшись головой в его плечо, прошу улыбнуться.

— Уже, — чеканит он.

Я делаю снимок. В кадре два превосходных лжеца.

— Мы хорошо смотримся, — замечает Калеб.

Да. Мои волосы развеваются на ветру, щеки раскраснелись, а он, как никогда, похож на человека, которого нельзя отпускать.

Возвращение к машине — коварный спуск по маленьким, скользким ступенькам, вырубленным в скале. Поддаюсь темному искушению, быстро прыгая, срезая углы, не используя руки. Где-то на полпути Калеб, который опережает меня на пару футов, наконец оборачивается проверить меня.

— Осторожно! Ты с ума сошла?

— Самую малость.

— Господи, Наоми, это был бы кошмарный звонок твоим родителям.

Его беспокойство больше напоминает гнев. Кивнув, обещаю идти медленно.

В машине он напевает под радио, а я редактирую наше селфи в «Инстаграме». Подпись: «Вот и его родина, ни о чем не жалею», что, по моей задумке, должно читаться как «Видите, как у нас все серьезно и какая у меня классная жизнь?».

— Прежде чем мы поедем к отцу, я отвезу тебя в самое мое любимое место в мире, — говорит Калеб.

Это каменный паб, расположенный между красным амбаром и маленькой церковью.

— С того поля виден океан. — Он машет рукой, пока мы спускаемся по грунтовой дорожке. — Мы с Лиамом приносили туда пиво, лежали на траве и смотрели, как солнце садится в воду.

Внутри паба вокруг затопленного камина сгрудились собаки и люди разного возраста. Люди в резиновых сапогах пьют пиво, для собак припасены кости. Шумные разговоры, общая непринужденность и очевидное знакомство между посетителями и хозяевами — я словно бы вторглась на семейную встречу.

Калеб выбирает место у камина на рваном диване, покрытом собачьей шерстью. Прежде чем сесть, я спрашиваю, где здесь уборная.

Он указывает на дверь, через которую мы вошли.

— В отдельной небольшой пристройке.

— Настоящий уличный туалет? Как аутентично.

С помощью треснувшего зеркала обновляю сливово-красную помаду.

Как только я возвращаюсь, Калеб протягивает мне пиво и пересказывает историю этого паба двенадцатого века, пока я опускаюсь на диван. Я ценю его краткость и даже задаю несколько вопросов, даже улыбаюсь.

Вскоре к нам присоединяется группа из шести местных жителей, мужчин и женщин среднего возраста, заинтригованных моим американским акцентом.

Ко мне наклоняется чье-то лицо с кустистыми седыми усами.

— Как вы нас нашли? Мы держим этот паб в стороне от проторенных дорог не просто так, знаете ли! А чтобы туристы сюда не совались.

Калеб приходит мне на помощь.

— Она здесь по приглашению, Джек. Не волнуйся — она поклялась сохранить эту тайну.

Джек хватает его за плечо:

— Не доверяй красоткам, приятель.

Этот комментарий должен был меня расстроить, но вместо этого я чувствую себя польщенной.

— Она прошла посвящение. Наоми, покажи ему, что ты пьешь.

Я наклоняю бокал в сторону мужчины.

— Местный валлийский эль, видите?

— Ах да, этот сразу в кровь пойдет, — говорит Джек. — Допьешь — и станешь одной из нас.

Я залпом выпиваю стакан и театральным жестом вытираю рот, пока местные ревут и аплодируют и наконец оставляют нас в покое.

Теплое дыхание Калеба согревает мое ухо, когда он рассказывает мне истории из юности, проведенной на скейтборде и серфе — эти занятия полностью противоречат образу того трудолюбивого и спокойного Калеба, которого я знаю. Пытаюсь представить его таким — хотя бы ненадолго, хотя бы на время, — и вскоре мы уже смеемся вместе. Если я хочу сохранить это настроение, я не могу требовать от него объяснений. Тело Калеба здесь двигается по-другому — оно излучает уверенность, оно свободное и гибкое. До этого я видела его только с согнутой спиной, полным усталости городским жителем. Здесь, у моря, когда разговоры в пабе нарастают и просачиваются сквозь каменные стены, я понимаю, кем он является и может быть, и, когда он смотрит на меня, я чувствую прилив тепла, словно прошла посвящение. На его лице выражение, которое я уже занесла в свой блокнот, — ласковая улыбка или веселое изумление. Как будто я интригую его. Это тоже своего рода восхищение? Когда он в последний раз так смотрел на меня? Когда я в последний раз была достойна этого?

Внезапно чувствую приступ тоски по былым временам, до того, как новость о существовании Розмари завладела мной и взбудоражила каждую частичку моего тела, — временам, когда он вдруг обхватывал меня рукой за талию на улице или в метро или когда в постели мы засыпали в обнимку. Счастье тогда было так близко, правда? Он всегда притягивал меня к себе своими руками и глазами.

Если б мы жили в этом пабе, то смогли бы пережить все.

Мне кажется, я снова становлюсь счастливой.

* * *

На закате мы приезжаем к дому его отца, и на подъезде горят фонари. Два черных лабрадора лают, прижавшись к стеклянной двери.

— Привет, мальчики, — окликаю я. Собаки лают сильнее.

— Одна из них девочка, — сообщает Калеб.

Его отец открывает дверь:

— Привет, Наоми. Я Генри. Моя девушка, Чарли, сейчас подойдет.

Сходство поразительное: у Генри полные губы и прищуренные глаза Калеба, те же морщины на лбу и округлые плечи. Я подавляю желание обхватить его лицо руками и поцеловать так хорошо знакомый мне рот.

— Приятно познакомиться! Спасибо, что пригласили.

Бодро, четко, прямолинейно.

— Я не знал о твоем существовании до вчерашнего дня. Калеб ничего мне не говорит. Он такой скрытный!

Это не должно причинять мне боль, я знаю. Но это больно. Что-то в моем желудке смещается и поднимается вверх.

— Я не скрытный, — бросает Калеб, чувствуя, как сгустился воздух. — Я живу за три тысячи миль отсюда.

Его отец игнорирует это:

— Ты любишь курицу, Наоми? Я знаю, сейчас только половина пятого, но я подумал, что вы оба проголодались.

— Я люблю курицу! — восклицаю я, а мои губы складываются в улыбку.

— Я уже три года как вегетарианец, папа. — Калеб театрально вздыхает, что, честно говоря, не в его духе.

— Вот черт, извини. Я забыл. Чарли иногда покупает эти замороженные вегетарианские бургеры, дай-ка я посмотрю, осталось ли что-нибудь…

Прежде чем я успеваю что-то сказать, из-за угла к нам подходит Чарли, смеясь над чем-то, связанным с собаками. Налив мне бокал вина, она направляет нас к дивану и просит меня рассказать о себе.

— Ну, днем я книготорговец, а ночью писатель, — говорю я более высокопарно, чем обычно, отчаянно пытаясь произвести впечатление.

— О, я изучала литературу в университете, поэтому люблю читать. Кто твои любимые писатели? Вообще-то меня назвали в честь Шарлотты Бронте, но какая из меня Шарлотта.

Благодарная за ее интерес и предвидя, что мы поладим, я называю несколько классических и современных имен по обе стороны океана — Рейчел Каск, Джейн Остен, Зеди Смит, Мириам Тоус, Энн Пэтчетт, Тони Моррисон, Вирджиния Вульф, Мэри Гейтскилл, Сьюзен Чой, — а она наклоняется вперед и щедро наполняет мой бокал.

Надеюсь, Чарли расскажет Генри, какая я замечательная, после того как мы уедем. Я надеюсь, что это послужит темой для разговоров на долгое время. Я хочу оставить хорошее послевкусие.

Курица, которую Генри подает всем — кроме Калеба, который хмуро уплетает куцый бургер с фасолью, — довольно резиновая, но я не возражаю. Наверное, он слишком волновался по поводу встречи с сыном, чтобы как следует приготовить мясо.

Разрываю зубами куриную грудку и глотаю. Я не сразу понимаю, что Генри что-то сказал мне.

— Простите, вы что-то спросили? — спрашиваю мягко, но я свободна, раскованна. — Это восхитительное вино отвлекло меня.

— О, это из долины Луары. Мой приятель привез из командировки. Я спросил, о чем ты пишешь. Калеб упомянул, что ты писательница.

Калеб не сказал своему отцу, что я часами сижу, пробивая штрихкоды и переставляя книги, не сказал, что я живу бесплатно в квартире на Манхэттене и все равно не пишу так много, как могла бы или должна была бы. Вместо этого он сказал, что я писатель. Его настойчивое желание видеть меня такой, какой я хочу, чтобы меня видели, похоже на любовь.

Я уже выпила достаточно, чтобы перестать постоянно контролировать себя. Я словно парю.

— Я пишу о проблемных отношениях. О том, как люди постоянно разочаровывают друг друга.

— Каких только проблем не бывает, — подхватывает Генри. — Это у вас еще детей нет!

Ерзаю на месте и делаю то же, что и всегда, когда сталкиваюсь с фактом своего бесплодия, — нервно смеюсь, произношу неопределенные утверждения типа «ха, да, конечно, я даже не могу себе представить», а затем замолкаю, надеясь, что кто-нибудь сменит тему.

К счастью, Чарли чувствует мой дискомфорт — и, возможно, дискомфорт Калеба тоже; в конце концов, мы встречаемся меньше года, и обсуждать это было рано — и тут же говорит:

— Прежде чем уедешь, ты должна сказать нам, где найти твои рассказы. Я с удовольствием прочту.

Улыбаюсь ей, перевожу взгляд на Генри, затем на собственную тарелку и, наконец, на Калеба. Я не смотрела на него с тех пор, как поднесла ко рту вилку. Я относилась к Чарли скорее как к подруге, а не как к женщине, ставшей причиной развода его родителей, а к Генри — как к еще одному мужчине, которого мне нужно очаровать, а не как к одному из родителей парня, которого надеюсь полюбить. Я относилась к ним как к персонажам, которые скоро окажутся на страницах, и мне ненадолго становится стыдно.

Изучаю лицо Калеба, запоминая его. Он красив, и мне повезло. Извинившись, я выхожу из-за стола.

Мое лицо в зеркале раскраснелось от вина. На стене напротив висят четыре фотографии: юный Калеб десятилетней давности, щурящийся на солнце в футболке «Нирвана», и три профессиональных снимка молодого парня в спортивном пиджаке и брюках, сидящего на ступеньках их дома. У него карие глаза Чарли.

— Десерта не будет, — говорит Генри, когда я возвращаюсь к столу. — Прошу прощения.

— Вы не думали, что до этого дойдет? — Я хотела поддразнить его, но повисает тишина, и мой рот наполняется слюной, с губ уже готовы сорваться извинения, как вдруг…

Переглянувшись, Генри и Чарли разражаются смехом. Я сглатываю с облегчением.

— Мы думали, вы приедете в четыре и уедете в шесть, а сейчас уже почти восемь, — объясняется Генри. — Ты гораздо интереснее, чем я думал.

— Это вы еще мои рассказы не читали.

Я слишком пьяна, чтобы пожалеть о сказанном.

С непроницаемым выражением лица Калеб поднимается со стула.

— Ты прав, уже поздно. Но я рад, что нам удалось вас застать.

— Застать нас? Разве не все наоборот? — Генри ласково гладит Калеба по руке, как его мать накануне вечером, но на этот раз Калеб вздрагивает.

— Возможно, в этом году мы посетим Нью-Йорк, — говорит Чарли, протягивая возбужденным собакам по кусочку курицы. — Я очень хочу там побывать. Уже несколько месяцев уговариваю Генри.

— Звучит здорово! — поддерживаю ее я.

После того, как мы все обнялись на прощание, Калеб берет мою куртку и помогает просунуть руки в рукава.

В машине спрашиваю его о парне на фотографиях.

— Сын Чарли. В эти выходные он у своего отца, но фактически его воспитывает мой. Наверное, компенсирует то, что его не было рядом, когда рос я. Между прочим, — продолжает Калеб тем же тоном, как будто обсуждая погоду, — ты была сногсшибательна, ты им очень понравилась.

Не знаю, что на это ответить, и повисает тишина, которую я заполняю музыкой. Возможно, не стоило производить на них впечатление или следовало недолюбливать правильных людей — вместо того чтобы любить неправильных. Я прошла тест или провалила?

Глядя на узкую и темную грунтовую дорогу впереди, я думаю, что произойдет, если кто-нибудь неожиданно метнется перед машиной и мы не успеем затормозить.

Я переживаю повторяющийся кошмар, в котором Калеб умирает, и все близкие приглашены на похороны в Уэльс, кроме меня. Розмари плачет на первой скамье, а мать Калеба спустя несколько месяцев, все еще в черном с ног до головы, обращается ко мне со словами: «Мне очень жаль, я не знала, как с тобой связаться, о его жизни за океаном было известно очень мало».

Если нас ждет авария, надеюсь, это столкновение еще больше скрепит нас, не причинив при этом никакого длительного ущерба. Просто несколько небольших порезов и синяков.

Но, конечно, в конце концов машина невредимой въезжает на его подъездную дорожку. Мы в безопасности.

Свет выключен, Джен, должно быть, уже спит.

Раздевшись в спальне, Калеб предлагает принять ванну. Мы уже принимали душ вместе, неловко меняясь, чтобы встать под струю, но «ванна» звучит старомодно и романтично. Калеб зажигает свечу с ароматом ванили на краю ванны, и мы пробуем заняться сексом. Но вода хлещет через бортики, и я едва не поджигаю волосы о свечу, а дно ванны слишком жесткое для Калеба, когда он встает на колени между моих ног.

— По крайней мере, мы пытались, — смеется Калеб. — Может, будет лучше, если мы останемся в постели.

Помрачнев, встаю и вытираюсь полотенцем.

— Приду через пару минут, — говорит он.

Вернувшись в спальню, я снова остаюсь наедине с его телефоном.

Любой бы сделал это, любой бы посмотрел. На этот раз я решила отправиться дальше в прошлое, до того, как я вошла в жизнь Калеба, но свидетельства этих лет остались только в электронной почте — то ли у него появился новый телефон, то ли, возможно (и с точки зрения сюжета куда драматичнее), после расставания он с остервенением удалил всю их переписку.

Войдя в его аккаунт в «Джимейл», обнаруживаю, что за несколько недель до переезда в Нью-Йорк он отправил Розмари следующее письмо:

Мне не верится, что совсем скоро я смогу говорить что-то вроде «буду через десять минут» или «увидимся завтра», смогу покупать нам билеты на спонтанный концерт вместо авиабилетов, смогу возвращаться домой, к тебе. Мы так этого ждали, у нас получилось. Я так тебя люблю. Увидимся очень, очень скоро на твоей стороне океана. Целую.

Когда Калеб впервые признался Розмари в любви? Я отчаянно хочу знать. Сколько месяцев ему понадобилось, чтобы удостовериться в этом?

Мое дыхание стало громким и рваным, и я не слышу, как в комнату входит мать Калеба.

— Я не знала, что вы дома, — говорит она с порога.

Поворачиваюсь к ней лицом, а в моей руке по-прежнему телефон Калеба. Я ничего не могу поделать. Резкое движение вызовет подозрения, приведет к обвинениям.

— Калеб сделал сегодня очень красивый общий снимок. Я пересылаю его себе, чтобы показать родным. — Надеюсь, мои ладони не дрожат. Свободной рукой показываю на его телефон. — Хотите посмотреть?

Ложь срывается с моих губ до того, как я успеваю как следует ее взвесить. Кивнув, Джен подходит ко мне.

Поскольку селфи было сделано на мой телефон, мне за три секунды нужно выйти из его открытой электронной почты, войти в свой (недавно закрытый) аккаунт «Инстаграм» — через «Гугл», поскольку у Калеба нет приложения, — и увеличить саму фотографию.

Повернув экран к себе, начинаю водить по нему пальцем.

— Так, подождите, вот он, — бормочу я в панике, наконец протягивая телефон ей.

— Да, вы оба прекрасно выглядите, — говорит она и отводит взгляд. Все кончено. — Я ставлю чайник. Хочешь чаю?

Почти задыхаясь от облегчения, я забываю умерить энтузиазм.

— Потрясающая идея!

Она бросает на меня странный взгляд, прежде чем выйти из комнаты.

Кладу его телефон на место. Стоп, говорю я себе. Хватит.

* * *

В городке Калеба празднование Нового года включает в себя костюмированные вечеринки, поход по пабам, а затем, незадолго до полуночи, все высыпают на мощеные улицы в сторону пляжа, чтобы посмотреть, как над морем вспыхивают фейерверки.

В Нью-Йорке этот праздник всегда означает обтягивающие блестящие платья, высокие каблуки, вечеринки по завышенным ценам и еще более завышенные ожидания.

Мы до вечера ходим по магазинам, чтобы в последний момент раздобыть костюмы. Калеб покупает разноцветные горнолыжные штаны и пушистый ярко-зеленый жилет. Я втискиваюсь в кружевное бальное платье, надеваю оперные перчатки, лыжную маску с леопардовым принтом и медленно верчусь перед огромным зеркалом.

— Сексуально. — Калеб дергает меня за локон.

Мимо нас на улице проносятся люди в образе медуз, Дарта Вейдера, ковбоев и ниндзя. Выкладываю видео в «Инстаграм», чтобы люди увидели, насколько кинематографичной стала моя жизнь. Я не могу поделиться своим удивлением с Калебом — для него это традиция, а не что-то необычное. Но мне все еще кажется, что вот-вот объявится съемочная группа с криками «снято».

В 23:50 мы единой массой тел спускаемся на пляж, стараясь не запутаться в торчащих деталях костюмов, и занимаем место на песке. Начинается обратный отсчет. Десять, девять — нас с обеих сторон подталкивают шумные подростки, — шесть, пять, четыре — кто-то кричит «Апокалипсис сегодня!», — два, один — и Калеб целует меня под весь этот шум.

По дороге обратно мы молчим и спотыкаемся. Калеб предлагает выпить еще. Пабы по-прежнему переполнены. Год закончился, начался другой. Я пьяна, невесома и одурманена, качаюсь на морозном воздухе. Мы устраиваемся на барных стульях рядом с ведьмой и невестой вампира и заказываем еще два пива.

Выпив, Калеб начинает бессвязный монолог:

— Я ненавижу свою работу, Наоми. Я чувствую, что трачу жизнь впустую. Это то, ради чего я приехал в Нью-Йорк, это была первая работа, которую я получил, и я благодарен, но это не… это не…

Нет, хочется сказать мне, не нарушай, не начинай…

— …не то, чего я хочу, мне больше это не нужно.

Я провожу пальцами по его длинным темным волосам, таким мягким и шелковистым, и ничего не отвечаю.

— Прости, я знаю, что не должен жаловаться, но просто иногда я думаю, что бы я делал, если б все было по-другому. Мне нравится быть здесь, быть дома. Это ощущается как… как нечто правильное.

Губы пересохли. Я облизываю их.

— Я просрал свою жизнь, Наоми. Я просрал свою жизнь ради нее.

Первая мысль — нужно это записать. Какая дикость. Да что это со мной? Мои руки все еще касаются его волос. Массирую ему голову, зная, как это приятно, а затем убираю руки. Мне нужно, чтобы он понял — почему он не понимает?

— Но ты не… Я имею в виду… С твоей жизнью все нормально, — успокаиваю я. — Неужели ты правда так думаешь? Если б ты не переехал ради нее, мы бы никогда не встретились.

— Ты права, — ошеломленно говорит он. — Прости, я не это имел в виду. Мне гораздо лучше с тобой, я так рад, что мы встретились, так рад.

Обняв меня за плечи, он целует меня в уголок рта. Я отшатываюсь, а затем произношу его имя — резко и холодно, как лед. Калеб ослабляет объятие и смотрит на меня. Время пришло. У меня больше нет сил нести эту боль в одиночку. Я хочу устроить сцену — а еще найти действительно убедительное объяснение, которое спасет наши отношения.

— Ты солгал мне.

Его взгляд мечется по бару, как пойманная птица.

— Что ты… о чем ты говоришь?

— Я заглянула в твой телефон. Это мерзко, знаю, но что-то было не так, и ты солгал. Ты встречался с Розмари за моей спиной. Я все знаю, я видела сообщения.

— Черт, Наоми, черт. — Он роняет голову на руки и делает глубокий вдох. — Я не… я не знаю, что сказать. Мне так жаль, что я не рассказал тебе, хорошо? Мне так жаль. — Сжав колени руками, Калеб поднимает взгляд на мой подбородок, ноздри раздуваются. — Это правда, я разговаривал с ней, и… мы виделись несколько раз, но нечасто. Всего три раза. Ты же ведь уже знаешь, что это было всего три раза? — Он лихорадочно заговаривается. — Мне так жаль, что я не рассказал тебе, мне так жаль, не думал, что ты поймешь.

— Но я бы поняла!

Представляю, как целую Калеба в дверях своей квартиры, говорю ему, чтобы он хорошо провел время, и весело машу ему рукой. «Передай привет Розмари от меня, — могла бы сказать я. — Я доверяю тебе».

— Пожалуйста… позволь мне объяснить.

— Хорошо, вперед, объясняй.

Калеб переключается — как и положено — на прошедшее время, но мои лопатки все еще напряжены, я готова бить и бежать.

— Я думал, мы можем быть друзьями. Я думал, мы обязаны дружить друг с другом после всего, что между нами было. Наши отношения закончились по многим причинам, но одна из них заключалась в том, что она меня больше не привлекала. Я больше не воспринимал ее в этом смысле. Между нами ничего не было на этих встречах, понимаешь? Мы просто разговаривали.

— Поздно вечером, за пивом, просто разговаривали? — Я скрещиваю руки в перчатках на груди, внезапно ощущая острый холод. — А в конце вечера? Прощальный поцелуй?

— Наоми, нет! Ничего подобного. Клянусь.

Моя верхняя губа дрожит.

— Она знает обо мне?

— В каком смысле?

— Я имею в виду, знает ли она, что у тебя есть девушка? Кто-то, кто пролетел три тысячи миль, чтобы познакомиться с твоей семьей?

Калеб отодвигает свое пиво на несколько дюймов влево, не глядя на меня.

— Я не упоминал об этом, — медленно говорит он. — Это может показаться странным, но мы говорили только о наших семьях и работе. Обыденные вещи. Честное слово. Разговор никогда не касался личной жизни.

— Это ложь, — давлю с уверенностью, которой не ощущаю. — Скажи мне правду.

— Это правда! Клянусь. Я видел… ну, вышло неловко. Она достала свой телефон, чтобы показать мне фотографию со свадьбы своей сестры, и я заметил, как на экране высветилось уведомление из «Тиндера». Она смутилась, но мы проигнорировали это, потому что в этом нет ничего такого. Наши отношения закончились.

— Ты должен сказать ей, что у тебя есть девушка. Она должна знать. Скажи ей прямо сейчас.

— Но это разобьет ей сердце, — отпирается Калеб, а в моем горле вибрирует какой-то странный звук. Теперь я знаю. Она все еще любит его, и он позволил ей это. Его первый инстинкт, как и всегда, — защитить ее. Желудок сжимается.

— А как же мое сердце, Калеб? — кричу я. — А как же мое гребаное сердце?

Невеста вампира и ведьма отодвигаются подальше от ссорящейся парочки — нас.

Калеб долго не отвечает. Допиваю свое пиво, уставившись в стену.

Это мгновение, понимаю я, может окончательно положить конец моему опыту отношений с «нормальным парнем» — «я думала, это будет что-то вроде пробного шага. Невозможно ведь стать идеальной девушкой с первого раза», — сказала я Розмари, и этот эксперимент превратился в реальность, в мою настоящую жизнь. Сможем ли мы оправиться от этого? Эмоциональные измены, слежка, секреты и ложь — это не та основа, о которой я мечтала. Но, возможно, я заслужила это; возможно, я все это выявила. Кульминация может произойти прямо здесь и сейчас; Калеб, вероятно, признается во всем — да, он все еще любит ее, и да, он сожалеет, и да, он не хотел вводить меня в заблуждение, даже не собирался привозить меня сюда, в свой родной город, все это было ошибкой.

— Наоми, мне так жаль, — наконец выдавливает из себя Калеб. — Я скажу ей, если хочешь. Обещаю, скажу. Мне жаль, что я солгал. Я боялся, что ты воспримешь это… ну, неправильно, вот как сейчас. Но, очевидно, это не оправдание. Я больше никогда не буду тебе лгать. — Он делает еще один вдох. — Наоми. Я люблю тебя. Пожалуйста, прости меня.

Капля падает на барную стойку. Я плачу? Возьми себя в руки, это неловко, что за ходячее клише. Бросаю несколько монет на стол. Серебряное лицо королевы смотрит в потолок. Подбираю складки бального платья, чтобы оно не волочилось по полу, и иду прочь, хотя знаю, что идти некуда.

Калеб вскакивает со своего места и хватает меня за локоть. «Как ты мог произнести это таким образом? — Мне хочется кричать. — Почему в первый раз — именно сейчас?»

Вот как я навсегда запомню это чувство, когда тебя наконец-то любят — слова, брошенные только для того, чтобы помешать тебе уйти. Отчаянные, бездумные, порожденные моментом.

Он сжимает мою руку, но я вырываюсь и машу в сторону уборной, где пытаюсь привести себя в порядок. Брызгаю холодной водой на щеки, сажусь на крышку унитаза, открываю «Инстаграм» Розмари. Любопытство и чувство вины расплавились в клокочущее вязкое отвращение, которого она не заслуживает. Что мне с этим делать? Я никуда не могу его безопасно спрятать. В комнату заглядывает ее лицо — эти уродливые зубы, эти чарующие зеленые глаза, — лицо, которое Калеб, по сути, отверг в пользу моего собственного. Наконец до меня доходит: я победила. Но после всей драмы, предшествовавшей этой кульминации, разве это… важно? Что будет теперь?

Выхожу обратно. Мое лицо покрыто пятнами, но все позади. Я так решила.

— Наоми, ты уверена, что с тобой все в порядке? — Лицо Калеба широкое и бледное, будто полная луна. — Пожалуйста, поговори со мной.

— Все будет в порядке. Давай вернемся.

Наши отношения не закончатся на этом, это слишком мелко. Если однажды им придет конец, то только на моих условиях и под моим контролем. Я напишу об этом.

В постели тело Калеба обхватывает мое, будто запятая. Наши тела быстро перегреваются, покрываются капельками пота, но ни один из нас не разрывает объятий.

Глава седьмая

На следующее утро я лежу в постели рядом с Калебом и изучаю контуры своего тела на предмет свидетельств — царапин или синяков. Теперь меня любят, так где же доказательства?

Когда я сонно забредаю на кухню, мать Калеба уже отправилась на пробежку. На холодильнике висит записка: «Рада была познакомиться с тобой, Наоми! Надеюсь, тебе понравилось здесь и надеюсь скоро увидеть тебя снова, в Нью-Йорке или Уэльсе. Целую, Джен».

— Мило с ее стороны. — Я наливаю себе кофе.

— Вообще-то я тоже написал тебе записку. — Облизывая губы (признак нервозности), он протягивает мне листы линованной бумаги. — Когда я вернусь в Нью-Йорк, мы можем поговорить об этом. Если хочешь.

Заинтригованная и напуганная содержанием, я сопротивляюсь желанию выхватить послание и накинуться на него. Дрожащей рукой поднимаю свою кружку, делаю несколько медленных глотков, опускаю кружку и, наконец, забираю записку. Засовываю его глубоко в карман.

— Спасибо. Прочитаю, когда останусь одна.

Я не хочу отказываться от имеющейся у меня власти, сообщив, что уже простила его. Раз он написал что-то, то явно знает, как вернуть меня, а мне нравится чувствовать себя заслуженным призом.

Калеб предлагает отвезти меня на вокзал в Кардиффе, но я решаю взять такси — не знаю, наказываю ли этим его или себя. Сидя на заднем сиденье машины, смотрю на проплывающие мимо зеленые поля и испытываю что-то похожее на горе, но не могу понять, о чем же я горюю. Я заранее написала об этом предательстве, но какая-то часть меня верила, что наши отношения были прочными, крепкими и нежными, может быть, даже по-семейному скучными, как это часто бывает; я надеялась, что у меня просто разыгралось мрачное, гиперактивное воображение и склонность к самосаботажу, непоколебимая вера в собственные необоснованные недостатки.

Но я больше не могу притворяться. Это все правда. Что-то не так, и…

…если же мужчина решает заняться со мной сексом во второй раз, я думаю: «О, странно, ну ладно», а затем запускаю таймер…

Похоже, Оскар Уайльд был прав, когда сказал, что жизнь подражает искусству; возможно, мое единственное утешение — та странная власть, которую я теперь, кажется, получила.

Поезд прибывает в Хитроу, и уже скоро я сажусь на свой рейс, смотрю в глаза привлекательным мужчинам вокруг и думаю, могла ли я сделать лучший выбор. Но все они способны причинить мне боль, причем самыми разными способами.

Разглаживаю записку Калеба и начинаю читать:

Дорогая Наоми!

Мне очень жаль, что я солгал и причинил тебе боль. Я злюсь на себя. В наших отношениях ты с самого начала была честной и открытой, а я боялся быть таким же. Я позволил своему прошлому повлиять на лучшее, что есть в моей жизни: на нас. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя и беспокоюсь о тебе больше, чем ты, возможно, думаешь. Розмари была для меня простым костылем: она единственный человек в Нью-Йорке, который давно знает меня, и мне было приятно поговорить с кем-то, кто понимает мою прошлую жизнь. Но это не оправдание, и я ручаюсь, что это больше не повторится. Сегодня утром я написал Розмари и сообщил ей, что у меня сейчас серьезные отношения, и объяснил, почему было бы неразумно поддерживать связь. С этого момента для меня в приоритете твои чувства и наши отношения. Я искренне верю, что нам есть куда расти вместе. Я хочу расти вместе с тобой. Пожалуйста, прости меня.

С большой любовью, Калеб

Перечитываю письмо до тех пор, пока мои глаза не становятся воспаленными и сухими. Я часто и быстро моргаю, чтобы набежали слезы. Чтобы смыли все прочь. Мужчина на соседнем кресле резко отворачивается к окну, как будто ожидая, что я попрошу его о чем-то невыполнимом. Я не плачу, хочется мне сказать. Это все не взаправду, расслабься.

Записка Калеба кажется искренней и в чем-то даже похожей на прозрение, как будто во время ее написания он понял, что меня в конце концов может быть достаточно. Но как я могу быть уверена, что письмо не продиктовано страхом снова остаться одному в чужом городе или позорного клейма возвращения к бывшей? Я так много даю ему: выбрав меня, он получает кота, семейные ужины, регулярный секс и заботу.

Складываю письмо, пока оно не превращается в маленький квадратик, который помещается в ладони.

Лучший сценарий: его предательство позволяет нам выбрать перезагрузку, начать все сначала. Может быть, все это время я хотела проверить, насколько он меня ценит, узнать, будет ли он бороться за меня. Я хочу быть достойной борьбы.

…Я думала, это встряхнет его, и он будет бороться за нас…

Разве Розмари не хотела от него того же самого?

Что же, мне это удалось, а ей нет, но я не ощущаю ожидаемого триумфа. Честно говоря, мне немного грустно оттого, что единственный человек, который мог бы меня понять, — единственный человек, с которым я не могу ни о чем поговорить, — она.

Затем самолет приземляется, на максимальной скорости проносясь по взлетно-посадочной полосе. Моя нелюбимая часть полета: чувствовать, как под ногами содрогаются тормоза. Какая ирония судьбы — пережить семь часов полета без происшествий, чтобы потом разбиться и сгореть при приземлении.

На международном паспортном контроле в аэропорту Кеннеди относительно недавно появились стойки самообслуживания. По указанию автомата встаю напротив камеры и стараюсь выглядеть красиво, чтобы я могла выложить историю в свой «Инстаграм» и сообщить о своем триумфальном возвращении.

Уезжаю из аэропорта на «Убере» и пишу Калебу сообщение:

Я прочла твое письмо. Мне грустно, что это случилось, но я благодарна за эту записку и рада, что ты честен со мной. Думаю, мы справимся с этим. Я определенно хочу обсудить все, когда ты вернешься, но сейчас я хочу, чтобы ты знал — я люблю тебя и прощаю.

Три слова — я так долго ждала, когда же услышу их, произнесу вслух и, конечно же, напишу, — кажутся теперь чужими. Как будто я никогда раньше не видела их в таком сочетании.

В Уэльсе уже почти три часа ночи, поэтому я не жду немедленного ответа. Водитель «Убера» высаживает меня, я поднимаюсь по лестнице, поворачиваю ключ в замке и вхожу в квартиру. Ромео бросается ко мне из-за угла и с урчанием обвивается вокруг моих ног. На кухонном столе Ноа оставил записку.

У меня не меньше трех царапин в разных местах благодаря когтям Ромео, и за это ты скоро получишь от меня счет, но в остальном он чертовски милый.

В желудке урчит, а в холодильнике пусто, так что я залетаю в супермаркет за пять минут до закрытия и начинаю бесцельно бродить между полками. Под укоризненные взгляды измученных сотрудников набираю хлопья, чай, лингвини, песто, яйца, бананы, чесночный хумус, сельдерей и упаковку брецелей в шоколаде. На кассе я придумываю другие срочные дела. Не хочу возвращаться в свою квартиру; предпочитаю быть среди людей. Несмотря на два тяжелых пакета, которые мне вручает кассир, я иду домой длинным путем и прохожу мимо какого-то нового пивного магазина, где рекламируют британский импорт. Заглядываю внутрь и осматриваю полки, пока не узнаю знакомую бутылку валлийского золотого эля. На этикетке изображена морда дракона, а его язык охвачен пламенем. Представляю, как Калеб откроет мой холодильник и обнаружит бутылки — приятный сюрприз к его возвращению.

Я буду достойна любви и смогу писать о ней.

Покупаю шесть бутылок.

Дотащив сумки до дома, я зажигаю свечу, выгружаю продукты — пиво на самом видном месте на центральной полке — и открываю окно, чтобы проветрить квартиру. С чашкой ромашкового чая в руках включаю компьютер и размышляю, не разместить ли мне наш с Калебом снимок на пляже в Уэльсе в качестве фотографии профиля в «Фейсбуке», однако решаю не рисковать. Мой профиль закрыт, и Розмари до сих пор не знает моей настоящей фамилии, но это слишком неосмотрительно. Вдруг она наткнется на мой аккаунт каким-то другим, неизвестным мне способом. В последнее время я часто чувствую себя Наоми Адлер, а не Экерман. Чем чаще и подробнее я описываю ее, тем быстрее превращаюсь в более опасную, но более целеустремленную версию себя. Наоми Адлер — это мое «я», мое эго. Я рада, что могу дать ей имя. Она — не я.

Вместо этого публикую фото в «Инстаграме». Подпись: «Уже скучаю по этому прекрасному месту! Спасибо моему мужчине за то, что показал мне все это».

Обычно я закатываю глаза при виде слов «мой парень», «мой любимый» или, не дай бог, «мой мужчина», но сейчас мне, как никогда, нужно притяжательное местоимение.

Лежа в постели, слушаю грустную музыку («Кто-то другой» группы «1975»; «Все мои друзья» Дермота Кеннеди) и читаю статью о владельце мотеля, который шпионил за постояльцами сквозь маленькое отверстие в потолке их номеров. Затем прохожу несколько тестов «Баззфид» («Какой вы бублик?», «Какой вы эмодзи?» — с маком и баклажан соответственно), а затем меня заносит на раздел «Отношения» на «Реддите»[32]. Сообщество ненадежных рассказчиков. В поисках контраста я погружаюсь в печальные истории незнакомцев.

После чего сжимаю собственную историю, все знаковые события, до трех абзацев. «Первые несколько месяцев все шло отлично, — пишу я незнакомцам в интернете, — потому что призрак его бывшей девушки еще не возник на горизонте».

(А еще потому, что я вела себя не как обычно, потому что пошла против всех своих инстинктов, потому что пыталась почувствовать…)

«Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой», — печатаю я и описываю ложь, тайные встречи, столик в дальнем зале, за которым Розмари и Калеб пили пиво. Затем пишу про нашу ссору и цитирую письмо с извинениями Калеба, а затем спрашиваю анонимов в интернете: «Правильно ли я поступила, простив его?»

Жму «опубликовать».

Простой костыль… Нам есть куда расти вместе… В наших отношениях ты с самого начала была честной и открытой…

Вздрагиваю, вспоминая эту фразу, пусть даже мои действия были оправданы. Задача моей книги не в том, чтобы предать или отомстить — это всего лишь выражение моей внутренней жизни, моих фантазий и страхов, поэтому можно сказать, что я была честной и открытой, — и скоро, надеюсь, вся эта честность и открытость окажется на печатных страницах и в продаже. Когда-нибудь Калеб прочитает обо всех моих мыслях и чувствах, и, если он не сможет простить меня за то, что я все это записала, не сможет понять, что сначала я должна была разобраться в себе с помощью текста, тогда нам не стоит быть вместе. Так ведь?

Только когда я раскрою свое худшее «я» и получу прощение, то смогу поверить, что меня любят.

Я все время обновляла страницу, и наконец-то некий «Бандит_Валентайн» оставил комментарий: «Я думаю, тебе нужно сделать выбор, который в любом случае причинит боль: постоянно гадать, повторится ли это снова — что негативно скажется как на ваших отношениях, так и на твоем собственном ментальном здоровье, — или разорвать отношения, чтобы этого не случилось».

Что ж, «Бандит_Валентайн» прав.

— Мы должны расстаться, — объявляю я в пустой спальне, проверяя, как это будет звучать.

— Ничего страшного, — снова говорю в пустоту. Я тянусь к Ромео и прижимаю руки к мягкому местечку на его животе, где чувствую биение его сердца, ощущаю, как поднимается и опускается маленькое тельце, но мои руки, должно быть, слишком тяжелые, слишком настойчивые, потому что он вырывается из-под моих пальцев и убегает.

До меня доходит, что моя книга — совершенный защитный механизм; я тоже моделирую катастрофы. Записывая все худшие сценарии, я могу избежать их последствий, промотать боль. Я уже буду подготовлена, защищена от страданий — я же говорила, скажет мое будущее «я».

Сюжет будет развиваться по плану. Я пишу сообщение Розмари.

Привет, надеюсь, ты хорошо провела праздники! Я завтра собираюсь на скалодром, не хочешь присоединиться?

Десять минут спустя на моем экране высвечивается ответ.

Да! Завтра отлично. Кстати, я только что закончила читать твой текст. Можем обсудить его после занятия.

Мой желудок сжимается, затем успокаивается — человек, которого предали, ведь не согласится отправиться на скалодром с собственным предателем?

Мой телефон снова жужжит. Это Даниэль.

При виде твоих фоток меня буквально затошнило от зависти, но я рада, что ты вернулась. Пять дней — это слишком долго. Я уже не помню, кто ты!

Ладно, королева драмы, давай встретимся, когда я отойду от перелета! Пока я буду сидеть дома и писать.

Никаких подозрений с ее стороны, она верит в меня. И чем я отплатила ей за такую поддержку? Ложью.

«Но это скоро прекратится, — напеваю про себя, вгоняя ноготь в загрубевшую кожу между большим и указательным пальцами. — Скоро, скоро».

Следующее сообщение от Даниэль приходит с подмигивающим смайликом.

Да, но до этого никаких «случайных столкновений», ладно? Веди себя хорошо.

* * *

Мой желудок не желает успокаиваться всю следующую дневную смену. Даже когда мне удается посмеяться над ехидными комментариями Луны по поводу слишком разрекламированных авторов и над последней привычкой Книгочея описывать в мельчайших подробностях сюжет каждой книги Филипа Рота, я не могу избавиться от навязчивой мысли о том, что Розмари подумает обо мне теперь, когда она прочитала мою работу. Понравлюсь ли я ей больше или меньше? Если последнее, то мы не сможем дружить. Я точно это знаю. Два писателя никогда не смогут быть по-настоящему близки, если один не уважает работу другого — это эмоционально невозможно. Слишком многое поставлено на карту.

Когда моя смена наконец заканчивается, Луна, почувствовав мое нетерпение, предлагает закрыть магазин в одиночку.

— Куда-то спешишь? — интересуется она.

— Да просто ужин с братом, — бросаю я и сбегаю.

Перспектива того, что Розмари увидит меня обнаженной, пугает, поэтому я прихожу на скалодром пораньше. Бегу в раздевалку и переодеваюсь в футболку с V-образным вырезом и логотипом моего университета и на мгновение испытываю гордость, выпятив грудь, пока не осознаю, как это может быть воспринято. Другие скалолазы сочтут меня опытной спортсменкой, а потом будут смотреть на меня с разочарованием и презрением.

Тем не менее я хочу, чтобы Розмари застала меня за делом, а не в ожидании ее, поэтому я выбираю несложно выглядящую «единичку» с большими отверстиями для пальцев.

Последние два зацепа требуют определенного сочетания силы и бесстрашия, которого во мне нет. Я вишу с выпрямленными руками, левая нога ищет опору, правая рука тянется — но тщетно; отпускаю руки и падаю, как меня учили.

Лежа на мате, я слышу мужской голос:

— Эй, нужно довериться стене и подтянуть бедро. Ты была так близко. Хочешь расклад?

Я настороженно поднимаюсь на ноги и встречаюсь взглядом с Джейком. Один из тех парней, с которыми Розмари познакомила меня в прошлый раз.

— Что это?

— Лучший способ прохождения. Показать?

Я качаю головой:

— Спасибо, но я лучше сама разберусь.

— Как хочешь. Ты ведь подруга Рози?

Рози? Я хмуро смотрю на него.

— Ты имеешь в виду Розмари?

Любитель поиздеваться над именами кивает.

— Да, она будет сегодня?

— Она собиралась. — Я поджимаю губы и отхожу к стене. Едва отрываю ноги, когда миниатюрная блондинка с короткой стрижкой и забитым татуировками предплечьем — несколько лиц, рты широко распахнуты в немом крике — машет мне рукой с земли:

— Поставь обе ноги на ту зацепку.

Похоже, непрошеные советы тут норма.

— Как? Там места не хватит.

— Хватит. Доверься стене.

Да уж, скалолазы ничем не лучше, а то и хуже, чем завсегдатаи тренажерки. Самодовольные и напыщенные, но при этом дружелюбные? И вроде как искренне заинтересованные в том, чтобы мне помочь? Не верю я им.

Поморщившись, следую ее первому совету, затем второму — маршрут пройден. Я замечаю Розмари внизу: она пришла и аплодирует; ее волосы частично прикрыты разноцветной банданой.

— Ничего себе! — восклицает она. — Прирожденный скалолаз. Я тебе больше не нужна.

— Неправда, — отвечаю я. — Ты все еще нужна мне.

Чувствуя прилив уверенности, подхожу к слегка нависающей стене, чтобы попробовать трассу второго уровня сложности, несмотря на плохую физическую форму и неуверенное прохождение «единички». Гравитация работает на меня, пока я пробираюсь вверх и вбок. Переношу левую руку с удобной зацепки на более мелкую и неудобную, но мои усталые, слабеющие пальцы отказываются ухватить ее. Я срываюсь. Судорожно пытаюсь принять нужное положение, но вместо этого мое тело наклоняется вперед, как тряпичная кукла. При падении я сильно ударяюсь лбом о край зацепки и со стоном падаю на пол.

— Ой, какой кошмар! — вскрикивает кто-то с тревогой. — Выглядело опасно.

— Наоми! — Надо мной нависает лицо Розмари. — Ты в порядке? — Она осторожно надавливает на мой лоб. — Тут шишка. Болит? Сколько пальцев я показываю?

Она делает знак мира.

— Четыре, — бормочу я. Хочу еще немного побыть объектом пристального внимания Розмари.

— О нет. Можешь встать?

— Наверное. Она пульсирует. Ну, моя голова. Шишка. — Путаясь в ногах, я встаю, опираюсь рукой о стену. — Черт, кажется, еще и лодыжка вывихнута.

— Кто-нибудь, принесите ей льда, — просит Джейк.

— И стакан воды, — добавляет Розмари.

Это не та сцена, которую я себе представляла, но, возможно, так даже лучше.

Пью воду, прижимая лед ко лбу, и ощущаю постепенное онемение.

Я предпочитаю онемение. Всегда.

— Розмари, ты, кажется, где-то рядом живешь? — уточняет Джейк, и мне интересно, откуда он знает, бывал ли он у нее. — Может, ты отвезешь ее к себе и удостоверишься, что все окей? Я с удовольствием помогу.

Топорно сформулировано, подтекст так и просвечивает, и поэтому я хватаю ее за руку, привлекая внимание. Она нужна нам обоим.

— Звучит неплохо, — поддерживаю я. — У меня немного кружится голова, но я не хочу никого обременять — давайте я просто пойду домой?

— Нет, все в порядке, пойдем ко мне, — говорит Розмари. — Отсюда всего несколько минут до Форт-Грин, если мы поедем на «Убере». Полежи пока, ладно? Мне так жаль, я чувствую себя ответственной, ведь я должна была присматривать за тобой!

— Звучит неплохо. Но это не твоя вина.

Когда я осторожно снимаю скальники, пальцы ног снова начинают дышать, а сердцебиение учащается. Что я найду в квартире Розмари? Предвкушение, нетерпение — боль уже не чувствуется.

План Джейка срабатывает; ему удается оказаться с нами в такси. Наше странное трио отправляется в путь. К большому разочарованию Джейка, посередине сижу я. Правая нога прижата к левой ноге Розмари, левая — к его правой.

— Как ты себя сейчас чувствуешь? — беспокоится Розмари, пока мы мчимся по темным улицам. — Лучше?

— Не совсем. У тебя дома найдется «адвил»?[33]

— Конечно.

— В боли есть смысл, — вставляет Джейк. — Если ты заглушаешь ее, рискуешь пропустить более серьезную травму.

Я раздраженно поворачиваюсь к нему. Мне необходимо унизить его.

— Прости, как тебя зовут?

— Джейк.

— Тебе подходит.

— Правда?

Я не могу решить, что выбрать — флирт или оскорбление.

— Ну, сам посуди: в каждой романтической комедии обязательно есть Джейк — лучший друг героини, которого в самом начале отправляют во френдзону, и весь остаток экранного времени он проводит в тщетных попытках выйти оттуда.

Джейк открывает рот, на мгновение теряя дар речи, а тело Розмари вибрирует от смеха. Я чувствую это через бедро.

— Это было низко, — замечает Джейк. — Как сильно ты ударилась головой?

Он не так уж неправ, я иду на попятную.

— Довольно сильно.

— Ты писатель, — говорит Розмари, как будто мне нужно еще одно напоминание. — Измени жанр. Спаси Джейков от их судьбы. — Машина останавливается перед современным зданием в индустриальном стиле. — Вот мы и приехали.

Делаю вид, будто вижу его впервые:

— Вау, оно такое… глянцевое.

— Фу, — отвечает она, правильно интерпретируя мой комментарий. — Сначала меня это смутило, типа привет, джентрификация, я разрушаю старый район! Но каким-то образом квартира вписалась в мой бюджет, и я влюбилась. Здесь так много света. Идеально для всех моих растений.

Если ей платят от сорока до шестидесяти тысяч (не считая работы на фрилансе), то ее бюджет на квартиру должен быть…

— Тебе помочь дойти? — спрашивает Джейк.

— Здесь есть лифт, — говорит Розмари. — Еще один плюс. Я живу на последнем этаже.

Наблюдаю через ее плечо, как она набирает код входа в здание: 0229.

Неслышно напеваю про себя: 0229, 0229, 0229, чтобы не забыть. На всякий случай. Опираясь на Джейка, я держу лодыжку на весу.

Лифт слишком маленький, чтобы в нем с комфортом могли разместиться трое. Я чувствую на ключице горячее дыхание Розмари.

Дзинь! Лифт останавливается, мы выходим. Прихрамывая, подхожу к двери, пока она возится с замком.

— Я думала, у тебя и в квартире модный кодовый замок, — говорю я.

— Нет, обычный ключ.

Розмари и Джейк переглядываются. Неужели это прозвучало не так непринужденно, как мне казалось?

Внутри ее квартиры — внутри ее квартиры! — меня поражает обилие зелени: она свисает с высокого потолка, заполняет все подоконники, подлокотники бирюзового дивана и белоснежного кресла. Некоторые растения высотой почти пять футов, длинностебельные; ветви колышутся под дуновением ветерка, проникающего через открытое окно. На стеклянном журнальном столике веером разложены стопки журналов: «Харперс», «Пэрис Ревью», «Эфар», «Нью-Йоркер», «Бон Аппети», «Вог», «Вэнити Фэйр». Здесь же стоит свеча из зеленого воска с сосновым ароматом. Розмари наклоняется, чтобы зажечь ее, и вскоре на стене напротив начинают мелькать тени.

— А где книги? — удивляюсь я. Их отсутствие ощутимо.

— О! В моей спальне. — Она смеется. — На какое-то мгновение ты выглядела искренне обеспокоенной. Как там звучит эта знаменитая цитата Джона Уотерса? «Если вы пришли к кому-то домой потрахаться, а там не оказалось ни одной книги, — бегите!»

— Я люблю книги. — Джейк быстро моргает.

О, Джейк, бедняжка.

— Отрадно слышать. — Розмари поджимает губы, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

— Ты ответственна за столько жизней. — Я указываю на растения. — Им здесь явно комфортно.

Я не любитель растений. Они выглядят мило, да; сразу же и осветляют комнату, и поднимают настроение, да; только я не знаю, что тут еще сказать. Ее увлеченность растениями больше напоминает одержимость, а одержимость мне знакома.

— Я не всегда любила растения, — объясняет она. — Но однажды Калеб привел меня в огромную оранжерею в Великобритании с тропическими и средиземноморскими растениями, и каждое из них было распределено на категории в зависимости от их способностей, и я была просто очарована…

У растений есть способности? Почему Калеб не привел и меня в ту оранжерею?

— …и затем я начала покупать алоэ, чтобы смазывать кожу, мяту, чтобы жевать ее, и после этого почувствовала себя самодостаточной, изобретательной и немного ведьмой.

— Поделишься какими-нибудь магическими фактами о растениях? — спрашиваю я. — Никогда не откажусь от хорошей метафоры.

— Если ты такой же любитель этимологии, как и я, то вот: оказывается, «чертополох» действительно связан с чертом: им окуривали хлев, чтобы отогнать нечистую силу. А мимоза стыдливая сворачивает листья при прикосновении. Звучит здорово, правда? Я, наверное, включу это в роман.

Я запоминаю все это.

— Поверить не могу, что мы все еще говорим о растениях, — вклинивается Джейк.

В обычных обстоятельствах я бы согласилась с ним, но после того, как Розмари ласково погладила папоротник, я выбираю ее сторону.

— Это как-то ниже твоего достоинства?

Покачав головой, он поворачивается к Розмари, ища у нее помощи.

— Итак, кто такой Калеб?

— Ее бывший парень, — отвечаю я быстрее нее.

— Я принесу тебе «адвил», — преувеличенно бодро произносит Розмари.

Сажусь на бирюзовый диван и чувствую, как ткань торопливо подстраивается под меня.

— Это что, пена с эффектом памяти?[34]

Розмари кричит в ответ из кухни:

— Да, у меня поразительно плохая спина для человека, которому нет и тридцати.

Джейк садится рядом со мной и несколько раз подпрыгивает вверх-вниз.

— Очень удобно!

Я хочу, чтобы он исчез, сейчас же.

Розмари возвращается со стаканом воды и двумя гладкими таблетками. Боль давно стихла до тупой пульсации, но я все равно трогаю шишку на голове и провожу пальцем по изгибу лодыжки в расчете на сочувствие.

— Спасибо. — Я проглатываю таблетки. — Серьезно. За то, что привезла меня сюда и проследила, чтобы я не отключилась.

Она смеется:

— Без проблем. Может, позвонить кому-нибудь, чтобы тебя отвезли домой? Лаклану?

— Нет, все в порядке. Их босс пригласил всю команду на шикарный ужин со стейками. Не хочу его беспокоить.

Калеб, конечно же, вегетарианец.

Пожав плечами, она обращается к Джейку:

— Я сделаю «Негрони»[35]. Будешь? — Когда он кивает, Розмари снова поворачивается ко мне. — Я бы предложила и тебе тоже, но с «адвилом»…

— Ты не против, если я ненадолго прилягу? — жестом указываю на приоткрытую дверь спальни.

— А. — Она колеблется. — Конечно, только не засыпай.

Прихрамывая, растягиваюсь на пледе, глядя в потолок — оказывается, мансардное окно прекрасно обрамляет лунный свет. Самолет, мигая огнями, проносится по ночному небу. Моргни — и пропустишь.

Перевожу взгляд на загроможденную тумбочку: лавандовая свеча, маленький кактус, пара серебряных сережек-колец, увлажняющий крем для рук с маслом ши, две потрепанные книги в мягких обложках: «Разрыв» Джоанны Уолш (невероятно в тему, правда?) и «Транзит» Рейчел Каск. Обе книги усеяны множеством неоновых закладок. Листаю страницы и читаю подчеркнутые цитаты:

«Транзит»: «Как и с любовью: когда тебя понимают, ты начинаешь бояться, что больше тебя никто никогда не поймет»[36].

«Разрыв»: «История любви складывается только после того, как любовь закончилась, неважно как, и пока история не рассказана, любовь остается секретом, не потому, что у нее нет законной силы, а потому, что сложно объяснить, что она такое»[37].

Я добавляю обе цитаты в растущий документ в «Заметках», а затем просматриваю собранные мною детали, радуясь увеличению архива.

Затем как можно тише я открываю ящик ее тумбочки. Внутри — набор бальзамов для губ, несколько смятых квитанций, огрызки карандашей и розовый вибратор размером с мой большой палец.

Почти такой же, как тот, что Калеб подарил мне на день рождения.

Меня окатывает волна гнева и обиды: я понимаю, вполне вероятно — так ведь? — что оба наших вибратора подарены одним и тем же человеком. Альтернатива — грустная, но полная надежд Розмари бродит после их разрыва по интим-магазину, перебирая пальцами вибраторы разных расцветок и размеров, — не укладывается у меня в голове.

Включаю его, проверяя, на что он способен. Семь скоростей, а не одиннадцать. У меня явно более новая версия.

Впервые ощутив, что я посягаю на чужую жизнь, да еще в такой неприятной манере, убираю вибратор обратно в ящик, пытаясь отдышаться. Совпадения, совпадения, вот и все. У каждой уважающей себя женщины, насколько я знаю, есть вибратор.

Срочно ищу другой объект внимания. Мой взгляд перемещается на стену, где висит поразительно большая фотография Сент-Эндрюса, сделанная с высоты. Я представляю, как во сне Розмари проносится над городом, будто птица, отмечая каждую точку, где Калеб поцеловал ее.

Приглушенный звук голосов за дверью спальни под аккомпанемент звона льда в бокалах и журчание разливаемого коктейля — своего рода колыбельная. Розмари поддерживает постоянный разговор. Я уверена, таким образом не допуская двусмысленного молчания и сохраняя бодрый тон, она хочет избежать поцелуя от Джейка.

Они обсуждают скалолазание, поэтому я отключаюсь. Убрав подушку, стягиваю плед и пробираюсь под него, укрываясь мягкими бледно-розовыми простынями. Под ними любые звуки будут приглушены. Закрыв глаза, я становлюсь птицей, в которую Розмари превращается в своих снах. Между ног теплеет, и я прислушиваюсь. Плавным и медленным движением открываю ящик, достаю вибратор. Чтобы успокоить крохотный голос в моем разуме, кричащий «Гигиена! Гигиена!», я прикладываю его к трусикам. Пока вибратор пульсирует сквозь ткань, я представляю, как Розмари обхватывает ногами спину Калеба, а он входит в нее медленно и глубоко, его губы касаются ее ключиц. Вскоре с моих губ срывается стон. Калеб и Розмари были в этой постели вместе.

А теперь здесь я. Оскверняю эти воспоминания. Они никогда больше не будут вместе — ни здесь, ни где-либо еще.

* * *

Голос Розмари пробивается сквозь туман моего сна, слабый, будто она зовет меня с далекого берега.

В панике открываю глаза.

— Черт, я, кажется, задремала. — В моей ладони все еще лежит вибратор. Я крепко сжимаю его, пряча под одеялом, как оружие.

— Все в порядке, прошло всего пятнадцать минут. Джейк только что ушел. — Розмари морщится, глядя на меня. — Я не думала, что ты действительно залезешь под одеяло. Ты же потная после тренировки. Теперь придется тащить белье в прачечную.

Делаю большие глаза и принимаю смущенный вид, как нашкодивший щенок. Я не могу потерять ее сейчас, не из-за грязных простыней.

— Прости, пожалуйста, Розмари. Я не подумала. Давай я дам денег на стирку?

— Хорошо. Спасибо. — Она массирует веки и вздыхает. — Извини, я не хотела срываться на тебе. День был долгий. Ничего страшного, не волнуйся. — Она жестом указывает на диван в гостиной. — Давай уже обсудим твою книгу? Я задолжала тебе отзыв.

— Да, отлично! Ты же должна отработать мои деньги.

Я понимаю, что взяла неверный тон, едва только слова слетают с моих губ, хотя по сути это правда. Я хотела, чтобы это прозвучало язвительно и с ноткой укора, но при этом забыла о правилах собственной игры. Розмари сжимает челюсть, и я чувствую, как между нами возникает невидимый барьер — личное/профессиональное.

Но разве не она первая возвела этот барьер, взяв с меня деньги?

— Конечно, — соглашается Розмари ровным и приятным тоном. — Я сделаю нам еще напитки — ах да, «адвил»…

— Все в порядке, я не умру. Просто в старости будут проблемы с почками.

Она не смеется.

— Я сейчас приду, — указываю свободной рукой на шишку на голове. — Не могу спешить.

Розмари кивает, разворачивается на пятках, и стоит ей исчезнуть из виду, как я засовываю вибратор обратно в слегка приоткрытый ящик. Она, должно быть, не заметила.

Слышу звук откупориваемой винной бутылки, бокал соприкасается со столешницей. Не заботясь о состоянии головы и лодыжки, спускаю ноги с кровати и присоединяюсь к Розмари в гостиной.

Ее руки слегка дрожат, когда она протягивает мне стакан; красная жидкость плещется, как маленькое сдерживаемое цунами. Что-то явно не так, но я не уверена, что это связано со мной.

Мы сидим и какое-то время потягиваем вино. Хотя мы находимся всего в нескольких сантиметрах друг от друга, она, кажется, совсем не замечает моего присутствия. В конце концов я нарушаю сгущающуюся тишину:

— Итак. Давай начнем с плохого, потом перейдем к хорошему.

Она наконец-то смеется:

— Значит, ты не из тех, кого сначала надо засыпать комплиментами? Принято.

Когда Розмари достает мою рукопись из сумки и передает ее мне, я замечаю тревожное количество пометок, сделанных красными чернилами. Просматривая свою фальшивую первую страницу, я едва верю своим глазам:

У Наоми, новой девушки моего парня, такие же густые брови, как у меня. У нее точно такие же волнистые темно-рыжие волосы и округлые бедра.

Я смотрю на нее сквозь стопку книг в магазине, где она работает: она заворачивает в подарочную упаковку кружку с портретом Шекспира. У кружек неудобная форма, они куда более громоздки, чем идеальные углы книги, и на мгновение мне становится жаль девушку, сосредоточенно сжимающую скотч. Затем я прихожу в себя, вспомнив, кто она такая.

На фотографиях мы выглядели такими разными; это ложь. Она явно использует слишком много фильтров, добавляя тени и насыщенность. Когда меня фотографируют, я поджимаю губы, в то время как Наоми предпочитает демонстрировать все свои желтоватые зубы. Этот неприятный оттенок может означать, что я красивее ее, но как знать? Может быть, ее желтые зубы говорят о той непоколебимой уверенности, которая пришлась Лаклану по душе, особенно после всех моих тщетных потуг стать счастливой.

Когда я наконец набираюсь смелости и подхожу к кассе, то спрашиваю, может ли она порекомендовать мне книги, действие которых происходит в Австралии.

— Мой парень очень тоскует по дому, — начинаю я, просто чтобы немного поиздеваться над ней.

Последовавшая за этим долгая пауза, во время которой она слишком быстро моргает, свидетельствует об успешной провокации.

Наконец Наоми предлагает несколько вариантов.

— Хм, «Пощечина» Кристоса Циолкаса — это из современного, «Обезьянья хватка» Хелен Гарнер или вот настоящая классика — «Подлинная история банды Келли» Питера Кэри.

— Я впечатлена! Вы знаете больше австралийских авторов, чем среднестатистический нью-йоркский книготорговец.

Наоми улыбается, не показывая своих пожелтевших зубов, что должно означать фальшивую, вынужденную улыбку.

— Кэри есть в наличии, но другие надо заказывать.

— О, вы сможете их заказать? Буду очень благодарна. Обе. — (Поработай-ка на меня усерднее, хочется мне добавить.)

После того как я расплачиваюсь за Кэри однодолларовыми купюрами, покупаю кусочек пиццы в забегаловке через дорогу и проверяю «Инстаграм» Наоми. У нее открытый профиль и слишком много постов с хештегом #ностальгическийчетверг: значит, она отчаянно нуждается в публичном внимании.

К тому времени, когда у Наоми заканчивается смена, я готова действовать. Станция метро «Кларк-стрит» находится всего в нескольких кварталах. Я провожаю ее, и мы заходим в один вагон, направляющийся в сторону пригорода. На станции «Уолл-стрит» в поезд набивается куча тел в деловых костюмах, и те, кто стоит у дверей, вынуждены потесниться. Посреди этого столпотворения мне удается занять место рядом с Наоми. Рукав моего свитера задевает ее локоть в джинсовой куртке — посмотрим ли мы друг на друга? Но она так и не поднимает взгляд. Два дюйма разницы в росте играют мне на руку — я вижу ее экран, пока она пролистывает исполнителей и альбомы, выбирая в итоге «Давай расстанемся хорошо» группы «Гэнг оф Юс». Мне становится неприятно, когда я понимаю, что Лаклан раньше ставил эту песню во время готовки, измельчая лук под звон барабанных тарелок.

Как я и надеялась, это отличный материал для книги. Позже я запишу несколько деталей — ее округлые бедра, кружка с Шекспиром, пожелтевшие зубы, австралийская рок-группа, локоть в джинсовой куртке, касающийся рукава моего свитера. Начало моей книги. Кажется, я нашла историю, которую стоит рассказать. До этого я писала только короткую прозу — не больше двадцати страниц; ничто не цепляло меня настолько, чтобы удостоиться башни из слов. Но наконец-то жизнь заинтересовала меня. Возрадуйтесь, сторонники, утрите нос, скептики — сама я каждый день попадаю то в одну, то в другую категорию — я напишу роман, продумаю сюжет, и, может быть, в процессе пойму, как мне вернуть Лаклана.

На протяжении двадцати пяти страниц, пока бывшая девушка, «Пенелопа», снова и снова возвращается в книжный магазин, искусно играя роль постоянной покупательницы, между двумя женщинами проклевывается дружба, в основе которой лежит (ну ничего себе!) сокрытие истинной личности и намерений.

Переиначив некоторые детали, я сбила Розмари со следа; правдоподобная ложь часто максимально приближена к правде. Худший сценарий: она решит, что я зациклена на себе, а не на ней.

— Мне нравится, как этот текст превращается в историю об отношениях между двумя женщинами, — начинает Розмари. — Сначала меня расстраивала некоторая схематичность характера Лаклана, потому что я хотела понять, с чего вдруг все считают его трофеем, понимаешь? Но теперь я знаю, это было намеренное решение. Он вспомогательный персонаж, скорее проекция, нежели личность.

Благодарная за то, что любое недостаточное развитие персонажа объясняется проницательным авторским замыслом, я киваю в знак согласия. Принимаю похвалу там, где она (не) заслужена.

Розмари продолжает говорить, сверяясь с записями.

— Правда, прямо сейчас дружба между этими женщинами кажется немного односторонней. Я не уверена, что Наоми стала бы… О, кстати, очень умно, очень в стиле Бена Лернера[38]. — Она делает паузу, чтобы ухмыльнуться. — В любом случае я не уверена, что вымышленная Наоми так быстро согласится на эту новую дружбу. Я бы написала об этом подробнее, изучила бы, какая выгода в этом для Наоми. Может быть, она тоже одинока? Может быть, она знает, кто такая Пенелопа и ей просто любопытно?

«А какая в этом выгода для тебя Розмари?» — хочется спросить мне.

Может быть, она до сих пор не осознала, что это метафора. Как она может не понимать, что я разыгрываю версию нашей собственной истории? Наверное, люди видят только то, что хотят видеть, игнорируя все остальное.

— Круто, это хорошее замечание. — В своем блокноте — сиреневом, сатиновом, с монограммой, лучшем подарке — я нацарапала: «Написать подробнее».

Розмари продолжает:

— Итак, отличный темп повествования. Я все время думала, что у Пенелопы не получится выйти сухой из воды, но ей это удается. И в то же время она все глубже закапывает себя во всю эту ложь, это не может закончиться хорошо.

Пишу в блокноте «хороший конец?» — вопросительный знак очень важен.

— Но тебе нужно внимательно следить за тем, чтобы напряжение не улетучилось по мере того, как развивается повествование. Читатели будут ждать и хотеть неожиданного поворота. Баланс силы — один вверх, другой вниз. Понимаешь, о чем я?

— О да, абсолютно.

Но я не планирую никаких поворотов. Мне это не нужно. События, которые я запустила, скорее всего, приведут к развязке без какого-либо дальнейшего вмешательства с моей стороны.

— Я, конечно, фанат книг о писателях, но это не для всех, поэтому если Пенелопа оправдывает преследование Наоми своим творчеством, и основным двигателем истории служит ее потребность в хорошей истории, то, мне кажется, здесь нужно поднять более серьезный экзистенциальный вопрос.

Как бы для драматического эффекта Розмари поднимает свой бокал и медленно отпивает из него. Глоток, пауза, глоток. Когда стакан возвращается на кофейный столик, она облизывает красные губы и продолжает говорить, а моя нервная система испытывает перегрузку.

— Пенелопа признает, что ее жизнь стоит на месте, что реальный мир ее мало касается. Поэтому желание преследовать новую девушку своего бывшего парня дарит Пенелопе острые ощущения, некоторый конфликт. Парадоксально, что деньги, привилегии и понимающая семья заставляют ее чувствовать себя так, как будто ее не существует.

О.

— Так неужели Пенелопа придумывает события, о которых пишет, потому что не верит, что сама по себе может вызывать интерес? Вся эта драма нужна ей, чтобы заполнить пустоту внутри? Чтобы существовать, пусть даже в собственных глазах?

Во рту пересохло. Мне нужна вода.

— О, я…

— Все в порядке! — Розмари замечает мой дискомфорт. — Тебе необязательно отвечать на эти вопросы прямо сейчас. Просто подумай об этом, пока пишешь…

Но я думаю об этом, постоянно…

— …потому что Пенелопа никогда не писала с метафорическим пистолетом у головы, и я думаю, она завидует тем, кто это делает. У Наоми, например, есть работа, но все равно она беспокоится об оплате счетов, в то время как Пенелопа суетится, пытаясь «написать книгу», используя трастовый фонд своих родителей. Ее ревность, конечно, неуместна и проблематична, но это правда, когда у человека слишком мало времени и слишком мало денег, личность начинает компенсировать это. И зачастую искусство, созданное в таких условиях, обладает невероятно дикой, но изысканной силой. Я имею в виду экзистенциальный ужас — это своего рода роскошь. Пенелопа боится, что у нее никогда не будет того, что нужно, — а, по ее мнению, это означает настоящие трудности — для создания по-настоящему выдающегося искусства.

Неужели она вычленила все это исключительно из моего текста? Я моргаю.

Могла ли она? Или это уже бурлило в ней, а моя работа просто дала ей возможность наконец сказать об этом?

Но почему я должна бояться, чтобы писать? Жаль, я не могу сказать без обиняков: «Если ты так одержима идеей быть бедным прозаиком, то, может быть, тебе не стоит снимать однушку в Форт-Грин или покупать масала-кофе каждый день, видишь ли, есть другие варианты…» Что бы она на это ответила?

«Ты даже представить себе не можешь, что я делаю ради выживания. Ради этой роскоши, ради латте. Ты легко движешься по жизни, создавая драму там, где ее нет. У тебя налеплена защита ко всем острым краям жизни».

И это было бы правдой.

Можно ли обижаться на свою семью за то, что она обеспечивает меня буквально всем, чего я когда-либо хотела или в чем нуждалась, тем самым лишая возможности столкнуться хоть с одной трудностью, способствующей формированию характера?

«Но у тебя были трудности, — пытается сказать тоненький голосок. — У тебя нет яичников. Тебя изнасиловали. Адам…»

«Разве это трудности, — звучит более громкий голос. — Тебе удалили яичники, чтобы сделать твою жизнь лучше. Ты написала о своем изнасиловании, какая это травма? А Адам ни разу не спал с тобой. Есть вещи похуже. Есть вещи похуже. Есть…»

Я могу сколько угодно ныть о стыде, который сопровождает огромные привилегии, но тогда я просто пополню ряды ноющих засранцев. Всегда найдутся те, кто шепчет за моей спиной о моем самом большом страхе:

«Богатый писатель может написать хорошую книгу, и бедный писатель может написать хорошую книгу, но бедный писатель пишет свою книгу вопреки всему, работая и стараясь в два раза больше, и это делает книгу бедного человека в два раза более стоящей, и более…»

Чего и когда я по-настоящему хотела?

И теперь я представляю себе конфликт там, где его нет, потому что жизнь без конфликта подобна смерти.

Я закрываю блокнот и беру себя в руки.

— Было ли скучно в каком-то месте? Хотелось ли тебе перелистывать страницы, чтобы узнать, что будет дальше? Не знаю, насколько это все интересно.

— О, безусловно. Я могу описать твой текст многими словами, но скука — не одно из них.

Боюсь спрашивать, что это за слова.

— Фух, хорошо. Это самое веселое, что я написала за долгое время. — И чтобы закрепить это: — Обе женщины на самом деле две разные враждующие версии меня самой.

— Твоя личность и твое эго?

Я киваю, радуясь, что мне верят, и стараюсь не гадать, как однажды — после публикации — она отреагирует на мой оригинальный текст, на персонажа, прообразом которого сама и стала. Какие черты характера Розмари сочтет наиболее оскорбительными? Возможно, она будет сопереживать тому, как и почему возникла моя одержимость, а затем вздрогнет от описания собственных зубов (как у вампира).

Но представьте себя объектом такого пристального внимания, такой огромной реконструкции — как можно ненавидеть человека, который заставляет тебя чувствовать себя настолько особенным?

Я меняю тему:

— Кстати, мне нравится гигантская фотография Сент-Эндрюса в твоей комнате, город выглядит так величественно с высоты. У меня в спальне есть похожая картина с трамвайными линиями Мельбурна. Это часть серии — художник изобразил почти все основные системы общественного транспорта в мире.

— О, отличная концепция. Сердцебиение каждого города. Конечно, в Нью-Йорке общественный транспорт — полный отстой, — она отбрасывает волосы на плечо, — но мне все равно нравится. Так много историй, бесконечный калейдоскоп.

Лучше и не скажешь.

— Ты видела сенегальца, который учит всех западноафриканской музыке, играя на своем барабане? Кажется, он называется джембе. Я видела его, наверное, в четырех разных поездах.

Она качает головой.

— Тогда, наверное, скоро увидишь. — Я продолжаю: — Думаю, единственный минус моей карты Мельбурна в том, что она постоянно напоминает мне о том, что я здесь, а не там. Я так по нему скучаю. Мне нравилось быть отделенной от своей жизни, чувствовать, что я могу пробовать все, что угодно, делать все, что вздумается, быть совершенно другим человеком. Не удастся — ничего страшного. Мне не нужно возвращаться домой, в мою настоящую жизнь. Что-то вроде паузы на несколько месяцев. В этом есть свобода.

— Ты имеешь в виду свободу без последствий?

Я смотрю на нее:

— Именно.

— Я понимаю, о чем ты, — говорит она, и я рада этому. — Я тоже скучаю по Сент-Эндрюсу. Только вот моя жизнь там привела меня домой. — Ее позвоночник сжимается и изгибается, когда она опускается обратно на диванную подушку. — Последний раз я была там на выпускном Калеба и не уверена, что когда-нибудь вернусь.

Обрыв уже так близко, я планирую спрыгнуть с него в крутом пике, а она будет болтаться позади.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу отделить воспоминания о Сент-Эндрюсе от воспоминаний о Калебе. Они для меня синонимичны. И мне действительно нужно двигаться дальше, поэтому я не могу вернуться. Не в ближайшее время.

Мне нужно подтверждение, и я продолжаю:

— То есть ты не думаешь, что вы снова будете вместе?

— Он не готов к этому. — Ее глаза начинают слезиться; она вытирает их рукавом. — Прости меня, боже, я чувствую себя так неловко.

— Ну, хватит, все в порядке, ты можешь выговориться, если тебе нужно, для этого и существуют друзья. — Я едва не давлюсь этим клише.

Розмари выпивает четверть бокала. Наблюдаю, как вино движется по ее горлу. В поисках воздуха она отрыгивает и прикрывает рот, не извиняясь и не оправдываясь.

— Я потратила столько времени впустую, думая, что мы снова будем вместе. Он так и сказал, когда мы расстались: «Кто знает, что ждет нас в будущем».

Я могу понять, откуда взялись такие идеи, но разве не наивно было воображать, что все само собой наладится после такого сложного прошлого? Разве это не эгоистично — думать, будто Калеб не сможет полюбить другую?

— Позавчера я оставила ему это безумное пьяное голосовое сообщение в два часа ночи, предложив попробовать еще раз…

Я не видела никаких сообщений, видимо, это случилось после того, как я заглянула в телефон Калеба и нашла основание для ссоры.

— …и вот вчера он наконец-то перезвонил мне и сказал, что встречается с другой и у них все серьезно. — Она больше не заботится о том, чтобы вытереть слезы; они просто льются. — Я всегда думала, как странно, что он никогда не может встретиться по выходным, а теперь все стало на свои места. Выходные были предназначены для нее.

Я наконец-то оказалась на ее губах — новая девушка Калеба. Предназначены для нее. Хочу насладиться всеми выходными, которые принадлежали мне, но я не могу не отметить еще одну ложь. В своей записке Калеб сказал, что отправил Розмари письмо. Но теперь я знаю, он позвонил. Ни бумажного, ни электронного следа — никаких свидетельств. Как я могу быть уверена в том, что именно он сказал? Розмари в отчаянии, но, кто знает, вдруг он дал ей какое-то обещание, поддерживая иллюзию. Кто знает, что ждет нас в будущем.

Или, может быть, Калеб просто хотел попрощаться — последний прямой и личный разговор голосом. Я могу простить его за это.

— Мне давно следовало спросить, что происходит, но проще было не знать. — Розмари ущипнула себя за мочку уха так сильно, что та покраснела.

— Мне очень жаль. — Я с удивлением понимаю, что это и правда так. Затем, сделав вдох, кидаю пробный шар: — Но, может быть, это к лучшему?

Она допивает остатки вина:

— Может быть, со временем я осознаю это. Но не сейчас. Калеб был моим первым настоящим парнем, и поэтому мне так трудно его отпустить.

«И моим тоже, — хочется кричать мне. — Смотри, мы одинаковые!»

— Я понимаю, — осторожно говорю я. — Но ты должна верить, что встретишь кого-то более подходящего.

Когда она надолго замолкает, я не знаю, что делать со своими руками. Как бы поступил настоящий друг? Обнять ее, позволить ей разрыдаться, пока не наступит облегчение? Я обнимаю ее. Розмари замирает в моих руках.

— Я устала. — Она разрывает объятие. Намек понят.

— Я пойду. Дам тебе немного пространства, — нащупываю на полу свою сумку. — Еще раз спасибо, что так вдумчиво прочитала и отредактировала. Пожалуйста, пришли мне свой текст, как сможешь!

Розмари сглатывает:

— Конечно, но я не могу, ну, знаешь, заплатить тебе или что-то в этом роде.

Ее лицо краснеет, и по иронии судьбы мое тоже. Секс, смерть, деньги: никто не любит обсуждать это, разве что в книгах, тогда это безопасно.

— Боже, — бросаю я легкомысленно, — тебе не нужно ничего мне платить, я же не профессиональный редактор. Просто человек с большим количеством свободного времени, как-то так. — Сжимаю руки между бедрами, чтобы не заламывать их. — На самом деле я вдумчивый читатель. По крайней мере, по мнению бывших сокурсников.

Я задаю последний вопрос:

— Ты не против, если я возьму несколько книг? Я давно собиралась почитать Рейчел Каск и Джоанну Уолш, а они как раз у тебя на прикроватной тумбочке.

Она разрешает, поясняя, что только что закончила читать и они были великолепны. Я возвращаюсь в спальню и забираю их. Если Розмари никогда не пришлет мне свою рукопись, у нас будет как минимум одна причина встретиться снова. Я могла бы оставить ее в покое, но не похоже, что она этого хочет. Инициатор всегда я, это так, но она всегда соглашается — если б ей не нравилось проводить со мной время, она бы уже давно порвала всякую связь. У нас нет общих друзей! Мы не живем в одном районе! Я не способна в одиночку помешать продаже книг ее авторов в книжном магазине! Я никак не могу на это повлиять. У меня нет никакой другой власти, кроме той, что на страницах.

Выйдя в коридор, я несколько минут стою, прижав ухо к двери. Вдруг она позвонит кому-то, или включит громкую музыку, или громко крикнет — если она это сделает, я хочу быть там, чтобы услышать. И, возможно, даже закричать в ответ.

Глава восьмая

В следующие выходные Калеб нажимает на кнопку звонка в моей квартире. Он обещал приехать прямо из аэропорта, и вот он здесь. Я впускаю его. Заслышав резкий звук домофона, Ромео ныряет под мою кровать.

— Это Калеб, твой приятель, — успокаиваю его, пока наношу тушь на ресницы и крашу губы вишневой помадой.

Я открываю дверь, застав Калеба врасплох, когда он поворачивает из-за угла. Его кулак зависает в воздухе, и он не сразу вспоминает, что нужно поздороваться. И поцеловать меня. Его губы холодные, как у трупа, и я отстраняюсь.

— В свою защиту скажу, что на улице минус семь. Полагаю, ты сегодня не выходила из дома? Понятно, почему ты без штанов. — Он проводит пальцем по моему голому бедру.

— Попалась, — отвечаю я.

Калеб убирает руку. Интересно, это потому, что он почувствовал, как я напряглась и отстранилась? Дверь в мою квартиру все еще открыта, а он даже толком не вошел. Его письмо, мои слезы, наша неловкая сцена в баре — все это еще не забыто.

Я отстраняюсь, чтобы дать ему войти. Калеб закрывает за собой дверь, идет в мою спальню и снимает обувь.

— Я рада, что ты вернулся.

— Я тоже.

Открыв чемодан, Калеб начинает распаковывать вещи, засовывая трусы, носки, футболки и тренировочные штаны, которые он иногда надевает на ночь, в пустой ящик, который я выделила для него. С удивлением понимаю, как много его вещей уже обитают здесь, разбросанные по всей квартире. Его зубная щетка, бритва и крем для бритья обычно стоят на подоконнике в ванной комнате рядом с моим увлажняющим кремом для лица, зубной пастой и пинцетом. Никто из нас не упоминает и не говорит об этом, но это пространство — мое пространство — уже становится нашим. Почему я не замечала этого раньше? Это свидетельство верности. Если б он планировал бросить меня, он бы не хранил здесь столько своих вещей.

Поняв, что угроза миновала, Ромео выбирается из-под кровати и с мурлыканьем трется о ноги Калеба. Мужчина в доме вернулся.

Беру из холодильника две бутылки валлийского золотого эля и откручиваю крышки.

— Смотри, что я нашла! — Пена поднимается слишком быстро, угрожая пролиться на ковер. Я инстинктивно обхватываю губами горлышко и высасываю излишек. — Упс. — Я вытираю рот. — Можешь взять другую.

— Ого, я все еще в Уэльсе? — Он смеется, изображая удивление. — Не могу поверить, что ты отыскала его здесь. — Калеб делает глоток. — Спасибо.

— Не за что. Подумала, это может облегчить возвращение.

— Облегчит. Так и есть. — Он снова целует меня. Его губы потеплели.

Я не отстраняюсь, пока за окном не раздается вой сирены, нарушая идиллию.

— Последние несколько дней я много размышляла.

Он опускается на диван и настороженно смотрит на меня. Я устраиваюсь на противоположном конце, поворачиваясь к нему всем телом.

— Прежде всего я хочу, чтобы ты знал, как много твое письмо значит для меня. Но для восстановления доверия потребуется много времени, а также усердная работа с обеих сторон. Ты уверен, что хочешь именно этого?

— Конечно. — В его голосе слышится нетерпение. — То, что я чувствую к тебе, не изменилось.

— Это хорошо.

Калеб трет глаза, они покраснели и слезятся. Я никогда не видела, чтобы он плакал или был на грани слез. Возможно, он просто устал и это реакция на стресс. Это логичнее всего.

— Розмари ответила на твое письмо? — спрашиваю я, хотя теперь знаю, что это был телефонный звонок. Пусть это будет его последняя ложь.

Его плечи опускаются.

— Да. Я не собирался отвечать, но она спросила, счастлив ли я.

Калеб делает паузу, и я чувствую обиду. Он позволяет мне ощутить сомнения.

— И что ты ответил?

Его улыбка одновременно ласковая и жалостливая.

— Я ответил: да.

Перестаю задерживать дыхание и позволяю себе откинуться на подушку. Мы долго сидим рядом, сгорбившись, не двигаясь и не разговаривая.

Может ли быть так, что Розмари — сама по себе тот конфликт, которого я так жаждала? Ее существование, романтика их прошлого сделали Калеба еще более интересным и желанным для меня. Когда мы начали встречаться, наши отношения казались слишком хорошими, чтобы быть правдой, и так оно и было. Потом появилось это, появилась она, и я вдруг оказалась втянутой в чужую историю; возможность влиять на нее дала мне какую-то извращенную силу. Я уже не могу вспомнить, какими были наши отношения в самом начале, без Розмари в качестве точки отсчета.

Может быть, мы все трое должны очиститься, избавиться от этого треугольника, может быть, мы должны быть счастливы сейчас, плыть свободно и вперед, не обремененные прошлым.

Я на мгновение замираю, пытаясь осознать, чего же хочу.

Калеб наклоняется и хватает меня за пятки. Притянув их к себе, он начинает разминать мою кожу большим пальцем. Мои ступни мозолистые и запущенные от ходьбы по городу в неудобной обуви. Наслаждаюсь ощущениями, когда Калеб надавливает сильнее, глубже. Его движения методичны.

Мы перемещаемся с дивана на кровать. Он снимает с меня нижнее белье и трет между ног. Я быстро становлюсь влажной, не сводя с него взгляда, пока не кончаю на его пальцы. Возбужденный, Калеб переворачивает меня и входит сзади. Мы двигаемся вместе, пока он впервые не кончает в меня. Обычно он эякулирует на мою грудь, живот, бедра. Ощущение мягкости внутри меня настолько интимно, что я почти смеюсь от шока.

— Я в душ, — объявляет он, выскальзывая, и мы больше не вместе. Я не принимаю душ так часто, как он после секса. Не понимаю стремления быть постоянно чистой.

Слышу, как включается вода, как хлопает занавеска в душе. На подоконнике у моей кровати вижу его телефон. Он вибрирует.

Хотя бояться нечего — все уже позади, — я все равно боюсь. Тянусь к телефону, и давление подскакивает. Один разок, обещаю я себе, всего один разок.

Имя Розмари на экране ощущается как неизбежность; тошнота подкатывает к горлу, пока я читаю:

Я правда хотела дать тебе и твоей девушке пространство, о котором ты просил, и, хотя меня так и тянуло написать тебе каждый день после нашего последнего разговора, я сдержалась. Но на прошлой неделе произошло нечто тревожное, и мне не по себе. Если я услышу твой голос, хотя бы на минуту, это поможет.

Тошнота перемещается из горла в рот. Я сглатываю подступившую желчь. Что такого тревожного могло случиться? Кончики пальцев пульсируют, кровь громко и шумно стучит в ушах, пока я удаляю ее сообщение и блокирую номер.

Его больше не существует. Калеб никогда этого не увидит. Я буду в безопасности. Уверена, гордость Розмари не позволит ей снова связаться с ним по телефону или электронной почте, не заставит постучать в его дверь. Калеб узнает, что я заблокировала ее номер, только если попытается ей позвонить, а если это произойдет, что ж, я уже проиграла.

«Это к лучшему, — успокаиваю я себя. — Она больше не может полагаться на него; ей нужно научиться полагаться на кого-то другого».

Позже ночью, когда мы с Калебом засыпаем, держась за руки, я неохотно, но неизбежно признаю, что отпустить ее — единственный шанс удержать его здесь, вот так, пока его пульс бьется о мою ладонь. Может быть, я действительно могу, может быть, наконец-то пришло время. Арка нашего повествования укрепилась; теперь мне просто остается понять, каким будет конец.

* * *

В коктейль-баре, известном своей разнообразной коллекцией латиноамериканских спиртных напитков, я беру пряный «Палома»[39] и рассказываю Даниэль все — или почти все.

— Так вот, Калеб встречался со своей бывшей девушкой за моей спиной и лгал об этом, и…

— Боже, они трахались?

— О нет, он мне не изменял, до постели дело никогда не доходило. — Я слизываю брызги коктейля с большого пальца. — Я знаю это, потому что заглянула в его телефон. Я твердила себе, что я сумасшедшая и ничего не происходит, пока наконец не решила раз и навсегда избавиться от своих подозрений. И оказалась права! Они постоянно общались.

— Охренеть, поверить не могу…

— Подождите, дай мне закончить. Я напрямую спросила его об этом в Уэльсе, и он очень извинялся, написал мне прекрасное письмо и сказал все правильные вещи, так что я решила простить его.

Даниэль выдыхает и сжимает зубы.

— Господи, Наоми, я, честно говоря, потрясена. Он казался таким хорошим, таким непохожим на других мужчин. — Она качает головой. — Это так разочаровывает.

— Но он хороший! Калеб извинился, и, как ни странно, все это имеет смысл — его мотивы, я имею в виду. Я хотела сказать тебе раньше, но боялась именно этого. Что ты будешь воспринимать его по-другому. Потому что сейчас все стало лучше. Правда, лучше.

Действительно, так и есть.

Даниэль берет меня за руку:

— Я думаю, Калеб замечательный. Ты знаешь, это так. Но я беспокоюсь. Нужно время, чтобы восстановить доверие, и иногда… иногда оно просто не возвращается. Это все, что я хочу сказать.

Но что, если его не было изначально?

Я подозреваю, что все, кто испытывает ко мне чувства, просто ошибаются, принимая меня за кого-то другого.

В последнее время я все чаще ловлю себя на том, что мысленно перелистываю страницы собственной книги в поисках доказательств, чтобы объяснить собственное поведение. Если я когда-то записала это, то каким-то необъяснимым образом это должно быть правдой.

— Мы оба стараемся изо всех сил, — настаиваю я.

— Значит, Калеб простил тебя за то, что ты шпионила за ним?

— Что? Да, конечно. — В моем голосе звучит раздражение. — Я знаю, некоторые люди считают, что заглядывать в чужой телефон — симптом более серьезных проблем, бла-бла-бла, но у меня было плохое предчувствие, и я оказалась права. Проблема действительно существовала. И теперь все позади. — Я удостоверилась у Розмари, моего главного источника, но об этом Даниэль не сообщаю.

— Я не осуждаю тебя, не подумай. Просто трудно провести для себя эту границу, раз уж начала. Ты уверена, что у тебя больше не возникнет желания подглядывать?

— Нет, — говорю я с нажимом. — Не возникнет.

— Хорошо, ты ведь знаешь, я поддержу тебя, несмотря ни на что? Как сейчас обстоят дела с его бывшей? Они перестали общаться? Он сказал ей, что любит тебя? Если нет, — она сжимает кулак и угрожающе ударяет по ладони, — мы обсудим, что сделать с его яйцами.

— Пусть остаются.

— Хорошо. — На несколько долгих секунд она вновь приникает губами к своему бокалу с вином. — С другой стороны, это прекрасный материал для твоей книги.

— Все по плану! — Я нервно смеюсь.

— Я хочу сказать, это же ровно то, о чем ты пишешь. — Даниэль приподнимает бровь. — Своего рода самосбывающееся пророчество, да?

Припоминая то, что я изначально сказала ей — я начала прокручивать в голове разные сценарии. Например, что, если она до сих пор любит Калеба и попытается помешать нам? — и, как ни странно, чувствую необходимость вступиться за Розмари.

— О, я не виню его бывшую, до Нового года она даже не знала, что Калеб с кем-то встречается…

— Какого хрена? Калеб никогда не говорил ей о тебе? Так, все, ему определенно нужно следить за своими яйцами! — кричит Даниэль, снова ударяя по ладони, а гламурная блондинистая парочка, тревожно похожая на брата и сестру, прерывает поцелуй взасос, чтобы посмотреть на нас из-за уютного столика в углу.

Радостная и сияющая от внезапного внимания — прирожденная актриса — Даниэль достает коробочку леденцов и предлагает мне.

— Будешь?

Я соглашаюсь, катая конфету на языке, пока во рту не появляется вкус мяты.

Позже, вернувшись в свою квартиру, я пролистываю страничку Розмари, пока не нахожу запись, где впервые появляется Калеб, — мне нужно вспомнить его достоинства. Заново переживаю ее восторг, наблюдая, как она начинает влюбляться.

До Калеба я была в отчаянии, в бешенстве и в надежде. Но с ним — что я чувствовала тогда?

Я перечитываю свои собственные записи. «Он заставляет меня почувствовать себя по-новому», — написала я.

Я постараюсь запомнить это.

* * *

Проходят дни, затем недели, пока наши отношения нормализуются — становятся содержательными, обыденными. Это то, чего я всегда хотела. Мы с Калебом занимаемся сексом каждые два дня в разных позах, еженедельно пробуем новый бар или ресторан, говорим «люблю тебя» на прощание и успеваем посмотреть два сезона «Американцев», сериала об обманщиках, попивая красное вино из кофейных кружек.

— Будет такой скандал, когда все вскроется, — говорит Калеб, когда начинаются титры после финальной серии сезона. Я смеюсь слишком громко и выключаю свет. Калеб засыпает, а я смотрю в потолок, гадая, ждет ли нас такой же скандал. Разве мой главный приоритет сейчас не заключается в том, чтобы сохранить это обычное счастье, которое мы наконец-то построили? Я могу просто отправить книги в офис Розмари, когда дочитаю. Нам необязательно больше видеться. Я не написала ничего нового — история застопорилась, — но в конце концов я ее закончу, пусть поработает воображение, у меня ведь и так полно материала.

Так ведь?

Проснувшись в два часа ночи, я запираюсь в ванной и открываю свой старый аккаунт на «АОЛ» — просто на всякий случай, вдруг там что-то есть.

Есть. В моем почтовом ящике лежит письмо от Розмари, отправленное в час ночи. Либо она тоже сова, либо боялась нажать на кнопку отправки до наступления темноты.

Тема письма: наконец-то!

По рукам пробегают мурашки, когда я открываю письмо. Сообщение гласит: «Можешь критиковать сколько душе угодно». Во вложении — текстовый документ. Неожиданно. PDF-файлы, заблокированные, без возможности редактирования, кажутся более безопасными. Текстовые документы легко изменить. Их отправляют людям, которым доверяют.

Я загружаю документ — удивительно, но он безымянный — и начинаю читать. Как я могу удержаться?

Прочитав всего пятьсот слов из ее рассказа в восемь тысяч слов, я с уверенностью, но с сожалением могу отметить, что у Розмари одновременно дикий и изысканный стиль — два прилагательных, которые я жажду видеть в своих собственных работах столько, сколько себя помню. (Проза в ее блоге, помню, казалась отточенной, чистой и строгой, но ей не хватало некоего единообразия — но теперь, кажется, она стала силой.) Сейчас в ее структуре предложений, в ее голосе есть что-то гипнотическое и убаюкивающее, но в то же время настойчивое и непостоянное. Как будто идешь по воде в бурном море. Все, что я могу сделать, — это держать голову над водой. Неужели Розмари как писатель лучше меня? Будет ли она более успешной? Заслуживает ли она этого?

Ее рассказ ведется от лица молодой девушки, которая отправилась в поход со своими родителями и бернским зенненхундом; по мере того как высота над уровнем моря неуклонно растет, собака вырывается и убегает. В центре повествования — медленный распад семьи, когда они отчаянно продираются сквозь деревья в погоне за животным, а за ними, хоть они и не подозревают, наблюдает некая таинственная сущность. Это захватывает, и после прочтения я с трудом могу дышать. Но кое-что меня настораживает — разве она не упоминала, что пишет книгу о женщинах? Где эта книга?

И, конечно, я не могу не задаться вопросом, повлияла ли на ее выбор породы собаки история, которую я рассказал ей о встрече моих родителей на улице, и если да, то было ли это бессознательное или намеренное решение? Если последнее, то что она пытается донести до меня? Впервые за долгое время я действительно не знаю, как поступить дальше.

Проходит еще час, прежде чем сердцебиение замедляется настолько, что мое тело готово рассмотреть возможность сна, и в конце концов мне это удается.

На следующее утро меня будит Калеб, собирающийся на работу: звон посуды для завтрака в раковине, мягкий скрежет молнии его портфеля.

— Ты вчера поздно легла, — замечает он, когда я присоединяюсь к нему на кухне.

Я могла бы поклясться, что он дрых без задних ног, когда я скользнула обратно в постель.

— Не могла уснуть. — Я не смотрю на него и наливаю себе кофе из френч-пресса. — Не хотела тебя будить, поэтому пришла сюда и немного писала.

— Почитаешь мне, над чем работаешь? Я с удовольствием послушаю.

С удивлением отворачиваюсь от открытого холодильника в его сторону. Он не просил почитать ничего с нашего первого свидания, с тех пор, как ухаживал за мной. Смущенная, взволнованная и растерянная, я спрашиваю:

— Ты правда этого хочешь?

— Я не так часто спрашиваю тебя о твоем творчестве, как следовало бы. — Калеб пожимает плечами. — Я не хочу быть тем парнем, который дарит тебе записную книжку, не проявляя никакого интереса к тому, что именно ты пишешь.

Я немного сжимаюсь: вдруг он уже заглянул внутрь? Но как я могу сказать «нет»? Может быть, это именно то, чего я ждала.

— Хорошо, конечно. Если ты хочешь, я готова.

Выбираю несколько абзацев, недавно написанных об Уэльсе. О Розмари там ни слова. Я делаю глубокий вдох:

— Во время полета я представляла себе угрюмые болота, туманные зеленые холмы, валлийскую прохладу. Не надо мне никаких пальм, они усложняют всю картину. Я спускаюсь вниз за стаканом воды и в тихом сумраке кухни едва не прохожу мимо матери моего парня, которая грызет яблоко, сидя на табурете у стола. — Я делаю паузу. — Мне продолжать?

Его взгляд устремлен на записную книжку. Она моя сообщница.

— Эмм, это немного личное, чтобы быть комфортным. Но продолжай.

— Если мой парень спустится по лестнице и будет наблюдать за нашим разговором, он обратит внимание на наше взаимодействие. Наличие или отсутствие химии между нами повлияет на его восприятие меня. — Я переворачиваю страницу. Мое тело гудит. — Меня снова тошнит. Мать моего парня встает и обнимает меня. Она высокая и худая, как и ее сын; у нее такие же серебристо-светлые волосы.

— Хорошо придумано — сделать из меня безымянного блондина. — Голос Калеба звучит буднично, но в нем слышится резкая нотка. — Никто никогда не догадается, что это я.

— Вымышленные архетипы. Гораздо интереснее воссоздавать и драматизировать проблемные…

— Как насчет не писать о моей семье? — перебивает он. Тон его голоса ровный, рассудительный. — И можно я не буду валлийцем? Потому что я правда валлиец. Сделай меня голландцем, или итальянцем, или еще кем-нибудь. Все любят итальянцев.

Вена на моем запястье вспыхивает темно-синим цветом. Наверное, поднимается давление.

— Хорошо, не буду. Прости, я хотела как-то переосмыслить ту поездку, она показалась мне значительной, встреча с твоими родителями, и поэтому я выдумала…

— Ты уже говорила это. — Калеб трет веки и вздыхает. — Слушай, я не хочу ссориться из-за этого, просто говорю, что мне от этого не по себе, ладно?

Я сжимаю его руки в своих:

— Эй, посмотри на меня. Я слышу тебя.

«Ты заинтересовал меня настолько, что я написала о тебе», — хочется мне сказать. Это самый щедрый комплимент с моей стороны, и поэтому я пытаюсь найти фразу, которая могла бы доказать ему, что иногда роман служит — если читать между строк — своего рода любовным посланием.

— Тело моего парня здесь двигается по-другому — оно излучает уверенность, оно свободное и гибкое.

Следующая строчка — «До этого я видела его только с согнутой спиной, полным усталости городским жителем» — может обидеть, и я пропускаю ее.

— Здесь, у моря, когда разговоры в пабе нарастают и просачиваются сквозь каменные стены, я понимаю, кем он является, и может быть, когда он смотрит на меня, я чувствую прилив тепла, словно прошла посвящение. — Я поднимаю глаза, глядя на него, и читаю: — Если бы мы жили в этом пабе, то смогли бы пережить все.

Калеб наконец слегка улыбается.

— Блин, теперь я скучаю по пабу.

— И я, — говорю я и целую его.

Он поглаживает мою спину одним плавным движением, прежде чем выйти за дверь, говоря, что мы увидимся позже, после работы.

Когда за ним закрывается дверь, я выдыхаю с облегчением. Никаких скандалов, и только один ультиматум: не писать о его семье. Но у меня есть четыре тысячи слов, написанных в его стране, и я не намерена тратить их впустую. Поэтому я достаю свой ноутбук, перепечатываю все четыре тысячи слов из записной книжки в «Ворд» и отправляю их по электронной почте своей бабушке, объясняя, что они «в некоторой степени основаны» на моей поездке. Ее мнение поможет определить, стоит ли пренебречь просьбой Калеба.

Помните? Писательство — моя первая любовь. Ставь его на первое место. Защищай его.

* * *

Я читаю роман Джоанны Уолш за кассой на работе, когда приходит ответ от бабушки. Ну, технически два ответа, поскольку она случайно нажала кнопку «отправить» слишком рано.

Наконец-то, оригинальный текст Экерман! Я уже начала беспокоиться, что ты навсегда завязала с писательством. Мне необходимо отвлечься от оста

Тридцать секунд спустя:

Что за нелепое приспособление! Я хотела написать: от остатков дня — физиотерапии, мягкой пищи, экзистенциальной агонии. Прочту как можно скорее!

Она не шутит. Ее следующее письмо приходит через четыре часа. Чтобы дать себе возможность спокойно переварить вердикт, я избегаю смотреть в глаза клиентам.

Письмо гласит:

Сразу к делу. Очень хорошо. Образы острые и честные; рассказчица признает свои собственные ужасные недостатки, даже когда препарирует других. Если это действительно «в некоторой степени» о Калебе, то да, ему может быть больно, если ты это опубликуешь. Он или простит тебя, или нет. Ну и что? Твое творчество слишком важно, чтобы позволять кому-либо другому контролировать, о чем и о ком ты пишешь.

P. S. В предвкушении твоего грядущего литературного успеха я отложу повышение уровня морфия.

Ее юмор никогда не был таким мрачным, но сейчас не время гадать, почему.

Отлично понимая, что она предлагает мне сделать, я отгрызаю заусенец, а затем пишу Розмари.

Мне очень понравился твой рассказ. Когда мы можем встретиться для обсуждения?

К кассе подходит парень примерно моего возраста в бейсболке, держа в руках мемуары Мишель Обамы, и это неплохо отвлекает от постоянной проверки смартфона на предмет ответа Розмари. Чек выписан, и я решаю еще больше замаскировать персонажей моей истории, чтобы они могли все отрицать. Семья Калеба станет ирландцами — Уэльс и Ирландию объединяют туманные зеленые холмы и угрюмые болота. Не так уж много придется переписывать.

Я готова защищаться: этот уголок мира необходим для его характера. Он обязан быть родом со скалистого острова, дрейфующего в Северной Атлантике.

После того как моя смена наконец закончилась, я включаю сигнализацию, хватаю пальто и вожусь с ключами, и тут мой телефон пиликает в заднем кармане. На холоде улицы я дышу на ладони и растираю их, а затем проверяю сообщения.

«Ух ты, это было быстро, — написала Розмари. — Спасибо за прочтение и добрые слова. Я очень занята в ближайшие несколько недель — давай я напишу, когда все уляжется?»

Добрые слова? Ее мягкая формальность несколько подозрительна. И что за несколько недель?

Она избегает меня или действительно занята? Первый вариант льстит моему чувству собственной важности, хотя и абсолютно разрушителен по своим последствиям, но после того, как я снова обратилась к «Гуглу» (впервые за несколько недель, смею добавить) и выяснила, что ее имя и должность всплыли в недавнем объявлении о сделке по продаже книги, второй вариант кажется более реалистичным, и все же…

Пытаясь унять свою паранойю по поводу того, не связано ли «тревожное» событие, о котором она написала Калебу, со мной, я загружаю приложение для медитации «Хэдспейс».

Вдох и выдох.

* * *

То, что Розмари «очень занята», мне не нравится. Мы не общались вот уже несколько недель. Недавно я отправила ей понравившееся эссе из журнала «Харперс», но она пока не ответила.

— Черт, в этом году мы припозднились, — говорит Луна, когда мы открываем коробки с открытками ко Дню святого Валентина, чтобы расставить их на стойке к концу смены. — День святого Валентина меньше чем через две недели.

— Кто-то действительно покупает открытки за две недели? — Я изображаю презрение. — Обычно ажиотаж начинается тринадцатого.

— Гетеронормативность наносит ответный удар.

Раньше я всегда старалась игнорировать День святого Валентина, высмеивая его перед всеми, но теперь, когда у меня есть пара, я действительно намерена как-то отметить свой новый статус. В отсутствие шикарного ужина, о котором я, конечно, не прошу и не жду, я с благодарностью приму открытку, цветы, вино и, возможно, шоколад, а также несколько раундов потрясающего секса, во время которого мы вместе посмеемся над тем, как все это глупо. «Но какой прекрасный повод для цветов, шоколада и красного вина!» — легкомысленно скажу я после третьего оргазма подряд.

(Круто, весело и никаких лишних расходов, понятно?)

К концу смены я использую свою скидку сотрудника, чтобы тайком купить четыре открытки с разной степенью сентиментальности — от «Я бы поделился с тобой своим десертом» до «У меня от тебя тахикардия!». В день икс я решу, насколько хочу быть откровенной.

В субботу вечером, за пять дней до Дня святого Валентина (о боже, неужели я теперь так измеряю время?), мы с Калебом смотрим джазовое шоу и играем в бильярд в «Фэт-кэт» с Даниэль и ее новым парнем, одетым в рубашку поло и с прической, напоминающей университетских игроков в лакросс. Это не мой тип (или ее, если уж на то пошло), но я все равно завидую тому, как легко они общаются после всего месяца знакомства — шутки для двоих, взгляды, его рука на ее спине. На публике мы с Калебом все еще как-то отделены друг от друга: взгляды кидаются, но не пересекаются, как будто каждый из нас ждет, что другой сделает первый шаг публично. А что, если причина нашей общей нерешительности и беспокойства заключается в том, что Калеб сомневался в отношении моих чувств к нему, как это делала я? Я ненадолго задумываюсь, может ли это быть причиной. Вообще-то он может быть куда чувствительнее, чем я думала, и улавливать мою тревогу и подозрения.

Когда мы обе с Даниэль были без пары, то любили играть в одну игру: в каждом баре оценивали парочки и пытались угадать, как давно они вместе. Это первое свидание, третье, переспали ли они уже, кто безнадежно влюблен, а кто считает, что это всего лишь интрижка? Клянусь, я никогда не подходила и не спрашивала — конечно, нет, — но внутри мне что-то подсказывало, как на самом деле выглядят влюбленные люди.

Если б незнакомец увидел нас в постели, сжимающих кружки с красным вином, увидел наши ноги, переплетенные под одеялом, увидел, как Калеб нежно поглаживает мою спину раз, другой, после того как мы гасим свет, все было бы по-другому.

Калеб наклоняется над бильярдным столом — лопатки вырисовываются под хлопчатобумажной футболкой — и наклоняет кий. Я аплодирую, когда шары разлетаются.

Теперь моя очередь, и внезапно, вопреки всем законам физики, один из шаров отскакивает от стола и летит в сторону группы явно несовершеннолетних студентов Нью-Йоркского университета, играющих в пинг-понг.

— Хочешь нас убить? — кричит один из парней, прихлебывая пиво и уворачиваясь от удара.

— Извините, — бормочу я, пытаясь забрать шар.

— Мой маленький Терминатор. — Калеб ерошит мои волосы. — Ты худший игрок в бильярд, которого я когда-либо видел.

Застигнутая врасплох внезапной лаской, я приглаживаю волосы и думаю, не начал ли он читать мои мысли.

— Ты прав. — Я указываю в сторону уборной. — Сейчас вернусь.

На хлипкой двери кабинки сломан замок. Чтобы избежать контакта с грязным сиденьем унитаза, я удерживаю задницу в воздухе на несколько дюймов выше, хватаюсь за ручку и подтягиваюсь, чтобы сохранить равновесие, а через щель между дверью и полом мимо меня проносится парад одинаковых туфель на каблуках. Я представляю, что все они одиноки и отчаянно ищут любви, внимания или хотя бы бесплатной выпивки, и не завидую ни одной из них.

Спустив воду, выйдя из кабинки и вымыв руки, остаюсь стоять в тускло освещенном коридоре возле туалетов, не желая ни с кем общаться. Я хочу домой. Мне надоело это место, эти ночи, даже, признаюсь, обычное счастье; я хочу…

Сегодня суббота. Возможно, Розмари тоже в Вест-Виллидж. В уютном винном баре, или в ресторане фермерской кухни, или на просмотре фильма в «Ай-Эф-Си Центре». Есть так много мест, где можно побывать. Но за последний месяц Розмари не загрузила в сеть ни одной новой фотографии. Я просмотрела несколько историй из «Инстаграма», изголодавшись по новостям, но каждая из них была скучной: ее растущие растения, пирог с ревенем, который она испекла, корешок ее последней книги. Возможно, карьера отнимает у нее все свободное время и энергию, но все же — разве большинство женщин, узнав о новых отношениях своего бывшего, не пытаются доказать, что у них все хорошо, что они продолжают жить, посещая крутые мероприятия и встречаясь с крутыми людьми? Я проверяю ее профиль на предмет обновлений.

Новый пост! Опубликован два часа назад. Сжав экран двумя пальцами, с жадностью увеличиваю фотографию, желая рассмотреть ее поближе.

— Ты последняя? — спрашивает девушка, с трудом стоящая на ногах.

— Я не в очереди, — бросаю, не глядя на нее.

Она направляется к двери уборной, я отступаю еще дальше в тень и узнаю на фотографии элегантную лестницу Метрополитен-оперы, снятую с верхнего яруса. Красный бархатный ковер заснят с выгодного ракурса. «Новоиспеченные поклонники оперы», — гласит подпись.

Поклонники, во множественном числе. Я тут же проверяю, нет ли Розмари в отметках на чужих фотографиях в «Инстаграме» в последнее время, и вуаля, вот она: ее узкие плечи в зеленом бархатном платье в пол, ее вычурные белые оперные перчатки, ее волосы.

Ее волосы! Они теперь не того же цвета, что и мои — она покрасилась в черный. Хотя цвет ей идет, Розмари выглядит совсем не похожей на себя. В кого она пытается превратиться? Слегка наклонив лицо в другую сторону от камеры, Розмари положила руки в белых перчатках на перила. Это выглядит неестественно и неловко, но она сияет. Подпись к фотографии ласковая и дразнящая, предполагает некую установившуюся близость:

«Коренная жительница Нью-Йорка впервые в Метрополитен-опере! Я уже пристыдил ее, поэтому позвольте мне просто сказать, что для меня большая честь быть ее гидом».

У парня, разместившего это фото, открытый аккаунт в «Инстаграме», поэтому я перехожу туда. Его зовут Оливер. Если верить описанию, он режиссер и фотограф на фрилансе. Звучит привлекательно, но сколько людей в наши дни называют себя «фотографами» в социальных сетях? Все, что от вас требуется — навести телефон, снять и добавить фильтр.

Я просматриваю профиль Оливера — в основном это эффектные, окутанные тенью портреты пожилых людей — в поисках его собственного фото. Он страшнее или сексуальнее Калеба?

Оказывается, Оливер подтянутый и широкоплечий, с приятной, легкой улыбкой, но совершенно неприметным лицом — ничего особенного, ничего привлекательного. Полная противоположность Калебу.

Оливер — просто мимолетная интрижка или предназначенный ей мужчина?

Я решаю послать ей еще одно сообщение, к черту. Пусть она решит, что я докучливая или назойливая, к черту, просто к черту. Есть вещи и похуже.

Наконец-то закончила книгу Джоанны Уолш! Я никогда не переживала расставания, но, черт возьми, сейчас чувствую себя так, будто с меня кожу сняли! На очереди Каск. Дай знать, как будет время, хочу вернуть книгу и обсудить твой рассказ!

Затем я убираю телефон. Она либо ответит, либо нет. Нет смысла проверять каждые пять минут. Бесполезно. И вот я возвращаюсь к бильярдному столу, на этот раз в качестве зрителя, и жду, пока мы все не устанем настолько, чтобы разойтись по домам.

Наконец, спустя несколько часов, мы закругляемся. По дороге домой, пока мы держимся за руки, Калеб невзначай упоминает, что начал искать новую работу.

— Правда? — Я останавливаюсь на улице и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, изумленная и довольная.

Несмотря на то что несколько недель назад в уэльском пабе он признался в своей неудовлетворенности работой, он не пытался изменить обстоятельства, которые привели его сюда. Его работа — последняя оставшаяся ниточка, связывавшая его с Розмари, и скоро он разорвет ее. У Калеба отличное резюме, он без проблем найдет другую работу. Мы еще не обсуждали возможные проблемы с визой, но я не возражаю. Преодоление препятствий звучит лучше, чем банальность и удобство.

Представляю себе совершенно другую жизнь: просторную квартиру недалеко от Хэмпстед-Хит и залитый солнцем домашний офис, в котором можно писать, пока Калеб работает в солидной компании или университете в центре Лондона. Я представляю себе поездки в Сассекс или Эдинбург по выходным и в Париж, Флоренцию или Барселону во время длинных отпусков. Это звучит прекрасно; будущее, к которому стоит стремиться.

Когда мы возвращаемся в мою квартиру, я вознаграждаю Калеба за его внезапную инициативу восторженным и продолжительным минетом. Он поглаживает большим пальцем мою шею, впивается в мой рот и вцепляется мне в волосы, когда кончает.

Позже, когда он засыпает, я проверяю свой телефон, надеясь, что Розмари ответила — и это правда так.

Пока член Калеба был у меня во рту, она написала: «Рада, что тебе понравилась Уолш! Извини, что пропала. Как насчет понедельника?»

* * *

В понедельник в винном баре в Коббл-Хилл, предложенном Розмари, я не сразу узнаю ее, пока черноволосая женщина не хлопает по стулу рядом, перехватив мой взгляд. Я совсем забыла о новом цвете ее волос. Скользнув на стул, возвращаю ей книгу Уолш в мягкой обложке. Затем комментирую ее прическу.

— Некоторые из моих друзей не оценили. — Она смахивает пряди со лба. — Это заметно.

— Те самые друзья, которые не хотят идти с тобой на скалодром? — Она краснеет.

— Один ноль.

— Ну, мне нравится. — Я заказываю каждой из нас по бокалу красного.

— Спасибо, как жизнь?

Я пожимаю плечами и говорю, что у меня все хорошо, много пишу, продаю книги.

— Все довольно обыденно. А что насчет тебя? Давно не виделись.

Розмари, которая, должно быть, уловила скрытое обвинение в моем голосе, спешит оправдывать свое отсутствие:

— Это было сумасшедшее начало года, я была так занята работой и семейными дела. К тому же я начала встречаться кое с кем. Знаешь, как это бывает в начале отношений — так легко увлечься. Признаю свою вину.

— О-о-о, подробности, пожалуйста, — требую я, вспоминая фотографию в Метрополитен-опере.

— Его зовут Оливер, мы встретились буквально через две недели после того, как Калеб позвонил и сказал, что все кончено. Прошел всего месяц, но мы так хорошо друг друга понимаем, что решили попробовать. Так что мы официально встречаемся.

— Это потрясающе, — говорю я с неподдельным энтузиазмом. — Как вы познакомились?

— На вечеринке у общего друга. Оливер тоже учился в Нью-Йоркском университете, но в то время я плохо его знала. А я ему тогда очень нравилась. И чтобы отвлечься от всего, что случилось с Калебом, я согласилась пойти на свидание с ним, и все просто… щелкнуло.

— Звучит как судьба, — замечаю я сквозь зубы. По правде говоря, я надеялась, что ей, как и мне, придется поблуждать по «Тиндеру», «Хинджу» или «ОкКьюпид», чтобы найти свою половинку, но нет — похоже, любовь всегда приходит к Розмари естественным путем.

— Я тоже так думаю. Оливер такой простой, заботливый и оптимистичный, он просыпается каждое утро, радуясь началу дня. По сравнению с ним Калеб слишком хмурый. У меня как будто гора с плеч свалилась.

Бедная Розмари. Слишком возражает, явно пытаясь убедить себя, что ее сердце не разбито. Невозможно пережить это так быстро. История Оливера не может сравниться с историей Калеба — историей, которую я запомнила и вынесла на свет. Болота и туман, секретные маршруты, города на берегу реки…

Розмари смотрит прямо на меня.

— Оливер трубит о своей любви ко мне с пресловутых крыш, понимаешь? Я никогда не испытывала ничего подобного.

— Но Калеб переехал ради тебя, — напоминаю ей. — Разве это не самая высокая крыша? Не самая громкая труба?

Как она может быть такой неблагодарной? Это просто переписывание истории.

— Не пойми меня неправильно, Калеб — замечательный человек. Я всегда буду благодарна ему. Но он был скрытным. Когда он переехал сюда, то представил это как жертву, а не как акт любви. Теперь мне все ясно. Мне потребовалось так много времени, чтобы распознать это.

Я мечусь между желанием защитить человека, которому призналась в любви, и желанием убежать от него. Поверить ей на слово. Но потом я понимаю, что ее внезапная враждебность и горечь наверняка вызваны тем, что у Калеба появилась новая девушка. Придирки к его воображаемым недостаткам — способ самоуспокоения, и если Розмари считает, что Калеб ее заблокировал, то именно за эту версию она, скорее всего, будет цепляться, чтобы пережить это.

Розмари просит еще один бокал вина.

— Мне до сих пор трудно простить его за то, что он испортил мои планы. Знаю, это может показаться безумием, но нам был двадцать один, когда мы встретились, так что если б мы остались вместе, то, вероятно, уже были бы женаты, а я представляла себя беременной только в тридцать один.

нам требуется ваше согласие

эстроген и прогестин, скоро я привыкла к этому

я в порядке?

— Ого, это, гм, так детально.

— Я знаю, что сейчас должна ставить карьеру на первое место, учитывая мое повышение и все такое, — она смотрит в потолок, — но я чувствую грусть, когда представляю себя в роли мамы. Мы с Калебом говорили об этом. — Розмари вздыхает, и я с удовольствием замечаю, что в ее голосе снова появилась знакомая тоска. — Все это мы обсуждали.

Розмари и Калеб — тихими, уверенными и любящими голосами — однажды приняли решение о своем общем будущем; я представляю себе два кресла, прижавшиеся друг к другу за столом из красного дерева, зажженные свечи, откупоренную бутылку вина и вазу с благоухающими цветами. Когда мы с Калебом в последний раз обсуждали что-нибудь значительное, что не начиналось с предварительной оговорки, что не было бы вызвано непониманием или ложью? Интересно, сколько месяцев прошло, прежде чем Розмари и Калеб начали давать друг другу обещания? Расстояние, вероятно, немного ускорило события, но мы с Калебом все равно могли пропустить важный указатель несколько миль назад.

— У нас с Лакланом все не так, — говорю я, хотя ничего не знаю о взглядах Калеба на отцовство и избегаю этой темы как чумы. — Я думаю, это немного безответственно — приводить детей в этот мир. Я имею в виду — что насчет изменения климата! Жизнь на этой планете становится все хуже.

— Это широкий взгляд на вещи. Для меня же это просто признание того, чего я действительно хочу. Почему я должна лишать себя этого? Ради высшего блага? — Ее глаза вспыхивают. — Люди настолько лицемерны, что существует миллиард способов негативно повлиять на мир. Есть у меня ребенок или нет, это ничего не изменит.

У меня нет возможности спорить.

Поэтому я меняю тему и начинаю обсуждать творчество Розмари. В конце концов, именно поэтому мы пришли в этот винный бар, и мне приятно, действительно приятно, быть полностью поглощенной чужими мыслями, чужими выдумками на определенное время.

Как и просила Розмари, я намерена полностью раскритиковать эту историю — но не раньше, чем сначала похвалю ее. Чтобы успокоить. И вот я говорю, как впечатлена искусным и детальным изображением вымышленной семьи.

Когда Розмари улыбается, я начинаю вычленять детали, которые не работают, ставить под сомнение мотивы, усиливать сюжетные повороты и делать необходимые сокращения.

— Стиль и содержание не совсем сочетаются, — объясняю я, — потому что есть нечто слишком удобное в том, что бернский зенненхунд вырывается из шлейки в подходящее для повествования время, и нечто слишком удобное в том, что семья наконец может встретиться лицом к лицу со своими демонами и раскрыть темные секреты, пробираясь сквозь мрачный лес.

— Хм, хорошее замечание, — соглашается Розмари, делая пометки в маленьком черном «молескине». — Большое спасибо.

Я буду и дальше незаменимой и бесценной, я докажу ей, что я достойна ее времени, ее внимания, ее дружбы.

— Всегда к твоим услугам. — Не удержавшись, я спрашиваю: — Так это отрывок из твоего романа? Или отдельный рассказ, который ты собираешься отправить в литературные журналы? Или ты передумала писать роман и работаешь над сборником рассказов?

— Так много вопросов! — Она смеется. — Третья теория верна, мне нужно было отдохнуть от романа, он лез мне в голову и угнетал меня. Это трудно описать.

Этот особый жанр беспокойства — хорошо известная мне территория. Я радуюсь, что она привела нас сюда, чтобы довериться кому-то, кто это понимает.

— Я чувствую то же самое со своей книгой. Пытаться оставаться в голове сталкерши Пенелопы очень некомфортно, особенно учитывая, насколько это метафорично. Как будто, — быстро уточняю я, — я слежу за собой, наблюдая за тем, как меня могут воспринять. Все это довольно мрачно.

— Звучит утомительно, но это не то, о чем я…

Я больше не слушаю ее, не веду диалог; мне слишком много нужно сказать.

Масала-кофе, шопер, вампирические зубы.

Зеленое бархатное платье в пол, крашеные черные волосы, коричневые замшевые ботильоны на шпильке, бернский зенненхунд.

Подробности накапливаются.

— Это утомительно, но я не могу остановиться. Это интереснее, чем моя жизнь, — тараторю я. — Это стало моей жизнью.

Розмари выглядит встревоженной — но это больше похоже на беспокойство, чем на подозрение.

— Вовсе не так. Это не твоя жизнь. Ты всегда можешь остановиться и работать над чем-то другим, светлым. Ты талантлива. Больше верь в себя.

Некоторые преступники возвращаются на место преступления, надеясь, что их поймают; кажется, я знаю почему.

— На прошлой неделе я впервые прочитала Лаклану часть своего романа, — сообщаю Розмари. — Я не хотела причинить ему боль — то есть по-прежнему не хочу, — но думаю, это неизбежно.

Наткнусь ли я в конце концов на нечто лучшее, на повествование, которое не причинит вреда тому, кого я люблю? А я не хочу причинять боль тем, кого люблю. Но главный человек, которому я боюсь причинить боль, — это я сама.

Поднимаю взгляд к подбородку Розмари; кажется, это самое безопасное место. «Освободи меня, — беззвучно прошу я. — Освободи меня…»

— Что в этой конкретной истории для тебя так важно? — мягко спрашивает она.

— Думаю, я пытаюсь изгнать худшее из себя. Как только они выйдут наружу, их больше не будет внутри.

— Но разве оно не останется там — все это, навсегда? — Розмари легонько постукивает пальцем по моему виску.

Это шок, электрический разряд, и даже после того, как она больше не прикасается ко мне, я чувствую, как зудит отпечаток ее пальца, и я не могу не признаться:

— Я не знаю.

— Ты не плохой человек.

— Ладно. — Я чувствую слабость. — Я доверяю тебе.

— Хорошо. Так держать. Помни, самобичевание через некоторое время становится скучным и эгоистичным. А я не думаю, что ты скучная или эгоистичная. Просто помни, чувства и эмоции Лаклана принадлежат только ему, ты за них не в ответе. Ты отвечаешь только за себя и свою работу. По крайней мере, так я говорю себе. Если он любит тебя, то поймет.

Ее советы до жути похожи на советы моей бабушки. Одно то, что я нахожусь рядом с Розмари, когда она произносит эти слова, — головокружительно, насыщенно и сюрреалистично. Она неосознанно дает мне разрешение написать любую версию себя самой — и Калеба, — которая лучше всего подойдет для моего сюжета.

Розмари продолжает:

— Тебе знакома известная цитата польского поэта Чеслава Милоша? «Когда в семье рождается писатель, семье конец». Так вот, я в это не верю. Я думаю, семья таким образом возрождается, становится бессмертной. Даже если автор описывает, как все плохо. Может быть, ваши отношения тоже станут бессмертными.

Меня настолько поражает это замечание, которое словно бы извлекли из необозримых глубин моего собственного сознания, что я несколько раз моргаю, прежде чем мне наконец удается сказать с ироничной улыбкой:

— Но я все равно постоянно испытываю невероятный ужас.

— Может быть, весь этот ужас — на самом деле то, что тело хочет сообщить тебе. Многие писатели говорили, их работа продиктована желанием узнать, что они думают. Так что если ты все еще не уверена в своих чувствах к Калебу — о черт, я хотела сказать Лаклану, прости. — Она легко смеется, но уже слишком поздно; мой желудок скручивается. — Оговорочка по Фрейду.

Что означает эта оговорка по Фрейду? Что имя Калеба так много лет было у нее на губах и это сила привычки? Или то, что она знает, кто я, почему я здесь и что я сделала? Если смотреть в одну точку — на бутылку «Малибу» за баром, — тошнота отступает; мир выравнивается.

— Я имею в виду, возможно, творчество открывает тебе истину. Я наконец-то прочитала «Я люблю Дика» Криса Крауса и наткнулась на удивительную цитату, возможно, она найдет отклик и у тебя. Краус цитирует Энн Роуэр, секунду. — Розмари листает что-то в телефоне, затем зачитывает вслух: — «Каждый раз, когда пытаешься написать правду, она меняется. Происходит что-то еще. Информации становится все больше»[40].

— Ух ты, мурашки по коже.

— Правда же?

— Я не читала, но теперь хочу прочитать.

Розмари предлагает мне одолжить ее.

— Рекомендую читать в метро, ханжеские взгляды — дополнительный бонус. — Она хихикает. — В любом случае я захвачу ее с собой в следующий раз. Может быть, мы сможем выпить вчетвером?

До меня не сразу доходит.

— Вчетвером?

— Оливер, Лаклан, я, ты. Как двойное свидание. Наша дружба существует в некоем вакууме, ты не заметила?

Я ищу ответ, который мог бы убедить ее в том, что это необходимый вакуум.

— Да, конечно, хотя, — мешкаю я, — мне кажется, что не все отношения должны пересекаться. Так даже лучше! — добавляю как можно бодрее.

Розмари поджимает губы и едва заметно сдвигает стул, что обеспечивает несколько дополнительных миллиметров пространства между нами. После долгого молчания она произносит:

— Я не так организую свою социальную жизнь, но ладно. Просто подумала, это будет весело.

Розмари не должна расстраиваться из-за меня, как минимум это не может длиться долго, мне нужно отвоевать у нее эти лишние миллиметры, чтобы стереть все подозрения, и…

— Я солгала тебе, — выпаливаю я. — Ранее.

Она качает головой, пронзая меня серо-зеленым взглядом.

— О чем именно?

— О детях. По правде говоря, мне не нравится говорить об этом, потому что я не могу их иметь. И поэтому я не могу не писать: это все, что я могу сделать.

— Не можешь их иметь… почему?

Она выглядит искренне озадаченной, и это смешно. Воображение отказало?

— Мне не хватает необходимых деталей, — объясняю я, почти довольная собой. Посмотрите, насколько язвительной, насколько высокофункциональной может быть бесплодная двадцатипятилетняя женщина!

— О черт. — Она делает паузу. — Все еще не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Что случилось?

— Операция, когда мне было восемнадцать. Могло быть и хуже. Киста могла лопнуть внутри меня, но не лопнула. Им пришлось удалить яичники…

— Как Лине Данэм?[41]

В некоторых случаях знаменитости являются примером, это ясно, но я не могу не закатить глаза от такого сравнения.

— Нет, это было другое. — Я качаю головой. — У меня все еще есть матка. Мне повезло.

Розмари грызет нижнюю губу. Другие девушки могут улыбаться с глазами, полными жалости, могут неловко отворачиваться от женщины, у которой никогда не будет выбора, но Розмари удается посмотреть на меня с необходимой долей сострадания.

— Это так трудно, Наоми. Мне очень жаль. Я понятия не имела, конечно, но я бы не заговорила об этом, если б…

— Не переживай, — отмахиваюсь я, хотя мне хочется, чтобы она переживала и удивлялась, пусть даже самую малость по сравнению с тем, как переживала и удивлялась я.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что тебе больше не нужно лгать. Надеюсь, ты знаешь, что можешь говорить со мной обо всем.

— Спасибо, но в будущем я бы предпочла написать об этом, если честно.

— Так проще, — соглашается Розмари. Когда приходит чек, я спешу заплатить за наши напитки, и она не протестует. — Давай вскоре еще пересечемся, — предлагает она, прежде чем мы расстаемся. — Ты отличный читатель.

— Взаимно, — от иронии и неизбежности этого в груди что-то сжимается.

В метро я включаю «Лох-Ломонд» группы «Ранриг» — пусть меня поглотит знакомая тоска. Когда Донни Манро напевает «Буду в Шотландии прежде тебя», я закрываю глаза.

Глава девятая

Накануне Дня святого Валентина я наблюдаю за несколькими незадачливыми мужчинами, сражающимися со стойкой для открыток.

— Я же говорила, — замечаю я Луне. — Ажиотаж тринадцатого.

Один из мужчин перестает крутить стойку и подходит к кассе. Пробив покупку, Луна поворачивается ко мне:

— Он купил две одинаковые открытки.

— Одна для жены, другая для любовницы.

Луна смеется:

— Натуралы — худшие парни. Ну, Калеб нормальный.

— От тебя это звучит как триумф. Кстати, что ты делаешь завтра? Есть планы? — Мне и впрямь любопытно, но я также рассчитываю на ответный вопрос.

— Умм, скорее всего, буду есть мороженое и смотреть «Клан Сопрано»… О! Я говорила тебе, что наконец-то встречаюсь с женщиной, которая держит магазин велосипедов внизу?

— Подожди, я думала, она замужем?

— Недавно развелась, — говорит Луна, поигрывая бровями. — Так что она зайдет ко мне посмотреть, как Тони будет приставать к своему психотерапевту. — Звонит телефон, и она отвечает совсем другим голосом: — «Лит-хаус», говорит Луна, чем я могу вам помочь? Ммм, да, конечно, сейчас посмотрю…

Я занята тем, что меняю музыку, которая сейчас играет в нашей акустической системе — каким-то образом к нам в плейлист «Спотифая» пробрался Майкл Бубле, что ж такое — в ожидании, пока Луна не повесит трубку и наконец не спросит о моих планах.

Впервые я затронула эту тему только вчера вечером. Калеб стоял у раковины спиной ко мне, споласкивая бокал с вином, а я сидела за кухонным столом, листая телефон.

— Я знаю, это клише и вроде как пошло, — сказала я в пространство между нами. — Но, в общем-то, День святого Валентина через два дня, и я подумала, может быть, ты хочешь отпраздновать?

Калеб выключил воду, повернулся и бросил на меня веселый, нежный взгляд.

— Конечно, почему бы и нет?

Я с облегчением предложила заглянуть в подпольный коктейль-бар в нескольких кварталах от моей квартиры.

— Отлично, давай попробуем попасть туда часов в пять, до того, как набежит толпа, — предлагает Калеб. — Я могу уйти с работы пораньше.

Эта маленькая уступка грела мне сердце. Настоящее свидание.

Когда я говорю об этом Луне, она закатывает глаза.

— Как романтично. Ты собираешься надеть красное или розовое? А он вставит розу в зубы?

— Успокойся, — прошу я. — Это что-то вроде антропологического исследования. Наблюдение за влюбленными особями в дикой природе.

Так оно и есть. В коктейль-бар мы приходим, выделяясь обычной одеждой. Вокруг нас мужчины неловко подтягивают галстуки, а женщины поправляют подолы своих мини-платьев. Тем не менее нам удается занять высокий столик вдоль стены. Я заказываю что-то непристойно фруктовое с большим количеством мяты, а Калеб — горячий тодди[42], как будто мы живем в совершенно разные времена года. За полтора часа мы выпиваем три коктейля по восемнадцать долларов (каждый) и говорим об обычных вещах, как будто это самый обычный день.

Когда мы возвращаемся в мою квартиру, я дарю ему открытку с тахикардией. Он смеется, благодарит меня (хотя позже я поймала его на том, что он гуглил это) и протягивает коробку клубники в шоколаде от «Эдибл Эрренджментс». Мы съедаем по несколько штук, прежде чем забраться в постель, включить телевизор и повозиться в темноте. Это хорошо, правильно и легко.

Но разве хорошее, правильное и легкое — это все, чего стоит желать? Достаточно ли этого?

Калеб, как всегда, погружается в глубокий сон после оргазма; я касаюсь изгиба его плеча и позволяю теплому приливу нежности овладеть мной. Это приятно, но эта нежность немного пугает меня, поэтому я достаю телефон и захожу в аккаунт «Книги и кофе» — эта рутина, как ни странно, продолжает приносить мне некоторое спокойствие. Я хочу знать, как именно Розмари и Оливер отпраздновали свою любовь.

Розмари ничего не опубликовала в профиле, но выложила историю в «Инстаграме» два часа назад. Нажимаю на нее и сталкиваюсь с максимально приближенной фотографией пиццы с грибами. Подпись: «Кажется, все пары Бруклина забронировали столик несколько недель назад, а мы решили попытать счастья в «Робертас», и спустя всего восемьдесят шесть минут нам наконец-то достался столик! Да здравствуют эти красавцы шампиньоны и шиитаке. Определенно стоило подождать:)»

Игривость и спонтанность — вот что она хотела сказать. Я представляю, как она пишет пост — краснея и смущаясь, — делая вид, будто ей плевать на День святого Валентина, хотя для нее это на самом деле важно.

На очереди профиль Оливера. Новый пост.

Фотография улыбающейся Розмари с обнаженными вампирскими зубами, черные волосы собраны в безупречный пучок. Она сияет. Хотелось бы, чтобы это было не так, но это так. Подпись: «Лучший месяц в моей жизни, и причина тому — она. Такое ощущение, будто мы знаем друг друга уже много лет!»

В темноте, без зрителей, я делаю вид, будто просовываю пальцы в горло. Этот жест, каким бы нелепым он ни был, успокаивает меня. Калеб никогда не написал бы что-то подобное.

(А вдруг?)

Я кладу телефон экраном вниз на прикроватную тумбочку и пытаюсь успокоить свой разум, отбросить все мысли, заснуть.

* * *

Проходят дни, протекают ночи, а я все еще слежу за новыми отношениями Розмари в «Инстаграме», дюйм за дюймом. Даже когда Калеб лежит рядом со мной, я наклоняю экран к себе и приглушаю подсветку, наблюдая за происходящим.

По мере того как зима отступает и период Рыб наконец-то подходит к концу, посты Розмари и Оливера в «Инстаграме» все чаще демонстрируют связь, которая кажется подлинной и искренней. Они посещают малоизвестные музеи, художественные галереи и дальние городские парки; они уже съездили в Беркшир-Хилс и даже в Монреаль в выходные. На одной из фотографий рука Розмари лежит на плече девочки, судя по всему, младшей сестры Оливера. И она продолжает демонстрировать свои зубы, что раньше было редкостью. Должно быть, фотографировал Оливер. Это начинает походить на любовь, и я все еще завидую — несмотря на то, что новые отношения Розмари смягчают мою вину. Разве я не оказала ей услугу, забрав у нее Калеба и позволив обрести более глубокую связь с кем-то другим? Если Розмари узнает, кто я такая, я готова сказать: «Посмотри, как ты сейчас счастлива, я несу ответственность за это, я подарила тебе эту жизнь».

Но меня задевает ее счастье. Я признаю это. Я чувствую обиду, облегчение, горечь и радость. Розмари должна была быть опустошена, так же опустошена, как была бы опустошена я, если б это случилось со мной. Она не должна была влюбиться — она должна была быть подавленной и одинокой. (Так почему же я все еще чувствую нелогичный всплеск дофамина каждый раз, когда вижу, как Розмари улыбается Оливеру, когда он снимает ее, как будто она настоящая подруга, которая, к моей радости, наконец-то обрела любовь, единожды обжегшись?)

Но, если ее вновь обретенное счастье говорит о том, что Калеб больше не приз, за которым стоит гнаться, это аннулирует почти все, что я записала, во что верила, что чувствовала.

Нет, Калеб теперь мой; разве это не значит, что мы имеем больше смысла, чем он и Розмари? Меня так и подмывает показать ему фотографии Розмари и Оливера и сказать: «Посмотри на них и посмотри на нас, вот как все должно быть».

Возможно, мы с Калебом исчезнем из повествования Розмари. Возможно, ее история развернется, оставив нас позади.

Эта идея меня не радует. Я хочу оставаться частью ее истории, пусть даже неосознанно, наши сюжетные арки обязаны быть переплетены. Я отказываюсь быть забытой.

«Инстаграм» Оливера при более тщательном изучении свидетельствует о высокой частоте посещения баров и кафе на Метрополитен-авеню в Вильямсбурге. Будучи фрилансером, он относится к каждому из них как к офису, так что подстроить встречу не составляет труда.

В редкий солнечный день в конце марта, после окончания смены, я вхожу в кафе, наполненное естественным светом. Папоротники в горшках свисают с потолка под окнами на крыше. Вооружившись записной книжкой и карандашом, сажусь за соседний столик, получая возможность полностью рассмотреть его неприметное лицо. Отмечаю, что его широкие, мускулистые плечи так не похожи на костлявые плечи Калеба. Я наблюдаю, как под тонким хлопком двигаются мышцы Оливера.

Заказывая на кассе масала-кофе, я незаметно подглядываю за ним. Каждые несколько минут он громко выдыхает и щурится за ноутбуком. Из рюкзака у его ног выглядывает ремешок для фотоаппарата. Я не вижу экрана, но предполагаю, что он редактирует фотографии.

После получаса работы бок о бок я роняю карандаш, надеясь, что тот покатится в сторону Оливера. Если он хороший человек, то подберет и вернет его.

Да, так и есть. Я слежу за тем, чтобы во время обмена наши пальцы соприкоснулись.

— О, спасибо! Я такая неуклюжая.

— Ничего страшного. — Он не смотрит на меня.

Я прочищаю горло, желая большего:

— Вы, случайно, не знаете пароль от вайфая?

Благодаря картонной табличке на кассе я уже знаю, что здесь его не раздают посетителям. Но я не могу придумать другого способа привлечь внимание Оливера.

— У них нет вайфая, поэтому мне нравится здесь. — Он наконец-то поднимает на меня глаза. — Никаких отвлекающих факторов.

Я спрашиваю, знаком ли он с этим районом.

— Я только что переехала и отчаянно хочу узнать больше о местах по соседству. Не подскажете, куда лучше сходить?

Оливер называет несколько заведений.

— В «Слоушэр» больше мест, если нужно. И подают пунш. А если туда постоянно ходить, то получите бесплатный кофе.

— Превосходно. Я постараюсь. А вы постоянный клиент?

— Да.

— Может, сходим туда прямо сейчас? Вы мне все покажете. — Так себе флирт, но мне все равно интересно, как он отреагирует: если Калеб влюбился в Розмари, а потом влюбился в меня, то, конечно, у нас с Розмари должны быть общие качества, и по этой логике Оливер может заинтересоваться мной.

Он краснеет, глаза расширяются.

— Кажется, мы неправильно поняли друг друга, я ничего такого не имел в виду, у меня есть девушка, так что…

Воздух покидает мои легкие.

— Я не это имела в виду, — настаиваю я, включая заднюю. — Но в любом случае вам пятерка с плюсом. Преданность выше среднего.

Оливер натужно смеется:

— Приятно слышать. В любом случае мне пора возвращаться к работе, но я все равно рекомендую «Слоушэр»!

Не имея другого выбора, я беру сумку и ухожу, сжимая в руках масала-кофе и помахав на прощание несколькими свободными пальцами. Небольшой обмен репликами, но, кажется, Оливер заслуживает одобрения, он достоин ее, и его не так легко увести.

Мой телефон жужжит — сообщение от Калеба. Просматриваю его, чтобы быстро напомнить себе, что мужчина, которого я люблю, со мной; почему меня все еще должна волновать верность Оливера?

В сообщении Калеба есть ссылка на сайт с билетами. Подпись: «Не хочешь сходить? Начало в восемь».

Калеб нуждается в концертах. Они раскрепощают его, позволяют ему проявить эмоции. Наши лучшие разговоры всегда происходят после выступления на бис. Я отвечаю: «Встретимся там!»

* * *

Концерт проходит в «Мюзик-холле» Вильямсбурга. Мы с Калебом приходим достаточно рано, чтобы увидеть, как концерт открывает женщина с ярко-розовыми волосами и акустической гитарой. После первой песни она обращается к зрителям:

— Есть ли у кого-нибудь особые умения? Давайте не стесняйтесь — разве не каждый в Бруклине хотя бы притворяется, что у него есть какой-нибудь талант?

После продолжительного молчания кто-то смелый, а может, просто бесцеремонный, кричит: «У меня!» — и певица приглашает его присоединиться к ней на сцене. После того как мужчина безупречно выполняет стойку на голове, переполненный зал разражается аплодисментами, и на сцену поднимается целая волна людей, чтобы продемонстрировать собственные навыки. Я замечаю в углу сцены двух мужчин, обнявшихся в тени. Понятно, что они противопоставляют это — намеренно или нет — показушности вокруг, но все же мне приходит в голову мысль, которая кажется более верной, чем большинство других, что искренняя и длительная близость — это тоже особое умение.

Когда певица замечает их, она требует, чтобы мы все последовали их примеру.

— Обнимите того, кто стоит рядом с вами! Заводите новых друзей!

В зале раздаются смешки, недоуменные и обеспокоенные, но никто не двигается с места; некоторые даже выглядят искренне напуганными ее указаниями. Но затем внезапно поднимается волна: два человека со сцены обнимаются, затем еще двое, а затем все обнимаются одновременно, как будто мы выиграли войну или выборы, и я представляю, что даже самый циничный человек в зале должен быть тронут. Я смотрю на Калеба, который, вместо того чтобы посмотреть на меня, недоверчиво оглядывает всех остальных, и у меня в животе и горле завязывается узел. Мне нужно, чтобы он прикоснулся ко мне, и побыстрее, потому что, если он этого не сделает, я могу раствориться или рассыпаться на что-то неприкасаемое.

— Эй. — Я дергаю его за руку, скорее игриво, чем настойчиво. — Обними меня.

И он обнимает.

Когда люди размыкают объятия, превращаясь обратно в зрителей, певица объявляет, что прыгнет в толпу, а затем откидывается назад в море рук. Люди хихикают, шепчутся и затыкают друг друга, пока она движется, как жертва, возвышаясь над толпой; я надеюсь, она пройдет весь путь до задней части зала, где стоим мы с Калебом, но она жестом просит вернуть ее на сцену, и все руки послушно меняют курс, и я понимаю, что до нас ее не донесут.

Когда ее ноги снова касаются сцены, она кричит под триумфальный рев толпы о группе, которая выступит после небольшого перерыва, а затем уходит со сцены.

Калеб наклоняется ко мне:

— Это было так странно! Мы платим за то, чтобы увидеть, как она поет, а не за то, чтобы она страдала всякой фигней.

— А мне понравилось. Она пыталась наладить контакт и немного встряхнуть нас.

Поморщившись, Калеб поворачивается лицом к сцене:

— К счастью, она только открывала концерт.

Здесь наше мнение серьезно расходится. Поджав губы, я тоже отворачиваюсь лицом к сцене. Мы стоим, будто застывшие солдаты, ожидая указаний, пока Калеб не протягивает мне руку — в знак напоминания или мольбы. Я сжимаю ее до тех пор, пока мое сердце не начинает биться в его ладони, пока мои пальцы не сводит судорогой и они не начинают потеть, пока не замечаю лицо Розмари в профиль под кружащимися огнями сцены. Игра света и тени сменяет друг друга.

Каждая мышца в моем теле одновременно сжимается. Я понимаю, что прикусила язык, только когда во рту появляется металлический привкус крови. Сглотнув, отпускаю руку Калеба, как будто прикосновение обжигает, и разворачиваюсь так быстро, что едва не защемляю шею.

— Принесу нам пива, — бросаю через плечо, а сердце колотится.

Бей или беги? Похоже, я выбрала последнее — защищать, а не разрушать в угоду своему сиюминутному счастью, уклоняясь от потенциальной драмы повествования. (Но что это говорит о моей приверженности сюжету?) Спеша в сторону туалета — а не бара, — я вижу, как Розмари замечает Калеба. На ее лице нет и следа удивления, что приводит меня в замешательство. Мне отчаянно хочется посмотреть, как разворачивается их встреча, но я не могу рисковать, оставаясь рядом. Когда Розмари движется к нему, ее губы поджимаются.

В уборной я закрываюсь в кабинке, делаю неглубокие вдохи и прижимаю палец к языку, чтобы замедлить кровотечение. Я не ожидала такого поворота сюжета сегодня вечером, но это может стать идеальной кульминацией для моей книги, если я допущу это. Должны ли мы с Розмари обливать друг друга оскорблениями? Должна ли толпа предпочесть наше выступление концерту на сцене? Должна ли я получить пощечину? Должен ли кто-то заплакать?

Снова и снова я оказываюсь то в ловушке, то на свободе под влиянием своих собственных необъяснимых импульсов.

Я так устала.

Опускаю сиденье унитаза и сажусь на него, потому что я трусиха и лицемерка и, в конце концов, есть вещи, которые я не могу или не хочу делать ради писательства.

Проходит несколько минут. Дверь открывается и закрывается, голоса смешиваются со звуком работающего крана. Музыка вибрирует в стенах, в полу, в подошвах моих ног.

Девушки перекрикиваются между кабинками.

— Ты шутишь!

— Не шучу! — раздается в ответ среди приступов хихиканья.

Я спускаю воду — пустая трата чистой воды, к черту, к черту, к черту — и иду к раковинам. Фигура в черном джинсовом платье подносит помаду к губам и наклоняется к зеркалу. Рот медленно окрашивается в красный. Подхожу к раковине и поворачиваю оба крана, холодный и горячий, чтобы добиться идеальной температуры.

Когда фигура в платье выпрямляется, мы смотрим друг на друга в зеркале.

И я отпускаю шутку.

— Нам действительно пора прекратить встречаться таким образом, Розмари.

Она долго смотрит на меня не моргая, будто пытаясь понять, как отреагировать.

— Ого, — выдавливает она наконец, — кто бы мог подумать! — Вытащив бумажное полотенце из диспенсера, Розмари убирает комок туши под веками. — Я действительно люблю эту группу. Люблю так сильно, что купила себе билет и пришла одна. И представь себе: Калеб, конечно же, тоже здесь, наверху. Как и его таинственная девушка!

Таинственная девушка.

— Ну надо же, Калеб здесь?! Вы разговаривали друг с другом?

Сейчас это кажется очевидным. Розмари наверняка знала о любви Калеба к этой группе, этому жанру, этому месту, и поэтому она пришла сюда, чтобы выследить его.

— Пыталась. Буквально несколько мгновений. Но мы не слышали друг друга из-за музыки, и… я не знаю. Мне просто грустно. — Она убирает тюбик красной помады обратно в черный клатч. — Я послала ему сообщение пару месяцев назад, дружеское и ненавязчивое, но он так и не ответил. И Калеб только что поклялся, что ничего не получал, но это невозможно, разве что его новая девушка удалила сообщение или нечто в этом роде, но это полное безумие. Он просто не смог бы встречаться с кем-то таким. Очевидно, я должна смириться, что он не хочет, чтобы я присутствовала в его жизни. Никоим образом.

Кажется, я утратила дар речи.

— Хочешь помочь мне разыскать таинственную подружку? — спрашивает Розмари, демонстрируя свои зубы и разглядывая меня, кажется, немного дольше, чем это необходимо. — Кажется, она покупает им выпивку в баре.

Она знает она знает она знает — мелькает в моем мозгу, и слова рвутся потоком с моих губ.

— Ты издеваешься надо мной, да? Давай покончим с этим, и я все объясню…

— О чем ты? Покончить с чем? — Ее глаза расширяются. — О, я поняла. Теперь ты надо мной издеваешься. — Она со смехом добавляет: — Так мы идем в бар? Мне серьезно нужно немного виски.

Я чувствую замешательство и облегчение и смеюсь в попытке пойти на попятную. Громко.

— Извини, я немного под кайфом. — Я лихорадочно соображаю. — Мы с Лакланом курили до того, как приехали сюда — плохая идея, — из-за этого у меня паранойя по любому поводу…

— Я вижу.

— Фу, мне нехорошо. — Лицо горит, я бросаюсь в ближайшую кабинку — что я наделала, — просовывая палец в горло и издавая достаточно громкий звук, чтобы оправдать свое внезапное бегство.

Я быстро пишу Калебу.

Меня вдруг начало тошнить. Не знаю, с чего, но мне нужно домой. Можем встретиться через две минуты на улице? Прости.

— Наоми, тебе нужна помощь? — раздается голос Розмари, а затем стук в дверь кабинки.

— Нет, — задыхаюсь я и снова вызываю приступ рвоты. — Просто нужно выпустить все наружу. Тебе необязательно оставаться со мной!

Она и не собирается.

— Ладно, хорошо, надеюсь, тебе станет лучше. Встретимся в баре. — Я слышу, как дверь открывается и закрывается.

Я жду еще тридцать секунд, прежде чем выйти из кабинки. Затем начинаю бежать. Я бегу так быстро, что сбиваю у кого-то сумочку с плеча и проливаю чье-то пиво.

Калеб на улице, курит сигарету, когда я выхожу. В последнее время он курит только в стрессовых ситуациях.

— Ты в порядке? — беспокоится он, когда я подхожу.

Покачав головой, спешу вниз по улице. Он без лишних вопросов примеряется к моему шагу. Я благодарна ему за это.

— Меня стошнило, — говорю три квартала спустя. — Может, я что-то не то съела? Я чувствую себя немного лучше. Там было так душно и жарко, а на свежем воздухе так здорово. Давай пройдем по мосту, мне лучше на улице. — Мы меняем маршрут. — А что с тобой? Ты в порядке? Ты куришь, а это значит…

— Я видел Розмари, — объясняет Калеб нетерпеливо. — Она была там, подошла ко мне, пока тебя не было, и начала кричать, нет, плакать, что она ожидала, что я хотя бы… — Он прерывается, затем искоса смотрит на меня. — Клянусь, я не знал, что она там будет!

— Правда? — Я верю ему, но добавляю нотки подозрительности в свой голос, надеясь продемонстрировать некую моральную позицию, прежде чем нам обоим станет ясно, что у меня ее нет.

— Конечно, мы вообще не разговаривали! И, ну, это неловко, но… она сказала, будто недавно написала мне сообщение, а я не получал ничего. Я бы все равно не ответил, но это так странно, что я не видел письма, и так как я знаю, что у тебя есть мой пароль…

— Я заблокировала ее, — говорю не задумываясь. Мы уже на Вильямсбургском мосту. — Мне жаль, это было неправильно, но это напугало меня. Я была зла, что она никак не оставит нас в покое. Она, наверное, все еще любит тебя, поэтому и пришла сегодня!

Нас минуют велосипедисты, несколько других ночных гуляк и грохочущий поезд. Две крошечные фигурки — нас, наверное, отчасти видно сквозь щели в красно-стальном барьере за милю отсюда.

— Ничего хорошего из этого не вышло бы, ты должен это понимать.

Калеб делает последнюю затяжку, а затем бросает сигарету с моста в воду.

— Господи, Наоми, тебе действительно пора перестать копаться в моем телефоне. Блокировать ее — значит контролировать и обманывать, ты ведь понимаешь это? Что случилось с попыткой доверять друг другу?

— Мне очень жаль, — повторяю я. — Клянусь, этого больше не повторится. Я увидела ее имя в твоем телефоне и запаниковала. Воспоминания были слишком свежи. О предательстве. — Помни об этом, Калеб. — Можешь сменить пароль прямо сейчас, если тебе от этого станет легче…

— Нет, не в этом дело. — Он качает головой. — Ирония в том, что вчера я сделал тебе дополнительный ключ.

— Ключ? — недоуменно повторяю я.

Он достает из заднего кармана сложенный конверт:

— Для тебя, от моей квартиры. Я подумал, пора бы уже.

Калеб протягивает его мне. Пальцем нащупываю внутри бугорок в форме ключа.

— Мы так часто ездим туда-сюда, и я хотел, чтобы ты чувствовала себя желанным гостем.

— О. — Я сглатываю. — Спасибо! — И не забываю добавить: — Я сделаю для тебя такой же.

— Только если ты сама этого хочешь. Я не собирался давить на тебя. Дело не в этом. Я хочу, чтобы ты мне доверяла. Могу ли я доверять тебе?

— Да, конечно. — Я отчаянно хочу заслужить его доверие. Проходит еще один поезд, громко и быстро. Мост грохочет под нашими ногами. — Ты ведь не назвал мое имя Розмари, когда она столкнулась с тобой, верно?

— Нет. — Калеб хмурит брови. — Почему ты спрашиваешь? Я уже сказал тебе, она знает о твоем существовании, но я все равно предпочитаю держать некоторые вещи в тайне…

Я чувствую облегчение.

— Нет, все хорошо, я рада. Не хочу, чтобы какие-нибудь сумасшедшие бывшие преследовали меня.

— Она не сумасшедшая…

Я одариваю его неестественной улыбкой:

— Да, хорошо, я просто пошутила.

Чтобы избежать нарастающего напряжения, говорю, что у меня в голове заела песня.

Он с тем же облегчением заглатывает наживку:

— Какая?

Когда я начинаю напевать, он дирижирует руками. Пальцы легко перемещаются по воздуху, а затем ударяют по струнам воображаемой гитары. Мы оба смеемся, направляясь в сторону Манхэттена, оставляя наш конфликт позади, на бруклинской стороне моста.

Вернувшись домой, в ванной я чищу зубы, подравниваю брови, стираю тушь и захожу в спальню — и застаю Калеба с чуть приоткрытыми губами, сидящего на краю кровати с моей записной книжкой в руках.

Мои плечи и руки инстинктивно дергаются, чтобы выхватить ее, но поздно. Он разворачивается ко мне — невероятно медленно и невозможно быстро, в течение одной секунды. Я вижу белки его глаз.

— Она лежала на прикроватной тумбочке, — мягко начинает он, указывая на то место, где я ее оставила. — Мне была интересна остальная часть твоей книги. Я не думал, что это будет… вот так. Я не понимаю. — Калеб начинает читать вслух сбивчивые отрывки из моей первой главы: — «Я наконец-то нашла фотографию, которую сделала его бывшая, на пустынном пляже где-то на ирландском побережье». — Он облизывает пальцы, переворачивает страницу и продолжает читать: — «Я представляла, как Розмари и Калеб держатся за руки на грязных дорожках в парках Дублина или на ветреных пляжах, как она проводит пальцем по уравнениям в его блокноте, спрашивая, что он пытается решить. Они превращались в персонажей, которых я могла записать, использовать и, может быть, даже сохранить».

— Калеб, хватит. — В панике я выдергиваю нитки из юбки. — Позволь мне объяснить…

— Я еще не закончил, — тихо говорит он, все еще перелистывая страницы. — Тебе нужно послушать. «Когда она встает и направляется в уборную, я склоняю голову и начинаю рыться в сумочке в поисках помады. Мои пальцы обхватывают тюбик, и я следую за ней. — Его губы превращаются в тонкую линию, когда он продолжает: — Звонить своему парню, не сводя взгляда с затылка его бывшей девушки через окно, — рискованная затея. Мне нравится». Какого хрена, Наоми? Это правда? Ты реально следила за Розмари? Говорила с ней?

— Нет, нет. — Вспотевшими пальцами я цепляюсь за собственные бедра, будто за спасательную шлюпку. — Это выдумка, я однажды проверяла ее в «Фейсбуке», ну, знаешь, из любопытства, но нет, я никогда не следила за ней в баре или где-либо еще. — Мое лицо горит. — Ты действительно думаешь, будто я на это способна?

Каким бы я тогда была писателем? (Некомпетентным, нелюбознательным, полной противоположностью себе.)

— А что я должен думать? — кричит Калеб. — Многое из этого ни хрена не выдумано! Это моя жизнь, Наоми. Когда я сказал, что ты можешь писать обо мне, я имел в виду некоторые детали, что-то, что я сказал, или, например, сцена разворачивается где-то, куда мы ходили вместе, или…

— Я беру все, что потребуется, если мне нужно рассказать историю, — чеканю я более холодно, чем собиралась. — Эти подробности расставания на самом деле довольно типичны, они не уникальны, это происходит почти с каждым, кто переезжает куда-то ради другого.

— Тогда зачем вообще писать об этом? Это какая-то бессмыслица. Ты сама себе противоречишь. — Он настойчиво пытается встретиться со мной взглядом. — Я обещал, что больше не буду разговаривать с Розмари. Я сдержал свое слово. Я думал, мы двинулись дальше.

— Да, так и есть! — Я слышу в собственном голосе мольбу, самый неприятный из звуков. — Послушай, Калеб, когда ты впервые рассказал мне о Розмари, это вызвало что-то во мне, какое-то желание, я не знаю… — Я на мгновение прерываюсь, пытаясь отыскать правильные слова и нащупать правду. — Меня вдохновляют события из моей жизни. Разве ты не знал, во что ввязывался, когда решил встречаться с писателем? — Мои губы пересохли, и я облизываю их. Жжет. Я облизываю их снова. — Если ты не можешь любить мое творчество, не можешь хотя бы уважать его, значит, ты не можешь любить меня по-настоящему. Мы — одно целое.

— Может быть, тебе стоит хоть раз использовать воображение, — говорит Калеб. — Разве не это должны делать писатели?

Его слова режут по живому, как он и рассчитывал. Я делаю глубокий, прерывистый вдох.

— Это выдумка.

— Может, мне позвонить Розмари прямо сейчас и спросить?

Это наверняка блеф. Я скрежещу зубами.

— Если ты мне не веришь, — говорю с напускной бравадой, — возможно, тебе лучше уйти.

Мое тело колотит дрожь. Не уходи, это тест, просто тест…

Хватаюсь за край дверцы шкафа, чтобы обрести равновесие.

Калеб встает и идет через комнату в сторону открытой двери спальни, и на мгновение я верю, что он уходит, что скоро он действительно уйдет.

Но потом он обхватывает мои плечи, притягивает меня к себе, прижимает мою голову к груди и гладит мои волосы. Мой нос и рот прижаты к его фланелевой рубашке, кислорода не хватает; я поворачиваю голову, чтобы вдохнуть через пространство под мышкой. Калеб чуть смещает центр тяжести и долго держит меня в объятиях — дольше, чем кто-либо когда-либо.

— Я не хотел этого, — говорит он испуганно. — Я просто… я был в шоке, я был расстроен. Я все еще расстроен. Но я никуда не уйду.

— Извини, — шепчу я, хотя не чувствую за собой вины. — Я должна была сказать тебе раньше, но боялась, как ты отреагируешь.

Эти слова — правда, правда!

Скоро я раскрою все карты, но не сейчас. Я не могу его напугать еще больше.

Только когда я раскрою свое худшее «я» и получу прощение, я смогу поверить, что меня любят.

Я перемещаюсь на кровать, откидываюсь на спину, позвонок за позвонком, прижимая большие пальцы к закрытым векам.

Калеб поглаживает мою руку от запястья до локтя.

— Иногда мне кажется, ты не веришь в меня, — тихо начинает он. — Что все, что я говорю и делаю, — неправильно, что ты хочешь от меня чего-то другого.

Где я слышала это раньше?

— Я верю в тебя! — кричу я. — Я дам тебе ключ, завтра же, прости меня, ладно? Мне жаль…

— Все в порядке, — успокаивает Калеб. — Прекрати извиняться! Все будет хорошо. Я уверен.

Он приносит мне салфетки, когда я прошу его об этом, а потом мы лежим на кровати, наши бедра и колени соприкасаются. Этого пока достаточно. Достаточно.

Завтра я все запишу.

Утром я зачерпываю хлопья ложкой, принимаю гормоны, чищу зубы и пишу Розмари:

Так забавно, что мы столкнулись вчера вечером! Извини, я была не в себе — больше никакой дури, лол. Так что я пропустила эпическую схватку между тобой и Таинственной девушкой?

Розмари отвечает час спустя:

Увы, никаких эпических схваток. Так что придется сочинять:)

Конечно! С удовольствием прочту эту сцену, когда закончишь.

Дай мне несколько недель.

Глава десятая

Бабушка больна.

Отец сообщает об этом по телефону. Рак поджелудочной железы, быстро прогрессирующий, смертельно опасный.

Пока я вбиваю в поисковике «выживаемость при раке поджелудочной железы в пожилом возрасте» прямо за кассой, отец сообщает, что она отказывается от лечения. Мне требуется примерно пять секунд, чтобы осознать происходящее.

Я глубоко вонзаю ноготь большого пальца в ладонь, словно пытаясь выковырять собственную плоть. Продолжаю до тех пор, пока боль не становится жгучей, пульсирующей, нестерпимой. Наверняка бабушка просто драматизирует — она точно будет бороться. Она любит жизнь.

— Надеюсь, ты сможешь это понять, — говорит отец. — Она приняла решение.

Я прочищаю пересохшее горло:

— Значит, мы просто позволим бабуле покончить с собой?

Женщина, приближающаяся к кассе с охапкой книг, с тревогой отходит в сторону и принимается изучать витрину с кружками на литературную тематику.

— Это очень драматичная трактовка, — вздыхает отец. — Ты игнорируешь нюансы.

— А как точнее это сказать? — В панике я думаю, что бабушка уже не увидит, сколько я всего сделала. А потом, осознав свою эгоистичность, стыдливо сглатываю.

— Ей почти девяносто три года. Ее слуховой аппарат настолько ужасен, что она не может участвовать в разговоре. Он только изолирует ее. А ее пальцы так распухли и поражены артритом, что она даже писать не может. Мне продолжать? Лечение будет слишком агрессивным. Она не хочет этого.

Подавленная мыслью о мире без нее, я молчу, и отец принимает мое превентивное горе за согласие. Он кладет трубку.

Даже если я возьму в заложники всю индустрию слуховых аппаратов, пока они не выпустят удачную модель, единственное, что меня по-настоящему угнетает, — распухшие пальцы бабушки, ее неспособность писать: что это за жизнь?

И все же после смены я звоню ей в надежде, что мне одной удастся уговорить ее на борьбу. Мы во многом похожи.

Когда она отвечает на звонок, у меня перехватывает дыхание от облегчения; в глубине души я боялась, что ее уже нет в живых.

— Папа сказал, ты больна, и я не понимаю, почему ты не хочешь попробовать химиотерапию.

— О, милая, прости, я действительно хотела сказать тебе лично. Но я не знала как. Поэтому твой отец решил сделать это за меня. — Она медленно и тяжело выдыхает. — Учитывая прогноз… это просто не имеет смысла. Какую жизнь это будет поддерживать? Я бы предпочла знать, когда и как она закончится. Без сильной боли. Морфий помогает! — Бабушка делает паузу. — Ты же можешь меня понять?

Я могу, правда могу.

— Нет, я не могу. Это глупо…

— Глупо? Какая банальщина, ты можешь лучше.

— Ты можешь прожить еще год, а то и больше! Это реально! Я прочитала несколько исследований…

— Именно. Долгий, долгий год. Я не хочу страдать каждый его день.

В кои-то веки мне нечего сказать.

— Все в порядке, Наоми. Я не боюсь. Я просто устала.

Я молча и хмуро прохожу мимо переполненных баров, каждый из которых рекламирует свои предложения под «счастливые часы». Ирония этого не ускользает от меня.

Бабушка снова говорит:

— Могу я попросить тебя сделать кое-что для меня?

— Что же? — почти грубо спрашиваю я.

— Закончи свою книгу. Я хочу быть здесь, когда ты это сделаешь.

В сумочке я перекатываю свой серебряный ключ — второму владельцу кабинета для писателей — между пальцами.

— Мне еще много что нужно написать и отредактировать.

— Напиши финал, а с остальным разберешься позже.

После долгой паузы я соглашаюсь. А потом, спускаясь по лестнице на станцию метро, добавляю:

— Тем более что промедление смерти подобно.

Это чудо, но бабушка смеется:

— Именно.

* * *

Калеб постоянно забрасывает меня сообщениями — просто проверяю! — с тех пор, как несколько дней назад я рассказала ему о бабушкином диагнозе. Его доброта и забота душат; я не уверена, что заслуживаю их. Я даже не заплакала, когда рассказала ему. Я уже прикрылась броней, стала неприкасаемой и онемевшей. Может быть, именно поэтому Калеб так обеспокоен. Может быть, он каким-то образом видит меня насквозь, чувствует мою боль. Может быть, как он и заметил, я постоянно недооцениваю его.

Его последнее сообщение:

Ты все еще хочешь, чтобы я приехал сегодня вечером?

Я отвечаю утвердительно, после чего запрыгиваю в обжигающий душ и брею ноги, подмышки, внутреннюю поверхность бедер и живот. Затем делаю себе чашку чая и сажусь за кухонный стол; вода все еще стекает по моему телу. Ромео трется о мои ноги и шипит, когда капли воды попадают ему на ухо.

Подув на кружку, над которой поднимается пар, я снова поддаюсь прокрастинации, оправдывая ее исследованием. Открыв «Инстаграм» Розмари, замечаю, что контур фотографии ее профиля стал розовым. Нажав на кружок, вижу скриншот письма, которое она выложила несколько минут назад.

Большая часть текста скрыта жирными красными линиями — функция редактирования «Инстаграма», — но остальное звучит следующим образом: «Нам очень понравилось ваше «Наблюдение в соль миноре», и мы совершенно взволнованы возможностью опубликовать его в…»

Перед глазами все расплывается. Прыгают крошечные белые точки.

«Взволнованы возможностью опубликовать! Возможностью опубликовать! опубликовать», — стучит у меня в голове.

Как это возможно, что Розмари — которая недавно призналась, что боится выставлять свое творчество на всеобщее обозрение, боится называть себя писателем — вдруг решилась на дебют? Может быть, что-то из сказанного мной побудило ее отправить рукопись в издательство? А может (и этот вариант греет мне душу) Розмари просто перепостила письмо, отправленное одному из ее авторов, или друзей, или коллег. В конце концов, на скриншоте нет имени. Может быть, Розмари — просто очень отзывчивый человек, который любит делиться чужими успехами.

Но в глубине души я знаю: это — неправда, это ее история. Конечно, «Наблюдение в соль миноре» — странное название для рассказа о собаке, лесе и семье, но в конце концов, лучшие заголовки — те, что интригуют, привлекают внимание, в чем-то обманывают нас.

Позволяю себе ощутить крохотный проблеск гордости. Я и в самом деле отличный читатель, раз мой отзыв поспособствовал грядущей публикации.

Но кто же так «совершенно взволнован» публикацией? «Нью-Йоркер» или какой-нибудь малоизвестный онлайн-журнал, который никто не читает?

А дальше я делаю кое-что совершенно необдуманное. Вскоре я могу пожалеть об этом, наказать себя, но это случилось, это произошло.

В ответ на историю я печатаю:

Вот это интрига…

Затем нажимаю «отправить», едва сдерживаясь, чтобы не добавить «когда можно будет прочесть?» и «при чем тут вообще «соль минор»?».

Вот оно, мое облачко текста — три слова с маниакальным многоточием, потенциальная завязка диалога между Розмари и анонимным книжным аккаунтом — теперь он активен, теперь он не только подглядывает, наблюдает и записывает. Может быть, она решит, что за ним стоит мужчина — одинокий, чудаковатый, нелепый.

Ровно через три минуты на экране возникает ответ Розмари. Дыхание перехватывает.

Иронично, не правда ли, что анонимный аккаунт комментирует пост о наблюдении

Я поспешно отключаюсь, ничего не ответив.

Когда час спустя приезжает Калеб, мы падаем на кровать. Он целует меня в шею, снимает с меня джинсы и нижнее белье. Мы перекатываемся, сталкиваясь коленями и отчаянно цепляясь за плечи друг друга. Я трахаюсь, чтобы забыть это маниакальное многоточие, этот страх. Я не знаю, какого забвения ищет Калеб. (Он способен рассчитать множество потенциальных катастроф, но как забыть то, что еще не случилось?)

Он приносит салфетки, чтобы вытереть сперму с моего живота, и говорит:

— Забыл спросить, как твои консультации.

На секунду я в панике моргаю:

— Консультации?

— Ну да. — Калеб моргает в ответ. — С Луной. Я же ничего не путаю?

Я комкаю испачканные салфетки в правой руке и быстро прихожу в себя.

— А, ты об этом! Все отлично. Она дала мне прекрасные комментарии, это было очень полезно и весело.

«Консультации с Луной» служили мне алиби для любого вечера, проведенного с Розмари, потому что Луна тоже писатель, эссеист, хотя я давно не спрашивала ее о творчестве.

Теперь мне надо развести Луну и Калеба, чтобы он не начал задавать ей вопросы. Это не кажется особенно трудным. Он редко навещает меня на работе.

Как долго я еще буду работать в книжном магазине? Чем еще я могу заняться?

Чувствую, как мое повествование подходит к концу; уже несколько месяцев в животе постоянно гудит, то и дело приливает адреналин, но ничто из этого не длится долго — кроме слов, записанных на бумаге.

* * *

В течение следующих трех недель я лихорадочно пишу, зачастую проводя по несколько часов в кафе напротив. Чтобы избежать косых взглядов со стороны посетителей или персонала из-за долгого пребывания, каждые полтора часа я специально подхожу к кассе, чтобы купить что-то еще: ледяной масала-латте — семь долларов; булочка с черникой и шоколадной крошкой — три пятьдесят; багет с моцареллой и томатами — девять пятьдесят (плюс налог).

Наконец я отправляю тексты двум своим главным читателям.

Бабушке — невычитанный, черновой вариант с начала и почти до самого конца. Я остановилась на последней главе, потому что ничто из придуманного мной не подходит. Надеюсь увидеть в ее реакции какую-то подсказку, как выстроить кульминацию. Розмари я шлю другой текст. «Не знаю, как у тебя со временем, — пишу я, — но с удовольствием заплачу тебе за новый раунд критики!»

Мы не разговаривали после концерта, и, если быть до конца честной, я скучаю по ней, и это довольно неожиданно и опасно. Я хочу, чтобы она желала видеть меня частью своей жизни. Хочу произвести на нее впечатление. Это внезапное желание пугает меня: скоро мне наверняка придется выбирать между ней и Калебом. И, удивительно дело, выбор не так очевиден.

Сцена, которую я представляла себе раньше (мы у алтаря), меняется: на этот раз Розмари в белой фате и сияющая я в роли подружки невесты, хотя мне не совсем понятно, кто же жених.

Странно, но я успокаиваюсь, когда пишу об этом; необъяснимым образом эта сцена предполагает некое отпущение грехов.

Через сорок восемь часов (слишком долго) Розмари отвечает: «Конечно! Постараюсь прочитать как можно скорее».

На этот раз я высылаю отрывок, в котором рассказываю свою первую историю: про Адама. Хочу, чтобы она воспринимала меня по-другому.

Но бабушка читает быстрее — у нее есть мотив спешить — и звонит мне через несколько дней.

— Наконец-то! — говорит она вместо приветствия.

— Ха-ха, да, но я не уверена, что это нечто стоящее.

— Это так. Признаюсь, больше всего мне понравилось взаимодействие между женщинами. А что касается парня… — долгая пауза, бабушка негромко дышит на другом конце трубки, — у них ровные и нормальные отношения. Так что жаль, что рассказчица стремится навредить себе, когда она наконец-то влюбилась.

Пытаясь переварить сказанное, я сопротивляюсь желанию спросить: «С чего ты взяла, что она влюблена?» Положив Ромео на колени, я чувствую себя заземленной — хотя бы ненадолго.

— Возможно, она и впрямь боится, — я пытаюсь сформулировать свои мысли, — любви: не только быть любимой, но и любить самой. И поэтому она ведет себя так, чтобы ее не могли полюбить, понимаешь? Когда ее отвергнут, она будет знать почему; ее судьба в ее руках.

— Неплохая гипотеза! Но что за чушь, любой способен любить. — С ноткой понимания в голосе она добавляет: — Ты соотносишь себя со своей героиней?

От нее ничто не ускользнет.

— Немного, — выдыхаю я. — Моя книга отчасти об этом. Если мои собственные отношения закончатся из-за того, что я сделала и о чем написала, то как я могу позволить себе любить человека, который однажды покинет меня?

Повисает пауза. Затем бабушка снова говорит, мягко, но прямо:

— Если у тебя будет выбор между контролем и любовью, что ты выберешь?

Я молчу. Можно ли выбрать и то и другое?

— Нужно подумать, — вздыхаю я в конце концов и принужденно смеюсь в надежде на то, что она оставит эту тему, снимет меня с крючка. — Спасибо, что прочитала, бабуля, — продолжаю как можно бодрее. А потом, когда осознаю, как мало времени у нас осталось, я добавляю: — Не знаю, что буду делать без тебя.

— Все будет хорошо, — успокаивает она и добавляет со смехом: — А если ты будешь постоянно перечитывать мои мемуары, ты и вовсе не заметишь моего отсутствия.

Это не прощание, пока нет, поэтому я не прощаюсь.

— Скоро увидимся! — говорю вместо этого.

Это звучит как приказ, и так оно и есть.

* * *

Ключ от моей квартиры — серебряный. Ключ Калеба — золотой. Мне нравится звук, с которым они сталкиваются в моей сумочке. Мне нравится мягкий щелчок, когда каждый ключ идеально подходит своему замку.

Сегодня запах жареных овощей и запеченной курицы проникает через дверь моей квартиры в коридор, прекрасно передавая иллюзию — или реальность — того, на что теперь может быть похожа наша совместная жизнь: в горе и в радости, в болезни и в здравии. Мне так повезло, что он рядом. Мой парень.

(«Он славный мальчик, Наоми», — сказала бабушка.)

Дверь распахивается, и при виде Калеба у плиты мое сердце замирает. Через колонки доносятся голоса ведущих его любимого подкаста «Затишье».

— Пахнет потрясающе, — замечаю я.

Он выключает плиту и колонки.

— Привет! Все почти готово. Как прошел твой день?

— Неплохо. — Я открываю банку с кошачьим кормом. Ромео мгновенно прибегает на звук. Поворковав над ним, иду в ванную, раздеваюсь и вычищаю его туалет. Мне всегда кажется, что во время этой процедуры грязь и пыль осядут на моей коже и волосах, поэтому выгребаю его лоток голышом, перед душем. Это мой ритуал.

Льется вода. Наношу шампунь от перхоти, пока мыльная пена собирается вокруг пальцев ног, окружая сток. Мои глаза закрыты, а кончики пальцев ног давят на пол, даря легкость, и внезапно с необратимой ясностью — кто-нибудь неожиданно метнется перед машиной, и мы не успеем затормозить — я наконец-то понимаю, каким будет конец.

Парень главной героини погибнет в последней главе в результате загадочной трагедии, тем самым невольно создав пожизненную связь между двумя женщинами, которые пережили это. Несмотря на всю ложь и обман, притворство и недопонимание, их ждет прощение, исцеление и счастливая жизнь. Я чиста душой и телом.

Выключаю кран, и все это кажется еще более очевидным — другого конца и быть не может. Смерть — это сосуд для выплеска всех уродливых, противоречивых эмоций; она также дает возможность уклониться от ответов, не задавая вопросов. Я подарю себе желаемое, пусть только на бумаге.

Вытеревшись полотенцем, стою голышом на коврике и лихорадочно конспектирую главу с помощью «Заметок» на своем телефоне, и тут — посреди общего горя — мне приходит уведомление от «АОЛ».

Розмари прислала свое мнение об отрывке, посвященном Адаму:

Мне очень понравилось, это откровенно, уязвимо и трогательно. Скажу прямо: гораздо лучше, чем прошлый текст. Пиши еще!

Я сижу, задумавшись над ее ненавязчивым комплиментом — «трогательно», «откровенно», «понравилось, — пока Калеб не зовет меня из кухни. Перейдя в спальню, кладу телефон экраном вниз на прикроватную тумбочку и переодеваюсь в спортивные брюки и футболку.

Калеб улыбается при виде меня. Он расставляет тарелки с едой, зажигает свечу с ароматом ванили и откупоривает два янтарных эля.

Мы сидим, едим мясо и овощи, и я решаю на этот раз быть настоящей. Позволить себе признаться в одной конкретной детали.

— Калеб, что бы ты сказал, если б… если б я призналась, что не могу иметь детей? Биологически, я имею в виду. — Мой голос звучит так тихо, что на секунду я верю, что он меня не услышал; какое облегчение.

Калеб замирает, не донеся вилку до рта.

— О чем ты? — Темп его речи ускоряется. — Что случилось, ты заболела?

Отчетливо ощущаю пустоту внутри себя.

— Это едва ли актуально для наших отношений на данном этапе, скорее на будущее, когда мы будем обсуждать это всерьез, точнее, если мы будем обсуждать это всерьез, в общем и целом, дело в том, что у меня нет яичников. — Я перевожу дыхание. — Мне сделали операцию. В подростковом возрасте. Чтобы удалить кисту. Но что-то пошло не так, и мне удалили и яичники. Так что я или мы — в общем, мы могли бы, например, усыновить ребенка. Если до этого дойдет. Когда-нибудь в будущем, конечно. Как я и говорила.

Калеб откладывает вилку и в течение долгой, неприятной минуты смотрит на еду, а я считаю каждый вдох — раз, выдох, два, вдох, три, выдох — и готовлюсь услышать, что я просто не способна сказать правду, что я лгунья, мне нельзя доверять (другого и быть не может).

— Боже, Наоми, — в конце концов выдыхает он. — Господи. Мне очень жаль. — Он сглатывает. — Я не знаю, что сказать. Это действительно тяжело. И ты была так молода! Мне жаль, что ты не сказала об этом раньше. Но я не могу понять, почему.

Глядя на него, я ищу нужные слова:

— Я бы сказала. Если б ты сказал что-то вроде: «Я хочу когда-нибудь иметь детей», я бы сразу же тебе сказала. Но ты этого не говорил.

Калеб кладет руку на мое колено.

— Я знаю. Все в порядке. Речь про это не заходила. — Его глаза вспыхивают. — Я пока не готов обсуждать это всерьез, честно говоря, но когда-нибудь…

— Это — в смысле детей? — Я смеюсь от нахлынувшего облегчения.

А потом Калеб тоже начинает смеяться:

— Ну да. Но нет ничего невозможного! Конечно, это трудно, но мы вместе разберемся, если потребуется. Когда придет время.

— Ты прав, когда придет время, — повторяю я, стараясь не высказывать сомнений, хотя явный намек Калеба на наше совместное будущее полностью противоречит тому финалу, полному страха, который я для нас придумала.

Моя левая рука внезапно дергается, как будто хочет все переписать, и я всем весом сажусь на пальцы, пока ощущение не проходит, не немеет.

* * *

На следующее утро просыпаюсь от запаха свежеобжаренного кофе.

— Который час? — недоуменно спрашиваю я.

— Семь, — шепчет Калеб, пытаясь одеться в темноте. — У меня ранняя встреча, но увидимся только завтра вечером.

— Завтра?

— Да. — Он хмурит брови. — Мне нужно провести сегодняшний вечер в одиночестве. Работа накопилась, да и я плохо спал. Мне нужно перезагрузиться. Но завтра я буду.

— Ладно. — Я моргаю. Его внезапное желание побыть в одиночестве наверняка связано с моими откровениями, и это объяснимо. Ему нужно переварить информацию. — Конечно, я все понимаю. Нам обоим нужно побыть в одиночестве. Надеюсь, ты почувствуешь себя лучше. Напиши мне позже.

— Конечно, люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — поправляю подушку и снова устраиваюсь поудобнее. Я планировала провести свой выходной, не написав ни слова. Я так долго неслась сломя голову и теперь наконец могу немного отдохнуть. В течение следующих нескольких часов агрессивно играю в «Слова с друзьями» (но не с друзьями, а с незнакомцами в интернете), просматриваю «Ютуб» и перечитываю свои опубликованные рассказы для экстренной инъекции самодовольства.

Около шести вечера приходит сообщение от Луны:

Ты же знаешь, что твоя записная книжка здесь? Кто-то из посетителей нашел ее на полу. Я уберу ее в сейф сегодня вечером, чтобы ты могла завтра забрать!

На полу? Мой желудок сжимается, и на мгновение я чувствую себя так, как, по моему абсурдному представлению, чувствует себя мать, потерявшая из виду собственного ребенка на переполненной детской площадке.

Могу поклясться, что вчера видела вспышку сиреневого цвета в моей сумке, но, возможно, мне показалось. Пишу Луне ответное сообщение:

Боже, я и не знала, что она пропала. СПАСИБО!

Я верю, что она не станет ее читать — в ней нет запретной привлекательности дневника, и, кроме того, в последнее время Луна полностью поглощена Салли Руни.

В постели я играю в слово «ЛОЖА» с незнакомкой по имени Мариса Л (72 очка, тройное слово и тройная буква), отправляю Калебу фотографию Ромео, выглядывающего из бумажного пакета, и наконец засыпаю.

Глава одиннадцатая

На следующий день, забрав записную книжку, я устраиваюсь на вращающемся стуле за кассой и пробиваю покупки белых мужчин — на троих они покупают восемь романов, написанных белыми мужчинами.

— Однажды я подкину им в пакет Одри Лорд[43], — шутит Луна после их ухода, склоняясь над только что доставленной коробкой с книгами в твердом переплете.

— Ага, — бормочу я, а затем меня внезапно осеняет неприятная навязчивая мысль: — А как выглядел тот, кто нашел мой блокнот?

Луна удивленно смотрит на меня, приподняв брови.

— Даже не знаю. Девушка. Довольно привлекательная. Черные волосы. Короткие. Я не рассматривала.

Желудок сжимается.

— У нее были странные зубы?

Луна возится с коробкой — ее опечатали на совесть — и наконец открывает. Книги вываливаются наружу, ударяясь о пол. Ругаясь, она осматривает их на предмет повреждений. Поврежденные книги продаются со скидкой. Питер, который обычно появляется здесь, только чтобы устроить скандал перед большими праздниками, будет недоволен.

— Я не стоматолог, так что не просила ее открыть рот и сказать «аааа», — со смехом отвечает Луна, но, увидев мое лицо, спрашивает: — Что такое? Ты побледнела.

Мои ноги онемели, я чувствую легкое покалывание и топаю по полу. Левая нога, правая, снова левая, чтобы вернуть чувствительность.

— Я плохо себя чувствую. Подменишь меня на кассе? Мне нужно в туалет.

— Ой, давай без подробностей. — Луна отмахивается от меня.

В туалете я прислоняюсь к зеркалу и проверяю свой телефон на наличие сообщений с восклицательными знаками, обвинениями или угрозами — но пусто.

Какова вероятность, что Розмари вчера ни с того ни с сего оказалась поблизости и решила заскочить ко мне, чтобы рассказать о содержании письма с глазу на глаз? А если и так, с чего бы ей приезжать, не предупредив?

Желая успокоить нахлынувшие мысли, пишу Розмари, надеясь, что ее ответ развеет мою тревогу.

Получила твое письмо — спасибо за чтение и доброту! Это важно для меня. С нетерпением жду, когда сможем встретиться за парой бокалов.

Я не жду немедленного ответа — обед уже закончился, так что Розмари, наверное, некогда отвечать, пока ее рабочий день официально не закончится. Сажусь за кассу и заставляю себя прекратить строить догадки; возможно, это не она нашла блокнот. Будь это она, здесь бы уже разразился кромешный ад. Черноволосых женщин — натуральных или крашеных — на свете пруд пруди, а уж вампирские зубы Луна не оставила бы без внимания.

Мое сердцебиение потихоньку возвращается к нормальному ритму.

За пять минут до закрытия покупатель берет одну из рекомендованных мною книг — «Идиот» Элиф Батуман — из стопки «Выбор сотрудников», сложенной у задней стены. Мы с Луной следим за тем, какие книги, рекомендованные сотрудниками, продаются лучше всего; мы хотим, чтобы наши вкусы кто-то разделял. Здесь есть книги от сотрудников, которые давно здесь не работают, и иногда, когда в магазине малолюдно, я изучаю их списки и думаю, куда они перешли, чем сейчас занимаются. По-прежнему ли они готовы рекомендовать эти книги?

Когда я наконец выхожу из книжного, солнце окрашивает небо в розовато-оранжевый цвет, а в воздухе витает аромат весны. Я повязываю пиджак на талию и иду к Бруклинскому мосту. Перебираю ключи — серебряный и золотой, мой и его — в левом кармане на молнии, пока они бьются о мой таз. На мосту всегда полно туристов, и я наблюдаю, как они фотографируют друг друга. Несколько женщин забираются на перила, чтобы сделать идеальный снимок, и я думаю, как легко они могут упасть. Велосипедисты кричат на пешеходов, случайно забредших на узкую велосипедную дорожку.

Я делаю селфи. Впервые за долгое время — я редко себя фотографирую, только если того требует случай.

В этом свете мои волосы кажутся более рыжими, а лицо — выбеленным и бесплотным от слишком долгой выдержки. Мне нравится, как это выглядит, и я размещаю фотографию в «Инстаграме» с подписью: «Чувствую себя симпатичной, удалять не буду», добавив эмодзи русалки и заката.

Пересекаю мост, но до границы Гамильтон-Хайтс и Вашингтон-Хайтс еще четыре часа ходьбы. На мне крепкие, надежные ботинки, но я никогда раньше так далеко не ходила по городу; когда я дохожу до Верхнего Вест-Сайда, мои колени горят. Я все равно продолжаю двигаться дальше, получая удовольствие от пристального изучения районов, которые меняются, смещаются, наталкиваются друг на друга: супермаркеты «Хол Фудс» сменяются парикмахерскими, винными лавками, маленькими магазинчиками, снова супермаркетами. Покупаю бутылку аргентинского мальбека — любимое красное вино Калеба — в винном магазине на 163-й улице, а затем поднимаюсь к нему на четвертый этаж. Поворачиваю ключ в замке.

Странно, но дверь не открывается. Прижимаюсь плечом к двери и дергаю ручку. Ничего не происходит. У Калеба что, есть внутренний замок — но зачем ему вообще им пользоваться? Выдохнув, оглядываюсь вокруг, смущенная и растерянная, надеясь, что никто не видел, как я тут возилась. Никто — поэтому на этот раз стучу трижды, ритмично, узнаваемо, давая понять, что это я. В ответ — тишина.

Проверяю, не пробивается ли желтый свет через щель под дверью. Внутри темно, но вполне возможно, Калеб сидит в своей спальне в задней части квартиры, слушая музыку или подкаст в наушниках. Достаточно громко, чтобы отгородиться от всех нежелательных помех.

Может быть, его сосед дома? Стучу еще раз, а затем решительно звоню в дверь, чего меня ранее просили избегать. Обоим жильцам не нравится резкий звук.

Ничего не происходит, и я набираю номер Калеба. Гудок, другой; в конце концов меня перебрасывает на голосовую почту, которую он не персонализировал; вместо этого меня встречает автоматический, извиняющийся женский голос. Я не оставляю сообщение. В наше время никто не оставляет и не слушает голосовые сообщения, кроме моей матери.

Я отправляю ему сообщение.

Ты дома? Я у тебя и почему-то не могу войти.

Сколько времени потребуется, чтобы посмотреть телефон, прочитать сообщение и подойти к двери? Через пять мучительно долгих минут звоню снова.

Автоматическое сообщение.

По позвоночнику пробегает дрожь. Неужели с Калебом что-то случилось? Возможно ли, что конец, который я приготовила для него, каким-то образом стал реальностью? Неужели я правда обладаю такой силой?

Пишу ему снова:

Я волнуюсь. Где ты? Надеюсь, все в порядке. Пожалуйста, перезвони мне, как сможешь!

Чувствую голод: уже половина одиннадцатого, а я в последний раз ела в четверть второго, так что я заглядываю в фалафельную напротив. Там длинная очередь, поэтому я проверяю «Твиттер», чтобы отвлечься.

Розмари до сих пор не ответила на мое сообщение. Может быть, ее аккаунт в «Твиттере» даст подсказку. Неужели она считает, что наша дружба исчерпала себя? Неужели она из тех людей, которые забывают друзей, едва у них начинаются новые отношения? И если так, то разве это не к лучшему?

Ввожу ее имя в строку поиска — пусто. Странно.

Нетерпеливо вбиваю в поисковик ее полное имя.

Мне не высвечивается ни одного ее профиля в социальных сетях, но, как ни странно, я вижу аккаунт журнала «Вог». Последний твит оттуда стал вирусным, вернее, настолько вирусным, насколько это возможно в книжном мире. Тысячи лайков, сотни ретвитов — многие из них принадлежат другим писателям и медиагигантам, которыми я восхищаюсь. Во рту пересыхает, когда я нажимаю на сопроводительную ссылку и перехожу на сайт известного журнала.

Очерк, на который я смотрю, называется «Наблюдение в соль миноре», автор — Розмари Пирс.

С моих губ срывается вой, полный шока и зависти. Вот оно, наконец-то опубликованное.

— Чертов «Вог», — бормочу я. Здесь опубликовали дебютный рассказ Розмари?

Мужчина передо мной отодвигается подальше от рыжеволосой женщины, которая ругается в ожидании фалафеля, но это лишнее. Наплевав на очередь, я бегу в уборную.

Запершись в кабинке, под флуоресцентными лампами я читаю:

Новая девушка моего бывшего парня пишет обо мне книгу. Точнее, роман, в котором мы становимся подругами под ложным предлогом. Но эта часть — реальность, а не вымысел: она заманивала меня книгами и пивом, притворяясь, будто не знает, кто я. Она притворялась, будто она никто, хотя на самом деле она была кем-то очень конкретным.

Полагаю, я была легкой мишенью — одинокая, потерянная, несчастная. Она подставила мне под ноги пьедестал, и я ступила на него, усталая и благодарная.

Прежде чем вы осудите ее или меня: позвольте я объясню, как все началось.

Она стояла через дорогу от моего офиса в бордовом свитере и солнцезащитных очках и смотрела, как я выхожу. Честно говоря, солнцезащитные очки — так себе маскировка. Наверное, она хотела, чтобы ее заметили, хотела, чтобы за ней наблюдали в ответ.

В 18:35 я перешла улицу, съела мятную конфету и отмахнулась от просигналившего мне водителя на черном «БМВ».

Новая девушка моего бывшего осталась на том же месте, делая вид, будто ищет что-то в своем шопере. Куда, по ее мнению, должна была привести эта разведка?

Она встала слишком близко от меня, всего в нескольких дюймах, на платформе станции «Фултон». Я сопротивлялась желанию спросить ее — все еще незнакомку, — что ей от меня нужно. Возможно, я даже была готова дать ей это, но не бесплатно.

За несколько месяцев до того, как она заняла наблюдательный пост у моего офиса, я стояла на углу дома моего бывшего парня и смотрела, как он выходит оттуда с другой девушкой. Они держались за руки, и я затаила дыхание, отчаянно надеясь, что меня заметят — или не заметят. Но я так и не увидела ее лица.

Сев на поезд на станции «Фултон», я почувствовала, как незнакомка с темно-рыжими волосами уставилась на меня сквозь эти нелепые солнцезащитные очки. Я позволила нам переглянуться ровно два раза, но, конечно, все, что я видела, — мое собственное отражение в ее очках. Когда я вышла на «Лафайетт-авеню» в Бруклине, она последовала за мной. Я прошла по улице, свернула налево, направо, затем ввела код и вошла в свой дом в индустриальном стиле. Незнакомка больше не могла следовать за мной, но я хотела, чтобы она продолжала, я отчаянно хотела, чтобы за мной наблюдали — только еще не знала, как все будет.

О вас когда-нибудь писали? Вы когда-нибудь встречали персонажа, ужасно похожего на вас? Клянусь вам, это глубоко сюрреалистический и развоплощающий опыт, одновременно приятный и тревожный, особенно когда факты и вымыслы, мнение и наблюдение смешиваются воедино.

Я начала сомневаться в том, что знала о себе, в том, что казалось мне правдой. Я часто принимаю вымысел за реальность, но сейчас эта граница кажется особенно зыбкой.

Но все же: представьте себя объектом такого пристального внимания, такой огромной реконструкции — как можно ненавидеть человека, который заставляет вас чувствовать себя настолько особенным?

Я не могу.

Новая девушка моего бывшего парня во многом была права в своем романе, но во многом она ошиблась. «Розмари» — это выдумка: чарующая, не спорю, но мнимая и хлипкая. Она никогда не сможет по-настоящему завладеть мной. Я принадлежу себе.

Я не могу дышать. Не дыша, продолжаю читать и едва не роняю телефон в унитаз.

Конец эссе приводит нас прямо сюда, к этому моменту:

Если она прочтет это, надеюсь, она придумает для нас лучший финал.

К горлу подкатывает желчь, я наклоняюсь. Тошнота сменяется рвотой, мои колени стучат об пол, и кто-то в соседней кабинке неуверенно спрашивает: «У вас все в порядке?»

«Очевидно же, что нет, тупица», — хочется крикнуть мне. Я стою на коленях на липком, отвратительном полу туалета в ресторане и блюю в унитаз, усеянный лобковыми волосами (не моими).

Но мне удается что-то прохрипеть в ответ. Чтобы меня оставили в покое, не трогали.

Я жду, пока другой посетитель спустит воду и уйдет прочь, прежде чем выйти, чтобы вымыть руки и лицо. В отражении моя кожа кажется бледной; под глазами вырисовывается сетка лопнувших сосудов. Я набираю в рот воды, полощу горло и сплевываю. Трижды.

Она взяла мои слова и сделала их своими. Протагонист, которого поглотил антагонист — или наоборот?

Это значит, я потеряла всякий контроль. Как давно она знала, кто я на самом деле?

Ей нужно было время, чтобы написать это, отправить и опубликовать. Может, она написала эссе за одну долгую лихорадочную ночь и отправила его утром, передав в руки знакомому главному редактору, чтобы избежать самотека? Учитывая ее связи, ей легко было ускорить публикацию.

Я вспоминаю удаленное мной сообщение: «…произошло нечто тревожное, и мне не по себе…»

Это тогда она начала соединять все точки?

Прокручиваю воспоминания в поисках моментов, когда она могла остаться наедине с моей записной книжкой, когда жадность, паранойя или любопытство заставили ее прочитать всё, а затем забрать ее.

Ты же знаешь, что твоя записная книжка здесь? Кто-то из посетителей нашел ее на полу…

Ну разумеется. Как глупо, как неосторожно я поступила.

Осталось ли в нашей истории что-то невысказанное? Розмари написала еще несколько эссе о нас или этот очерк в «Вог» — ее единственная месть, если, конечно, это действительно месть?

В моей голове возникает образ: мы вдвоем сидим бок о бок, пишем нашу совместную историю с двух точек зрения. Это так абсурдно, заманчиво и невозможно, что я смеюсь вслух. Истеричный звук отскакивает от кафеля в туалете.

Может быть, я действительно всегда хотела видеть ее своей сообщницей, своего рода сестрой. У нас есть общий опыт любви к Калебу, его любви к нам, попыток записать все это. Мы могли бы составить список всего, что нас объединяет.

Вхожу в аккаунт «Книги и кофе» в поисках подсказок. За последние двадцать четыре часа я получила несколько запросов на подписку, но не спешила принимать их, чтобы распалить (как я надеялась) у них аппетит. Большинство запросов, которые получает мой анонимный аккаунт, обычно приходят от ботов в нижнем белье, других скучных книжных блогов или малоизвестных рок-групп, отчаянно нуждающихся в признании и готовых на все за ответную подписку. Сегодняшние кандидаты выглядят как смесь этих трех типов, но мой взгляд приковывает профиль «Литературные признания 13». Приняв запрос, перехожу в профиль, отмечая, что у аккаунта ноль подписчиков. Здесь всего несколько фотографий, но, когда я понимаю, что именно на них изображено, у меня стучат зубы.

На каждом снимке — записи из блокнота, знакомые каракули, испещренные красной ручкой. Мои чернила выцвели, словно их пропустили через ксерокс, и где-то вырезаны отрывки, слова переиначены, предложения перестроены. Некоторые фразы обведены и подчеркнуты: «Сент-Эндрюс», «следую», «угрюмое болото», «математика», «частный», «Калеб», «хочу», «пишу», «Розмари», а на полях пляшут многочисленные восклицательные знаки. Подпись к одной фотографии: «Ты не особенно интересное чудовище». Или: «Ты пишешь книгу в поисках выхода, но это не сработает».

И еще: «Сюжет — не главное, но твой закончился в книжном магазине. Я зашла спросить о некоторых тревожных совпадениях. Хотела увидеть тебя, хотела, чтобы ты посмотрела на меня. Но, должно быть, это был твой обеденный перерыв или выходной. Конечно. Я бродила по магазину и наткнулась на твой блокнот — сиреневый, сатиновый, с монограммой. Такой заметный. Что я имею в виду: я искала улики, намеренно и целенаправленное, и нашла их».

Твоя коллега отвлеклась. Она не заметила, как я стащила блокнот из шкафчика в кладовой, не заметила, как я стояла в пустом проходе и читала — первый раз, когда я действительно, по-настоящему, благодарна своей паранойе.

Я долгое время закрывала глаза на удаленное сообщение, провокационные тексты, на то, что имя в поисковике не давало никаких результатов. Я даже убедила себя, что тревожные параллели между твоими текстами и моей реальностью — симптом чрезмерно активного воображения или своего рода нарциссизма с моей стороны — и, скажу тебе честно, такие мысли о самой себе очень некомфортны, но каким-то образом ты заставила меня сомневаться.

А потом, конечно, был тот концерт, где ты была небрежной и откровенной, и я больше не могла закрывать глаза. Это было намеренно? Ты устала от осторожности?

И наконец: в другой жизни мы могли бы быть друзьями.

Перестаю читать, перестаю смотреть и выхожу из аккаунта. Телефон обжигает ладонь, и я кладу его в карман. Жар спадает, но вес телефона все еще придавливает меня к грязному полу туалета.

Одной мысли о том, как Розмари листала мою записную книжку и читала мои наброски, достаточно, чтобы вызвать новый приступ рвоты. Не зная, есть ли у меня еще шанс защитить себя, я в отчаянии открываю ее профиль в «Инстаграме». Но все, что я вижу — это фотография ее профиля и три слова: «Пользователь не найден». На белом поле, где раньше были ее снимки: «Пока нет публикаций». Ищу ее «Твиттер», затем «Фейсбук». Ничего. Она превратилась в призрак.

Вместо того чтобы снова вернуться в очередь за фалафелем, я выхожу из ресторана, перехожу улицу, покупаю в винной лавке сомнительного вида сэндвич, кладу его в сумку и спешу через квартал обратно к квартире Калеба. Может, он наконец вернулся, может, я смогу предупредить его, может, я смогу все объяснить. Его внезапное молчание может быть просто совпадением, его телефон может быть выключен, или…

Поднимаюсь обратно по лестнице, пластиковый пакет с сэндвичем и мальбеком бьется о мое бедро, и снова звоню в дверь.

Наконец я слышу щелчок замка. «Слава богу, — говорит мое тело, расслабляясь. — Слава богу». Дверь приоткрывается, в щель выглядывает сосед Калеба с большими наушниками на шее. Я разочарованно, но не без облегчения — он лучше, чем ничего, чем никто, — открываю рот.

— А, это ты. — Он выглядит раздраженным. — Привет, Надин.

— Наоми! Меня зовут Наоми. — Мы виделись всего один раз, но в самом деле? Какого черта.

— Точно. Извини. Ты ищешь…

— Калеба, да, — задыхаясь, тараторю я. — Ты не знаешь, где он?

— Пару часов назад он вроде как собирался к тебе, взял выходной на работе.

— Слава богу, — стону я вслух, едва не плача.

Спустившись по лестнице, вызываю такси, чтобы вернуться в центр.

Это обойдется мне в пятьдесят долларов, но мне так много нужно ему сказать. Это не может ждать.

Достаю свой сэндвич.

— В машине не есть, — предупреждает водитель. — Спасибо.

Я сдвигаюсь на сиденье, стараясь сесть так, чтобы он меня не видел, и жую. Такси выезжает на Вест-Сайд-Хайвей, и мимо проносятся кварталы, на которые у меня ушли часы ходьбы — супермаркеты «Хол Фудс», маленькие магазинчики, винные бары, парикмахерские, снова супермаркеты, — и тут я понимаю, что забыла бутылку мальбека в черном пластиковом пакете на полу у квартиры Калеба. Я начинаю смеяться. Когда он обнаружит ее, то тоже рассмеется.

На экране телефона нет ни сообщений, ни пропущенных звонков ни от Розмари, ни от Калеба.

Если Розмари верит, что Калеб все это время знал о моей книге и о нашей зарождающейся дружбе, что он позволил и одобрил наши отношения ради моего творчества, она больше никогда не захочет разговаривать ни с одним из нас. Я абсолютно уверена в этом.

Я выглядываю в окно. Справа от нас река; я интуитивно знаю это, пусть даже не вижу ее во мраке. В детстве я всегда легко и быстро засыпала в темноте заднего сиденья, но теперь мое тело переполнено электричеством.

Ты пишешь книгу в поисках выхода… Сюжет — не главное…

Нет, это главное, признаюсь себе, выводя восьмерку на прохладном оконном стекле. Придумать сюжет, постоянно обдумывать его, выстраивать — значит сбежать от всего этого

Эстроген и барабанные тарелки хвостами отгоняя мух

РедРиверРевел печатает… прогестин стерильные номера высотных отелей

Стоило ли мне сбежать?

Когда мы добираемся до моего квартала, я прошу выйти на особенно долгом красном светофоре. «Дойду пешком», — говорю водителю. Платеж проходит, и он отпирает дверь. Я выпрыгиваю из такси и бегу. Колени и мышцы бедер протестуют. «Тринадцать миль, — кричат они. — Хватит уже двигаться, хватит».

Когда я поднимаюсь на верхний этаж, до меня не доносится никаких аппетитных запахов. Ключ в замке, дверь распахивается, и следом: Калеб у плиты, помешивает что-то.

Моя квартира выглядит более опрятной. Наверное, это сюрприз. Он хочет удивить меня заботой. Это его язык любви. Как говорится, чистая квартира — ясные мысли.

Прохожу по комнатам в поисках Калеба. «Спасибо, — скажу я, когда увижу его, — но не стоило этого делать, ты напугал меня, знал ли ты, как мне страшно?»

Здесь не так много комнат, и я прекрасно об этом знаю.

В ванной аккуратно стоят мой увлажняющий крем для лица, зубная паста и пинцет. Его зубная щетка, бритва и крем для бритья исчезли.

Делаю громкий вдох и отступаю, мое тело, обмякшее, тяжелое и громоздкое, задевает все углы.

В спальне кровать заправлена, подушки переложены. Ромео сидит на пледе, расставив лапы в идеальной параллельной симметрии, будто сфинкс. Когда он, мигая, смотрит на меня, мне жаль, что мы не можем общаться силой мысли: «Что он делал, почему ты отпустил его, почему только тебе было дозволено попрощаться?»

На полке в глубине шкафа не хватает его рубашек и брюк. Моя одежда сложена и перераспределена так, чтобы заполнить просторные полки. Я отступаю назад, подальше от пустоты.

На кухне замечаю на столе из полированного дерева печатный экземпляр переписанной версии, которую я вручила Розмари — «Я смотрю на нее сквозь стопку книг в магазине, где она работает: она заворачивает в подарочную упаковку кружку с портретом Шекспира» — с пометками, сделанными все той же красной ручкой. На верхней странице она написала: «Эта версия лучше».

Я разворачиваюсь, будто пытаясь найти ее, будто Розмари сейчас выскочит из-под стола с криком: «Ты считала себя непобедимой?»

Эта рукопись прошла через все наши руки — она все еще хранит мои отпечатки, ее отпечатки, его отпечатки. По-видимому, они встретились и обсудили улики, прежде чем Калеб принес ее сюда. Каждая встреча с Розмари была тщательно задокументирована.

Я проверяю «Инстаграм» Оливера. Это последнее и единственное место, где я еще могу отыскать Розмари. Как он отреагирует, если узнает, что его девушка встретилась со своим бывшим парнем, чтобы спланировать и осуществить месть за совместное предательство? Ощутит ли Оливер, как ощутила я, что их совместная жизнь с Розмари никогда и близко не будет стоять с тем, что было у них с Калебом? Если Розмари больше не появится в «Инстаграме» Оливера, не отметится на его фотографиях, значит, она официально вернулась к своей первой любви. Значит, травма от того, что ее историю переписали, станет катализатором их воссоединения.

«Пользователь не найден, — сообщает «Инстаграм». — Пока нет публикаций».

Теперь все кончено, не так ли? Любые ее следы исчезли.

Я представляю целую армию людей, настроенных теперь против меня.

Достав из сумки сиреневую сатиновую записную книжку с монограммой, я кладу ее на стол. Она была моей, она должна была оставаться личной, верной мне, но теперь мои собственные инициалы обвиняюще взирают на меня.

Стоило ли оно того, Наоми Амелия Экерман? Стоило ли?

Мое худшее «я» раскрылось, и никого не осталось рядом. Полагаю, я не могу их винить.

Стопка страниц чем-то заложена. Я перехожу к тому месту, куда меня направил Калеб — к середине отрывка из нашей истории — и достаю серебряный ключ. Мой, а когда-то его.

На полях он нацарапал:

Делай то, что тебе нужно, я не могу и не буду тебя останавливать. Но, прошу, не связывайся со мной больше. Оставь меня в покое.

Его слова сталкиваются с моими собственными: «Писательство — моя первая любовь. Ставь его на первое место. Защищай его».

Достаю из шкафа винный бокал, наполняю его водой и пью. Большинство моих стаканов для воды грязные. Я слышу, как гудит посудомоечная машина, которую Калеб, должно быть, загрузил перед уходом. Как это нелепо, беспокоиться о таких мелочах.

Захлебнувшись — вода попадает не в то горло, — я принимаюсь судорожно кашлять. Словно мое внутреннее смятение прорывается наружу.

Но почему-то я не могу смириться с таким финалом.

Стоило ли мне сбежать?

Я бежала весь вечер — зачем останавливаться сейчас?

Кормлю Ромео и, все еще подкашливая, спускаюсь по лестнице и сажусь на поезд, идущий в Форт-Грин. Конфронтация, схватка, взрыв. Разве не к этому все шло? Я веду себя в соответствии с характером.

Калеб воздвиг границу, которую я не могу преодолеть, пусть живет спокойно, но мы с Розмари по-прежнему связаны — а как иначе? Мы писали друг о друге, надеясь, что другая прочитает, что нас услышат. Разве не так?

Интересно, суждено ли мне стоять на углу улицы Розмари и наблюдать, как Калеб держит ее за руку, а я, затаив дыхание, отчаянно надеюсь, что меня заметят — или не заметят.

Может быть, я всегда хотела именно этого — чтобы они меня покинули, расшевелили, опустошили. Вынудили меня чувствовать.

Может быть, Розмари именно это имела в виду, когда обвинила меня в том, что я пишу в поисках выхода.

(«Это не сработает», — написала она.)

Люди в поезде шумные, пьяные и счастливые. Мужчина в плаще гладит свою тяжело дышащую трехногую собаку, а пара подростков в одинаковых комбинезонах, забрызганных краской, указывает на нее пальцем и умиляется. Худющая блондинка ест сэндвич, а зубастый мужчина рядом с ней объясняет, почему Ветхий Завет лучше Нового. Поезд проносится мимо «Хай-стрит», «Джей-стрит» и «Хойт»; мои руки холодные и липкие, я вытираю их о колени.

Выхожу на станции Розмари, «Лафайетт», и иду знакомой дорогой. Песчаник, лунный свет, фонари, индустриальный стиль.

Улица пустынная и тихая. Подойдя к двери, я вспоминаю свой тихий напев — 0229, 0229 — нажимаю 0 22.

И замираю.

В книге моя героиня отчаянно мечтает о прощении. Должна ли я позволить ей стать кем-то другим? Может быть, наконец-то пришло время найти новую историю, пересобрать ее? У меня же получится? Пожалуйста, не может же быть, что это все, что у меня есть. Все, чем я когда-либо буду.

Позади меня раздается какофония голосов и смеха; испугавшись, я отступаю от двери Розмари и прячусь в ближайшей тени. Мимо проносятся шесть человек — никого из них я не узнаю. Они громкие, пьяные и счастливые.

Я начинаю рыдать всем телом. Задыхаюсь от силы потрясения.

Одна из девушек, невысокая, сутулая, отстающая от своих подруг, оглядывается в поисках источника звука и смотрит на меня. На мгновение я думаю, не станет ли она вторым человеком, который за последние два часа спросил, все ли у меня в порядке, но она молчит. Продолжает идти вперед.

Какое-то время я стою на темной улице и позволяю себе прочувствовать это.

* * *

В метро стало тише. Кажется, все, кроме меня, уже добрались до места назначения. Бездомные мужчины спят, растянувшись на сиденьях и укутавшись в одеяла.

Если она прочтет это, я надеюсь, она придумает для нас лучший финал.

Каким он будет? Я пытаюсь представить.

Дома Ромео встречает меня у двери, как собака, и в тихом гуле моей квартиры я вычеркиваю синей ручкой слова «Сент-Эндрюс», «следую», «угрюмое болото», «математика», «частный», «Калеб», «хочу», «пишу», «Розмари», а затем пытаюсь наконец написать свой путь (обратно).

Благодарности

Моим неподражаемым агентам, Кэлли Дейтрик и Вэнди Шерман, за их страсть, активность и разумные советы. С самого первого телефонного разговора у меня возникло особое чувство трепета — сотрудничество с вами обеими останется одним из лучших решений в моей жизни. Отдельное спасибо Дженни Мейер за экспертизу в сфере международных прав, а также Катрине Эскудеро за находчивость и ярую поддержку в мире кино и телевидения.

Лекси Кассола, моему блестящему и проницательному редактору, — спасибо, что была моим идеальным читателем. Мне безмерно повезло, что ты была моим проводником на протяжении всего процесса, и я очень горжусь тем, чего мы достигли вместе. Я также благодарна за тяжелую работу и заботу всей команде «Даттон/Пи-Ар-Эйч», включая Ханну Пул, Тиффани Рен, Элис Далримпл, Кэти Ригель, Сьюзан Шварц, Райана Ричардсона и Андреа Монагл. Спасибо также Ви-Ан Нгуен за обложку мечты!

Я в неоплатном долгу перед моими учителями английского и многолетними наставниками в писательском деле — из Манхэттенской школы, средней школы Джона Джея, Университета Колорадо и Нью-Йоркского университета, — которые воспитывали меня и бросали мне вызов как писателю, читателю и человеку. В особенности я хочу поблагодарить Брайана Херта и Стивена Хейворда за их теплое наставничество в Университете Колорадо, а также Джонатана Сафрана Фоера, Ханну Тинти и Дэвида Липски из Нью-Йоркского университете за их критически важные отзывы на отрывки из этого романа.

Моим абсурдно талантливым сокурсникам из Нью-Йоркского университета — лучшей группы людей я и представить себе не могла. Спасибо всем вам за прочтение множества страниц и за бесценные комментарии, а также за дух товарищества на занятиях и вне их. Особая благодарность Элизабет Николас, Рейвен Лейлани, Анжеле Цянь, Марии Лиутайя и Марии Мазарро.

Моей самой первой писательской группе (группам) в Нью-Йоркском университете — обмен идеями с вами был радостью и привилегией. Я особенно хочу отметить Кваме Опоку-Дуку, Табиту Лаффернис и Дану Уилсон.

Я начала подавать рассказы в литературные журналы еще подростком, поэтому моя сердечная благодарность всем неутомимым редакторам, которые публиковали меня в течение последнего десятилетия и помогли мне почувствовать себя настоящим писателем.

Дорогим друзьям с разных этапов моей жизни, которые поддерживали меня во время написания этой книги (и терпели мои постоянные разговоры о ней) — вы знаете, кто вы, и я люблю вас всех. Особые слова благодарности Саре Хаппер, которая заставляла меня смеяться и поддерживала на протяжении десятилетий нашей дружбы, а также Рейчел Дубофф, которая всегда находит вдумчивый и мудрый ответ на мои длинные голосовые сообщения в «Ватсапе» и является одним из моих любимых собеседников на литературные темы.

Оуэну — за твою любовь, поддержку и терпение, а также за то, что не сбежал так, что пятки сверкали, в противоположном направлении, когда я призналась тебе на первом свидании, что я писатель.

Полетт, Гэри и Нини за заботу обо мне в детстве.

Моим необычайно щедрым и любящим родителям, Дугласу и Линн, которые читали мне с самого первого дня рождения. Мне невероятно повезло быть вашей дочерью — ничего из этого не случилось бы без вашей постоянной поддержки. Моему ироничному и многогранному брату Николасу за то, что он ежедневно вдохновляет меня и ездит со мной в путешествия: ты лучший спутник, которого я только могу представить.

И, наконец, моим покойным бабушкам и дедушкам, моим самым преданным почитателям — Джоан, самой вдохновляющей из женщин, которой я посвящаю эту книгу; Гилберту, который хранил в своем бумажнике распадающийся клочок бумаги с моим первым стихотворением; Глории, которая часами стояла на коленях на полу и слушала мои рассказы о куклах; и Норману, первому писателю в семье, который вдохновлял меня и призывал: «Просто допиши!»

Примечания

1

«Нью-Йоркер» — американский еженедельный журнал, посвященный культурной и литературной жизни, как правило, именно Нью-Йорка.

2

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., БЫЛА признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

3

2 дюйма — примерно 5 сантиметров.

4

«Рэй-Бен» — известный бренд солнцезащитных очков.

5

Чил, чилить (от англ. chill) — развлекаться, отдыхать.

6

Свайпить (от ангшл. swipe) — проводить пальцем по экрану.

7

«Там, где живут чудовища» — детская книжка американского писателя Мориса Сендака, входит в число самых продаваемых книг в мире.

8

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

9

Кинк — нетрадиционные и нестандартные сексуальные практики, фантазии и концепции.

10

Плакса Миртл — персонаж книг и фильмов о Гарри Поттере.

11

Реджина Джордж — персонаж фильма «Дрянные девчонки» (2004), по сюжету девушка попадает под школьный автобус и вынуждена носить скобы.

12

Канкун — город в Мексике на берегу Карибского моря, популярный среди туристов из-за своих пляжей.

13

Кинсеаньера — в странах Латинской Америки праздник совершеннолетия девочек, отмечающийся в день пятнадцатилетия.

14

«Корона» — популярный сериал об английской королевской семье Виндзоров.

15

Клиффхэнгер — художественный прием в создании сюжетной линии, где герой сталкивается с трудным выбором или последствиями чьих-либо поступков, и развязка остается открытой до возобновления повествования.

16

«АОЛ» — мессенджер для мгновенного обмена сообщениями.

17

Лапароскопия — операция, при которой в брюшную полость вводится инструмент-манипулятор с подсветкой и микрокамерой, чтобы избежать крупных разрезов органов.

18

«Перкосет» — сильнодействующее обезболивающее средство.

19

Улуру — массивное оранжево-коричневое скальное образование овальной формы, расположенное в центре пустыни Северной территории и являющееся священным для австралийских аборигенов.

20

1 фут равен 30,5 см.

21

«Сложенные часы» (англ. Folded Clock) — книга американской писательницы Хайди Джулавиц в формате дневниковых записей, на русский не переводилась.

22

Боулдеринг — вид скалолазания, при котором необходимо преодолевать небольшие дистанции на высоту 3–5 метра со страховкой в виде мата.

23

Индийский пейл-эль — особый сорт охмеленного бледного эля, получаемый методом верхового брожения в основном из светлого солода.

24

Зенненхунд — швейцарская порода пастушьих собак. Отличаются трехцветным окрасом и добродушным нравом.

25

Джорджина Ли Блумберг (1983) — известная американская наездница, общественный деятель, писательница и дочь бизнесмена и 108-го мэра Нью-Йорка Майкла Блумберга.

26

Викторианские Альпы — австралийский горный хребет на юго-востоке штата Виктория.

27

Конкурист — спортсмен, участвующий в конном соревновании по преодолению препятствий конкуром.

28

Денник — закрытое стойло в конюшне для содержания одной лошади.

29

Амуничник — место в конюшне для хранения амуниции для езды.

30

«Как вам это понравится» — комедия Уильяма Шекспира.

31

Менора — золотой подсвечник на семь свечей. Является одним из древнейших символов иудаизма.

32

«Реддит» — сайт, который сочетает в себе черты форума и социальной сети. Зарегистрированные пользователи могут делиться ссылками и публиковать собственные посты, с открытыми обсуждениями.

33

«Адвил» — то же, что и «ибупрофен».

34

Пена с эффектом памяти — специальный мягкий, обволакивающий материал, который умеет подстраиваться под форму тела.

35

«Негрони» — коктейль на основе джина и вермута с горько-сладким вкусом.

36

Пер. А. Басовой.

37

Пер. К. Папп.

38

Бен Лернер (1979) — американский писатель, поэт, эссеист и критик. На русский язык переведен его роман «22:04», в котором размывается грань между вымыслом и реальностью.

39

«Пашлома» — коктейль на основе текилы, сока лайма и содовой со вкусом грейпфрута.

40

Пер. К. Папп.

41

Лина Данэм (1986) — американская актриса, наиболее известная по сериалу от HBO «Девчонки».

42

Горячий тодди — коктейль, который готовят путем смешивания крепкого алкоголя, воды, подсластителей и специй.

43

Одри Джеральдин Лорд (1934–1992) — чернокожая американская писательница, феминистка и активистка борьбы за гражданские права.

Content

Кейтлин Бараш
Одержимость романами

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Благодарности

Примечания