Ёко Огава

Любимое уравнение профессора

1

Мы с сыном так и звали его — Профессор. А он, в свою очередь, одарил мальчика пожизненной кличкой — Коренёк. Просторная, чуть приплюснутая детская макушка чем-то напоминала ему знак квадратного корня.

— О-о… В такой голове, наверно, прячутся очень особенные мозги? — пошутил он при первой встрече, взъерошив мальчишке вихры. Коренёк, который даже кепку носил, чтобы приятели не дразнили его за лохматость, настороженно втянул голову в плечи. — С ее помощью можно получить доступ к Бесконечности — и даже к таким числам, которых никогда не увидеть глазами…

И он вывел пальцем на пыльной столешнице горбатую закорючку:

«√».

* * *

Во всех бесконечных историях, что рассказывал нам Профессор, именно квадратный корень играл чуть ли не важнейшую роль. Хотя, возможно, самому Профессору, свято верившему, что устройство мира можно описать числами, в нашей «бесконечности» было бы тесновато. Но в каких еще категориях это описывать, если даже самым огромным из простых чисел — от исполинов из Книги рекордов Гиннесса в тысячи знаков длиной до чудовищ необъятней самой Бесконечности — не передать полноты и насыщенности того времени, что мы проводили с ним.

Хорошо помню день, когда он показывал нам, какое колдовство происходит с числами, если упрятать их под квадратный корень. Апрель едва начался. Вечерело, моросил дождь. В кабинете Профессора горела тусклая лампа, на ковре под ногами валялся брошенный сыном рюкзачок, а за окном подрагивали от дождевых капель бледно-розовые лепестки абрикоса.

Какая бы задача ни ставилась, Профессора не очень заботило, найдем мы решение или нет. Куда больше он радовался, когда мы метались в испуге, своими же ошибками загоняя себя в тупик, чем если просто замирали в молчании, не зная ответа. Ведь тогда рождалась новая задача, уже из предыдущей, что и приводило его в восторг. Он обладал уникальным чутьем на такую вещь, как правильная ошибка, и умел поддерживать нашу веру в себя именно в те минуты, когда решения не находилось, хоть плачь.

— Ну, а теперь — что же случится, если извлечь квадратный корень из минус единицы?

— Разделить ее дважды на себя? Так и останется минус единицей! — бойко отозвался Коренёк. Недавно в школе им объяснили деление, после чего Профессору еще полчаса пришлось убеждать парня в существовании чисел меньше нуля.

«√-1», — представляли мы. Корень из ста — десять, из шестнадцати — четыре, из единицы — единица. Значит, корнем из минус единицы будет…

Он никогда не торопил нас. И, казалось, больше всего обожал разглядывать наши с сыном задумчивые физиономии.

— Может, такого числа не бывает? — робко предположила я.

— Еще как бывает! Вот здесь, например! — Он указывал на свою грудь. — Число это очень робкое, стеснительное и не появляется там, где его могли бы увидеть. Но оно существует в нас, в нашем сердце, и своими крохотными ладошками поддерживает этот мир…

И молчали, пытаясь вообразить, что где-то — неведомо где — в отчаянии растопыривает руки бедная минус единица, угодившая под квадратный корень. Все, что мы слышали, — только шелест дождя за окном. Мой сын задумчиво поглаживает затылок, будто проверяя очертания квадратного корня на ощупь.

Хотя, конечно, профессором наш старик был далеко не во всем. Сталкиваясь с чем-нибудь незнакомым, он всякий раз смущался и робел, точно корень из минус единицы, и звал на помощь меня:

— Прости, что беспокою…

Даже просьбу включить ему тостер он всегда начинал с извинения. Поворачивая рычажок, я заводила пружину таймера, а он с любопытством вытягивал шею и все три с половиной минуты неотрывно следил, как поджаривается хлеб. Истина, извлеченная мною из тостера, восторгала его не меньше, чем доказательство теоремы Пифагора.

Впервые агентство социальной помощи «Акэбоно» отправило меня к Профессору в марте 1992 года. Из всех домработниц нашего приморского городка я была самой молодой, но к тому времени у меня за плечами уже накопилось более десяти лет стажа. За кем бы ни приходилось присматривать, работой своей я гордилась. И даже когда на меня навешивали самых «проблемных» клиентов, от которых все вокруг уже отказались, не возражала ни словом.

Едва увидев клиентскую карточку Профессора, я сразу же поняла: с таким хлопот не оберешься. Обычно, если заказчик меняет работницу, на обратной стороне его карточки ставится отметка — синий чернильный штампик в форме звезды. У Профессора этих звездочек накопилось уже целых девять — рекордное число из всех, с кем мне доводилось связываться.

В воротах особняка, куда я пришла на собеседование, меня встретила преклонных лет дама. Стройная и элегантная, крашеные каштановые волосы собраны на затылке. Вязаное платье, в левой руке — черная трость для ходьбы.

— Я хотела бы доверить вам уход за моим… деверем, — объявила она. Что за отношения связывали ее с деверем, мне оставалось только гадать. — До сих нор никто из ваших сотрудниц долго с ним не выдерживал. Одна за другой увольнялись, и с каждой новенькой приходилось начинать все с начала, а это сущий кошмар — как для меня, так и для самого… брата.

Так-так, задумалась я. Может, она говорит о муже своей сестры?

— Работа не сложная, — продолжала она. — Вы должны приходить сюда с понедельника по пятницу к одиннадцати, чтобы накормить… брата обедом, прибрать в его комнате, сходить в магазин, приготовить ужин, и в семь вечера уйти домой. На этом все.

Слово «брат» с ее губ всякий раз слетало как-то нерешительно. Речь звучала учтиво, но пальцы стискивали трость беспокойно. Она сильно старалась не смотреть мне в глаза, но ее настороженный взгляд скользил по мне то и дело.

— В контракте с вашим агентством я изложила эти требования чуть подробнее. Но главное — мне просто нужен человек, который помогал бы ему день за днем жить самой обычной жизнью — такой же, как у других людей.

— А ваш… брат сейчас здесь? — уточнила я.

Кончиком трости дама указала в глубину садика на заднем дворе. Над аккуратно постриженными кустами фотинии маячил краешек черепичной крыши.

— Из флигеля в дом и обратно я просила бы не ходить. Вы должны заниматься только братом, а чтобы попасть к нему во флигель, пользуйтесь отдельной тропинкой с севера. С любыми трудностями вы должны справляться сами, на месте, безо всяких консультаций со мной. Это — главное правило, которое нарушать нельзя.

И она легонько стукнула тростью о деревянный пол.

По сравнению с сумасбродными требованиями, которые мне доводилось выполнять у других нанимателей: подвязывать волосы лентой каждый день другого цвета, остужать кипяток для чая ровно до 75 градусов, складывать руки в молитве, как только в вечернем небе вспыхнет Венера, и так далее, условия этого дома казались сущими пустяками.

— Значит, мы могли бы познакомиться прямо сейчас? — спросила я.

— Никакой необходимости в этом нет! — возразила она. Да так резко, будто я ляпнула нечто оскорбительное. — Познакомьтесь вы сегодня — завтра он все равно вас не вспомнит.

— Простите… в каком смысле?

— В том смысле, что у него проблемы с памятью, — пояснила она. — Это не старческий маразм: клетки мозга здоровы и в целом функционируют нормально. Просто семнадцать лет назад он повредил голову в автомобильной аварии. И с тех пор не может запомнить ничего нового. Его память обрывается на событиях тысяча девятьсот семьдесят пятого года и ничего, что случилось с момента аварии, не сохраняет надолго. Он помнит теорему, которую доказал тридцать лет назад, но понятия не имеет, что ел на ужин вчера вечером. Проще говоря, представьте, что в его голове — одна единственная видеокассета на восемьдесят минут. И каждый раз, записывая что нибудь свежее, он вынужден стереть все, что хранил на ней до тех пор. Таков запас его активной памяти. Ровно час двадцать — ни больше, ни меньше.

Она говорила ровно, без пауз, без каких-либо эмоций, явно повторяя все это, как мантру, уже в который раз.

Что такое запас активной памяти на восемьдесят минут, я представляла с трудом. Конечно, среди моих подопечных бывали и больные, но как тот опыт пригодился бы здесь, я понятия не имела. И тут же мысленно дорисовала на карточке Профессора очередную, десятую звезду.

Флигель — по крайней мере, на взгляд из дома — казался совсем заброшенным. Посреди окружавшей его живой изгороди, прямо между кустами фотинии, темнела старомодная калитка. На калитке висел огромный замок, изъеденный ржавчиной и птичьим пометом так, что, небось, и ключа уже не вставишь.

— Ну что ж… Начинать можете с понедельника, то есть послезавтра, если не против! — подытожила дама, давая понять, что все дальнейшие вопросы излишни.

Вот так я и начала присматривать за Профессором.

В отличие от особняка, флигель оказался строеньицем жалким и обшарпанным. Было сразу заметно: строили его наспех. Изумрудно-бордовые кусты фотинии, маскируя убогость жилища, оплетали фасад густыми неподрезанными ветвями. Входная дверь утопала в глубокой тени, а звонок оказался сломан.

— Какой у тебя размер обуви?

Это было первым, о чем Профессор спросил меня, едва услышал, что я — их новая домработница. Без поклона, без малейшего приветствия. Железное правило «не отвечай работодателю вопросом на вопрос» я помнила крепко и потому ответила ровно то, что меня спросили:

— Двадцать четыре[1].

— О… Какое благородное число! — воскликнул Профессор. — Факториал четверки!

Он скрестил руки на груди, закрыл глаза и погрузился в молчание.

— Что такое «факториал»? — спросила я на всякий случай. Просто чтобы понять, зачем это работодатель интересуется размером моей обуви.

— Если перемножишь все натуральные числа от единицы до четырех, получишь двадцать четыре! — ответил он, не открывая глаз. — А какой у тебя номер телефона?

— Пятьсот семьдесят шесть — четырнадцать — пятьдесят пять…

Он с явным интересом кивнул.

— О-о? Пять миллионов семьсот шестьдесят одна тысяча четыреста пятьдесят пять? За-ме-ча-тельно!.. Именно столько простых чисел содержится в ряду от единицы до ста миллионов!

Что уж такого «замечательного» в номере моего телефона, я так и не поняла, но в самом голосе Профессора слышалась необычная теплота. Казалось, он вовсе не пытается хвастать своими познаниями, напротив — очень сдержан и требователен к себе. От такого голоса можно запросто впасть в иллюзию, будто в номере твоего телефона и правда зашифровано нечто судьбоносное, а поскольку принадлежит он тебе, то и судьба твоя получается какой-то особенной.

Лишь поработав у него какое-то время, я раскусила эту его привычку. Каждый раз, когда Профессор не знал, что сказать — или о чем вообще говорить, — вместо слов он обращался к числам. Таков был его способ общения с окружающим миром. Нечто вроде руки для пожатия. А заодно и некая защитная оболочка. Скафандр, который с него не сорвать никому на свете и внутри которого он прятался, точно улитка в ракушке.

До последнего дня, пока я не уволилась из агентства, каждое утро разыгрывалась одна и та же сцена: Профессор открывал дверь, и мы с ним играли в числа. Для подопечного, чья память обнуляется каждые восемьдесят минут, я каждый раз была новой домработницей, с которой он никогда не виделся прежде. Из утра в утро он знакомился со мной впервые, краснея и путаясь в учтивостях от смущения.

Кроме размера обуви и номера телефона, он также спрашивал мой почтовый индекс, регистрационный номер велосипеда, количество черт в иероглифах моего имени и так далее. Вариаций было несколько, но заканчивались они все одинаково: едва услышав число, он тут же старался придать ему какой-нибудь смысл. Причем делал это мгновенно и без видимых усилий, упоминая все эти факториалы небрежно, словно бы невзначай.

Но даже после того, как он просветил меня и насчет факториалов, и насчет простых чисел, неизменная свежесть нашей «каждый раз первой» встречи в прихожей продолжала радовать меня по утрам. Что ни говори, а с мыслью о том, что твой телефонный номер что-то значит отдельно от самого телефона, куда веселее начинать рабочий день.

Профессору было шестьдесят четыре, и когда-то он преподавал теорию чисел в университете. Выглядел он старше своих лет и казался таким изможденным, будто много лет недоедал. И без того малорослый — каких-то метр шестьдесят, — он казался еще миниатюрней из-за жуткой сутулости. В глубоких морщинах на худой шее темнела вековая пыль, а белоснежная шевелюра торчала в стороны клочьями, наполовину скрывая оттопыренные уши. Говорил он тихо, двигался как на замедленной кинопленке, и чем бы ни занимался, угадать его намерения мне удавалось не сразу.

Тем не менее лицо его, несмотря на страшную худобу, можно было даже назвать благородным. По крайней мере, когда-то давно был красавчиком, это уж точно. А решительный, резко очерченный подбородок и глубоко посаженные глаза оставались притягательны до сих пор.

Но каждый день — не важно, сидел ли он дома или в кои-то веки все-таки выбирался на люди, — каждый день без исключения он был в костюме с галстуком. Три костюма — зимний, летний и демисезонный, — три галстука, шесть сорочек и пальто из натуральной шерсти — вот и все, что висело в его шкафу. Ни свитера, ни домашних штанов. На взгляд домработницы, просто идеальный гардероб.

Подозреваю, что о существовании какой-либо иной одежды, кроме костюмов, Профессор понятия не имел. Во что одеваются другие люди, его совершенно не интересовало, а тратить время на такую бессмыслицу, как забота о собственной внешности, просто не приходило ему в голову. Проснуться поутру, открыть шкаф и надеть тот из костюмов, что уже вынули из пластикового пакета после химчистки, — вот и все, на что он позволял себе отвлекаться. Каждый из трех костюмов — темных и таких же потрепанных, как он сам, — сидел на нем естественно, будто вторая кожа.

И все-таки главное, что в его внешности сбивало с толку при первой встрече, — это бесчисленные записки, прицепленные скрепками к его одежде. Бумажки свисали откуда только возможно — с воротника, манжет, карманов, подолов, петель для ремня и для пуговиц. Каждая скрепка собирала ткань в отдельные морщины, отчего весь костюм казался здорово перекошенным.

Были тут и странички из блокнота, и случайные обрывки бумаги; некоторые совсем пожелтели, а то и расползались от старости. Но на каждой что-нибудь написано. Чтобы это прочесть, приходилось наклоняться к нему как можно ближе и прищуриваться. Довольно скоро я сообразила: если человек пишет самому себе напоминания: «Моей памяти хватает только на 80 минут, а успеть нужно то-то и то-то», идеальной витриной, которую он никогда не упустит из виду, может быть лишь одна вещь на свете: его собственное тело. Хотя, конечно, привыкнуть к такой внешности будет сложнее, чем отвечать в сотый раз на вопрос о размере моих башмаков.

— Ну что ж, заходи… Я должен поработать, так что компании тебе не составлю. Делай все, что считаешь нужным! — сказал Профессор, небрежным жестом пригласил меня в дом — и скрылся в своем кабинете. При каждом его движении записочки на костюме сухо шуршали, будто перешептываясь между собой.

Пообщавшись с каждой из девяти коллег, работавших в особняке до меня, я узнала, что пожилая дама — вдова, а Профессор — младший брат ее покойного мужа. Родители у братьев отправились в мир иной слишком рано, однако Профессору удалось поехать на стажировку в Англию и продолжить изучение своей математики аж в Кембриджском университете — и все благодаря старшему брату, который унаследовал от родителей ткацкую фабрику и много лет вкалывал на ней как проклятый, оплачивая образование младшего. Но когда Профессор получил докторскую степень и должность в научно-исследовательском институте, его брат внезапно скончался от острого гепатита. Вдова, поскольку детей у них не было, закрыла фабрику, построила на той же земле многоквартирный дом и стала жить на собираемую ренту.

Их мирная жизнь перевернулась вверх дном, когда Профессор в сорок семь лет угодил в роковую аварию. Водитель грузовика задремал за рулем и, вылетев на встречную полосу, столкнулся с машиной Профессора лоб в лоб. Получив необратимое повреждение мозга, Профессор потерял свою должность в институте. С тех пор он не зарабатывал на жизнь ничем, кроме случайных призов за решение конкурсных задач в математических журналах, и вот уже семнадцать лет жил на полном иждивении у вдовы своего старшего брата.

— Бедная женщина. Этот сумасшедший братец присосался к ней, как паразит, и прожирает состояние мужа! — сказала одна из бывших работниц, уволенная всего через неделю сражений с Профессором и его бесконечной болтовней о математике.

Внутри флигеля было так же угрюмо, как и снаружи. Комнат всего две — кухня-столовая и кабинет Профессора, где тот заодно и спал. Хотя поражала в этом жилище даже не теснота, а убогость. Дешевая мебель, линялые обои, скрипящий пол в коридоре. Как и дверной замок, почти каждая вещь либо неисправна, либо вот-вот сломается. Окошко в туалете разбито, ручка кухонной двери совсем разболталась, а радио на посудном шкафу хранит гробовое молчание, какие кнопки ни нажимай.

Первые пару недель я страшно выматывалась, поскольку никак не могла сообразить, что делать. Хотя физических усилий эта работа не требовала, под конец дня мышцы деревенели, а тело наливалось тяжестью. Конечно, в любом другом доме, где я работала прежде, войти в свой ритм было тоже непросто, но случай с Профессором ни с чем другим не сравнится. Обычно хозяева сами указывали мне, что делать, чего не делать. Уже исходя из этого, я старалась к ним приноровиться. И чем дальше, тем лучше понимала, чего от меня хотят — на что обращать особое внимание, как избегать неловкостей и так далее. Однако Профессор не давал никаких указаний и ничего от меня не хотел. Он просто игнорировал меня — так, будто главным его пожеланием было то, чтобы я не делала вообще ничего.

Тогда я решила просто выполнять то, что мне поручила Мадам. И начала с приготовления обеда. Проверила холодильник, обшарила кухонные шкафы, но не нашла ничего съедобного, кроме пачки отсыревшей овсянки да макарон, чей срок годности истек четыре года назад.

Я постучала в дверь кабинета. Никто не отозвался, и я постучала снова. По-прежнему тишина. Пригибаясь от собственной бестактности, я открыла дверь и заговорила со спиной Профессора, сидевшего за столом.

— Простите, что отвлекаю… — сказала я.

Спина не пошевелилась. Может, он плохо слышит? Или носит затычки в ушах? Я подошла чуть ближе.

— Что бы вы хотели на обед? Может, подскажете, что вы любите, а что не едите вообще? Буду очень благодарна… Нет ли на что-нибудь аллергии?

В кабинете пахло бумагой. Воздух был такой спертый, будто здесь не проветривали вообще никогда. Половину окна закрывал стеллаж — полки до отказа набиты книгами. Одну из стен подпирала кровать с прохудившимся до дыр матрасом. На столе белела раскрытая записная книжка. Никакого компьютера у Профессора не было, и даже в руках — ни ручки, ни карандаша. Он просто сидел, упираясь взглядом в точку перед собой.

— Если нет пожеланий, я приготовлю что-нибудь простое, хорошо? Не стесняйтесь, говорите о чем угодно…

Мой взгляд невольно побежал по приколотым к его костюму запискам.

«Провал аналитического метода…», «Тринадцатая проблема Гильберта…», «График эллиптической функции…». Среди всех этих непостижимых знаков и формул, впрочем, обнаружилась только одна записка, понять которую с начала и до конца смогла даже я. И записку эту, судя по ее пятнам, загнутым уголкам и насквозь проржавевшей скрепке, Профессор прицепил к себе уже очень давно — многие месяцы, а то и годы тому назад.

«Моей памяти хватает только на 80 минут», — сообщала она.

И тут Профессор взорвался.

— Да не о чем мне с тобой говорить!! — заорал он внезапно, разворачиваясь ко мне. — Прямо сейчас я ду-ма-ю! Это ты понимаешь?! Мешать мне думать — это все равно что душить меня полотенцем! Или ты вообще не способна понять, что вламываться к человеку в такие интимные минуты еще оскорбительней, чем подглядывать за ним в туалете?!

Охнув, я тут же рассыпалась в извинениях, которых он, впрочем, уже не слышал, ибо унесся обратно в свою математику, глядя в неведомую точку перед собой.

В первый же день, еще и поработать-то не успела, а на меня уже наорали? Похоже, гореть мне десятой звездочкой на клиентской карте Профессора, перепугалась я. И в разыгравшемся воображении выжгла, будто каленым железом:

Не беспокоить, когда он думает.

К сожалению, думал Профессор буквально с утра до вечера. Когда выходил наконец-то из кабинета и усаживался обедать, когда полоскал горло в ванной, даже когда устраивал разминку с какими-то диковинными упражнениями, — все это время он думал, не переставая. Еду, что я расставляла перед ним, он отправлял в рот механическими движениями и глотал, почти не жуя, а закончив трапезу, тут же вскакивал и рассеянно, на полусогнутых убегал к себе в кабинет. Я долго не могла понять, где корзина для белья и как пользоваться водонагревателем, но спросить его все же не осмеливалась. Затаившись как мышка, я старалась почти не дышать в стенах дома, который не хотел принимать меня, и все ждала, когда же Профессор хоть ненадолго отвлечется от своих мыслей.

Прошло ровно две недели. В пятницу к шести вечера Профессор, как обычно, вышел из кабинета поужинать. Заметив, что ест он почти бессознательно, я решила не давать ему ничего с костями или скорлупой, а только то, что можно зачерпывать ложкой сразу с белком и овощами, и на ужин потушила мясо с овощами.

Возможно, из-за того, что рано осиротел, Профессор совершенно не умел вести себя за столом. Ел он молча, без единого словечка благодарности, с каждой ложкой обляпывался, утирался, а то и чистил уши скатанной в трубочку грязной салфеткой. На стряпню не жаловался, но и общаться со мной, все это время стоявшей рядом, явно не собирался.

И тут я заметила на его левой манжете совсем свежую записку, которой там не было еще вчера. Каждый раз, когда он ложкой зачерпывал еду, эта несчастная бумажка так и грозила сорваться с манжеты и утонуть в тарелке.

«Новая домработница!» — мелким и торопливым почерком сообщала она. А под буквами красовалось нечто вроде карикатуры. Короткая стрижка, пухлые щеки, родинка под нижней губой, — несмотря на детскую примитивность этого «портрета», я сразу поняла, что рисовали меня.

И пока профессор хлюпал своей тушенкой, я представляла себе: значит, еще вчера, сразу после моего ухода, он в дикой спешке — только бы не забыть! — выводил эти буквы и даже рисовал портретик, прервав драгоценные размышления… ради меня?

Чуть воспрянув духом, я тут же утратила бдительность.

— Может, положить вам еще? Добавки много, ешьте сколько хотите… — опрометчиво ляпнула я. Вместо ответа до меня донесся рокот отрыжки. Даже не взглянув в мою сторону, Профессор скрылся в своем кабинете, и на донышке его тарелки осталась лишь кучка моркови.

Утром третьего понедельника я, как всегда, объяснила ему в дверях, кто я такая, и сразу же ткнула пальцем в записку на его манжете. Сравнив мое лицо с портретиком на записке, он умолк на пару секунд, вспоминая, что сие послание означает, но затем одобрительно хмыкнул и спросил меня о размере обуви и номере телефона.

Однако в следующий миг я убедилась: кое-что происходит уже не так, как прежде. Он протянул мне целую стопку страниц, мелко исписанных формулами, и попросил отправить это почтой в Journal of Mathematics.

— Ты уж прости, но сделай милость… — произнес Профессор любезнейшим тоном и поклонился. Так, будто и не кричал на меня тогда, в кабинете. И это было первым, о чем он вообще попросил меня, как только отвлекся от своих размышлений.

— Конечно, никаких проблем!

Даже не представляя, как все это произносится, я старательно переписала на конверт буквы заморского адреса и побежала на почту.

Иногда Профессор все-таки умудрялся не думать ни о чем. Чаще всего — когда начинал клевать носом в кресле у окна в столовой. Подметив за ним такую привычку, я наконец-то сумела прибраться в его кабинете. Распахнула окно, вынесла одеяло с подушкой проветриваться в саду, запустила на полную мощность пылесос.

В кабинете, несмотря на бардак и разруху, было вполне уютно. Я больше не удивлялась, когда выуживала из-под стола пылесосом очередные клочья седых волос, натыкаясь меж книг на плесневелые палочки от леденцов или косточки жареных куриц.

Возможно, все дело в странном привкусе у царившей там тишины, какого я не ощущала прежде ни разу. Это было не просто отсутствие шума, но тишина, переполнявшая сердце Профессора, пока он блуждал в лесу своих чисел; тишина, прозрачная будто озеро, таящееся в самом сердце этого леса, заглушавшая все вокруг слой за слоем, не подвластная ни плесени на ботинках, ни опадающей клочьями седине.

Но, несмотря на такого рода «уютность», лично мне, как домработнице, прибирать в этой комнате было неинтересно. Ни один из предметов вокруг не будил воображения. Ни забавных безделушек, «говорящих» о прошлом своего хозяина, ни интригующих воображение фотографий — ровным счетом ничего, что позабавило бы мой сторонний взгляд.

Я пробежалась тряпкой по книжным корешкам. «Теория групп», «Алгебраическая теория чисел», «Исследования по теории чисел»… Шевалле, Гамильтон, Тьюринг, Харди, Бейкер… Странно, поражалась я: столько книг, но ни одной читать не охота! А половина вообще на чужих языках, даже названий не разобрать.

Вся столешница была завалена тетрадями, карандашными огрызками и канцелярскими скрепками. В жизни не подумаешь, что еще вчера здесь состоялась битва интеллектов, единственным свидетельством которой теперь оставалась лишь мелкая крошка от ластика.

Наверно, у настоящего математика должен быть какой-нибудь компас, которого не купишь в обычном канцелярском магазине, или навороченная логарифмическая линейка, думала я, вытирая резиновую крошку, собирая скрепки и складывая в стопку тетради. Обтянутое тканью кресло-качалка давно продавилось, и сиденье приняло форму хозяйского зада.

— Когда у тебя день рождения?

В тот вечер, поужинав, он не стал торопиться в кабинет и, пока я занималась уборкой, уже сам подыскивал тему для разговора.

— Двадцатого февраля.

— Да что ты?

Аккуратно, кусочек за кусочком, он выковырял из картофельного салата все морковные кубики, после чего салат съел, а морковь оставил в тарелке. Я собрала посуду, вытерла стол. Привычка заляпывать едой все вокруг, похоже, не оставляла его, даже когда он выныривал из своих размышлений.

Весна разгоралась, но после захода солнца еще холодало, и в углу столовой горел керосиновый обогреватель.

— И часто вы пишете для журналов статьи? — спросила я.

— Да что ты! Какие статьи? Так, разгадываю головоломки на конкурсах любителей математики. Чисто для удовольствия… Иногда, если повезет, получаю приз. Среди богачей тоже есть любители математики, которые вкладывают в это деньги…

Взгляд Профессора скользнул вниз, обшарил костюм и уперся в записку на левом нижнем кармане.

— О! Так, значит, сегодня мы уже послали разгадку в Journal of Mathematics, выпуск тридцать седьмой? Ну хорошо, хорошо…

С моего утреннего похода на почту прошло уже явно больше восьмидесяти минут.

— Ох, черт! — всполошилась я. — Простите меня! Нужно было послать экспресс-почтой… Не успеете первым — не получите приз, разве не так?

— Не волнуйтесь, особой срочности нет. Найти разгадку быстрее всех, конечно, тоже большая заслуга. Но она не учитывается, если доказательство не было элегантным!

— Как? То есть сами доказательства могут быть элегантными или, наоборот, безобразными?

— Ну а как же! — Поднявшись из-за стола, Профессор подошел к раковине, в которой я мыла посуду, и пристально посмотрел на меня. — По-настоящему верное доказательство — то, в котором твердость логики сочетается с безупречной гибкостью формулировки… Да весь наш мир просто битком набит доказательствами, которые, в принципе, технически верны, но так и бесят своей неопрятностью или невнятностью! Понимаешь, о чем я? Кто может сформулировать, чем прекрасны звезды? Точно так же и здесь: объяснить красоту чисел словами не удается почти никому!

От души одобряя первую попытку Профессора завязать разговор, я прекратила мыть посуду и энергично кивнула.

— Твой день рождения — двадцатое февраля. Двести двадцать — очаровательное число! А теперь смотри сюда. Вот эти часы мне подарили еще в университете, когда мой трактат о трансцендентных числах выиграл ректорскую премию…

Сняв с запястья часы, он повертел их перед моими глазами так, чтобы я оценила награду во всех деталях. То был очень модный иностранный бренд, никак не вязавшийся с затрапезным видом Профессора.

— Такие красивые, поздравляю!

— Дело вовсе не в красоте! Видишь, что это за номер?

По задней крышке часов бежала отчетливая гравировка: «Ректорская премия № 284».

— То есть вы ее двести восемьдесят четвертый лауреат?

— Скорей всего, да… Но главное — само число! Забудь на минутку о посуде. И отчетливо представь себе эти числа: двести двадцать и двести восемьдесят четыре.

Он потянул меня за лямки фартука к столу, усадил на стул, достал из внутреннего кармана огрызок простого карандаша. И на изнанке рекламной листовки нацарапал оба числа, хотя и в странном удалении друг от друга:

220

284

— Что ты о них думаешь?

Вытирая руки о фартук под выжидающим взглядом Профессора, я ощутила себя чем-то вроде огородного пугала. Да, я готова подыграть его разыгравшемуся энтузиазму. Но какой ответ может порадовать математика — мне-то откуда знать? Для меня это просто цифры, и все.

— Ну, как… — смущенно забормотала я. — Оба трехзначные… Что еще? По размеру близки… Ну то есть разница между ними невелика. Скажем, когда я выбираю в супермаркете фарш, что упаковка в двести двадцать грамм, что в двести восемьдесят четыре для меня практически одно и то же. Мне все равно, и я просто покупаю то, что посвежее… Ну и конечно, с виду они как бы из одной компании. Оба начинаются с двухсот, и оба четные…

— Пре-вос-ходный обзор! — воскликнул Профессор, размахивая в воздухе часами на кожаном ремешке, и я застыла в замешательстве. Кажется, то была похвала, но я понятия не имела, как на нее реагировать.

— Главное — чутье! — продолжал он. — За числами нужно охотиться, как зимородок: пикировать к самой воде за едва блеснувшим на солнышке плавником…

Он придвинул стул и уселся со мною рядом, явно желая быть ближе к числам, о которых так пламенно рассуждал. И на меня снова повеяло старой бумагой из его кабинета.

— Ты ведь помнишь, что такое делитель?

— Ну, наверно… Вроде учила когда-то.

— Двести двадцать делится и на один, и на двести двадцать, так?

— Так…

— Значит, один и двести двадцать — это делители числа двести двадцать. Как любое натуральное число, оно делится на единицу и на себя без остатка. Но и не только! На что еще ты могла бы его разделить?

— На два, на десять…

— Именно. Все ты помнишь прекрасно! А теперь попробуем записать все делители для двухсот двадцати и двухсот восемьдесяти четырех, кроме них же самих. Вот так:

220: 1 2 4 5 10 11 20 22 44 55 110

142 71 4 2 1: 284

Нацарапанные Профессором цифры — округлые, чуть наклонные — чернели подпалинами в тех местах, где размазался жирный грифель.

— Так вы что же… подсчитали все это в уме?

— Мне не нужно ничего подсчитывать. Эти числа мне подсказало то же чутье, которым пользовалась ты… Итак — переходим на уровень выше! — объявил Профессор и добавил в каждую строчку:

220: 1 + 2 + 4 + 5 + 10 + 11 + 20 + 22 + 44 + 55 + 110 =?

? = 142 + 71 + 4 + 2 + 1: 284

— Попробуй сложить сама! — предложил он. — Не спеши, торопиться некуда…

Он протянул мне карандаш. На оставшемся под строчками свободном поле я сложила вместе все, что он указал. В его мягком голосе было столько азарта, что мне вовсе не показалось, будто меня проверяют, как на экзамене. Напротив, он давал мне почувствовать, что я вовсе не пугало, а выполняю важнейшую миссию и, кроме меня, никто не нащупает выхода из этого лабиринта.

Свои вычисления я проверяла трижды, пока не убедилась, что ошибок нет. За окном уже начало темнеть, надвигалась ночь. С тарелок в сушилке над раковиной то и дело капала вода. Все это время Профессор стоял рядом, пристально наблюдая за мной.

— Ну вот… — сообщила я наконец. — Закончила!

И показала ему, что у меня получилось:

220: 1 + 2 + 4 + 5 + 10 + 11 + 20 + 22 + 44 + 55 + 110 = 284

220 = 142 + 71 + 4 + 2 + 1: 284

Профессор просиял.

— Совершенно верно! — воскликнул он. — Сумма делителей для двухсот двадцати равна двумстам восьмидесяти четырем, а сумма делителей для двухсот восьмидесяти четырех — это и есть двести двадцать. Такие пары чисел называют «дружественными», и они чрезвычайно редки. Даже Ферма и Декарт смогли найти только по одной паре каждый. Какая красота, представляешь? Эти пары будто связаны друг с дружкой неким чудесным замыслом, который и объединил твой день рождения с номером часов на моей руке!

Мы долго молчали, уставившись на рекламный листок. И любовались тем, как безупречно, словно рекою из звезд в ночном небе, дорожка из чисел Профессора перетекает в дорожку из чисел, написанных мной.

2

В тот вечер, вернувшись домой и уложив сына спать, я решила поискать «дружественные числа» самостоятельно. Хотелось проверить, действительно ли они такие редкие, как говорит Профессор. И уж если все сводилось к тому, чтобы выписать и сложить у числа все делители, — такое, наверно, могу даже я, даром что и средней школы-то не окончила.

Очень скоро, впрочем, я сообразила, какой опрометчивый вызов себе бросаю. Для выбора возможных пар я старалась, по совету Профессора, довериться собственному чутью, но интуиция подводила меня.

Для начала, надеясь, что среди четных чисел таких пар будет больше, я перепробовала все четные от десяти до ста. Затем расширила поиск до нечетных, а там и до трехзначных, но все без толку. Все они только поворачивались друг к дружке спиной, не выказывая ни дружелюбия, ни даже призрачной связи с кем бы то ни было.

Получалось, Профессор прав? День моего рождения и часы на его руке прошли через великие испытания и невзгоды, чтобы все-таки встретиться и подружиться в этом бескрайнем числовом лесу?

Очень скоро вся бумага в доме оказалась исчиркана цифрами так, что писать стало не на чем. Конечно, мои методы были наивными, но я все же старательно продвигалась куда-то вперед, пока не перестала понимать, что происходит и чего я вообще ищу.

Впрочем, одно маленькое открытие мне сделать все-таки удалось. Сумма делителей числа двадцать восемь оказалась равна… двадцати восьми!

28: 1 + 2 + 4 + 7 + 14 = 28.

Но что с этим знанием делать, я понятия не имела. На всякий случай проверила и другие числа. Но ни одно из выбранных наугад не превратилось из суммы своих делителей в само же себя. Впрочем, как знать — возможно, где-нибудь в числовых дебрях это вполне обычное дело. И я, разумеется, понимала, что называть это открытием смешно. Ну, и что? Разве для себя я это не открыла?

Совсем запутавшись, я долго буравила взглядом единственную строчку из цифр, растянувшуюся передо мною словно по чьей-то неведомой воле.

Уже забравшись в постель, я наконец-то глянула на часы. С момента, когда мы с Профессором откровенничали о наших числах, прошло куда больше восьмидесяти минут. А ведь даже он, для которого все эти дружественные числа всего лишь детская шалость, так поразился их красоте, словно встретил ее впервые в жизни, и преклонялся пред нею, точно паж перед королевой…

Впрочем, к этой минуте он уже забыл о нашей с ним тайне. Как и том, откуда взялось число 220 или с чем оно связано. И от этой мысли я никак не могла уснуть.

На взгляд обычной домработницы, работа у Профессора была скорее из легких. Жилище крохотное, ни гостей, ни телефонных звонков. Все, что следует делать вовремя, — это кормить единственного едока, который и едой-то особо не интересуется. А значит, остаются время и силы, чтобы сосредоточиться на уборке, стирке, стряпне, — и такая возможность действительно радовала меня. Я научилась распознавать, когда Профессор вступает в битву с очередной журнальной головоломкой. Изобрела кучу способов выполнять свою работу, не беспокоя его. Отполировала ему до блеска рабочий стол, залатала прорехи в его матрасе. И даже придумала, как маскировать морковь, чтобы он съедал ее, не замечая.

Главная же сложность работы с Профессором заключалась в том, чтобы снова и снова разгадывать, как работает его память. По словам Мадам, сегодня он помнил лишь то, что случилось с ним до 1975 года. Но когда для него наступает вчера? Планирует ли он свое завтра? И как глубоко страдает от этой своей ограниченности?

В том, что изо дня в день он не может запомнить меня, сомневаться не приходилось. Записка с моим портретиком на манжете просто-напросто сообщала ему, что мы уже виделись прежде, но никак не помогала воссоздать в голове, чем же именно мы занимались, пока были вместе.

Выходя за покупками, я старалась вернуться раньше чем через час двадцать. Неведомый счетчик, отмерявший именно этот период в мозгу математика, был точнее любых часов. Через час восемнадцать он встречал меня улыбкой, приговаривая: «А, вернулась? Благодарю…» Но если я возвращалась хотя бы через час двадцать две, все опять начиналось со сценки «Какой у тебя размер обуви?».

А еще я очень боялась расстроить его каким-нибудь неосторожным высказыванием. Как только из меня вырывалось: «Читали в „Асахи“, что сказал премьер Миядзава?» (для Профессора премьер-министром так и оставался Мики Такэо) или «В Барселоне скоро Олимпиада, не думаете купить телевизор?» (на его памяти последние Игры были, кажется, в Мюнхене), я тут же прикусывала язык.

Впрочем, сам Профессор держался так, будто все это никоим образом не задевает его. Если я вдруг заговаривала о том, чего в его памяти быть не могло, он не злился и не смущался, а мирно ждал, когда сможет опять сказать свое слово.

Со своей стороны, он никогда не просил, чтобы я рассказала ему о себе — давно ли на этой работе, откуда родом, есть ли у меня семья и так далее. Может, просто боялся смутить меня, если вдруг окажется, что он спрашивает одно и то же снова и снова?

В общем, единственной темой, которую мы могли обсуждать без опаски, была математика. И хотя в школе меня при одном только виде задачника бросало в озноб, объяснения Профессора проникали в мою голову безо всяких препятствий. Но вовсе не потому, что я, как домработница, старалась угодить клиенту. Просто этот человек умел объяснять, как никто другой. Уже от того, как восторженно он рассказывал о числах, как благоговейно дрожал его голос и блестели глаза, передо мною распахивались глубокие смыслы.

А поскольку Профессор не помнил, что уже объяснил, а что нет, сама возможность переспрашивать снова и снова, если я чего-то не поняла, была для меня огромным подспорьем. То, что обычный ученик должен схватывать на лету, он с равным пылом объяснял мне хоть в пятый, хоть в десятый раз, пока я не усваивала все досконально.

— Похоже, эти дружественные числа открыл замечательный человек?

— О, да! Звали его Пифагор, и жил он в шестом веке до нашей эры.

— Ого… Значит, числа были уже тогда?

— Конечно! А ты полагала, они возникли в конце эпохи Эдо[2]? Числа существовали еще задолго до появления людей, да что там — до того, как сформировался мир!

Беседовали мы всегда в столовой. Профессор сидел за столом или расслаблялся в кресле-качалке у окна, а я помешивала что-нибудь в кастрюле на плите или мыла посуду.

— Ничего себе. А я думала, числа изобрел человек…

— Ну что ты! Будь это так, с чего бы он веками мучился, чтобы их понять? И зачем бы ему понадобились математики? На самом деле рождения чисел не видел никто. Когда их начали замечать, оказалось, что они существуют с незапамятных времен…

— И тогда умные люди решили обмениваться знаниями, чтобы вместе их разгадать?

— Ну, в сравнении с тем, кто эти числа создал, все мы — бездарные букашки…

Склонив голову набок, Профессор откинулся в кресле и раскрыл очередной математический журнал.

— А на пустой желудок становимся еще бездарней, верно? Вот и давайте заправим ваш мозг чем-нибудь питательным… Обед уже скоро, подождите совсем чуть-чуть!

Я натерла морковь, начинила ею фарш для гамбургера. Украдкой, чтобы не заметил Профессор, выкинула очистки в мусорное ведро. И добавила:

— В последнее время я каждый вечер пробую найти какие-нибудь дружественные числа, кроме двухсот двадцати и двухсот восьмидесяти четырех. Но все без толку!

— Следующая пара — тысяча сто восемьдесят четыре и тысяча двести десять.

— Ого… Аж четырехзначные?! Да уж, там бы я вовек не нашла… Мне даже сын помогает. Подыскивать пары пока затрудняется, но складывает хорошо!

— У тебя есть сын? — Профессор выпрямился в кресле. Журнал выскользнул из его рук и шлепнулся на пол.

— Да…

— И сколько ему?

— Десять.

— Десять? Совсем еще малыш?

Профессор вдруг помрачнел и забеспокоился. Сейчас скажет что-нибудь насчет числа десять, тут же подумала я. И даже замерла в ожидании, перестав замешивать фарш.

— И где же твой сын сейчас?

— Ну… Точно не знаю… Из школы уже вернулся. На домашнее задание, как всегда, плюнул… Наверно, гоняет в парке с друзьями в бейсбол!

— «Точно не знаю»? А ты не слишком беспечна? За окном-то уже темнеет!

Сколько я ни ждала, расшифровки числа десять не происходило. Может, в памяти Профессора оно всплывает просто как возраст «совсем еще малышей» и больше ничего не значит?

— Все в порядке, — ответила я. — Он каждый день так живет. Привык…

— Каждый день? — изумился он. — Значит, изо дня в день ты бросаешь сына, чтобы тащиться сюда и жарить мне гамбургеры?!

— Никто никого не бросает! А сюда я хожу на работу.

Совершенно не понимая, с чего это Профессор так беспокоится за моего сына, я закинула в миску с фаршем перец и мускатный орех.

— И кто же за ним смотрит, пока тебя нет? Или муж приходит с работы раньше?.. А! Наверно, бабушка?

— Увы! К сожалению, ни мужа, ни бабушки. Только сын да я.

— Значит, дома он вечно один? Сидит в темной комнате, обнимаясь с пустотой, и ждет, когда вернется мама? А мама в это время готовит чужому дяде ужин? И этот дядя — я? Ну и дела… Нет уж. Так не пойдет!

Не в силах унять накатившую дрожь, Профессор вскочил на ноги, вцепился в свои седины и принялся расхаживать вокруг стола, шурша записками по всему телу. Перхоть сыпалась ему на плечи, поскрипывали старые татами. Суп в кастрюле начал закипать, и я выключила огонь.

— Вам совершенно не о чем беспокоиться, — сказала я как можно спокойнее. — Мы с сыном живем так, вдвоем, с тех пор, когда он был еще малышом. В свои десять лет он умеет все, что ему нужно. Номер здешнего телефона у него есть, а случись что серьезное — хозяин нашей квартиры сам живет в том же доме, внизу, и он всегда готов прийти на по…

— Нет, нет и нет! — перебил он меня и забегал вокруг стола еще быстрее. — Оставлять ребенка одного нельзя ни в коем случае! А если упадет обогреватель и начнется пожар? А если он подавится леденцом? Кто его будет спасать? Даже подумать страшно… А ну-ка, ступай домой! Если ты мать, корми ужином собственного ребенка. Немедленно уходи!

Он схватил меня за руку и потянул к выходу.

— Подождите совсем чуть-чуть! — сказала я. — Ваши котлеты уже готовы, мне осталось их только пожарить, и все…

— К черту котлеты, что за бред?! Ты готова жарить котлеты, пока в пожаре сгорает твой сын?! В общем, слушай внимательно… Пообещай мне, что с завтрашнего дня ты будешь брать мальчика с собой. Пусть приходит сюда прямо из школы. И пыхтит над домашним заданием у тебя на виду, пока ты работаешь… И даже не надейся, что завтра я об этом забуду! Меня не проведешь. Обманешь — пеняй на себя!

Оторвав от манжеты записку «Новая домработница», он выудил из кармана карандаш и приписал под улыбающейся рожицей: «…и ее сын (10 лет)».

Тут я сообразила, что мне пора — а точнее, меня выгоняют, — и откланялась, не прибрав на кухне и даже не вымыв рук.

Теперь в его голосе клокотало куда больше ярости, чем в первый день, когда я вторглась в его «размышления». Но в глубине этой ярости я различала искреннюю тревогу и возвращалась домой почти бегом, лихорадочно представляя, что буду делать, если наша квартирка и правда уже в огне…

Доверять же Профессору — по-настоящему, без подозрений — я начала с момента, когда он впервые встретился с моим сыном.

Утром, как и было обещано накануне, я вручила сыну карту с адресом особняка и сказала, чтобы из школы он топал сразу сюда. По моему контракту не допускалось приводить на рабочее место детей, да и мне самой эта затея была не по душе, но противиться гневу Профессора я не отважилась.

Увидев на пороге моего сына с ранцем за спиной, Профессор тут же расплылся в улыбке и обнял его за плечи. Указывать пальцем на строчку в его записке — «…и ее сын (10 лет)» — было уже не нужно. В самом радушии, с которым он распахивал объятия, ощущалась бережность к хрупким и слабым. Как любая мать, я была счастлива видеть, как моего ребенка обнимают с такой добротой. И даже ощутила легкий укол зависти: вот бы Профессор встречал так меня!

— Долго добирался? Ну, уважил, спасибо! — только и сказал он сыну. Безо всяких вопросов о числах, какими пытал меня, каждое утро знакомясь со мною заново.

Опешив от столь неожиданной манеры знакомства, сын немного напрягся, но губы его упрямо скривились — по старой привычке сопротивляться любому напору извне. Заметив это, Профессор стянул с моего сына кепку с эмблемой «Тигры Хансина»[3], взъерошил ему вихры и придумал прозвище на всю жизнь, даже не успев узнать его имени.

— Да ты просто вылитый коренёк! — объявил Профессор. — Квадратный корень — щедрая душа. Под его крылышком любому числу найдется свой уголок…

Спохватившись, он сорвал с манжеты записку и дописал в ней еще одну закорючку. Теперь послание гласило:

Новая домработница

и её сын (10 лет)

√

Чтобы хоть как-то облегчить Профессору бремя знакомства, мы с сыном заготовили себе бирки с именами. Я надеялась, он станет меньше нервничать, если увидит, что всякие слова написаны не только на нем, но и на всех, кто его окружает. Сын по моей просьбе начал заменять себе вставку на школьном бейджике, и после обеда вместо имени там значилось просто «√». Бирки у нас вышли отменные — волей-неволей заметишь, в каких облаках ни витай. Да только, вопреки моим ожиданиям, никаких перемен это не повлекло. Как мы ни старались, в глазах Профессора я всегда оставалась той, кто не прочь подружиться с числами, а мой сын — ребенком, которого следует обнимать уже просто за то, что он есть.

К уникальным приветствиям Профессора сын привык почти сразу и вскоре уже радовался их встречам, как некоему ритуалу. Появляясь в прихожей, он сдергивал кепку и предъявлял Профессору свою приплюснутую макушку, словно в подтверждение того, что достоин высокого звания Коренька. А затем дожидался, точно отзыва на пароль, слов Профессора о «щедрости» квадратного корня, вставить которые Профессор не забывал никогда.

Вот и первая благодарность за угощение сорвалась с его губ, когда мы впервые сели за стол все втроем. И хотя по контракту мне полагалось приготовить к шести ужин на одного, накормить клиента, прибрать на кухне и уйти домой в семь, сам же Профессор взбунтовался против этого распорядка, чуть только в нашей теплой компании появился еще и мой сын.

— Ты что, всерьез собираешься на глазах у голодного ребенка кормить меня одного? Что за чушь?! А потом бежать домой и кормить его отдельно, уже в восемь вечера? Я этого не допущу! Это неэффективно и бесчеловечно. В восемь вечера ребенок уже должен лежать в постели. И никакие взрослые не имеют права урезать ему время сна. С первых же дней появления человечества было известно: дети растут во сне!

Для таких утверждений ему, как математику, явно не хватало научной базы. Я же для начала решила уведомить директора агентства, чтобы долю наших с сыном ужинов вычитали из моей зарплаты.

За столом Профессор держался безукоризненно. Сидел прямо, ел без лишнего шума, не заляпывая ни стола, ни салфетки. Чудеса, да и только, поражалась я: если он на это способен, почему не вел себя так до сих пор?

— Как называется твоя школа?

— И как ваш учитель? Добрый?

— А что было в школе на обед?

— Кем хочешь стать, когда вырастешь? Ну-ка, расскажи старику…

То выдавливая в курицу лимон, то вилкой отделяя от гарнира фасолины, Профессор забрасывал сына вопросами. О прошлом, о будущем — обо всем без разбору. Его искреннее стремление сделать наш ужин как можно уютнее передалось и мне. И хотя отвечал Коренёк односложно, вопросы он слушал внимательно и от беседы не отключался. Усилия Профессора увенчались успехом: седой математик, тридцатилетняя домработница и десятилетний школьник умудрились поужинать вместе без неловких пауз и тягостного молчания.

При этом старик совсем не подстраивался под детские прихоти. И когда Коренёк клал локти на стол, гремел посудой или допускал еще какой-нибудь моветон (все то, что сам же старик позволял себе до этого дня), Профессор тут же беззлобно журил его.

— Тебе нужно больше есть, — сказал он сыну однажды. — Работа ребенка в том, чтобы расти!

— Я самый маленький в классе, — буркнул Коренёк.

— Нашел о чем волноваться! Просто твоя энергия еще накапливается. Но как только рванет наружу, сразу вымахаешь в здорового верзилу. Вот увидишь: скоро начнешь расти так, что косточки затрещат!

— И с вами тоже так было? — уточнил Коренёк.

— О нет! Я свою энергию, к сожалению, растратил впустую — на всякие ненужные вещи.

— Это какие же?

— Мои лучшие друзья были немного не от мира сего. Не из тех, с кем можно играть в бейсбол или пинать консервную банку. Чтобы с ними играть, даже двигать телом было не нужно.

— Твои друзья болели?

— Наоборот! Они были большими и крепкими, точно скалы. Но поскольку жили они только в моей голове, я играл с ними в уме. Вот на такие игры я и спустил всю энергию, а косточкам ничего не досталось.

— А! Я понял, — сообразил Коренёк. — Эти ваши друзья были числами, да? Мама говорила, вы очень крутой учитель математики.

— Молодец! У тебя и правда чутье… Да, моими единственными друзьями были числа. И как раз мой пример говорит о том, что косточками нужно двигать куда активней, пока ты молод. Понимаешь меня? И съедать все, что у тебя в тарелке, даже если не нравится. Ну, а если своей порцией не наешься, забирай мою, не стесняйся!

— Ого… спасибо.

Эти наши необычные ужины Коренёк воспринимал как аттракцион. Исправно отвечал на вопросы, просил добавки, лишь бы порадовать старика, и украдкой, пока тот не видел, пытался прочесть ту или иную записку на его пиджаке.

Прислушиваясь к их разговорам, я улыбалась и вынашивала очередные коварные планы, как бы еще хитрее замаскировать морковку в завтрашнем ужине.

Родительских объятий Кореньку не хватало с рождения. Когда я впервые увидела его в прозрачной люльке роддома, меня охватила не столько радость, сколько животный страх. Его веки, пятки и мочки ушей, казалось, были еще мокрыми и сморщенными от едва отошедших вод. Глаза полуприкрыты, хотя он, похоже, не спал: крохотные ручки-ножки, торчавшие из-под слишком большой распашонки, капризно подергивались, словно бунтуя против того, что их хозяина оставили здесь по ошибке.

Прижимаясь лицом к окошку палаты новорожденных, я впечатывала губами в стекло, повторяя непонятно кому: «С чего же вы взяли, что этот ребенок — мой?»

Мне было восемнадцать. Не окончив школы, я осталась одна как перст. Мои щеки ввалились от ежеутренней тошноты, терзавшей меня с самого начала беременности и до момента, когда я легла на родильный стол. От волос разило потом, а на пижамных штанах темнело огромное мокрое пятно от всего, что из меня исторглось.

Из всех пятнадцати младенцев, уложенных в палате двумя рядами, не спал только он. До рассвета оставалось еще немного времени, и в коридоре, кроме дежурной сестры под лампой за столиком, не было ни души. Младенец, на которого я смотрела, сжимал и разжимал крохотные кулачки. Под миниатюрными ноготками словно запеклось что-то иссиня-черное. Моя кровь, догадалась я. Прорываясь наружу из своего кокона, он расцарапывал меня изнутри…

— Простите, — промычала я, подползая на ватных ногах к столу дежурной. — Я хочу попросить, чтобы моему ребенку постригли ногти. Он так живо машет руками. Как бы не расцарапал себе лицо!

Может, в ту минуту я лишь пыталась убедить себя, что я хорошая мать? А на самом деле просто мучилась от боли в развороченной утробе?

Сколько я себя помню, отца в моей жизни не было. Мать полюбила того, кто жениться не мог, так что ей пришлось и рожать, и воспитывать меня в одиночку.

Работала мама в свадебном салоне. Сначала была просто на побегушках, помогала везде, где могла: следила за документами, подбирала клиентам гардероб, оформлять зал цветами, координировать посадку на банкетах — и в итоге дослужилась аж до старшего менеджера.

Женщина сильная и несгибаемая, больше всего мама не выносила, когда ее дочь принимали за бедную сиротку. И хотя на самом деле жили мы небогато, она делала все, чтобы наша жизнь казалась другим насыщенной и полной. Работницы из секции одежды отдавали ей остатки тканей от свадебных нарядов, из которых она шила для меня всю одежду. Органист из зала торжеств обучал меня за гроши игре на фортепиано. А в нашей маленькой квартирке всегда стояли чудесные букеты, которые она собирала из оставшихся от церемоний цветов.

Вот и домработницей я стала именно потому, что занималась домашними делами чуть не с младенчества. В два годика, еще не приученная к горшку, сама стирала в ванне свои испачканные трусики. И еще до того, как пошла в первый класс, ловко орудовала ножом и жарила рис по-китайски. В отличие от того же Коренька, к своим десяти годам я не только содержала в порядке дом, но и брала на себя всю хозяйскую беготню — от оплаты счетов за свет до посещения собраний Соседского комитета.

Отец в маминых рассказах неизменно представал мужчиной красивым и обходительным. Ничего дурного мама не говорила о нем никогда. Рассказывала, что он держит свой ресторан, но деталей не раскрывала и в ответ на мои расспросы повторяла лишь то, что ласкало слух. Стройный, высокий. Свободно говорит по-английски, большой знаток оперы. Гордый, но скромный. И улыбка у него такая, что располагает к себе всех, кто бы с ним ни встретился…

В моем воображении отец всегда оставался музейной статуей. И как я ни вертелась вокруг него, он все смотрел куда-то вдаль, не реагируя на меня ни взглядом, ни жестом.

Однако уже в старших классах я начала задумываться: а разве не странно, что такой замечательный папа бросил нас с мамой одних, да и материально вроде не помог еще ни разу? А вот что он за человек, к тому времени мне было уже все равно. Я просто молча продолжала дружить с призраком из маминых фантазий.

Но все эти фантазии, из которых она, точно из обрезков чужих тканей, звуков фортепиано, цветов, так упорно выстраивала свои многослойные иллюзии, рухнули с известием о моей беременности. И случилось это, как только я перешла в последний класс школы[4].

С тем парнем я познакомилась на вечерних подработках, он был студентом, изучал в институте электротехнику. Тихий, образованный юноша, которому не хватало лишь одного — духу, чтобы отвечать за свои поступки. Мистические познания в электротехнике, очаровавшие меня поначалу, никак ему в этом не помогли, и он, превратившись в обычного слизняка, исчез из моей жизни навеки.

И хотя теперь получалось, что рожать безотцовщину по жизни выпало нам обеим — а может, и как раз поэтому! — маминой ярости было не унять, сколько я ни старалась. Ярость эта проявлялась в форме нескончаемых вздохов и сдавленных всхлипов. Да так, что вскоре ее страдания по мне уже чуть ли не затмевали мои собственные. На двадцать третьей неделе беременности я ушла из дома и оборвала с ней всякую связь.

В общежитии для матерей-одиночек, куда мы с сыном въехали прямиком из роддома, меня встретила одна лишь комендантша. Кусочек плаценты, полученный в роддоме на память, я спрятала в деревянную шкатулку вместе с единственной фотографией отца мальчика, сложенной пополам.

Как только мне удалось выбить для сына льготное место в яслях, я тут же отправилась в агентство социальной помощи «Акэбоно» и сдала экзамен на профпригодность в качестве домработницы. Прекрасно понимая: с такими ничтожными навыками, как у меня, другая работа мне все равно не светит.

А перед тем как Коренёк пошел в первый класс, мы с мамой помирились. Ни с того ни с сего она прислала нам по почте школьный рюкзачок. Случилось это, как только мы наконец перебрались из общежития в отдельную квартирку и зажили независимо. Мама, как и прежде, работала в свадебном салоне.

Мы снова стали сближаться, и уже от одного ее присутствия рядом я впервые ощутила, какое это облегчение, когда у сына есть бабушка. Увы! Не успела я к этому привыкнуть, как мама внезапно скончалась от кровоизлияния в мозг.

Вот почему, увидев, как Профессор обнимает моего сына, я обрадовалась чуть ли не больше самого Коренька.

Появление в нашей компании еще и третьего — Коренька — не нарушило моего обычного распорядка. Не считая того, что ужин я теперь готовила на троих, никаких изменений не произошло. Самым жарким и заполошным днем недели по-прежнему оставалась пятница: нужно было приготовить побольше еды на все выходные и заморозить ее в холодильнике. Например, соорудить мясной рулет с картофельным пюре и рыбу в кляре с овощами. А затем долго и внятно объяснять Профессору, что с чем и как разогревать. Хотя вынуждена признать — премудростями управления микроволновкой он так и не овладел.

Но тем не менее к утру каждого понедельника все, что я наготовила, таинственным образом исчезало. И рулет, и рыба оказались каким-то образом разморожены и съедены, а посуда из-под них вымыта и убрана в шкаф.

Несомненно, пока меня не было, Мадам помогала ему. Однако в часы моей работы она во флигеле не появилась ни разу. Так почему же хозяйка запрещает мне появляться в особняке? И как найти с ней общий язык? Я так и чуяла, что разгадать эти новые загадки мне еще предстоит.

Для Профессора любая загадка неизменно решалась при помощи цифр. Долгими часами, если не сутками предельной концентрации он все-таки решал очередную задачу и получал денежный приз, вот только совсем не радовался этим победам, как бы я его ни хвалила.

— Да это же… так, баловство! — отмахивался он. — Просто забава, не более…

Голос его звучал скорее печально, нежели польщенно.

— Тот, кто эту задачу ставил, знает ее решение, так ведь? Но решать задачу с гарантированным ответом — это все равно что покорять вершину, взбираясь на гору по уютной тропинке, да еще и с гидом под ручку… А в настоящей математике истина скрывается там, где кончаются все дороги. Молчаливая, неведомая никому. И совсем не обязательно на горной вершине. Может, в трещине на утесе, а может, и посреди огромной долины…

Каждый день после обеда, едва заслышав голос Коренька — «Я пришел!», — Профессор непременно выходил из кабинета, в каких бы числовых дебрях ни бродил до тех пор. И хотя, как правило, ему страшно не нравилось, когда полет его мысли кто-нибудь прерывал, ради Коренька он легко задвигал все свои правила куда подальше.

Да только Коренёк в большинстве случаев просто закидывал к нам свой рюкзак и убегал в парк играть с друзьями в бейсбол, а Профессор, удрученно понурившись, шаркал обратно к себе в кабинет.

Поэтому он всегда радовался дождю. Ведь тогда он мог помочь Кореньку с заданием по математике.

— В кабинете у Профессора кажется, будто сам становишься умнее, — однажды признался сын. В квартире, где жили мы с ним, не было ни стеллажей, ни книжных полок, и профессорский кабинет, забитый книгами до отказа, ему казался местом почти фантастическим.

Освобождая место для Коренька, Профессор сгребал все тетради, скрепки и крошку от ластика к краю столешницы и открывал задачник.

Способен ли исследователь высшей математики объяснить пятикласснику, как работают числа, конечно, вопрос отдельный. Но у нашего Профессора, несомненно, был какой-то особый дар. Любые математические соотношения, дроби, объемы он объяснял так просто и доходчиво, что поучиться его умению явно стоило бы любым родителям, проверяющим домашние задания у своих чад.

— Триста пятьдесят пять делим на восемьсот сорок… А шесть тысяч двести тридцать девять — на двадцать три… Теперь к четырем целым шестидесяти двум сотым прибавляем две целых и семьдесят четыре сотых… А от пяти целых и двух седьмых отнимаем два…

Согласно его методике, как обычные проблемы, так и любые математические задачи мы должны первым делом формулировать вслух.

— У любой задачи обязательно есть свой ритм, — говорил он. — Так же, как у музыкального произведения. Если поймаешь этот ритм и покатаешь как следует на языке, ты сможешь не только понять всю задачу целиком, но и заметить, какие ловушки тебя поджидают!

И Коренёк громко, на весь кабинет, зачитывал очередное задание:

— «Я хотел купить два носовых платка и две пары носков за триста восемьдесят иен… Но потом купил два платка и пять пар носков за семьсот десять иен… Сколько же стоят каждый платок и каждая пара носков по отдельности?»

— Итак? С чего бы ты начал? — спрашивал Профессор.

— Ну… Сложновато как-то, — мрачно буркнул Коренёк.

— Ты прав. Из всех сегодняшних задачек именно эта, пожалуй, самая сложная. Но прочитал ты ее замечательно! Состоит она из трех предложений. Все платки и носки упоминаются трижды. Каждый раз и те, и другие чего-нибудь стоят. Столько-то одних. Столько-то других. Столько-то иен… Ты здорово поймал этот ритм. И унылая задачка из учебника в твоих устах зазвучала как прекрасная поэма!

На комплименты Профессор не скупился никогда. Даже если время шло, а задачка не решалась, хоть тресни. В какой бы глухой тупик ни забредал Коренёк, Профессор всегда находил, за что его похвалить, точно старатель, готовый ради одной золотой песчинки просеять тонну ила с речного дна.

— Тогда попробуем нарисовать об этом картинку! — предлагал он. — Вот у нас два платка… Вот две пары носков…

— Разве это носки?! — возмущался Коренёк. — Какие-то жирные гусеницы… Давайте я сам нарисую!

— Ну да… Молодец. Так, конечно, больше похоже.

— Столько носков рисовать — рука отсохнет! Значит, он решил купить больше носков, а на платках сэкономил? Ну вот, теперь и у меня похожи на гусениц…

— Что ты, прекрасный рисунок! Да, ты прав: общая цена стала больше только из-за носков. И на сколько же она выросла?

— Н-ну… Семьсот десять минус триста восемь десят…

— Все свои подсчеты лучше записывай, пока не забыл.

— Да я всегда записываю… на какой-нибудь ненужной бумажке.

— У каждой формулы, у каждой цифры свои смысл и ценность. Разве тебе не жалко разбрасывать их где попало?

Слушая их, я обычно сидела в углу на кровати и латала какую-нибудь одежду. Или гладила профессорские сорочки, или оттирала пятно на ковре, или чистила зеленый горошек на ужин — в общем, находила, чем еще заняться в кабинете, лишь бы побыть с ними рядом. Если же в такие минуты мне все-таки приходилось суетиться на кухне, всякий раз, заслышав их смех, я ощущала себя точно рыба, вынутая из воды. Если кому-то на белом свете удается так радовать моего сына, я непременно должна это видеть!

В кабинете дождь барабанил отчетливей. Так, будто именно там небо вдруг становилось ниже. Пышные заросли за окном надежно защищали окна от постороннего глаза, и шторы здесь не задергивались даже по вечерам. Два профиля — учителя и ученика — тускло отражалась в темном стекле. Как и в любые дождливые дни, бумагой пахло сильнее обычного.

— Так держать, молодец! Раз уж мы добрались до деления, решение от нас не уйдет…

— Пока я вычислил, сколько стоят носки. Одна пара — сто десять иен!

— Бинго! Но теперь осторожней, не торопись. Может, эти носовые платки только щеки раздувают, а на самом деле грош им цена?

— Ну, это да… Просто маленькие числа делить быстрее!

Профессорский стол для Коренька был высоковат — мальчик сидел за ним, выпрямившись как свечка, с носом в задачнике и обглоданным карандашом в руке. Профессор же сидел расслабленно, нога за ногу, да лишь иногда почесывал небритый подбородок, следя за пальцами Коренька. Он больше не был ни дряхлеющим старикашкой, ни гигантом математических вселенных. В эти минуты он был настоящим героем, защитником слабых. Отраженные в темном стекле, силуэты их профилей накладывались друг на друга, сливались. В барабанные дроби дождя вплетались то легкое клацанье профессорских зубов по огрызку карандаша, то шелестение грифеля по бумаге.

— А можно как-нибудь затолкать это в одну большую формулу? Учитель, наверно, рассердится, если не записать ему всё одной строчкой…

— Если ты запишешь как можно компактней, с чего бы ему сердиться? Он что, ненормальный?

— Ну ладно… Тогда… Умножаем сто десять на два, получаем двести двадцать… Вычитаем это из трехсот восьмидесяти… Это сто шестьдесят. Делим пополам — получаем восемьдесят… Ну вот! Один платок стоит восемьдесят иен?

— Именно так! Безукоризненное решение!

Профессор погладил мальчика по голове. Несколько секунд он ворошил детские волосы, Коренёк поглядывал на него исподлобья, но явно не желая пропустить столь редкое на стариковском лице выражение одобрения и удовольствия одновременно.

— А ведь у меня тоже есть для тебя задание… Возьмешься?

— Что-о??

— А чего ты удивляешься? Ты же играешь в ученика. Вот и я решил поиграть в сенсея и даю тебе свое задание, что тут странного?

— Но так нечестно!!

— Да ладно тебе. Всего-то одна задачка… Вот послушай: сколько получится, если сложить все числа от единицы до десяти?

— И все? Тоже мне задачка… Ладно, такую я быстро решу. Но вы за это пообещайте починить ваше радио!

— Починить радио??

— Ну да! Когда я здесь, я не могу следить за бейсболом. Кто кого обыгрывает, с каким счетом — никак не понять. Телевизора у вас нет, радио сломано. А скоро чемпионат Центральной лиги!

— А! Профессиональный бейсбол… — не отнимая ладони от головы мальчика, Профессор испустил долгий, протяжный вздох. — И кто там твои кумиры?

— А что, по моей кепке не ясно? — Коренёк наклонился к рюкзачку, подобрал с него кепку и натянул на макушку. — Конечно же, «Тигры»!

— Кто? «Тигры»?.. Ах, да, конечно… — забормотал Профессор, опустив взгляд и словно обращаясь к себе самому. — Смотри-ка, и правда «Тигры»! Как же, как же… Энацу Ютака — лучший питчер всех времен?[5]

— А как же! — Глаза Коренька зажглись, и он забегал вокруг Профессора кругами, только что не виляя хвостом. — Вот здорово, что вы не фанат «Гигантов»!.. Но тогда вы просто обязаны починить радиолу, и как можно быстрей!!

Профессор еще бормотал себе что-то под нос, но тут я закрыла шкатулку для шитья и поднялась с кровати.

— Ну что, — сказала я, — давайте ужинать?

3

После долгих усилий мне удалось-таки выманить затворника из дому. С момента моего появления во флигеле Профессор, похоже, ни разу не покидал его — не выходил даже в сад, — и я решила, что немного свежего воздуха ему уж точно не повредит.

— Погода сегодня — просто чудо! — начала я издалека, и это было правдой. — Лучший день, чтобы зарядиться солнышком. И подышать полной грудью…

Не отрываясь от книги, Профессор пробурчал из кресла-качалки нечто невнятное.

— Может, мы с вами прогулялись бы в парке? — не сдавалась я. — А заодно заглянули бы к парикмахеру?

— Это еще зачем? — ответил он нехотя, окинув меня встревоженным взглядом поверх стариковских линз.

— Да низачем, просто так! Сакура цветет вовсю. Гортензии вот-вот распустятся. А если вас постригут, вам станет легче и приятнее.

— Да мне-то и так хорошо.

— Но если вы хоть немного подвигаете ногами, в ваш мозг начнет поступать свежая кровь, и у вас родятся новые математические идеи!

— Это вряд ли. Артерии ног с головой напрямую не связаны.

— Со стрижкой вы станете еще симпатичней!

— Уф-ф! — фыркнул он. — Суета…

Примерно так отзывался он на все мои доводы до этого дня. Однако на сей раз почему-то уступил моему напору и с явным сожалением захлопнул книгу.

Его единственная пара обуви в шкафчике у выхода уже подернулась тонким слоем плесени.

— А ты все время будешь со мной? — уточнил Профессор несколько раз, пока я их начищала. — Хорошо бы… Если уйдешь, пока я буду стричься, у меня могут возникнуть затруднения!

— Не волнуйтесь. Я всегда буду рядом, — только и повторяла я и, сколько ни старалась, начистить до блеска его ботинки не могла.

Главным же «затруднением», на мой взгляд, были записки, развешанные по всему его телу. Начнет разгуливать с ними по улицам — окружающие будут таращиться на нас все время. Предложить ему снять их? Но самому Профессору внимание окружающих, похоже, до лампочки. И я решила — за нас обоих — оставить-таки записки на нем.

Профессор шагал, не поднимая головы к безоблачно-синему небу, не замечая встречных собак, не оборачиваясь на уличные витрины. Он разглядывал свои ноги, а ноги эти двигались неуклюже. Прогулка вовсе не расслабляла его; наоборот, в каждый шаг он вкладывал столько сил, что все его тело шатало от напряжения.

— Вон там, взгляните! — щебетала я. — Сакура в полном цвету…

Но Профессор лишь бормотал себе что-то под нос да поддакивал невпопад. Теперь, на открытом воздухе, он выглядел еще лет на десять старее.

Первым делом мы все же решили постричься. Хозяин парикмахерской оказался добрым и сметливым. Завидев странное одеяние Профессора, лишь на секунду оторопел, но тут же смекнул, что для всех этих записочек должна быть своя причина, и обслужил его так же приветливо, как и любого другого клиента.

Нашу парочку он, кажется, принял за отца с дочерью.

— Как замечательно, что ваша молодежь всюду с вами! — сказал он с улыбкой.

Ни я, ни Профессор не стали его поправлять. Присев на диван, я затесалась в очередь из клиентов-мужчин и стала ждать, когда постригут «папашу».

У Профессора же сам процесс стрижки явно вызвал какие-то неприятные воспоминания: как только ему повязали вокруг шеи простыню, он жутко напрягся. Лицо застыло, пальцы впились в подлокотники, между бровями залегла глубокая складка. Как хозяин ни пытался отвлечь его болтовней на самые безобидные темы, бесполезно — Профессор не унимался.

— Какой у вас размер обуви?.. А номер вашего телефона?.. — бомбил он вопросами бедного парикмахера, раз за разом заставляя очередь бледнеть.

И хотя мое отражение маячило в зеркале у Профессора перед глазами, он как будто не верил ему и все оборачивался назад, дабы лишний раз убедиться в том, что я не нарушила обещания. Как только голова его дергалась, мастер тут же прекращал чикать ножницами и невозмутимо ждал момента, когда к клиенту можно опять прикоснуться. А я улыбалась Профессору и чуть заметно махала рукой — дескать, я здесь, все в порядке.

Седины Профессора опадали клочьями на простыню, устилали пол. Откуда этому мастеру знать, что череп, который они покрывают, хранит в себе список всех простых чисел от единицы до ста миллионов? Ни ему, ни кому-либо из клиентов, только и ждущих на этом диване, чтобы чудной старикашка поскорее ушел, никогда не откроется тайная связь между часами на его запястье и днем моего рождения! От этой мысли во мне проснулась странная гордость. Улыбнувшись зеркалу еще жизнерадостней, я опять помахала рукой.

Выйдя от парикмахера, мы сели в парке на лавочку, выпили по банке кофе из автомата. Лавочку окружали фонтан, песочница и теннисный корт. Каждый порыв ветра поднимал над сакурами новое облачко лепестков, и лицо Профессора озарялось просеянными через ветви лучами. Записки на его костюме трепетали без остановки. А сам он то и дело заглядывал в отверстие банки — так придирчиво, будто прихлебывал не кофе, а колдовское зелье.

— Я была права! Теперь вы выглядите мужественно и привлекательно.

— Ох, перестань… — только и отмахнулся Профессор, в кои-то веки благоухая не старой бумагой, а кремом после бритья.

— Что же именно вы изучали в университете? — спросила я. Даже не надеясь на то, что пойму ответ. Я просто упомянула о числах, чтобы поблагодарить его за то, что он согласился со мной погулять.

— Эту область называют «королевой математики», — ответил он, глотнув еще кофе. — Она красива и благородна, как королева, но сурова и безжалостна, как дьяволица! А если в двух словах, все очень просто: я исследовал целые числа, которые всем хорошо известны: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Их самих и отношения между ними.

Странно, что он использует слово «королева», подумала я. Словно и не о науке говорит, а рассказывает волшебную сказку… С корта неподалеку доносилось чпоканье теннисного мяча. Мать с коляской, любители бега трусцой, велосипедисты, все, кто шел мимо нашей лавочки, завидев Профессора, тут же отводили глаза в сторону.

— То есть вы эти отношения… находили?

— О, да! Находки были редчайшие. Хотя, конечно, открытиями это не назовешь… Я извлекал из них извечные теоремы, которых до меня тысячелетиями не замечал никто. А это все равно что выписывать истины из записной книжки Бога — по одной строчке, не зная, что дальше. Где эта книжка встретится тебе снова, когда откроется в следующий раз — известно только Ему…

На словах «извечные теоремы» он дважды ткнул пальцем в невидимую точку пространства перед собой. Вероятно, туда же его взгляд уносился в часы «размышлений».

— Например, еще стажируясь в Кембридже, я занялся гипотезой Артина о первообразных корнях и ее влиянием на теорию кубических форм… Надеялся, что метод разветвления круговых полей вкупе с алгебраической геометрией и диофантовыми уравнениями помогут мне найти куб, который противоречил бы выводам Артина… И в итоге нашел доказательства, но только для определенного типа чисел в особо оговоренных условиях.

Подобрав опавшую ветку, Профессор принялся царапать ею на земле перед лавочкой. Что именно, в двух словах и не скажешь. Цифры, буквы, мистические символы — все это выстраивалось перед нами строка за строкой и постепенно становилось неким единым целым. И хотя из потока его объяснений я не поняла ни слова, чувствовалось, что несокрушимая логика и упорство непременно приведут этого человека к раскрытию великой тайны.

Прямо на моих глазах перепуганный старичок из парикмахерской куда-то исчез и Профессор вернулся в свое истинное обличье. Старая, усохшая ветка, элегантно танцуя, выводила его мысли на пересохшей земле, и кружево формул вокруг наших ног разрасталось с каждой секундой.

— А я для себя тоже сделала одно крошечное открытие… — вырвалось у меня вдруг. — Рассказать?

Ветка в его пальцах застыла. В распахнувшейся паузе я похолодела от собственного нахальства. Околдованная узорами его чисел, я захотела стать частью всей этой красоты и почему-то была уверена, что даже к моему ничтожному «открытию» Профессор отнесется с уважением.

— Делители двадцати восьми в сумме тоже дают двадцать восемь! — выдохнула я наконец.

— О-о… — протянул Профессор. И тут же, в продолжение гипотезы Артина, нацарапал: «28 = 1 + 2 + 4 + 7 + 14». — Совершенные числа?

— Со-вер-шенные? — повторила я, покатав непослушные звуки на языке.

— Самое малое из совершенных чисел — шестерка. 6 = 1 + 2 + 3.

— Ух ты! И правда… Тогда в них нет ничего особенного, да?

— Наоборот! Числа такой степени совершенства — редчайшая ценность. Следующее такое после двадцати восьми — это четыреста девяносто шесть. Оно еще роскошнее: 496 = 1 + 2 + 4 + 8 + 16 + 31 + 62 + 124 + 248. Затем появляется 8128. Потом — 33 550 336, а уже за ним — 8 589 869 056. И чем дальше, тем сложнее эти совершенства отыскать… — предупредил Профессор, галантно распахивая передо мною миры каких-то совсем уже замиллиардных чисел. — Само собой, — продолжил он, — любые суммы всех делителей таких чисел, кроме них же самих, будут всегда либо больше них, либо меньше. Тех, у кого эти суммы больше, называют «избыточными», а тех, у кого поменьше, — «недостаточными»… Очень жизненные прозвища, ты не находишь? Скажем, все делители восемнадцати — 1 + 2 + 3 + 6 + 9 — в сумме дают аж двадцать один, так что это число — избыточное. А вот четырнадцать — недостаточное: у него 1 + 2 + 7 дают только десять…

Я попыталась представить себе 18 и 14, но теперь, после объяснений Профессора, они явились мне уже не просто числами. Первое натужно кряхтело, сгибаясь под тяжкой ношей; второе же молча сутулилось, бледное от истощения.

— На свете полным-полно недостаточных чисел, превышающих сумму своих делителей всего лишь на единицу. А вот избыточных чисел на единицу меньше таковой суммы, похоже, не существует. По крайней мере, обнаружить их еще никто не сумел.

— Почему? Что мешает?

— Ответ — в записной книжке Бога…

Мягкий солнечный свет заполнил собою все, что нас окружало. Даже хитиновые трупики насекомых, дрожавшие на водной глади фонтана, казались подсвеченными изнутри. Важнейшая из записок Профессора — «Моей памяти хватает только на 80 минут!» — болталась на честном слове. Я протянула к нему руку, поправила скрепку.

— Но у совершенных чисел есть одна потрясающая особенность. — Профессор перехватил ветку поудобнее и подобрал ноги под скамейку, расширяя себе поле для объяснений. — Каждое из них можно выразить суммой последовательных натуральных чисел. Взгляни!

6 = 1 + 2 + 3

28 = 1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 + 7

496 = 1 + 2 + 3 + 4+ 5 + 6 + 7 + 8 + 9 + 10+ 11 + + 12 + 13 + 14 + 15 + 16 +17 +18 +19 + 20 + 21 + 22 + 23 + 24 + 25 + 26 + 27 + 28 + 29 + 30 + 31…

Лишь пригнувшись к самой земле и вытянув руку до предела, Профессор умудрился доцарапать уравнение до конца. Вся его армия чисел развернулась пред ним навытяжку — ровными, безупречными и очень внушительными колоннами.

Новорожденная формула для нарушения гипотезы Артина безо всяких пауз перетекала в список уравнений для моего числа 28, окутывая всю землю вокруг нашей лавочки плотным кружевом цифр. Я застыла недвижно, боясь стереть ненароком даже малую черточку этого потрясающего дизайна. Казалось, сам космос распахивался у наших ног и Бог наконец-то позволял нам еще разок подглядеть в Его записную книжку.

— Ну что ж! — сказал наконец Профессор. — Видимо, нам пора домой?

— Верно, — кивнула я. — Скоро придет Коренёк.

— Коренёк?

— Мой сын, ему десять лет. Макушка у него немного приплюснута, вот мы и зовем его Коренёк.

— Да что ты? У тебя есть сын?! Тогда, конечно, медлить нельзя. Ребенка из школы обязательно должна встречать мама… Идем скорей! Ничего не может быть радостнее, чем ребенок, кричащий тебе с порога: «Я дома!»

Он вскочил с лавочки, готовый сорваться с места. Как вдруг из детской песочницы неподалеку донесся заливистый плач. Совсем еще маленькая девчушка, годиков двух от роду, ревела навзрыд, сжимая в пальчиках игрушечную лопату. То ли песчинка попала в глаз, то ли еще почему…

С прытью, какой я в нем и подозревать не могла, Профессор подбежал к девчушке, заговорил с ней, заглянул ей в глаза. О том, что этот старик ласков не только с Кореньком, а вообще со всеми детьми, догадаться было нетрудно, глядя, как бережно он стряхивал песок с ее платьица.

— Отойдите немедленно!

Мать ребенка, вернувшись неведомо откуда, оттолкнула Профессора, схватила дочь за руку и поспешно утащила прочь.

Профессор остался в песочнице один. Он стоял там, а я все глядела на его сутулую спину, не зная, чем ему помочь. Нежно-розовые лепестки танцевали в воздухе и медленно оседали, дорисовывая узор за узором к тайнам вселенной у моих ног.

— Я выполнил ваше задание! Теперь вы почините радиолу?! — выпалил Коренёк вместо приветствия, забегая вприпрыжку с улицы в дом. — Вот, смотрите!

Подбежав к столу, он вручил Профессору исчирканный цифрами листок:

1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 + 7 + 8 + 9 + 10 = 55.

Продолжая сидеть, Профессор уставился на вырванную из тетради страничку, точно эксперт, оценивающий подлинность документа на глаз. Вместо того чтоб гадать, зачем он давал ребенку такое задание и при чем тут поломанная радиола, он наскоро проверил вычисления Коренька, заново сложив все эти числа в уме.

Любых вопросов о том, что случилось ранее восьмидесяти минут назад, Профессор старательно избегал. То есть спроси он об этом у нас — мы тут же объяснили бы ему и насчет задания, и насчет радиолы. Но он предпочитал анализировать лишь ту реальность, что видна ему самому, и без всякой сторонней помощи. Не сомневаюсь, Профессор прекрасно осознавал всю бездонность своей болезни. Но куда сильнее, чем уязвленная гордость, его терзала боязнь стать помехой для жизни обычных людей — тех, кто живет в мире с памятью. Вот почему я взяла за правило не касаться в общении с ним никаких «лишних» тем.

— Значит, все их сложил? От единицы до десяти? — сказал наконец Профессор.

— Ну как? Ответ правильный? Я несколько раз пересчитывал, уверен на все сто!

— Ты прав… Ответ просто в яблочко!

— Ну и вот! А теперь возьмите радиолу и отнесите ее в мастерскую.

— Э, Коренёк! Погоди минутку… — Профессор притворно закашлялся, чтобы потянуть время и хоть что-нибудь сообразить. — А может, расскажешь, каким способом ты получил такой ответ?

— Что значит «как»? Прибавляешь одно за другим, и все…

— Честный способ! Самый надежный, в котором не усомнится никто.

Мальчик гордо кивнул.

— Но подумай-ка, — продолжал Профессор. — Что ты будешь делать, если учитель — ну, скажем, какой-нибудь гадкий учитель — попросит тебя сложить вместе все числа от единицы до ста?

— Ну… сложу, куда деваться.

— Даже не сомневаюсь! Ты у нас парень упертый и трудолюбивый. Так что и до ста справился бы в лучшем виде. Но что, если гадкий учитель совсем разозлится и заставит тебя сложить всё до тысячи? А то и до десяти тысяч? Докуда угодно, лишь бы тебя помучить? Что тогда? Так и будешь складывать и складывать, пока твой дьявол учитель будет над тобой хохотать?

Коренёк озадаченно покачал головой.

— Вот именно! — воскликнул Профессор. — У дьявола страшное лицо, но не позволяй ему себя запугать. Ты должен показать ему, где его место!

— Да, но… что делать-то?

— Найти другой способ счета. Который поможет тебе быстро складывать все числа до любой величины. Найдешь такой способ — сразу же отнесем радио в мастерскую!

— Что? Но… так же нечестно! — От возмущения Коренёк затопал ногами. — Вы мне что обещали?! Обманщик! Обманщик!..

— Коренёк, перестань! — одернула я сына. — Ты уже не маленький, держи себя в руках!

Но Профессор, казалось, не обращал на его выкрутасы никакого внимания.

— Видишь ли, сам ответ еще не означает, что задание выполнено. Те же самые пятьдесят пять можно вычислить и другим способом! Хочешь узнать каким?

— Да не особо… — все еще дуясь, буркнул Коренёк.

— Ну, хорошо, тогда сделаем так. Радиолу мою, полагаю, починят не сразу: уж больно старая. Даже если сегодня отнесем, получим только дня через три-четыре, не раньше. Вот и давай устроим состязание на скорость. Кто из вас справится раньше: мастер починит радио или ты придумаешь, как считать побыстрей?

— Но… я вообще не понимаю. Что еще тут можно придумать, если не складывать их по порядку, одно за другим?

— О-о, да что это с тобой? Не думал, что ты такой слабак! Не успел в драку ввязаться, а уже сдаешься?

— Ладно! Попробую… Но не знаю, успею ли до того, как починят радио. У меня еще своих дел выше крыши!

— Вот и посмотрим, — сказал Профессор и, точь-в-точь как всегда, потрепал Коренька по голове. Но вдруг спохватился: — Ох! Я же кое-что обещал… Надо записать, пока не забыл!

Он отлепил от истончившейся пачки очередной листок. Написал на нем что-то карандашом. Затем нашарил пальцами скрепку и прицепил записку к совсем уже тесной полянке на лацкане пиджака. Движения его были неожиданно ловки и естественны — небо и земля в сравнении с обычной его неуклюжестью.

— Всю домашку заканчивать до начала игры! На время обеда радио выключать! Громко не слушать — Профессору не мешать! Обещаешь? Только на этих условиях! — забила я в голову сыну все необходимые гвозди, и он с азартом захмыкал в ответ:

— Да знаю я все… Ну и ладно! Зато «Тигры» в этом году реально на взлете! Прикинь? Два года в самой нижней лиге сидели, а потом бац — и обыграли самих «Гигантов»!!

— Что я слышу? «Хансин» снова в топе? — удивился Профессор. — Ну, и как там Энацу? — Старик завертел головой между нами, не зная, кого лучше спросить. — Сколько уже страйк-аутов накопил?[6]

Коренёк выдержал паузу.

— Они его обменяли! — ответил он наконец. — По контракту. Еще до моего рождения… А теперь он на пенсии[7].

— А?!

Озадаченно крякнув, Профессор выпучил глаза и застыл. Никогда еще я не видела его таким потрясенным. Обычно, когда его памяти не хватало для поддержания беседы, он как будто смирялся с этим как фактом, делая вид, что ничего не произошло. Но на этот раз все было наоборот. Теперь его памяти не хватило даже на то, чтоб заранее просчитать, как же напугает он Коренька, если тот не просто поймет, а еще и увидит, сколько боли доставил Профессору своими словами.

— Ну… Он поиграл немного за «Карпов»… Но все равно оставался лучшим во всей Японии!.. — залепетала я, надеясь хоть немного его успокоить, но в итоге лишь поранила еще сильней.

— Что?? — простонал он, вконец раздавленный. — Какие «Карпы»? Как может Энацу изменить полосатой майке «Хансина»?!

Он уперся локтями в столешницу, обхватил голову, пробежал растопыренными пальцами по только что остриженным волосам. Несколько записок, сорвавшись с его пиджака, разлетелись по полу.

Утешать Профессора настал черед Коренька. Очень робко, будто моля старика о прощении за причиненную боль, мальчик погладил его растрепанные седины.

Тем вечером всю дорогу домой мы с Кореньком молчали. Когда я спросила его, играют ли сегодня «Тигры», он пробурчал в ответ что-то невнятное.

— А с кем?

— С «Тайё».

— Думаешь, победят?

— Кто знает…

Окна парикмахерской уже не горели, во всем парке не осталось ни души. Формулы профессора, нацарапанные веточкой на земле, спрятались в наползающих тенях.

— Я не должен был так говорить… — сказал Коренёк. — Вот уж не знал, что он так сильно любит Энацу!

— Вот и я не знала, — вздохнула я. И уже совсем непедагогично добавила: — Не волнуйся! Завтра утром все вернется на обычные рельсы. И для Профессора твой Энацу снова будет самым свирепым из «Тигров»…

Новое задание Профессора для Коренька ничуть не легче задачки, которую всем нам задал великий питчер Энацу.

Как и подозревал Профессор, в мастерской электротехники, куда мы принесли радиолу, нам сообщили, что в жизни не встречали такой старой модели и не знают, смогут ли ее починить. Но если и смогут, то где-нибудь через недельку.

Так что теперь каждый вечер, вернувшись с работы домой, я упорно искала другой способ сложения натуральных чисел от 1 до 10. На самом деле заниматься этим должен был сам Коренёк. Но случай с Энацу, похоже, выбил его из седла — почти сразу он сдался, и искать решение пришлось уже мне одной. Я же за то, случилось, винила прежде всего себя и уж совсем не хотела разочаровывать Профессора еще больше. Наоборот, хотела принести ему радость. Чем же можно порадовать такого, как он, если не числами?

Начала я с того, что прочла всю задачу вслух. Примерно так, как это делал Профессор для Коренька:

— 1 + 2 + 3 +… 9 + 10 = 55. 1 + 2 + 3 +…

Но сколько я ни повторяла это, как мантру, никакого решения в голову не приходило. Несмотря на простейшую формулировку, ответу этой задачки терялся чуть ли не в бесконечности.

Я выписывала все числа от 1 до 10 то в столбик, то в строчку; разбивала их на группы «четные/нечетные» или «простые/остальные», сравнивала совпадения; и даже на работе, как только выдавалась минутка, исчеркивала цифрами какой-нибудь рекламный листок, пытаясь нащупать ответ.

Для поиска дружественных чисел, к примеру, способов сколько угодно, и все они очевидны: да, повозишься с вычислениями, но рано или поздно найдешь. Здесь же все оказалось совсем не так. В каком бы направлении я ни двигалась, мне сразу же не хватало ни знаний, ни опыта, ни даже простой интуиции, и уже очень скоро я переставала понимать, что ищу. Я ходила кругами, только и возвращаясь к тому, с чего начала. И на самом деле почти все время своих «изысканий» протаращилась в пустоту на изнанке рекламы.

С чего же меня так всерьез затянуло в это детское математическое баловство? Да бог меня знает. Поначалу я списывала это на желание порадовать Профессора. Но вскоре его призрак куда-то исчез, а мы с поставленной им задачей остались один на один. Равенство 1 + 2 + 3 +… 9 + 10 = 55 всплывало перед моим мысленным взором, едва я просыпалась на рассвете, и преследовало меня весь день до позднего вечера. Цепочка чисел будто отпечаталась в зрачках — ни смахнуть со слезой, ни выкинуть из головы.

То, что сперва казалось смутным наваждением, быстро окрепло и переросло в настоящую одержимость. Тайну, спрятанную в этой формуле, знает лишь небольшая кучка людей. А все остальные так и сойдут в могилы, даже не подозревая о ней… Но по странной причуде судьбы скромная домработница, далекая от мира чисел, уже готовится распахнуть врата, что скрывали эту тайну от всего мира… Призванная агентством «Акэбоно» под начало гениального Профессора, эта женщина с первого же дня службы, себя не помня…

— Ну как? Похожа я на Профессора? — спросила я Коренька, прижимая палец к виску и пронзая карандашным огрызком воображаемые небеса. В тот вечер я исчиркала с изнанки все рекламные объявления, агитки и флаеры, какими был забит наш почтовый ящик, но так и не продвинулась вперед ни на шаг.

— Да ни капельки! — скривился сын. — Когда задачу решает Профессор, он не болтает сам с собой вслух. И не поправляет волосы каждую минуту. У него только тело здесь, а сам он где-то далеко-далеко… Да и по сложности, — добавил он, — его задачки с этой даже рядом не валялись!

— Вот именно! — вздохнула я. — Ну, и ради кого же, по-твоему, мама так выворачивается? Может, отложишь свои бейсбольные книжки да поможешь мне придумать хоть что-нибудь?

— Но я-то прожил на свете в три раза меньше тебя! Что тут можно придумать, даже примерно не представляю!

— Зато ты уже научился быстро считывать большие числа. Отличный прогресс, не считаешь? И все благодаря Профессору!

— Ну, это да…

Он пробежался глазами по моим цифрам на обороте очередного флаера. И, не найдя ошибок, одобрительно хмыкнул.

— Похоже, ты на верном пути, — резюмировал он.

— Спасибо за утешение! — съязвила я. — Оно мне очень помогло!

— Но с ним всяко лучше, чем без него, разве нет? — пробурчал сын и снова уткнулся в книгу.

Утешать меня Коренёк наловчился с раннего детства. Всякий раз, когда я возвращалась с работы в слезах (хозяева обозвали разгильдяйкой, обвинили в воровстве, спустили мою стряпню в унитаз и так далее), он повторял мне тоном, не допускавшим ни малейших сомнений в его правоте:

— Но ты же такая красавица, мама. А значит, все будет хорошо!

На его взгляд, это и были самые утешительные на свете слова.

— Вот как… — сквозь слезы улыбалась я. — Значит, все-таки красавица?

— А как же! — искренне удивлялся он. — Ты что, не знала?

Сколько раз я притворялась, что плачу, хотя слезы еще не текли, лишь бы услышать эти слова опять. И он неизменно подыгрывал мне, делая вид, что не заметил притворства.

— Но вообще-то, я тут подумал… — добавил он вдруг. — Десятка в этом равенстве какая-то, хм… лишняя.

— Это почему?

— Ну, выпирает же! Зачем тебе двузначная цифра в таком ряду?

А ведь он прав, сообразила я. Как я ни группировала этих козявочек, разделять их по внешнему виду мне еще в голову не приходило. А ведь именно 10 — единственное из них, которое даже росчерком не напишешь, не оторвав карандаша от бумаги!

— А уберешь отсюда десятку — для остальных сразу определится центровой, а это может пригодиться!

— Что значит «центровой»?

— Не знаешь, потому что не пришла на Родительский день! А мы, между прочим, показывали гимнастический номер! В котором учитель посреди выступления командует: «Свернуть шеренгу, равнение на центр!» И если нас девять, с любого конца сразу ясно: центровой — пятый. Он тут же задирает руки, и все идут к нему. А добавишь к этой команде десятого — ее уже так не свернуть. Центра-то нет![8]

Выслушав сына, я отставила в сторону 10, выстроила в цепочку оставшиеся девять чисел — и обвела кружком цифру 5. Именно она, понятное дело, оказалась в центре. Четверо спереди — четверо позади. Пятерка же стояла, гордо выпрямив спину и воздев руки в небеса, демонстрируя всем вокруг: да, это она — самый правильный центровой, вокруг которого следует собираться…

И тут со мной случилось то, чего я еще не испытывала ни разу в жизни. Нечто вроде наваждения, чудесного миража. Посреди огромной мрачной пустыни гуляет ветер, а передо мной — дорога до самого горизонта. Там, вдали, мерцает загадочное сияние, но чтобы попасть туда, мне придется уменьшиться в размерах. Так предначертано мне судьбой, и я ступаю по дороге вперед, ибо это — путь моего Просветления.

Радиола вернулась из мастерской в пятницу 24 апреля — как раз когда «Тигры» должны были сразиться с «Драконами»[9]. Мы поставили ее в самом центре кухонного стола и расселись вокруг. Коренёк повертел колесиком настройки, и через треск и улюлюканье помех в нашу жизнь наконец-то прорвался бейсбольный матч. Сигнал был таким слабым, будто вещали откуда-то с края земли, но, несомненно, то был настоящий бейсбол. Первый живой сигнал из внешнего мира, раздавшийся во флигеле, по крайней мере с того дня, как я здесь появилась…

— Вау!! — сказали мы хором, хотя и каждый по-своему.

— Вот уж не знал, что на этой штуке можно слушать даже бейсбол! — признался Профессор.

— Да, конечно! Как и на любом другом радио.

— Когда-то очень давно мне подарил его брат, чтобы я тренировал свой английский. Вот я и думал, что он нужен только для английского!

— То есть вы… никогда не слушали «Тигров»?! — поразился Коренёк.

— Ну… да. А телевизора здесь никогда и не было, так что… — бормотал Профессор смущенно, будто признавался в чем-то постыдном. — Я еще ни разу не смотрел бейсбольного матча.

— Н-не может быть!! — только и выдавил Коренёк.

— Ну, то есть правила-то я знаю, все в порядке! — поспешил добавить Профессор в свою защиту. Но мальчика это не убедило.

— Ну, и какой же из вас после этого фанат «Тигров»?

— Настоящий — и чуть ли не самый преданный! Еще студентом я все свои перемены проторчал в университетской библиотеке, отслеживая в газетах спортивные новости. Да не просто читал! Представь себе, ни один вид спорта на свете, кроме бейсбола, не пользуется для рассказа о себе таким обилием чисел. Новости о бейсболе — это же сплошные графики и статистические прогнозы! Я анализировал показатели ERA[10] и средний уровень отбивания каждого игрока «Хансина». И по ничтожнейшим их изменениям представлял, как меняется общий ход их побед и поражений…

— И это было… интересно?

— Ну а ты как думаешь? Отчего, по-твоему, в моей памяти вплоть до мельчайших деталей нарисован весь путь к вершине Энацу? Его первая победа как профессионала в шестьдесят седьмом, когда он просто размазал «Карпов» аж десятью страйк-аутами… Или ты не помнишь, как в семьдесят третьем он провел ноу-хиттер с экстра-иннингами, а потом сам же выбил победный хоум-ран?!

Тут комментатор объявил, что первым от «Тигров» на поле выходит питчер Касáи.

— Которым же будет Энацу? — немедленно уточнил Профессор.

Ни мускула не дрогнуло на лице Коренька.

— Он немного дальше в ротации! — ответил он невозмутимо, даже не подумав просить меня о помощи.

Как же быстро он растет, поразилась я в ту минуту. Обо всем, что касалось сегодняшнего Энацу, мы с сыном условились если не врать, то хотя бы поддерживать стройную иллюзию. Когда же врать все-таки приходилось, тут же вставал вопрос: а не причинит ли это Профессору, и без того напуганному своей болезнью, еще больше страданий?

Но при любом раскладе повторения того страшного шока мы, конечно, допустить не могли.

— Мы всегда можем сказать ему, например, что Энацу сейчас сидит на скамейке! — предлагал Коренёк. — Или разминается в буллпене[11]… Так ведь, мам?

Поскольку Энацу ушел на пенсию задолго до рождения Коренька, мальчик отправился в библиотеку и прочел об этом герое все, что только смог. Что в итоге на счету Ютаки Энацу 206 побед, 158 поражений, 193 сэйва и 2987 страйк-аутов; что для питчера у него коротковатые пальцы; что своего главного по жизни соперника, бэттера[12] Садахару Оо, он обводил за нос чаще всех остальных питчеров, но ему же и слил больше всего хоум-ранов. Что в 1968 году он установил мировой рекорд, заработав 401 страйк-аут за сезон. И что после чемпионата 1975 года (то есть как раз когда Профессор повредил себе память) его впервые «обменяли по контракту» с другим клубом — для игры с «Нанкáйскими ястребами»…

Возможно, еще и для того, чтобы во время трансляций вытянуть из Профессора побольше воспоминаний, Коренёк пытался представить себе Энацу как можно живей и реалистичней. И пока я ломала голову над задачкой, которую задал ему Профессор, он разгребал вопросы, которые ставил перед ним великий питчер.

Как-то раз, перелистывая «Иллюстрированную энциклопедию японского бейсбола», принесенную сыном из библиотеки, я вдруг онемела при виде одного-единственного числа. То была фотография Энацу в майке с командным номером, и его номер был 28. Когда он окончил колледж «Осака-гакуúн» и завербовался в «Тигры», ему предложили на выбор три доступных номера: 1, 13 и 28. Ютака Энацу предпочел 28. Это был игрок с совершенным номером на спине.

В тот же вечер, сразу после ужина, мы устроили презентацию. Профессора усадили за кухонный стол, а сами вытянулись перед ним, вооруженные толстым фломастером и блокнотом для рисования.

Затем мы отвесили Профессору церемонный поклон, и Коренёк проговорил:

— Задача, которую вы нам задали, звучала так: «Сколько получится, если сложить все числа от одного до десяти?»

Мальчик чуть кашлянул. Как мы и репетировали накануне, я элегантно подставила блокнот под фломастер в его руке. Знак за знаком, Коренёк выписал в одну строчку все числа от одного до девяти, а десятку добавил уже отдельно, в нижней части листа.

— Ответ нам известен. Это пятьдесят пять. Я сам все сложил, и у меня получилось столько. Но такого ответа вам показалось мало!

Профессор, скрестив руки на груди, слушал мальчика, внимая каждому слову.

— Ну что ж! — продолжал тот. — Тогда для начала возьмем все числа от одного до девяти, а про десять пока забудем. Как видим, пятерка у нас прямо в центре, так что это… э-э…

— Среднее число, — прошептала я ему на ухо.

— Ах, да… Среднее число! В школе мы средние числа еще не проходили, но мама мне объяснила. Если сложить все числа от одного до девяти, а потом разделить на девять, получится пять… А если помножить пять на девять, получится сорок пять, что и есть сумма от одного до девяти! И вот тут — пабам-м! — на поле вызывается уже забытая всеми десятка… — объявил Коренёк и, перехватив фломастер поудобнее, дописал в нижней части листа уравнение:

5 × 9 + 10 = 55.

Какое-то время Профессор не двигался. Скрестив руки на груди, он сидел, не говоря ни слова, и буравил пытливым взглядом то, что написал Коренёк…

Что ж, подумала я. Похоже, мой вчерашний мираж — никакое не Просветление, а просто нелепый сгусток детских фантазий. А я ведь с самого начала говорила себе: сколько ни возись, сколько ни выворачивайся наизнанку, ничего путного твои бедные клетки мозга выдумать не способны. Тем более если с их помощью ты решила порадовать настоящего математика! И чем? Какой-то банальнейшей безделицей?

Неуклюжая пауза все росла, и с каждой новой секундой я ругала себя все отчаянней.

Но тут Профессор поднялся на ноги и захлопал в ладоши. Так громко и восторженно вряд ли хлопали даже гениям, доказавшим теорему Ферма. А Профессор все аплодировал, и эхо от его хлопков разносилось по всему дому, не желая стихать.

— Прекрасно! Красивейшее решение! Ты просто молодчина, Коренёк! — воскликнул он наконец. И стиснул ребенка в объятиях гораздо крепче обычного.

— Понял, понял… Ну хватит… Я не могу дышать! — пыхтел тот, пытаясь освободиться, но Профессор как будто не слышал.

Да, Профессор был послан самой судьбой, чтобы объяснить этому худенькому мальчику с приплюснутой макушкой, насколько прекрасное открытие тот совершил. Но даже наслаждаясь триумфом сына, я радовалась тому, что лучи этой славы, пусть даже слабым отблеском, долетают и до меня. Ведь само это уравнение все-таки вывела я. Именно я — и никто другой! Да, еще минуту назад я не верила в свои силы и готова была умереть от стыда. Но теперь, когда справедливость взяла свое, я была на седьмом небе от счастья…

Я снова вгляделась в цифры, написанные Кореньком. 5 × 9 + 10 = 55. И тут даже мне, никогда не учившей математику в школе как следует, стало ясно как день: эта формула будет еще элегантней, если изобразить ее обыкновенной дробью:

Пораженная собственным открытием, я застыла.

Настолько чистое, идеальное решение родилось из мутного хаоса моих сомнений, точно драгоценный камень, обнаруженный в недрах какой-нибудь темной пещеры. Прочнейший кристалл, безупречность которого нельзя повредить и бессмысленно отрицать.

Восполняя нехватку восторгов в свой адрес, я улыбалась самой себе. Мой вклад оценен по достоинству, а большего мне не надо.

Коренёк наконец-то вырвался из объятий Профессора, и мы снова согнулись в поклоне, как истинные ученые, завершившие свою звездную речь на всемирной академической конференции.

В тот день «Тигры» проиграли «Драконам» со счетом 2: 3. После трипла от Вады они еще лидировали с преимуществом в два рана, но дальше противник задавил их нескончаемыми хоум-ранами, и вытянуть игру они уже не смогли.

4

Но больше всего на свете Профессор любил простые числа[13]. До встречи с ним я, конечно, слышала об их существовании, но мысль о том, что эти закорючки могут стать объектом чьей-то неутолимой страсти, даже не приходила мне в голову. Но какими бы призрачными они ни казались, любовь к ним у Профессора была по-рыцарски самозабвенной. Простым числам он прощал все их странности. Храня безграничное к ним уважение, он баловал их — то ласкал, то боготворил, но неизменно держал у себя под рукой.

Где бы мы ни общались — в кабинете или за кухонным столом, — как только речь заходила о математике, простые числа он упоминал постоянно. Что привлекательного он находит в этих упрямцах, не желающих делиться ни на кого, кроме единицы и самих же себя, я не понимала довольно долго. Но чем глубже Профессор затягивал нас в эту свою почти маниакальную страсть, тем сильнее привязывались к простым числам и мы. Для нас они становились такими реальными, что их можно было потрогать, и каждое из них вызывалось из недр памяти легко и послушно. Не сомневаюсь, для нас они значили что-то свое, но как только Профессор упоминал о них, мы втроем тут же заговорщически переглядывались, улыбаясь друг другу так, как могут улыбаться только люди, посвященные в общее таинство. Как при мысли о карамельке наш рот начинает томиться от предвкушения сладости, так и любое простое число, упомянутое даже вскользь, побуждало нас немедленно броситься на разгадку его секретов.

Вечера втроем стали для нас просто бесценны. По утрам, как заведено, Профессор впервые в жизни встречал меня, к обеду держался уже естественней, а с минуты, когда входная дверь распахивалась и Коренёк врывался с нахальными воплями в дом, и начинался вечер. Может, еще и поэтому самый частый из образов Профессора в моей памяти — его профиль в лучах заката?

Естественно и неизбежно, Профессор не раз повторял уже сказанное, включая свои «коронные» прибаутки о простых числах. Но мы с Кореньком поклялись друг другу: таких слов, как «это мы уже слышали», не станем говорить ему никогда. И клятва эта была не менее важной, чем решение не сочинять никаких баек насчет Энацу. Как ни надоедала нам одна и та же история, мы прилагали все усилия, чтобы слушать ее внимательно. Уже за то, что с такими простыми людьми вроде нас Профессор общался как с настоящими математиками, мы были бесконечно благодарны ему и в разговорах больше всего боялись смутить его какой-нибудь неосторожной фразой. Любое такое смущение причиняло ему страшную боль. Но если будем держать язык за зубами, решили мы с Кореньком, он ничего не узнает о прошлом, которого не помнит, и все будет в точности так же, как если бы памяти он не терял! После этого отказаться от фразы «это я уже слышал» было совсем несложно.

Но если честно, слушая рассуждения Профессора о математике, мы почти никогда не скучали. Всё те же истории о простых числах он всякий раз подавал под каким-нибудь новым соусом. И о чем бы ни рассказывал — о доказательствах того, что количество простых чисел в принципе бесконечно, или о самых огромных из найденных до сих пор; о шифре из двух простых чисел, помноженных друг на друга, о числах-близнецах или числах Мерсенна, — по мельчайшим изменениям в каждом очередном пересказе мы могли отследить то, чего не понимали до сих пор, а порой и научиться чему-нибудь новому. От малейшей перемены — погоды за окном или тембра профессорского голоса — уже известная история могла предстать перед нами в совсем ином свете.

На мой скромный взгляд, привлекательность простых чисел как-то связана с тем, что сам порядок их появления на этом свете до сих пор не объяснен: какое из них будет найдено следующим и почему, не знает никто.

Обычных делителей они по определению не имеют и в путешествии по бесконечному числовому шоссе могут встретиться нам везде, где им только заблагорассудится. И чем дальше от нуля, тем сложнее их отыскать, — это единственное, что мы знаем о них наверняка, ибо где и когда мы наткнемся на них в следующий раз, никакие законы нам не подсказывают. Похоже, именно своей непредсказуемостью теория простых чисел и соблазняла Профессора всю его жизнь, точно прекрасная, но крайне своенравная дама сердца.

— Ну, а теперь давай-ка выпишем все простые числа от одного до ста, — предложил однажды Профессор, едва Коренёк покончил с домашним заданием. И его же карандашом накалякал на страничке вразброс:

2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31, 37, 41, 43, 47, 53, 59, 61, 67, 71, 73, 79, 83, 89, 97.

Я всегда поражалась, насколько легко и свободно самые разные числа, будто стайки непуганых птиц, выпархивали из Профессора, что бы с ним ни происходило. Как этим пальцам, которые вечно дрожат и даже микроволновку не могут включить как положено, удается так ловко и точно жонглировать числами любых величин, категорий и видов?

И всегда любила смотреть, как своим супермягким карандашом он выписывает цифру за цифрой. Четверка у него походила на ленточку с бантиком, а пятерка вечно заваливалась вперед — вот-вот упадет и разобьется. В общем, почерк не то чтобы корявый, но с ярко выраженным акцентом. Каждая из цифр была написана со всей жесточайшей страстью и нежнейшей любовью, обуревавших сердце Профессора с самого раннего возраста.

— И что же ты видишь? — начал Профессор, как водится, с вопроса поабстрактней.

— Ну… Что они все разбросаны как попало… — первым делом сказал Коренёк. — И что четная среди них только двойка!

Уж не знаю почему, но любых изгоев и отщепенцев он отыскивал среди любых чисел практически моментально.

— Молодец! Именно два — единственное четное из всех простых чисел. Это стартовый бэттер, за спиной которого собираются все бесчисленные миллионы простых игроков. Именно он начинает игру и увлекает всех за собой.

— Наверно, ему очень одиноко? — посочувствовал Коренёк.

— О нет, за него не волнуйся! — улыбнулся Профессор. — В компании четных чисел у него куча друзей, которые не дают ему заскучать…

— Но некоторые из этих нечетных встречаются парочками, прямо нос к носу! Например, семнадцать — девятнадцать. Или сорок один — сорок три… — заметила я ревниво, не желая уступать Кореньку.

— Верно… У тебя цепкий глаз! Такие парочки мы называем «близнецами».

Забавно, подумала я. Отчего привычные, обыденные слова, едва используешь их в разговорах о математике, тут же приобретают романтические нотки? Те же «дружественные» числа или числа-«близнецы». Все они строги и точны, но называются при этом так стеснительно, будто их занесло в мир чисел из какой-то любовной лирики. «Близнецы» же, в моем представлении, стоят себе парочками в одинаковых костюмчиках на обочине числового шоссе — кто в обнимку, кто рука об руку — и ждут своего автостопа.

— Чем больше простые числа, тем огромней дистанция между ними и тем сложнее высчитать следующих «близнецов», — продолжал Профессор. — Но утверждать, как и о простых числах вообще, что количество «близнецов» бесконечно, мы пока не можем[14].

И, не прекращая говорить, он обвел кружками всех «близнецов» попарно.

Один из чудеснейших фокусов Профессора как учителя заключался в том, что он никогда не боялся сказать «не знаю». Для него незнание вовсе не было чем-то постыдным; наоборот, оно-то и указывало верную дорогу к Истине. Ведь сформулировать, чего именно ты не знаешь, — все равно что предсказать реальность, до которой пока не дотягиваешься. И объяснять уже кем-то доказанное не менее важно, чем сражаться с неизвестностью впереди.

— Но если числа никогда не кончаются, этих «близнецов» тоже должно быть сколько угодно, разве нет? — удивился Коренёк.

— Верно мыслишь! Чутье у тебя что надо… Но видишь ли, как только мы забредаем в реально огромные числа — миллионы, десятки миллионов и так далее, — мы оказываемся в пустыне, где вообще никаких простых чисел можем не встретить уже никогда.

— В пустыне?!

— И еще в какой! Бредешь, бредешь — и никаких простых чисел навстречу… Сплошное море песка, докуда хватает глаз. Солнце поджаривает тебя до костей, в горле твоем пересохло, в глазах твоих муть, и ты медленно сходишь с ума… «О-о! — хрипишь ты. — Да вот же они, „близнецы“!» — и бросаешься за миражами, тянешь к ним руку, но пальцы цепляют один лишь горячий воздух… А ты все бредешь, не сдаваясь, вперед и вперед. Пока наконец далеко на горизонте не забрезжит целый оазис простых чисел — с тенью от пальм и прохладной подземной водой…

Лучи закатного солнца подползали к нашим ногам. Коренёк задумчиво обводил карандашом кружки, в которые Профессор заключил «близнецов». По столовой расплывался душистый пар от рисоварки. Будто к горизонтам пустыни, Профессор бросал задумчивый взгляд за окно и упирался им в крошечный, всеми заброшенный садик.

Что же до ненависти — больше всего на свете Профессор ненавидел толпу. Почему и не желал выходить никуда из дома. Станции, поезда, универмаги, кинотеатры, подземные торговые центры — любое место, забитое людьми, было для него невыносимо. Скопление человеческих особей, ничем между собою не связанных и толкущихся безо всякой единой цели, было слишком шокирующим для его математического чутья.

Профессору же требовался покой. Но не в смысле «полная тишина». Сколько бы Коренёк ни носился по коридору, как бы громко ни включал свой бейсбол по радио, того покоя, что требовался сердцу Профессора, эти звуки почти не нарушали.

Разгадав очередную конкурсную головоломку, он переписывал решение начисто, чтобы отправить в журнал. И, уже в последний раз пробегая глазами по числам, обязательно бормотал:

— Как спокойно… Да, теперь все спокойно…

Вот что дарила ему разгадка любой задачи. Не радость, не освобождение, но — успокоение. Уверенность в том, что все наконец-то встало на свои места — ни добавить, ни отнять! — именно в том порядке, который царил во все времена и который продолжится вечно. Эту уверенность он и любил сильнее всего.

Не случайно эти слова — «как спокойно!» — в устах Профессора звучали комплиментом покруче любой похвалы. Иногда, если был в настроении, он присаживался за обеденным столом и смотрел, как я лепила гёдзу[15] таким взглядом, будто наблюдал рождение чуда. Расстилая на ладони плоские кружочки теста, я начиняла их фаршем, залепляла с четырех концов и выкладывала на противень. За этим нехитрым повторяющимся действом Профессор был готов наблюдать до самого последнего пельмешка, да так серьезно, что я едва удерживалась от смеха.

— Ну вот и все! Процесс закончен, — рапортовала я, демонстрируя ему укомплектованный противень. В ответ на это Профессор всегда кивал и, смиренно сложив на столе ладони, приговаривал:

— Ах… Как же спокойно!

И наконец, о том, в какой ужас Профессор приходит, если жизнь вдруг расходится с его теориями и мир вокруг теряет всякий покой, я узнала шестого мая, когда в самом конце Золотой недели[16] Коренёк порезался ножом.

Прибыв к Профессору после четырех выходных подряд, я обнаружила, что раковина прохудилась и огромная лужа растеклась до самого коридора. Что говорить, к моменту, когда удалось вызвать водопроводчика, я была уже вся на нервах. А тут еще и Профессор, выпав из реальности слишком надолго, стал похож на испуганную черепаху: как я ни тыкала пальцем в его записочки, сколько ни показывала свое удостоверение, общаться он со мной не желал, реагировал резко и даже к вечеру не выбрался из своего панциря наружу. Но раз уж все началось с моего утреннего психоза, который тут же передался ему, то и обвинять Профессора в том, что ребенок поранился, было бы глупо.

С прихода Коренька не прошло и пяти минут, когда я вдруг с ужасом осознала, что закончилось подсолнечное масло. Мне страшно не хотелось оставлять их одних, и перед тем, как все-таки выскочить в магазин, я спросила на ушко у Коренька:

— Все будет в порядке?

— О чем ты? — вздрогнул мой сын.

А я и себе не могла объяснить, что за червяк терзал меня изнутри. Хотя чего уж там. Конечно, я сомневалась, могу ли доверить Профессору сына…

— Я очень скоро вернусь! Но я никогда еще не оставляла вас тут вдвоем! Вот и подумала, все ли будет…

— Все будет спокойно, мам! — отмахнулся от меня Коренёк и ускакал в кабинет проверять домашку.

Из магазина я прибежала минут через двадцать, но, уже открывая дверь, почуяла: что-то не так. А затем увидела: барахтаясь на полу в столовой, Профессор стискивает руками Коренька, а сам мальчик то ли пыхтит, то ли стонет в его объятиях.

— Коренёк… Коренёк!.. А-а-а!.. Что я наделал?! — мычал едва разборчиво Профессор, дрожа всем телом.

Чем отчаянней он пытался все объяснить, тем сильнее тряслись его губы, стучали зубы и пот заливал лицо. Разведя ему руки, я высвободила сына и наконец-то их растащила.

Плакать Коренёк и не собирался. Он просто замер в объятиях старика, то ли молясь за его скорейшее успокоение, то ли боясь разгневать меня, и терпеливо ждал, когда я вернусь. Одежда у обоих была в крови, на ладони сына я увидела алый порез, который еще кровоточил, но уж точно не заслуживал столь бурных профессорских конвульсий. Кровь уже практически остановилась, и мальчик, хвала богам, не корчился от боли. Я подтащила его к раковине, промыла рану и, вручив полотенце, велела прижать покрепче. Профессор же все это время просидел на полу недвижно, и его распростертые руки застыли так, словно еще обнимали Коренька. Было ясно: привести его в чувство прямо сейчас — задачка поважней, чем обрабатывать легкораненого.

— Все хорошо! — сказала я, как можно спокойней укладывая Профессора на спину.

— Но… К-как это могло… Такой смышленый малыш…

— Это просто небольшой порез. Мальчишки вечно бегают с ссадинами, ничего страшного!

— Но он-то не виноват! Все из-за меня. Он не хотел беспокоить меня и потому не сказал… Думал, справится сам… В одиночку… Сидел и молчал здесь в крови!..

— В этом никто не виноват! — мягко, но внятно сказала я.

— Ответ неверный! Это моя вина. Я пытался остановить кровь, поверь мне! Но у меня не получалось… А он вдруг стал совсем бледный и… даже дышать перестал!!

Она в ужасе закрыл ладонями потное, заплаканное лицо.

— Не волнуйтесь… — повторяла я, разминая его окаменевшую спину. — Коренёк жив-здоров! Вон, видите? Смотрит на нас и сопит!

Спина у Профессора оказалась неожиданно широка.

Кое-как, выслушав бессвязные объяснения от них обоих, я смогла восстановить картину произошедшего. Покончив с домашкой, Коренёк решил почистить на полдник яблоко и полоснул себя ножом аккурат между большим и указательным пальцами. И хотя Профессор настаивал, что мальчик просил его о помощи, да не дождался, версия Коренька утверждала, что с самого начала мальчик все делал сам.

Сходились же обе версии на том, что Коренёк и сам пытался взять ситуацию под контроль, но когда Профессор нашел его, мальчик был уже на грани панической атаки.

Как назло, все клиники в округе к этому часу уже закрылись. Единственным местом, куда мы все-таки дозвонились и где нас согласились срочно принять, оказалась совсем крошечная педиатрия на задворках вокзала.

Я помогла Профессору встать, отерла ему лицо. И тут с ним случилось то, от чего у меня глаза полезли на лоб. Совершенно непонятно зачем — порезал-то мальчик не ногу! — Профессор взвалил Коренька к себе на закорки и побежал. С мальчишкой на загривке. До самой клиники.

Конечно, больше всего я боялась, что от бешеной тряски снова откроется рана. Но в то же время не уставала поражаться: откуда в тщедушном теле этого старика взялось столько сил, чтобы тащить тридцатикилограммовую ношу через полгородка? Да он куда сильней, чем я думала! Взвалив Коренька на ту самую спину, которую я только что разминала, он вышагивал в своих заплесневелых ботинках крайне целеустремленно и, даже когда останавливался перевести дух, сжимал колени мальчика надежно и крепко.

Коренёк, надвинув кепку с эмблемой «Тигров» до самых бровей, сжимался в комок за плечами старика, но не от боли, а от неловкости за то, что на них — вот таких — смотрят люди.

Дотащив мальчика до клиники, Профессор забарабанил в запертую дверь так, словно тот был при смерти.

— Прошу вас, откройте! Скорее! Ребенок мучается от боли!! Срочно прошу помочь!!!

На рану Кореньку наложили каких-то пару стежков. Но нам с Профессором пришлось ожидать на скамейке в сумеречном коридоре, пока врачи проверяли, не повредил ли мой сын сухожилие. Клиника была совсем старая и унылая: присядешь на такую лавочку — сразу хочется выть от тоски. Серый потолок, замызганные шлепанцы, на стене — календарь прививок да объявление о наборе в группу кормящих грудью, оба пожелтели от старости. Единственный свет в коридоре — от лампочки над дверью в рентгеноскопию.

И хотя нам сказали, что рентген — это просто формальность, а уж в нашем случае беспокоиться точно не о чем, Коренёк все не возвращался, и я начала волноваться.

— Ты когда-нибудь слышала о треугольных числах? — спросил вдруг Профессор и ткнул пальцем в треугольный знак радиации, нарисованный на двери перед нами.

— Н-нет… — подняла брови я. Обычно переход к разговору о числах означал, что он успокоился, хотя дрожать не перестал.

— Они поистине элегантны! — воскликнул он восторженно и на обороте анкеты, полученной нами в регистратуре, начал рисовать какие-то точки и треугольники:

— На что похоже?

— Ну, не знаю… Аккуратные такие… Поленницы дров? Или кучки фасолин?

— Молодец! Ключевое слово — «аккуратные»! Сверху, в первом ряду, один, во втором два, в третьем три… Это — простейший способ построить треугольник.

Глаза мои забегали по треугольникам на листе. Рука Профессора чуть дрожала. Черные точки в полумраке словно выплывали из пустоты.

— Теперь, если мы пересчитаем все точки в каждом треугольнике, получим десять, пятнадцать и двадцать один. Остается только записать это уравнениями:

1

1 + 2 = 3

1 + 2 + 3 = 6

1 + 2 + 3 + 4 = 10

1 + 2 + 3 + 4 + 5 = 15

1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 = 21

Таким образом, треугольными называют числа, у которых суммы всех натуральных составляющих укладываются в такие вот треугольники. Но еще интересней становится, если сложить два таких треугольника вместе! Не буду уже рисовать, просто взгляни на четвертую картинку, треугольник из десяти… Возьмем-ка его и сложим с самим собой:

В коридоре вовсе не было зябко, но руки Профессора всё дрожали, и точки выходили немного смазанными. Похоже, он очень старался сосредоточить все свои нервы на кончике карандаша. А чуть ли не половина записочек на его пиджаке побурела от крови — так, что уже и не прочитать.

— Вот, смотри… Если слепить два этих треугольника вместе, мы получим прямоугольник — четыре точки по вертикали, пять по горизонтали. При этом всех точек у нас теперь 4 × 5 = 20, не так ли? Но если разделить это пополам, получится 20 ÷ 2 = 10, то есть сумма натуральных чисел от одного до четырех. Но теперь посмотрим на каждую из строчек треугольника по отдельности. И что же мы видим?

Зная этот принцип, ты можешь вычислить и десятый такой треугольник, ну, то есть сумму всех чисел от одного до десяти, и сотый, какой угодно! Скажем, у треугольника от одного до десяти это будет так:

А у сотенного треугольника вот так:

У тысячного треугольника уже так:

А если взять десятитысячный…

Карандаш выскользнул из пальцев, упал на пол, укатился к его ногам. Профессор рыдал. И хотя его слезы я в тот день наблюдала впервые, мне вдруг почудилось: в такой ситуации я уже бывала однажды раньше — и точно так же сгибалась над чьим-то беспомощным плачем, не в состоянии ничем помочь.

Я накрыла его руку своей.

— То есть… ты понимаешь? — еле выговорил он. — Нужно просто сложить все натуральные числа!

— Я понимаю.

— Просто сложить все фасолины в одну кучку. И больше ничего!

— Да, действительно…

— Ты правда поняла?

— Не волнуйтесь, — сказала я. — Все будет хорошо, не плачьте. Ну как можно плакать над такими красивыми треугольниками?

И тут наконец дверь кабинета распахнулась и выпустила Коренька.

— Видали? — крикнул он радостно, размахивая забинтованной рукой. — Никто не помер!

После всей суматохи мы решили развеяться и поужинать в каком-нибудь кабачке. А поскольку Профессор людей избегал, отыскали самый пустой ресторанчик во всем привокзальном квартале, сели за столик и заказали по рису с карри. Пустовало заведеньице неспроста, и карри оказался так себе, но Коренёк, для которого рестораны пока оставались в диковинку, был доволен как никогда. Мальчик радовался, что его царапину забинтовали так эффектно, и помахивал перевязанной рукой с достоинством героя исторической битвы.

— Какое-то время я не смогу помогать тебе мыть посуду! — торжественно объявил он. — И даже принимать ванну…

Всю дорогу до дома Профессор снова тащил его на себе. То ли оттого, что в густом полумраке их было уже никому не видать, то ли уступая Профессору, который ни в какую не соглашался его отпустить, — Коренёк сидел на старике, задрав козырек своей кепки повыше, и озирал платаны, проплывшие по обочинам в тусклом свете уличных фонарей. Тоненький серп луны едва угадывался в высоком, бездонном небе. Ночной ветерок ласкал нам лица, желудки наши были полны, рана Коренька заживала. Что еще нужно для счастья? Мы шагали с Профессором нога в ногу, и кроссовки Коренька, вторя этому ритму, болтались вперед-назад.

Проводив Профессора, мы вернулись к себе домой, и Коренёк непонятно с чего загрустил. Срезу ушел в свою комнату, врубил там радио, а когда я велела ему снять окровавленную одежду, даже не отозвался.

— «Тигры» проигрывают? — догадалась я.

Он сидел за столом, уткнувшись в радиолу. «Тигры» сражались с «Гигантами».

— И вчера уже проиграли, да?

По-прежнему никакого ответа.

Судя по всему, финальный иннинг подходил к концу со счетом 2:2, но Наката с Куватой схлестнулись в питчерской дуэли.

— Болит? — спросила я.

Коренёк, закусив губу, сверлил глазами динамик.

— Если болит, нужно выпить таблетку, которую дал нам доктор. Я принесу воды?

— Нет, — вымолвил он наконец.

— Но зачем терпеть, если больно? А вдруг заражение?

— Я же сказал, нет! Мне не больно.

Он стиснул забинтованную руку в кулачок и со всей силы шарахнул им по столешнице, потом опять и опять. Другой рукой закрывая лицо, чтобы я не увидела слез. Было ясно: «Тигры» здесь ни при чем.

— Зачем ты так делаешь?! Тебе только наложили швы! Что, если опять хлынет кровь?

Предательская слеза все же выползла из-под его ладошки и сорвалась со щеки. Я хотела проверить, не выступила ли кровь на бинтах, но он отвел мою руку в сторону. Трибуны по радио взвыли: «Тигры» сделали хит при двух аутах.

— Обиделся, что я бросила вас одних? Или не можешь простить себе, что не справился с ножом? Да еще и на глазах у Профессора?

Он опять онемел. Камэяма принял стойку и поднял биту.

«Кувáта сегодня в ударе, — булькало радио. — Только что выбил у противника сразу два аута!.. Вот он стоит в винд-апе… Ну просто напрашивается на фастбол… Бросок!!»

Голос комментатора героически прорывался сквозь рев трибун, но, похоже, так и не достигал ушей Коренька. Мальчик сидел, застыв, точно каменный, и только слезы катились у него по щекам.

Ну и ночка, вздохнула я. За один вечер — два рыдающих мужика! Слезы сына я видела так часто, что и не сосчитать. В младенчестве он плакал от голода, требуя грудь, или от тоски, когда просился на ручки, чуть постарше ревел от обиды, а когда умерла бабушка — от гнева. Не говоря о том, что он плакал уже в момент своего рождения.

Но на сей раз его слезы были совсем другими. И сколько бы я ни пыталась их утереть, до источника этих слез мне было не дотянуться.

— Или ты злишься оттого, что Профессор не помог тебе с раной?

— Да нет же… — проговорил Коренёк, переводя взгляд на меня. Да так спокойно, словно уже полностью себя контролировал. — Я злюсь оттого, что ты не доверяла Профессору, мама. И боялась оставлять меня с ним одного…

Отражая второй бросок, Камэяма выбил мяч далеко в правый центр, и Вада поймал его в аут-филде, чем и завершил всю игру.

Победили «Тигры». Комментатор тараторил, не смолкая ни на миг, трибуны завывали от восторга, и мы с Кореньком наконец-то обнимались от радости.

На следующее утро я предложила Профессору переписать все его записочки заново.

— Откуда вся эта кровь? — удивлялся он, с неуклюжей опаской проверяя, не поранился ли где-либо он сам.

— Мой сын, Коренёк, вчера порезался ножом. Ничего серьезного, просто царапина…

— Твой ребенок? Какой ужас! Столько пятен… Он истекал кровью?!

— О, нет… Вы же его спасли!

— Да что ты? Я правда помогал?

— Ну конечно! Еще как… С чего бы иначе вы так перемазались? — приговаривала я, срывая с него записки одну за другой. Но те все не кончались. Большинство из них покрывали гроздья математических формул, смысла которых я не понимала. Но в целом получалось, что, кроме своей математики, Профессор не видел в этой жизни почти ничего, о чем стоило бы напоминать себе завтра.

— А когда уже спасли Коренька, еще и объяснили мне кое-что важное. В больнице, в комнате ожидания…

— «Кое-что важное»? О чем это?

— О секретных треугольниках. Вы раскрыли мне формулу сложения натуральных чисел от одного до десяти. Священную и простыми смертными непостижимую. От таких подсказок хочется благодарить Небеса… Итак? С которой начнем? Наверно, с этой?

И я протянула ему самую большую, главную из всех записок. Аккуратно переписав ее, Профессор прицепил на себя новый листок и, прежде чем отвести от него глаза, тихонько повторил для себя:

— «Моей памяти хватает только на 80 минут…»

5

Не знаю, как это связано с математическим даром, но и помимо него у Профессора было полно чудесных талантов. Например, он умел произносить любые фразы задом наперед. А обнаружилось это совершенно случайно, когда Коренёк пыхтел над палиндромом, сочинить который ему задали по родной речи.

— Ну еще бы! — недовольно бурчал он. — Если тупо читать все шиворот-навыворот, всякий смысл пропадет… Ну упала какая-то роза на лапу Азора, и что? О чем это? Это полная бредятина! Правда же, Профессор?

— Анитядерб яанлоп! — тут же кивнул Профессор.

— Ч-что вы сказали, Профессор? — не понял мальчик.

— Россефорп, илазакс ыв отч? — прозвучало в ответ.

— Да что это с вами?

— Имавс отэ отч ад?!

— Ма-ам! — заволновался Коренёк. — Кажется, у Профессора съезжает крыша!

— Ты абсолютно прав! — отозвался Профессор невозмутимо. — Ведь она съезжает у каждого, кто выворачивает слова наизнанку…

Я спросила, как ему это удается, но он и сам не знал. Специально никогда не тренировался. И даже о том не задумывался. Признался, что это получается у него само, по наитию. Но наитие это он вовсе не считает чем-то особенным и всю жизнь был убежден, что так, наверно, умеют все.

— Да вы что?! — рассмеялась я. — Лично я даже из трех букв ни словечка наизнанку не выверну![17] А вас нужно в Книгу Гиннесса заносить. Или показывать в каком-нибудь телешоу!

— Уошелет дубин-мокак?!

Перспектива быть показанным в телевизоре Профессора не обрадовала, а когда он волновался, его чудо-способность лишь обострялась. Впрочем, одно я поняла наверняка: чтобы произнести фразу наоборот, ему не нужно было сначала прописывать ее в голове, а потом читать. Дело было в звучании самих слов — в их музыкальном ритме, который мгновенно переворачивался сам. И дальше Профессору оставалось только превратить эти звуки в голос.

— Это как… решение задач в математике, — пояснил Профессор. — Решение вовсе не вспыхивает в голове в виде ясной, законченной формулы. Нет! Оно стекается с разных сторон, сливается во что-то смутное и лишь затем становится четче… Вот и здесь, наверно, так же.

— А давайте еще попробуем?! — воскликнул Коренёк, позабыв о домашке. Чудесная способность Профессора взбудоражила его не на шутку. — Ну, например… «Тигры Хансина»?

— Ыргит аниснах.

— «Радиогимнастика»?

— Акитсанмигоидар…

— «Сегодня на ужин курица»?

— Ацирук нижу ан яндовес!

— «Дружественные числа»?

— Алсич еынневтсежурд!

— «Я нарисовал броненосца в зоопарке»?

— Екрапооз в ацсоненорб лавосиран ай!

— Ютака Энацу?

— Уцанэ Акатуй!

— Ну во-от… Будто уцененный какой-то!

Один за другим, мы с Кореньком забрасывали Профессора примерами все длиннее и заковыристей. Сперва Коренёк пытался записывать за ним и проверять, да тут же и бросил: к фокусам Профессора было не подкопаться. Вскоре мы уже просто вываливали на него все, что в голову взбредет, и он, ни секунды не медля, возвращал нам все те же звуки в обратном порядке.

— Кру-уто… Нет! Даже слишком круто, Профессор! — воскликнул пораженный Коренёк. — Вы должны выступать на публике. Вам есть чем гордиться! Почему вы так долго скрывали свой дар? У вас какой-то хитрый план?

— Гордиться? — удивился Профессор. — Не смеши меня, Коренёк! Да чем же тут можно гордиться? Тем, что Ютака Энацу теперь — Уцанэ Акатуй?

— Как это — чем гордиться? Вы можете удивлять людей! Все будут радоваться, ждать с вами встречи…

Профессор смущенно уставился в пол.

— Спасибо… — вымолвил он еле слышно. И положил ладонь на макушку Коренька, будто специально вылепленную так, чтоб на ней было уютно покоиться чьей-то ладони.

— От такого навыка никому ни малейшей пользы! Ты — единственный, кто меня за него похвалил. И этим я очень сильно горжусь!

В итоге палиндром, сочиненный Профессором для домашки, гласил:

«А чаду рад лес, и чисел дар — удача!»

Еще один талант Профессора заключался в том, что он умел находить в небе первую звезду. Наверно, на всей Земле не нашлось бы человека, способного еще быстрее отыскивать первые звезды на полуденных небосводах.

— О! — воскликнул он однажды после обеда, вглядываясь из своего кресла-качалки в залитую солнцем синеву за окном. Решив, что он говорит сам с собой, я ничего не ответила. Но он снова вскрикнул и указал нетвердой рукой в небеса:

— Первая звезда…

Бормотал он это скорее самому себе, но раз уж куда-то показывал, я отвлеклась на секунду от кухонной суеты и проследила за его указующим перстом, морщинистым, с кромкой грязи под ногтем. Однако не увидела ничего, кроме пустоты между клочьями облаков.

— По-моему, для звезд еще рановато… — робко отозвалась я.

— Но они готовятся. А самая первая уже здесь! — пробубнил он, так и не обернувшись. И, уронив руку, погрузился обратно в дрему.

Зачем ему было так нужно отыскивать ее каждый день, я не поняла до сих пор. Может, сам процесс поиска успокаивал его нервы? Или то была просто привычка? Так или иначе, вопрос, откуда такая способность у человека, который и еды-то в собственной тарелке не видит, так и остался открытым.

Что бы вокруг ни случалось, из полудня в полдень он задирал стариковский палец и указывал на некую точку в бездонном небесном пространстве. Не различимую никем, кроме него самого, но всякий раз неповторимую и единственную.

Рана у Коренька вскоре зажила, а вот угрюмая замкнутость не проходила. В обществе Профессора, когда мы были втроем, он еще держался как обычно. Но едва оставался со мной наедине, тут же уходил в себя и на все мои расспросы бурчал что-то невразумительное. Когда его бинты совсем истрепались и потеряли всякую белизну, я присела перед ним на корточки и опустила голову.

— Прости меня, — сказала я. — Если я и правда не доверяла Профессору хоть на секундочку, то… я была неправа. Мне стыдно, и я прошу у тебя прощения.

Я боялась, что он так и продолжит меня игнорировать. Но нет, он повернулся ко мне с необычайно серьезным видом. И, выпрямив спину, принялся теребить узелок на своей перевязке.

— Ладно. Принимается. Но знай: того дня, когда я порезался, мне не забыть уже никогда! — торжественно объявил он, и мы пожали друг руку руки.

Эти два несчастных стежка не исчезли у Коренька, даже когда он вырос. Два бледных шрамика между большим и указательным пальцами[18] так и служат ему не только упреком за жуткий испуг, сразивший Профессора в тот злополучный день, но и свидетельством того, что с тех пор он не забывает о Профессоре никогда.

Однажды, прибираясь на стеллажах в кабинете, под завалами фолиантов у самого пола я наткнулась на большую жестяную коробку из-под печенья. С трудом открывая заржавленную крышку, я внутренне содрогалась: а вдруг там какие-нибудь заплесневелые бисквиты? Но коробка оказалась битком набита бейсбольными карточками[19].

Их было не меньше сотни, втиснутых в эту жестянку так плотно, что я с трудом вытащила одну. Можно было не сомневаться: хозяин этой коллекции берег ее как сокровище. Все карты — в полиэтиленовых обложках: ни отпечатка пальца, ни помятости, ни потертого уголочка. Ни одна не развернута обложкой вперед или «вверх ногами». Табличками, подписанными от руки («Питчеры», «Вторая база», «Лефтфилд»), все они разделялись на секции, а внутри каждой секции располагались еще и в алфавитном порядке по именам. И все эти имена — от первого до последнего! — принадлежали игрокам «Тигры Хансина». Сохранилось все безупречно и выглядело как новенькое. Но что самое поразительное настолько полной, совершенной коллекции, наверно, не смог бы собрать даже самый дотошный библиотекарь на свете.

И тем не менее фотографии на них были в основном черно-белые, а все подписи с датами — из старых времен. Такие эпитеты, как «Ёсио Ёсида — monsieur Зала Славы» или «Минóру Маруя′ма: лучший питчер столетия», я еще понимала, но что значит «Дьявольский радужный мяч Тадáси Вакабая′си» или «Запредельное милосердие Сё Кагэýры», представить уже не могла, хоть убей.

И только один игрок не стоял со всеми по алфавиту, а занимал отдельную секцию: «Ютака Энацу». Все карточки с ним хранились в отдельном углу жестянки, да не просто в полиэтилене, а в твердых пластиковых обложках. Но при любых позах на самых разных портретах — это был совсем не тот Энацу с брюшком, которого знала я. На любой из этих карточек он был стройный, неустрашимый — и, само собой, исключительно в униформе «Тигров Хансина».

«Род. 15.05.1948 в преф. Нара. Бросает левой, позиция L. Рост 179 см, вес 90 кг. Окончил: колледж „Осака-гакуин“, 1967. Первый клуб: „Хансин“. В 1968 побил рекорд Сэнди Коуфакса (382), сделав 401 страйк-аут за сезон. На Матче всех звезд в Нисиномии (1971) послал в страйк-айут 9 бэттеров подряд при 8 непойманных свингах. Полный ноу-хит за весь сезон-1973. Прозвища: Большой Левша, Бегун-Леворучка…»

Весь игровой профиль Энацу, вся его статистика были распечатаны на карточках микроскопическим шрифтом. Вот он стоит, положив на колено перчатку, и ждет сигнала. А вот он в полном винд-апе[20]. Вот — за пару секунд до броска: опустив руку с мячом, буравит взглядом перчатку кэтчера. А вот он — на питчерской горке, настороженный, точно ангел-хранитель перед воротами храма. Но всегда в полосато-тигриной форме и с совершенным числом 28 на спине и груди.

Возвратив все карты в коробку, я закрыла крышку — с не меньшим трепетом, чем когда открывала ее. А в тех же завалах, копнув поглубже, обнаружила еще и стопку тетрадей. Судя по линялой бумаге и поблекшим чернилам — из той же эпохи, что и бейсбольные карточки. Под многолетним гнетом фолиантов все обложки повыгнулись, скреплявшая их бечевка ослабла, страницы где скомкались, а где вообще расползлись.

Я перелистывала эти тетради одну за другой, но надписей на человеческом японском не находила. Перед глазами порхали сплошные цифры да буквы заморских алфавитов. Загадочные геометрические фигуры перемежались кривыми графиков и столбиками диаграмм. Почерк Профессора я распознала мгновенно. Разумеется, в молодости он писал куда живее и разборчивее, но четверка все так же завязывалась узелком посередине, а пятерка уже знакомо кренилась носом вперед.

И даже прекрасно осознавая, что для любой домработницы нет ничего постыднее, чем рыться в личных вещах хозяев вверенного ей дома, я все-таки засунула свой любопытный нос в эти тетради, прежде всего соблазненная их красотой. Формулы змеились по их страницам в разные стороны, не соблюдая строк, и, как только упорядочивались в виде некоего вывода, тут же вновь разветвлялись из какого-нибудь совершенно случайного места. По бумаге так и прыгали какие-то стрелки, символы √, Σ и прочие непостижимые для меня закорючки, то сливающиеся в нечитабельную кашу, то частично изъеденные насекомыми, но все так же невероятно прекрасные.

Никакого смысла, сокрытого в них, я, конечно, не считывала. Но продолжала зависать над этими формулами, не в состоянии оторваться. Мой пытливый взгляд отчаянно выискивал то, что я уже понимала. Не на этом ли пике числовой волны и доказывается гипотеза Артина, о которой Профессор рассказывал накануне? Вот здесь — кто бы сомневался! — он резвится со своими ненаглядными простыми числами. А вот эти каракули похожи на тезисы для благодарственной речи при получении 284-й Ректорской премии… Своим дремучим нутром я чуяла в этих загадочных символах очень многое. Страсть карандаша, ставящего жирный крест на ошибке. Уверенность пальцев, дважды подчеркивающих верную мысль. И все эти ощущения, волна за волной, просто-таки уносили меня на край света.

Листая все дальше и вглядываясь все глубже, я начала замечать и торопливые ремарки, разбросанные там и сям в уголках страниц:

Обосновать подробней!

Частично верное — уже ошибка!

Новый подход… не работает?

Успею ли в срок?

14:00 — встреча c N y входа в биб-ку

Напоминалочки эти, мелкие и обрывистые, порой выплывали посреди сложнейших расчетов, но, в отличие от записок на профессорском пиджаке, обладали куда большей жизненной силой. В каждой из них еще молодой, незнакомый мне Профессор обнажал свой меч и бросался в очередную схватку за жизнь.

Что же случилось в 14:00 у входа в библиотеку? И кто такой N? Я помолилась в душе за то, что их встреча пошла Профессору на пользу.

Я гладила выцветшие страницы и чувствовала, как написанные им формулы уже сами тянутся за кончиками моих пальцев. Вот они выстраиваются в длинную цепь, которая срывается с бумаги вниз и проваливается мне под ноги. Ухватившись за эту цепь, я спускаюсь все ниже и ниже в бездну. Все материальное вокруг меня исчезает, свет меркнет, звуки стихают. Но мне не страшно. Ведь я отлично знаю: путь, который указывает Профессор, обязательно приведет меня к вечной, ничем не искажаемой Истине.

С благоговейным трепетом я вдруг ощутила, что земля, которая держит меня, сама зиждется на куда более глубоких мирах. Постичь которые можно, только если спускаться вниз по таким вот цепям из чисел, ниже и ниже — туда, где слова лишаются всякого смысла, где уже и не разобрать, падаешь ли ты в бездну или восходишь к заветной цели. Где наверняка ты знаешь только одно: твоя цепь связывает тебя с Истиной.

Но едва я перевернула последнюю страницу последней тетради, как цепь моя оборвалась, и я зависла в кромешной тьме. А ведь казалось, еще немного — и я доберусь до заветной цели! Но сколько я ни таращилась во мглу, больше хвататься было не за что.

— Прости, что отрываю… — позвал меня Профессор из ванной. — Ты не могла бы помочь?

— Бегу! — откликнулась я как можно веселее. И мигом задвинула все свои находки обратно в небытие.

В конце мая, едва получив зарплату, я купила три билета на бейсбольный матч. «Тигры» против «Карпов», 2 июня. На стадионе нашего городка «Тигры» выступали от силы два раза в год, и пропусти мы эту игру — следующий шанс их увидеть подвернулся бы не скоро.

Коренёк же бейсбольного матча не видал еще никогда. Если вспомнить, он вообще не бывал ни в музее, ни в кинотеатре, ни в любом другом развлекательном заведении, не считая единственного похода с бабушкой в зоопарк. С момента, когда он появился на свет, я была так заморочена вопросами нашего с ним выживания, что наслаждаться радостью материнства даже не приходило мне в голову.

Но когда я обнаружила в коробке из-под печенья эти бейсбольные карточки, меня осенило. Что может быть лучше для измотанного болезнью, блуждающего в числовых дебрях старика и мальчишки, который всю жизнь каждый вечер только и ждал, когда мама вернется домой, — что может быть лучше, чем показать им обоим настоящий бейсбольный матч?

Что и говорить, покупка билетов — три брони на центральной трибуне — здорово ударили по нашему кошельку. Тем более после непредвиденных расходов на частную клинику. Но с деньгами можно было разобраться и позже, а вот другого шанса на то, чтобы старик с мальчиком посмотрели вместе бейсбол, могло уже не представиться.

Но главное, думала я, до сих пор Профессор знал, что такое бейсбол, только по своим карточкам. А если я покажу ему, как темнеют от пота реальные униформы, в каких овациях утопают полеты мяча в хоум-ране, какие борозды пропахивают шипами бутсы на горке, наверняка я сделаю для него куда больше, чем обычная домработница. Даже если он не увидит там никакого Энацу…

По мне, это был замечательный план. Но Коренёк, к моему удивлению, отнесся к нему скептически.

— Да никуда он, наверно, не пойдет… — насупился сын. — Профессор ведь не выносит толпу!

И здесь он, конечно, был прав. Если даже поход в парикмахерскую стоил всем столько нервов и сил, то забитый болельщиками стадион уж точно не покажется ему уютным местечком для медитаций.

— Да и как ты его подготовишь? — добавил сын. — Его же не настроить изнутри наперед!

— Изнутри наперед? — повторила я. Во всем, что касалось Профессора, Коренёк обладал каким-то мистическим чутьем.

— Для Профессора все, что с ним происходит, всегда неожиданно. Ведь он не может ничего планировать заранее! И все эти сюрпризы каждый день жутко напрягают его — в тысячу раз сильнее, чем нас с тобой. Если ни с того ни с сего вывалить на него такой грандиозный план, он просто помрет от шока!

— Да ла-адно! — нахмурилась я. — А что, если сам билет прицепить к его пиджаку?

— Боюсь, не сработает, — покачал головой Коренёк. — Ты когда-нибудь видела, чтобы он считывал и запоминал все, что на нем написано?

— Это да… Но каждое утро, когда я прихожу, он сличает меня с портретиком у себя на манжете.

— Да ла-адно! — передразнил он меня. — По такой рожице даже не понять, кто нарисован — ты или я.

— Ну, он же математик, а не художник…

— Каждый раз, когда я смотрю, как он пишет и цепляет на себя всё новые записки, мне хочется плакать.

— Почему?

— Но это же очень грустно! — выпалил он с какой-то даже злостью. Не найдя, что на это ответить, я молча кивнула. Он же, подняв указательный палец, добавил уже спокойнее: — К тому же тут еще одна проблема. Ни одного из «Тигров», которых он так здорово помнит, на этом поле уже не будет. Все они давно на пенсии…

И он снова был прав. Если человечки с бейсбольных карточек в этой игре не появятся, Профессор будет растерян и сломлен. Ведь даже униформа на игроках будет уже не та. Да и сама игра — со всеми ее свистунами, сквернословами да пьяницами на трибунах — окажется отнюдь не такой спокойной, как ее матрица у Профессора в голове… Опасения Коренька передались и мне.

— Так, ладно. Я понимаю, о чем ты. Но билеты я уже купила. Три штуки! И один из них — твой. Пойдет ли Профессор — отдельный вопрос. Но разве ты сам не хочешь увидеть Большую игру? Хоть одним глазком?

Несколько секунд Коренёк, уставившись в пол, мучительно боролся с собой. Но затем глаза его радостно вспыхнули, и он запрыгал вокруг меня, как сумасшедший.

— Хочу! — кричал он. — Очень хочу! Как бы там ни сложилось, я пойду обязательно!

Он отплясал еще пару кругов и наконец повис на моей шее.

— Спасибо, мам…

Вопреки нашим страхам, ко второму июня сезон дождей еще не начался и погода стояла великолепная. После обеда, в 4:50, мы сели в автобус и отправились на игру.

До полного заката было еще далеко, и отсветы усталого солнца пока еще заливали небо на западе. Чуть ли не дюжина из пассажиров нашего автобуса явно следовала туда же, куда и мы.

Коренёк всю дорогу обнимал ручной мегафон, взятый напрокат у друзей, вертел головой в кепке с эмблемой «Тигров» и каждые десять минут спрашивал, не забыла ли я билеты. Я же держала в одной руке корзинку с сэндвичами, в другой — термос с черным чаем; но Коренёк своим беспокойством о билетах так заразил меня, что я то и дело прижимала поклажу к груди и ныряла рукой в карман — убедиться, что все в порядке.

Профессор же оставался верен своему обычному стилю: увешанный записками пиджак, подернутые плесенью туфли, в нагрудных карманах — карандаши. Всю дорогу, пока мы не вышли на остановке «Стадион», он просидел в своем кресле недвижно, вцепившись в подлокотники и не издавая ни звука.

О самой игре я сообщила ему в половине четвертого — ровно за восемьдесят минут до отправления. Коренёк уже вернулся из школы, и мы с ним начали изо всех сил обсуждать предстоящую поездку громко, но вскользь, как нечто само собой разумеющееся. Так что Профессор даже не сразу понял, о чем мы. Как ни трудно в это поверить, наш ученый даже не подозревал, что в бейсбол играют на разных стадионах по всей стране и что увидеть это вживую может любой, кто заплатил за билет. Хотя что удивляться, если даже о том, что игру можно слушать по радио, он узнал лишь пару месяцев назад. А до тех пор бейсбол существовал для него исключительно в форме статистики и карточек с фотографиями.

— И вы хотите, чтобы я тоже туда поехал? — задумчиво нахмурился он.

— Ну, вас же никто не заставляет. Мы просто приглашаем — может, и вы с нами? Решайте.

— Хм-м. На бейсбольный стадион?.. В автобусе?

Думать о сложном Профессор умел лучше всех: оставь мы его в таком состоянии, так и размышлял бы здесь до скончания матча.

— И там мы… увидим Энацу?!

На секунду я съежилась. Но Коренёк, как мы и условились, тут же пришел на помощь:

— К сожалению, Энацу позавчера уже отыграл против «Гигантов», так что на этот раз питчером будет не он. Простите, Профессор…

— Ну что ты! Тебе-то с чего извиняться?.. Но как жаль, как жаль… Ну, а позавчера он хотя бы выиграл?

— О да! Уже седьмой раз за сезон!

А на дворе стоял 1992 год, и нынешний «тигр» под номером 28, Есихиро Наката, почти не участвовал в играх из-за травмы плеча. Значит, этого номера мы сегодня на поле, возможно, вообще не увидим. На руку ли это нам, мы сказать не могли. Если Наката сегодня за питчера, Профессор наверняка заподозрит неладное. Но если старик, даже с его слабым зрением, будет видеть, что номер 28 разминается в буллпене, скорее всего, никакой «подмены» он не заметит. Энацу в движении он никогда не видел, но если Наката встанет на горку, Профессор тут же почует обман и может впасть в такой шок, что и подумать страшно. Шутка ли, этот Наката даже не левша! В общем, оставалось только молиться за то, чтобы с самого начала спина с номером 28 не мелькала перед нами вообще.

— Поехали, Профессор! — воскликнул Коренёк. — С вами веселей!

Этот возглас Коренька оказался решающим: Профессор согласился.

Выйдя из автобуса, он вместо подлокотника сиденья крепко стиснул ладонь Коренька. Всю дорогу, пока мы шагали до стадиона и уже в толпе пробивались по коридорам к трибуне, никто из нас не промолвил почти ни слова. Профессор семенил, перепуганный тем, что его унесло от привычной жизни чересчур далеко, а у Коренька просто не было слов от восторга при мысли о том, что сейчас он наконец-то увидит своих любимых «Тигров». Так или иначе, оба потеряли дар речи и пробирались к нашим местам, вертя головой и разевая от удивления рты.

— Все в порядке? — уточняла я у них то и дело, и всякий раз Профессор стискивал ладонь Коренька покрепче.

Когда, взобравшись по ступенькам на трибуну прямо над третьей базой, мы развернулись, из наших легких вырвался дружный вопль. Перед нами распростерлось великое чудо: темный веер инфилда, девственные базы, строгие белые линии, идеально подстриженная трава. Потемневшее небо казалось совсем близким: протяни руку — дотронешься. Но тут — словно только и дожидались нашего появления — над головами вспыхнули прожекторы. И в ярких перекрестных лучах стадион превратился в звездолет, только что спустившийся к нам с небес.

Понравилась ли Профессору игра? Сколько мы с Кореньком ни обсуждали потом этот незабываемый день, ответа на этот вопрос — полюбил ли Профессор настоящий бейсбол больше матрицы в своей голове? — ни у кого из нас не нашлось. Куда больше нас терзали угрызения совести: а может, с самого начала не стоило выманивать старую больную улитку из скорлупы, чтобы потом не приходилось ее спасать?

Но годы шли, а те бесценные минуты, когда все втроем были вместе, яркость тех мимолетных сцен, свежесть звуков настоящей игры всплывали в памяти и согревали нас еще многие годы. Раскуроченные спинки неуютных сидений; паренек, всю игру оравший «Камэяма!» через сетку на краю поля; сэндвичи, в которых я перестаралась с горчицей; сигнальные огни самолетов, заходящих на посадку прямо над стадионом, похожие на падающие звезды… Мы вспоминали все это без устали, каждую мелочь, и нам реально казалось, что Профессор сидит рядом и улыбается вместе с нами.

Самый любимый наш эпизод — «Профессор влюбляется в юную продавщицу напитков».

Случился он, как только «Тигры» завершили свою половину второго иннинга и Коренёк, умяв сэндвич, потребовал сока. Я собралась подозвать ближайшую из продавщиц, разносивших напитки по нашей трибуне, но Профессор вдруг остановил мою руку.

— Нет! — сказал он.

— Почему? — удивилась я. Но он не ответил.

Я собралась подозвать другую продавщицу. Но Профессор снова остановил меня.

— Нет! — повторил он. Да так серьезно и резко, что мне показалось, будто он не хочет, чтобы ребенка поили соком.

— Попей чаю из термоса, я же принесла! — сказала я Кореньку.

— Не буду! Он горький.

— Ну тогда я сейчас куплю молока в автомате.

— Я тебе что, младенец? Да и молока здесь не продают. Правильный напиток на стадионе — это большая картонка с соком!

Как всегда, у него были свои идеалы того, что правильно, а что нет. Я повернулась к Профессору.

— Может, все-таки позволим ему один сок? — спросила я жалобно. Все с тем же серьезным лицом Профессор наклонился к моему уху и прошептал:

— Покупай лучше у нее!

И указал на продавщицу, суетившуюся на пару рядов ниже нас.

— Почему? Сок-то у всех одинаковый!

Отвечать он, похоже, не собирался. Но в итоге сжалился над Кореньком, умиравшим от жажды, и, скрывая смущение, буркнул:

— Зато она самая красивая.

Что говорить — взгляд на прекрасное у Профессора был безупречным. Эта девушка не только оказалась самой красивой из всех, кто нас окружал, но еще и улыбалась самой милой на всем стадионе улыбкой.

Упустить такую фею было никак нельзя, и мы принялись отслеживать продавщицу. Наконец Профессор вскинул руку над головой, крикнул во все горло «Эй!» и, когда девушка подошла к нам, купил у нее большой сок для Коренька. Несмотря на трясущуюся руку с монетками и на записки, облеплявшие Профессора с головы до ног, она доброжелательно улыбалась, глядя на него. Сперва Коренёк возмущался и ныл, не понимая, зачем так возиться ради какого-то сока. Но когда Профессор купил ему еще попкорна, а потом и мороженого, о котором он и просить не смел, а там и второй сок, когда девушка подошла опять, — снова повеселел.

Неудивительно, что за всей этой суетой мы совсем отвлеклись от игры и пропустили момент, когда «Тигры» рванули вперед, получив дополнительные очки аж за четыре хита в топе третьего иннинга.

Но в остальном Профессор оставался математиком до мозга костей. Впервые окинув взором огромную чашу стадиона, он воскликнул:

— Внутренняя зона — квадрат со стороной двадцать семь метров сорок три сантиметра!

А едва заметив, что его место семьсот четырнадцать, а Коренька — семьсот пятнадцать, принялся жонглировать этими числами вслух, позабыв даже сесть. Его лекция звучала примерно так:

— Семьсот четырнадцать — мировой рекорд! Именно столько хоум-ранов за всю карьеру собрал Бейб Рут в тысяча девятьсот тридцать пятом. И побить его смог уже только в тысяча девятьсот семьдесят четвертом Ханк Аарон, заработав себе семьсот пятнадцатый хоум-ран перед тем, как уйти от «Доджерсов»… Но дело в том, что, если мы помножим семьсот четырнадцать на семьсот пятнадцать, мы получим число, равное произведению первых семи простых чисел! 714 × 715 = 2 × 3 × 5 × 7 × 11 × 13 × 17 = 510 510. А сумма простых множителей у чисел семьсот четырнадцать и семьсот пятнадцать одинакова! 714 = 2 × 3 × 7 × 17; 715 = 5 × 11 × 13; 2 + 3 + 7 + 17 = 5 + 11 + 13 = 29. Такие пары последовательных чисел очень редки! В ряду до двадцати тысяч их существует всего двадцать шесть. Их так и называют: пары Рута — Аарона. Как и простые числа, встречаются они тем реже, чем больше сами числа. А наименьшая из этих пар — пять и шесть. Но вот доказать, что количество таких пар бесконечно, пока еще никому не удалось… Однако для нас сейчас самое важное — в том, что я сижу на семьсот четырнадцатом, а ты, Коренёк, — на семьсот пятнадцатом. А не наоборот! Старые рекорды побивает молодежь. Так оно все и работает на белом свете, ты не находишь?

— Ну да, конечно… Ой, смотрите! Это же Цуёси Синдзё!

Обычно Коренёк слушал лекции Профессора разинув рот, но сейчас номер своего сиденья интересовал его меньше всего на свете.

Всю игру Профессор только и бормотал какие-то жуткие формулы и огромные числа. Как делал всегда, когда его нервы были на пределе. С каждым иннингом его голос не только крепчал, но и становился все выше тоном и даже под конец игры был отчетливо слышен сквозь рев толпы.

Когда объявили выход стартового питчера, Накагоми, трибуны взревели от восторга. И пока игрок бежал к горке, Профессор уже бубнил себе под нос, почти не останавливаясь:

— Высота горки — десять дюймов, или двадцать пять и четыре десятых сантиметра… Если бежать от круга к дому, будет теряться по дюйму на каждом футе…

Очень быстро он вычислил, что у «Карпов» все игроки с первого по седьмой номер бьют левой.

— Средний уровень отбитых мячей от левши к левше ноль целых две тысячи пятьсот шестьдесят восемь десятитысячных! — тут же просветил он окружающих. — А от правши к правше — ноль целых две тысячи шестьсот сорок девять десятитысячных!

Когда же Нисиде из «Карпов» удалось «сорвать» базу, трибуны заулюлюкали, а Профессор надрывно затараторил:

— В среднем от винд-апа до момента броска требуется ноль целых восемь десятых секунды! Этот мяч был крученым, кэтчер поймал его через ноль целых шесть десятых секунды и еще две полные секунды размахивался, чтобы отправить на базу… А раннер, пока его не выбили, бежал двадцать четыре метра от первой базы ко второй за три целых четыре десятых секунды… то есть со скоростью семь метров секунду, или двадцать пять целых две десятых километра в час… Значит, на то, чтоб поймать его, у кэтчера оставалось только одна целая девять десятых секунды!

К счастью, эти энергичные вопли никому не мешали: компания слева демонстративно не обращала на нас никакого внимания. А вот веселый добряк, сидевший справа, был просто сражен профессорским даром и радовался такому соседству от всей души.

— Да вы же любого комментатора за пояс заткнете! — восхищенно смеялся он. — Вам бы в букмекеры! Может, просчитаете, как «Тиграм» выиграть кубок?

В перерывах между мегафонными дразнилками в адрес «Карпов» мужчина слушал Профессора очень внимательно, хотя не улавливал, наверно, и половины его вычислений. Но благодаря такому замечательному соседу профессорская заумь уже не казалась абстрактным бредом, а звучала как теоретическое объяснение происходящего — бесплатная лекция, за которую не стыдно перед людьми. Не зря же восторженный слушатель даже поделился с нами соленым арахисом.

Вада и Кудзи отбили все свои мячи, и пятый иннинг закончился с явным преимуществом «Тигров». Солнце зашло, холодало, и я суетилась вовсю: натягивала на Коренька джемпер, укутывала Профессора пледом, протирала всем руки салфетками до и после еды — в общем, так закрутилась, что даже не сразу поняла, с чего все вокруг взревели, когда «Тиграм» засчитали один за другим сразу два хоум-рана. Коренёк, танцуя от счастья, орал в мегафон, и даже Профессор неуклюже пытался хлопать, сжимая сэндвич в руке.

За игрой он следил очень пристально. С каждым новым зигзагом мяча то хмурился, то кивал, а лоб его то и дело прорезала глубокая морщина. Иногда, впрочем, он отвлекался, и взгляд его то пикировал к коробочкам с едой у семейки болельщиков перед нами, то взмывал к луне, сиявшей меж тополей за стадионом.

Наша трибуна, сразу над третьей базой, почти полностью болела за «Тигров». Желтея фанатскими курточками, она восхваляла «Тигров» особенно буйно и долго. А вот фанатам противника даже крыть было нечем, поскольку Накагоми набирал один страйк-аут за другим. С каждым его новым страйком наша трибуна взрывалась. Но когда начинался ран, весь стадион будто затягивало в огромный ревущий водоворот. Никогда в жизни я еще не видела, чтобы столько народу радовалось чему-то одновременно. И даже Профессор, у которого для общения со мной по утрам было только две маски — «я думаю» и «меня побеспокоили», в те минуты радовался как ребенок. И пускай свою радость он выражал не самым удачным способом, несомненно, она влилась яркой капелькой в общий водоворот.

И все-таки приз за самое буйное проявление радости, пожалуй, стоило бы вручить тому пареньку, что выкрикивал «Камэяма!», цепляясь за проволочную сетку на краю поля. На вид слегка за двадцать, с транзистором на бедре, поверх рабочего комбинезона — куртка точь-в-точь как у самого Камэямы. С начала игры он висел на ограждении, вцепившись в проволоку растопыренными пальцами. Когда на поле выходил Камэяма, парень следил за каждым его движением и выкрикивал имя кумира на все лады: восторженно, когда Камэяме удавался очередной страйк-аут, и горестно, когда Камэяму посылали на скамью запасных. Когда же Камэяма вставал на горку и застывал в винд-апе, парень принимался распевать его имя, как мантру, без остановки. Изо всех сил стараясь приблизиться к своему идеалу еще хоть на миллиметр, он прижимался к проволоке так истово, что она пропечатывалась на лице. Этот герой не тратил силы на жалкие дразнилки в адрес противника. Не возмущался, когда Камэяму удаляли с поля. Вместо этого он выкрикивал лишь одно: «Камэяма!!» — и вкладывал в это слово всю душу.

В сравнении с ним Профессор реагировал на игру куда спокойней. Казалось, он совсем не расстроился, не увидев на поле ни одного знакомца из своей карточной коллекции. Он так торопился проверить, каким же образом все усвоенные им знания, правила, формулы и законы воплощаются в реальной игре, что вспоминать еще и фамилии игроков просто не успевал.

— Что это у него за мешочек? — спросил он Коренька.

— Там внутри канифоль, — пояснил мальчик. — Протирать ладони, чтобы не слипались.

— А зачем этот кэтчер продолжает бежать на первую базу?

— Чтобы перехватить, если мяч прилетит оттуда.

— А откуда на запасной скамейке столько народу? Это кто, болельщики?

— Да нет же… Наверно, переводчики! Для иностранных игроков.

Обо всем, что было ему непонятно, Профессор тут же спрашивал Коренька. Этот гений числовых джунглей мог рассчитать кинетическую энергию мяча, летящего со скоростью сто пятьдесят километров в час, или проследить зависимость между температурой мяча и дальностью его полета, но понятия не имел, зачем бейсболисту мешочек с канифолью. После начала игры он уже не цеплялся за ладонь Коренька, но все равно держал его под рукой, рассчитывая на поддержку в любую секунду.

Он рассуждал о числах, спрашивал что-то у Коренька, покупал напитки у девушки-ангела, жевал арахис. И чем бы ни занимался, примерно раз в полминуты бросал тоскующий взгляд на загончик буллпена.

Но 28-й номер, как мы и надеялись, в этой игре не участвовал.

Уже к началу седьмого иннинга «Тигры» лидировали 6:0. Но хотя игра была бурной, ни за восьмой, ни за девятый иннинг Накагоми так и не сделал ни одного хита. Поэтому к концу матча всеобщее внимание переключилось на питчера Накагоми, которому выпало разыгрывать ноу-хиттер[21]. Вопрос, дотянут ли «Карпы» до совершенной игры[22], не давал покоя всему стадиону, и дуэль Накагоми с бэттером решала все.

Когда Накагоми, встав со скамейки, выбежал на поле, кто-то прокричал ему в спину вопрос, который вертелся у всех в голове:

— Еще три броска?!

Недовольный ропот, вызванный этим вопросом, раскатился волнами по стадиону. А вот единственным, кто на это ответил, оказался Профессор.

— Вероятность ноу-хит-ноу-рана — ноль целых восемнадцать сотых процента! — внятно объявил он.

Хиросима же для финальной схватки выставила бэттера, о котором никто не слышал, но это никого не заботило. Кто вообще задумывается всерьез над фамилией бэттера?

Накагоми послал первый мяч… Крякнув о биту, мяч взмыл в полуночное небо элегантной дугой, похожей на параболу в старой тетради Профессора. Белее луны и прекраснее звезд, он сиял на ультрамариновом небосводе, притягивая взгляды всех, кто был вокруг нас. Он поднимался все выше, пока не достиг апогея, а дальше вдруг начал увеличиваться в размерах. Да так стремительно, что меня осенило: никакой это не мяч. Это же метеорит. Который прилетел сюда из глубокого космоса и падает прямо на нас…

— Назад!! — закричал над ухом Профессор.

Чуть задев плечо Коренька, мяч с тупым клацаньем ударился о цементный пол, отскочил, снова упал и, подпрыгивая, укатился куда-то в сторону.

Профессор закрывал Коренька всем, чем мог: руками, шеей, коленями, только бы уберечь от беды. И даже когда стук мяча затих, старик еще долго оставался недвижен, а мальчик — упакован в профессорские объятия так, что не мог и пошевелиться.

— Остерегайтесь случайных мячей! — напомнил публике голос в динамиках.

— Эй… — позвала я. — Кажется, все закончилось.

Скорлупки арахиса, рассыпанные Профессором, захрустели у него под ногами.

— Вес бейсбольного мяча сто сорок одна целая семь десятых грамма… Он падает с высоты пятнадцати метров… Но будь он из чугуна, он весил бы уже двенадцать целых одна десятая килограмма, и тогда… сила удара увеличилась бы в восемьдесят пять целых тридцать девять сотых раза, — бормотал Профессор, задумчиво глядя на спинки сидений с номерами 715 и 714.

Да, с этого дня между Кореньком и Профессором возникла особая связь. Такая же мистическая, как и у нашей числовой пары — 220 и 284. И такая же крепкая: не разорвать никому.

Трибуны снова взревели. Второй мяч от Накагоми упал, не долетев до райтфилда, покатился по траве и застыл.

— Камэя-а-ама… — только и донеслось до нас.

6

Во флигель Профессора мы вернулись к десяти.

Коренёк все никак не мог успокоиться и носился туда-сюда в возбуждении, хотя уже сражался с зевотой на ходу. Сперва мы думали проводить Профессора — и сразу домой. Но старик был так измучен и разбит, что я решила присмотреть за ним, пока не заснет.

Давка в автобусе по дороге домой, похоже, добила его окончательно. Автобус качало, пассажиры валились на нас волнами со всех сторон, и Профессор чуть не в панике отбивался от каждого, спасая свои записки.

— Все спокойно! Мы почти приехали… — повторяла я снова и снова, но он как будто оглох и всю дорогу до дома принимал очень странные позы, лишь бы до него никто не дотронулся даже случайно.

Вернувшись домой, Профессор сразу разделся. Не столько от усталости, сколько по явной многолетней привычке стянул с себя и побросал на пол носки, пиджак, галстук. В одних трусах, он рухнул в постель, и мне оставалось лишь надеяться на то, что он успел-таки почистить зубы за те полминуты, пока был в уборной.

— Спасибо, — сказал он уже перед тем, как заснуть. — Все было очень здорово.

— Ну да… Если не считать, что продули такой ноу-хиттер! — отозвался Коренёк, опускаясь на колени у кровати, чтобы поправить ему одеяло.

— Лучший ноу-хиттер был у Энацу! — тут же оживился Профессор. — Уже в экстра-иннинге. А случилось это в августе тысяча девятьсот семьдесят третьего, когда «Тигры» рубились с «Драконами». Уже в конце одиннадцатого иннинга Энацу закатил им прощальный хоум-ран, и «Тигры» выиграли один — ноль. При этом он вел и защиту, и нападение, все в одиночку! Но… сегодня он на поле не вышел, так ведь?

— Это да. В следующий раз проверим ротацию, прежде чем брать билеты…

— Но ведь и без него победили! — вставила я. — Это главное, разве нет?

— И то верно, — согласился Профессор. — Прекрасный счет, шесть — один!

— Теперь «Тигры» на втором месте. А «Гиганты» продули «Китам» и скатились ниже плинтуса… Такие счастливые дни бывают раз в жизни, правда, Профессор?

— Ты прав! И все благодаря тому, что ты взял меня с собой… А теперь слушай маму… Ступай домой и ложись спать… Тебе завтра в школу, не так ли?

Он попытался улыбнуться и, не дожидаясь ответа, закрыл глаза. Веки его запеклись, губы потрескались, растрепанные волосы слиплись от пота. Я пощупала его лоб и — о, боже! — поняла, что он весь горит.

Чуть поразмыслив, я решила: лучше нам с Кореньком заночевать во флигеле. Любого заболевшего оставлять без присмотра не годится, а уж Профессора — и подавно. Да и мне самой куда легче просто ухаживать за больным, а не ковыряться в правилах найма и условиях трудового договора.

Как я и подозревала, во всем флигеле не нашлось ничего, что пригодилось бы в такой ситуации: ни льда, ни градусника, ни жидкости для полоскания горла, ни каких-либо медикаментов…

Я выглянула в окно — свет в особняке еще не погас. На секунду мне даже почудилось, будто у самой ограды движется чья-то тень. Конечно, сейчас бы очень не помешало посоветоваться с Мадам. Но я вспомнила ее требование — не заносить проблемы флигеля на территорию особняка — и опустила штору.

Сообразив, что рассчитывать придется только на себя, я набросала в пакеты лед, обернула полотенцами, обложила этими компрессами Профессору шею, подмышки и голени, а затем накрыла его одеялом и напоила чаем, чтобы подбавить жидкости в организм. Обычный ритуал, который я выполняла, если вдруг лихорадило Коренька.

Сына я уложила на диване в углу кабинета. Давно позабывший о своем назначении диван был завален книгами, но когда я разгребла их, оказался на удивление удобным еще и для обычного сна. Коренёк все беспокоился о Профессоре, но заснул почти сразу. Кепка с «Тиграми», нахлобученная на стопку математических справочников, бдительно охраняла его всю ночь.

— Ну как? Где болит? Что беспокоит? Горло не саднит? — спрашивала я Профессора. Но он молчал, хотя и не от расстройства сознания — это было ясно даже мне, — а оттого, что наконец уснул. Дыхание выровнялось, вроде бы никакие боли его не терзали. Успокоенный, он просто дрейфовал в пучине своих сновидений, не меняя позы и не открывая глаз, даже когда я меняла ему компрессы и обтирала конечности.

Его тело, освобожденное от увешанной записками одежды, было слишком щуплым даже для старика. Мышцы на руках, бедрах и животе совсем одрябли, кожа, куда ни глянь, побелела и сморщилась. Даже моя наивная диагностика по кончикам ногтей, сколько я ни вглядывалась, не выявила в нем никакой мистической «воли к жизни».

Тут я вспомнила, как Профессор однажды процитировал мне какого-то математика с труднопроизносимой фамилией: «Бог существует потому, что математика непротиворечива, а дьявол существует потому, что мы не можем это доказать».[23]

Что ж, решила я. Будем считать, что в Профессора вселился дьявол математики.

Ночью его жар усилился. Когда я коснулась его, он был как раскаленная печь. Дыхание обжигало, пот струился по всему телу, лед в компрессах таял все быстрей. Я уже подумывала, не сгонять ли в аптеку. Дернул же меня черт тащить его на этот дурацкий стадион! Что, если из-за этого Профессору теперь совсем заклинит мозги?!

Но в итоге я убедила себя, что, раз он спокойно спит, пусть не просыпается, а к утру ему наверняка станет лучше. Я завернулась в плед, что мы брали с собой на стадион, и пристроилась на полу — в проходе между кроватью и диваном.

Лунный свет просачивался меж штор и растекался по полу длинными лужами. Весь наш поход на Большую игру теперь казался случайным событием далекого прошлого.

Слева от меня спал Профессор, справа — Коренёк. Я закрыла глаза, и мир наполнился звуками. Сопение старика, шорохи одеяла, потрескивание льда, сонное бормотание Коренька, поскрипыванье дивана… Все эти звуки убаюкали меня, позволив забыть о недуге Профессора и наконец-то уснуть самой.

На следующее утро Коренёк проснулся раньше Профессора, сбегал домой за учебниками, быстро вернулся и, забрав с собой мегафон, чтобы вернуть хозяину, тут же отправился в школу.

Я пошла проведать Профессора, но тот спал как младенец, больше не горел, дышал ровно и глубоко. Так, что я даже начала беспокоиться, а не слишком ли долго он спит. Я коснулась его щеки. Отвернула одеяло, пощекотала его — под горлом, под мышками, по груди. Даже в ухо ему подула. Но кроме легкого подергивания глаз под закрытыми веками, никакой реакции не заметила.

О том, что Профессор не впал в коматозную спячку, я догадалась уже к обеду, когда возилась на кухне. Услыхав в кабинете шум, я ринулась туда и увидела, что Профессор в своем обычном костюме сидит на краю кровати, растерянно свесив голову на грудь.

— Ох! Зачем же вы встали?! — всполошилась я. — У вас лихорадка, вам нужен полный покой…

Он посмотрел на меня и, ничего не ответив, снова уткнулся взглядом в пол. Глаза сонные, шевелюра всклокочена, галстук болтается на груди.

— Давайте снимем ваш костюм, — предложила я. — Переоденем вас в чистое белье. Вы же всю ночь потели! Чуть позже я схожу купить вам пижаму. А постель сейчас заменю, ляжете на свежее, вот и полегчает… Все-таки вы так переутомились вчера. Три часа подряд смотрели на стадионе бейсбол! Уж простите, что мы вас так замотали… Но не волнуйтесь! Полежите в покое, в тепле, поедите горяченького — мигом поправитесь! У меня с Кореньком всегда так… Но сначала нужно поесть. Принести вам яблочный сок? Или, может…

Закончить я не успела. Резко оттолкнув меня, Профессор развернулся ко мне спиной.

И тут я поняла, что допустила изначальную, базовую ошибку. Ведь Профессор не помнил не только вчерашний бейсбол. Но и меня саму…

Он сидел, уставившись себе под ноги. Его ссутуленная спина как будто скрючилась еще сильнее. Изможденное тело оставалось недвижным, и только сердце, потеряв всякие ориентиры, скиталось бесцельно по странным местам. Страсть, с которой он разгадывал тайны чисел, покинула его, не оставив в памяти ни намека на симпатию к Кореньку.

И тут я услышала тихий плач. Всхлипы, едва различимые, исходили непонятно откуда, словно из сломанной музыкальной шкатулки, пробудившейся в каком-то из уголков кабинета. И лишь чуть погодя до меня дошло: всхлипы издавал сам Профессор. Совсем не так, как хныкал Коренёк, порезав себе руку ножом. Сдавленные, отчаянные рыдания старика не обращались ни к кому, кроме него самого.

Взгляд же Профессора буравил записку на его пиджаке. На самом заметном месте: не захочешь — прочтешь все равно. Огромными буквами: «Моей памяти хватает только на 80 минут».

Я присела с ним рядом, не представляя, чем еще могла бы ему помочь. Ошибка моя была простейшей, но, возможно, и самой фатальной.

Каждое утро, проснувшись, Профессор тут же натыкался на свои же напоминания о том, что память его больна. И который раз в страшном шоке осознавал: даже сны, увиденные им только что, не подскажут ему, что случилось вчера, а поведают лишь о событиях далекого прошлого — вплоть до той ночи, когда он потерял память. А тот, кем он был вчера, провалился в бездну времен и уже никогда не вернется.

Да, тот Профессор, что прикрывал Коренька от шального мяча, внутри этого Профессора — уже покойник. И лично мне никогда не хватало воображения представить, каково это — утро за утром встречаться лицом к лицу со столь безжалостным приговором.

— Я ваша новая домработница, — сказала я, как только рыдания немного утихли. — Меня прислали, чтобы я вам помогала.

Он посмотрел на меня. Глаза его блестели от слез.

— К вечеру придет мой сын. У него чуть приплюснутая макушка, поэтому его зовут Коренёк. Эту кличку ему придумали вы.

Я ткнула пальцем в записку с портретиком у него на манжете. Какое счастье, что вчера вечером она не отцепилась в автобусной толчее…

— Когда у тебя день рождения? — спросил он.

Из-за лихорадки он едва мог говорить, но я была рада услышать от него хоть что-нибудь кроме рыданий.

— Двадцатого февраля, — ответила я. — То есть число двести двадцать… Большой друг числа двести восемьдесят четыре.

Лихорадка Профессора тянулась три дня. И все это время он спал. Не страдая, не жалуясь — просто спал себе, и все.

К еде, которую я ставила у изголовья, он не притрагивался, и мне пришлось кормить его с ложечки. Я отворачивала край одеяла, щипала его за щеку и, как только он распахивал рот, мигом отправляла туда полную ложку супа. Но даже так он позволял запихнуть в себя совсем немного, а дальше начинал упрямиться и увиливать, пока снова не засыпал.

Но все обошлось без врача. Поскольку заболел он прежде всего от переохлаждения на улице, я решила, что лучшее лечение — это держать его дома в тепле и покое. Да и о том, чтобы в таком состоянии будить его, обувать-одевать да еще и тащить в больницу пешком, не могло быть и речи.

Коренёк, приходя из школы, тут же отправлялся в кабинет и застывал столбом у Профессора в изголовье, пока я не гнала его прочь, чтобы он не мешал старику отдыхать и наконец-то взялся за уроки.

К утру четвертого дня жар унялся, и Профессор быстро пошел на поправку. Все чаще просыпался, все больше съедал. Вскоре он вспомнил, как сидеть за столом, потом — как завязывать галстук, а там и переселился обратно в кресло-качалку с книжкой в руках. Он даже вернулся к разгадыванию задач для журналов. О том, что Профессор выздоровел окончательно, я поняла, когда он начал орать на меня за то, что я мешаю ему думать, и обнимать у дверей Коренька, когда тот приходил из школы. Они снова решали свои задачки, Профессор гладил мальчика по голове — в общем, все вернулось на круги своя.

А через пару дней после выздоровления Профессора меня вызвали в «Акэбоно». Я встревожилась: для квартального отчета было еще рановато. Если нашу сестру-домработницу вызывают на ковер так внезапно, значит, на нее пожаловались, и теперь ее либо отчитают, либо заставят извиняться, либо оштрафуют за причинение какого-нибудь вреда. В общем, ничего хорошего не жди. Но Профессор с его ограниченной памятью просто физически не смог бы на меня пожаловаться, а наказ Мадам не беспокоить ее я выполняла неукоснительно. Так, может, Директор просто захотел проверить, как я справляюсь с нашим самым проблемным, «девятизвездным» клиентом?

Но я ошиблась.

— Дело дрянь, моя дорогая! — сказал Директор, как только я рано утром вошла к нему в кабинет. И почесал свою лысину так озабоченно, что я поняла: расслабляться не стоило. — На тебя поступила жалоба.

— О чем?!

Жалобы на меня поступали и раньше. Однако до сих пор Директор всегда признавал, что «клиент был неправ или перевозбудился», советовал мне уладить конфликт полюбовно и отпускал меня с миром.

Но не в этот раз.

— Только не пудри мне мозги, — поморщился он. — Ты провела ночь в доме этого старого математика, так или нет? Лучше признайся сразу.

— Признаться? — оторопела я. — И в чем же моя вина? Я не сделала ничего дурного. Что за грязные подозрения? И главное — чьи?

— Но это не подозрения. Ты же и правда там ночевала, так?

Я неохотно кивнула.

— Ну вот! Хотя о любых переработках должна докладывать агентству заранее. А при особой срочности — получать согласие клиента на оплату твоих сверхурочных. Это ты понимаешь, так?

— Да, конечно.

— Так при чем же тут «подозрения»? Ты нарушила правила, вот в чем твоя вина!

— Но это не было переработкой! Я просто осталась, чтобы помочь клиенту. От чистого сердца. Может, кому-то это показалось излишним, но тогда…

— Но тогда — как это еще назвать? Если ты осталась с ним не по работе, кто угодно заподозрит, что ему вздумается!

— Он заболел! С таким жаром человека нельзя оставлять одного! Конечно, это не по правилам, и мне очень жаль. Простите меня, ради бога. Но я не совершила ничего запрещенного. Наоборот, делала все, что от меня требовалось, лишь бы…

— А что с твоим сыном? — перебил меня Директор, теребя в пальцах клиентскую карту Профессора. — Я сделал для тебя исключение. Никогда в жизни я никому не позволял являться на работу с детьми. Это беспрецедентно! Но раз уж таково пожелание клиента, все-таки решил пойти тебе навстречу. И что? Все твои коллеги тут же раскудахтались — ах, как это несправедливо, что я завожу любимчиков… Если даже в этих условиях ты не работаешь так, чтобы оставаться вне подозрений, что прикажешь делать мне?

— Мне правда очень жаль, простите меня, — залепетала я. — Я потеряла бдительность. Но я так благодарна вам за сына…

— Так вот! — перебил он меня. — От этой работы я тебя отстраняю.

— Ч-что? — выдохнула я.

— Сегодня уже можешь туда не ехать. Возьми выходной, а завтра назначим тебе собеседование с новым клиентом.

Сказав так, он перевернул карту Профессора обратной стороной вверх и проставил на ней синим штампиком десятую звезду.

— Но постойте… Как-то все слишком быстро. И кто же именно хочет меня отстранить? Вы сами? Или, может… Профессор?

— Жена его покойного брата.

Я озадаченно покачала головой.

— Но с ней я с самого собеседования не виделась больше ни разу! И, насколько я помню, никогда ее ничем не беспокоила. Она сразу попросила меня не тащить проблемы флигеля в особняк, и я выполняла это условие. Я понимаю, что она платит мне за работу. Но с чем на этой работе приходится сталкиваться мне, не знает и знать не хочет! Как она может меня уволить? За что?

— Она знает, что ты оставалась во флигеле на ночь.

— То есть… она шпионила?

— У нее полное право наблюдать за тобой на рабочем месте.

Я вспомнила странную тень, мелькнувшую вчера у ограды.

— У Профессора редкий недуг, — сказала я. — За такими больными нужен особый уход. Никакая домработница с непривычки тут не справится. Если сегодня я не приду, и как можно скорей, он станет неуправляем. Прямо сейчас, полагаю, он уже встает, читает свои записки и понимает, что остался один…

— Перестань, — отрезал Директор. — Домработниц не глупее тебя в этом городе сколько угодно. — Он выдвинул ящик стола, нашел нужный файл и спрятал туда карту Профессора. — На этом все. Решение принято и обсуждению не подлежит!

Вж-жик, бум! — захлопнулся ящик стола. Звук был сильным и жизнерадостным — в отличие от моего самочувствия.

Так я перестала работать в доме Профессора.

Моими новыми подопечными стали муж и жена, державшие аудиторскую контору на дому. Дорога к ним — электричкой с пересадкой на автобус — занимала теперь больше часа. Работать супруги заканчивали в девять вечера, а на меня навешивали куда больше забот по обслуживанию их бизнеса, чем обычных хлопот по хозяйству. Но что хуже всего — госпожа Аудиторша оказалась сущей ведьмой. И если таким образом Директор хотел меня наказать, он своего добился — уже потому, что Коренёк в итоге превратился обратно в беспризорника, а ничего страшнее для меня и придумать было нельзя.

Рано или поздно расставаться с клиентом — неизбежная часть подобной работы. Особенно если работодатель — контора вроде «Акэбоно». Большинство ее клиентов меняет свои планы так часто, что выполнять их капризы на все сто — задача практически невозможная. И чем дольше ты служишь в их доме, тем выше вероятность скандала.

Конечно, бывало и так, что семья, с которой приходилось расстаться, закатывала в мою честь вечеринку. Или привязавшийся ко мне хозяйский ребенок мог растрогать меня до слез самодельным прощальным подарком. Но примерно так же часто со мной расставались вообще без единого слова, а то и выставляли мне счет за поврежденные мебель, посуду или одежду.

В таких случаях я приучила себя не брать дурного в голову. Не стоит отчаиваться, повторяла я себе. И не на кого обижаться. Я для таких людей — всего лишь одна из работниц, какие были у них до меня и будут после. Что удивляться, если они не вспомнят моего имени, едва я от них уйду? Ведь я и сама теперь думаю уже о следующих клиентах с новыми правилами, а этих стараюсь забыть. Все по-честному, ничего личного тут быть не может…

И только с Профессором вышло совсем, совсем по-другому. Было страшно осознавать, что он никогда больше не вспомнит о нашем существовании. Не спросит у своей невестки, почему я уволилась и куда подевался Коренёк. Саму эту возможность — помнить о нас, отслеживая из кресла-качалки первую звезду или разгадывая свои теоремы, — у него отняли.

Мысли об этом преследовали меня, как кошмар. На каждом шагу я костерила себя за роковую ошибку, которой уже не исправить, и никак не могла сосредоточиться на работе. И хотя теперь мне приходилось куда больше напрягаться физически (содержать в чистоте целых пять дорогущих автомобилей, драить шваброй все лестницы в доме, готовить ужины на десять персон и так далее), выматывалась я прежде всего от нервного напряжения, ибо призрак Профессора не отпускал мое сердце. Сгорбленный на краешке кровати, растерянный и раздавленный болезнью, он являлся мне в видениях так часто, что я то и дело ошибалась по мелочам, вызывая все больше нареканий у госпожи Аудиторши.

Что за женщина занимает мое место рядом с Профессором, я не знала. Только надеялась, что она не сильно отличается от моего портретика, улыбающегося с записки на профессорском пиджаке. И что? Неужели он точно так же выспрашивает у нее телефонный номер и размер обуви — лишь бы поковыряться в сокровенных смыслах ее «личных чисел»? Я представляла эти сцены, и мне делалось не по себе. Математические тайны, которыми он делился со мною одной, теряли для меня всякое очарование. Хотя, конечно, я прекрасно понимала: как вчера, так и сегодня числа продолжают существовать, что бы с этим миром ни происходило.

Иногда я даже коварно мечтала: вот сейчас эта новая домработница уволится, не выдержав профессорских заскоков, и наш Директор наконец-то поймет, что без меня — никуда… Но тут же, помотав головой, гнала эти глупые фантазии прочь. Ну не будет меня, и что? Директор прав: на мое место найдется целая куча работниц не хуже.

— Почему мы больше не ходим к Профессору? — то и дело спрашивал Коренёк.

— Ситуация изменилась, — отвечала я.

— Какая ситуация?

— В двух словах не расскажешь…

Разочарованно хмыкнув, он пожимал плечами.

А в воскресенье 14 июня, через неделю после моего «ухода» от Профессора, на стадионе «Косиэн» состоялось историческое сражение, в котором питчер «Тигров» Юфунэ′ устроил «Карпам» ноу-хиттер. И мы с Кореньком сразу после обеда залипли на трансляции матча по радио.

Чем ниже опускалась линейка нападения «Карпов», тем напряженней звучал голос комментатора из радиолы и тем сильнее мрачнели мы. С каждым очередным аутом Коренёк лишь угрюмо вздыхал. Но при всем безмолвии мы оба знали, о чем думаем на самом деле. Так, что и рта открывать смысла не было.

Но вот последний бэттер, Седа, послал мяч аж на аутфилд, и рев трибун перекрыл трескотню комментатора, а когда волна оваций схлынула, тот уже только повторял обессилено: «Аут! Аут!!» — снова и снова.

— Победа, — тихонько сказал Коренёк. Я кивнула.

«Пятьдесят восьмой ноу-хиттер… за всю историю японского бейсбола! — доносило до нас обрывками радио. — Такого от „Тигров“ мы не видели вот уже девятнадцать лет… после знаменитого ноу-хиттера Энацу тысяча девятьсот семьдесят третьего года!..»

И мы уже не понимали, радоваться подвигу Юфунэ или как. Да, конечно, «Тигры» победили и это великий рекорд в истории. Но все эти волны радости из динамика то уносили нас во 2 июня, к Профессору, сидевшему радом на своем месте 714, то возвращали ко дню сегодняшнему, в котором до Профессора не дотянуться уже никак. И тот шальной мяч, которым безвестный бэттер чуть не разбомбил нашу троицу, казался теперь зловещим знамением самой Судьбы.

— Ну что? — встрепенулась я наконец. — Пора готовить ужин?

И Коренёк, угрюмо хмыкнув, выключил радиолу.

Да, тот прóклятый шальной мяч явился чем-то вроде дурного знамения, предрекшего провал ноу-хиттера для Накагоми. Но лично для нас он, похоже, сыграл куда более зловещую роль. Разве не он спровоцировал у Профессора нервный срыв, за которым последовало мое увольнение, и в итоге разлучил нас с Профессором? Можно ли всерьез рассуждать о «проклятии шального мяча», я, конечно, не знала. Но всей этой мрачной цепочки событий хватило, чтобы разбить мое сердце.

Вскоре на остановке автобуса по пути на работу какая-то незнакомка присвоила мои деньги. Но не силой, не угрозой и не обманом. Наличные я отдала ей сама, так что даже в полицию обращаться было бы странно. Если таков новый способ вымогания, стоит признать, он весьма эффективен.

Я читала газету, когда она подошла ко мне — твердым шагом, безо всяких поклонов, извинений или и приветствий. Уверенно протянула распахнутую ладонь и внятно произнесла единственное слово:

— Деньги.

Женщина была рослая, бледная, лет тридцати пяти. Если не считать демисезонного пальто в летнюю жару, на вид ничего подозрительного. Слишком опрятная для нищенки, слишком спокойная для сумасшедшей. Держалась с достоинством и так естественно, словно спрашивала дорогу. Или даже наоборот: словно это я спрашивала дорогу у нее.

— Деньги, — повторила она.

Я достала купюру[24] положила ей на ладонь. Сама не знаю почему и зачем. Какого лешего бедная мать-одиночка отдает последние гроши незнакомке, которая даже ничем ей не угрожает, я бы объяснить не смогла. Женщина сунула мою купюру в карман пальто и так же уверенно, как приближалась ко мне, зашагала прочь. И уже в следующую секунду подъехал автобус.

Весь остаток пути до работы я пыталась представить, что же такого важного сделает эта женщина с моими деньгами. Накормит голодных детей? Купит лекарство больным родителям? Остановит семейное самоубийство?

Но сколько бы я ни уговаривала себя, что все это не зря, легче на душе не становилось. Не потому, что было жалко потерянных денег. Наоборот, жалким было дурацкое чувство, будто мне же самой кто-то бросил подачку из сострадания.

А через пару дней наступила годовщина смерти мамы, и мы с Кореньком поехали навестить ее могилку на кладбище. Но в кустах за оградой обнаружили мертвого олененка. Он лежал на боку и уже совсем разложился, только на спине еще оставалась полоска пятнистой шкуры, а раскинутые в стороны ноги будто говорили: бедняга до последнего вздоха отчаянно боролся за то, чтобы встать. Его внутренности вытекли, глаза превратились в черные дыры, а из приоткрытой пасти выглядывали детские, едва прорезавшиеся зубы.

Обнаружил его Коренёк. Вскрикнул да так и застыл с поднятым пальцем, не в состоянии ни окликнуть меня, ни просто отвести взгляд.

Скорее всего, совсем еще неловкий детеныш на всем скаку слетел с горы и сломал себе шею о могильный камень у подножия. Приглядевшись, мы увидели на шершавой плите полоски засохшей крови.

— И что же мы будем делать? — спросил наконец Коренёк.

— Да ничего, — ответила я. — Оставим все как есть.

В тот день мы молились за олененка даже дольше, чем за упокой маминой души. Мы пожелали ему подружиться с мамой и присоединиться к ее путешествию на небесах.

А уже на следующий день я увидела фото отца Коренька в городской газете. Какой-то научный фонд награждал его денежной премией «в поддержку молодых дарований». Заметка была совсем крохотной, а фото размытым, но я сразу же поняла: это он. Просто на десять лет старше.

Я закрыла газету, скомкала в мячик, забросила в урну. Но через пару минут, передумав, выудила обратно. Кое-как разгладила бумагу, вырезала ножницами заметку. Что говорить, та уже выглядела как мусор.

— И что с того? — спросила я себя.

— Да ничего, — ответила я себе, пожимая плечами. — Папаша Коренька получил премию. Радостный день, вот и все.

Я сложила заметку пополам и спрятала ее в шкатулку с кусочком плаценты сына.

7

О Профессоре я думала всякий раз, когда на глаза попадались простые числа. А уж они-то, разумеется, попадались мне сплошь и рядом: на ценниках в супермаркете, на табличках с номерами домов, в расписаниях автобусов на остановках, в отметках за успеваемость Коренька. И на первый взгляд исправно несли свою службу в общем числовом ряду. Но оставались при этом простыми, и теперь я понимала, в чем их тайное назначение.

Хотя, конечно, распознать их с первого взгляда я могла не всегда. Благодаря Профессору я теперь знала навскидку все простые числа до ста. Просто чуяла их — нутром, безо всяких подсчетов. А вот трехзначные числа уже приходилось делить в уме, чтобы не ошибиться. Иногда числа, казавшиеся составными, оказывались простыми; а иногда у вроде бы очевидно простого числа вдруг обнаруживался делитель.

Подражая Профессору, я стала носить в кармане фартука карандаш и блокнот. И теперь могла быстро подсчитать все, что нужно, в любую минуту. Например, однажды на кухне у супругов-аудиторов я драила холодильник и на обратной стороны дверцы заметила серийный номер: 2311. Что и говорить, выглядело это число интригующе. Я тут же достала блокнот, сдвинула в сторону тряпку с ведром и принялась за работу. Ни на три, ни на семь, ни на одиннадцать оно делиться не хотело, каждый раз оставалась лишняя единичка. Тогда я попробовала тринадцать, затем семнадцать, за ним и девятнадцать, но все без толку. При этом само число начало искусно хитрить: как только я думала, что заветный делитель нашелся, тот снова и снова ускользал от меня, но вместо прощания распахивал передо мною все больший обзор для поиска. Фокусы, свойственные простым числам.

И как только я доказала самой себе, что 2311 — простое число, я спрятала карандаш с блокнотом обратно в фартук и продолжила мыть холодильник с удвоенным рвением. Шутка ли — серийным номером этому холодильнику служило простое число! Стало быть, агрегат это страшно важный и бескомпромиссный, не желающий делиться ни с кем, кроме единицы и себя самого…

Чуть позже, надраивая полы в аудиторском офисе, я наткнулась на 341. Это был порядковый номер выписки из банковского счета — документа, который я нашла под столом.

Простое число?? Тряпка в моих пальцах застыла. Бумажка, похоже, провалялась под столом очень долго и поросла густой пылью, но порядковый номер в заглавии документа не утратил своей весомости. А ведь у такого числа все шансы, чтобы затесаться к Профессору в любимчики, подумала я.

Все сотрудники к тому часу уже разошлись, и в пустом полутемном офисе я приступила к проверке. А поскольку никакого, даже самого приблизительного способа нахождения простых чисел я пока не придумала, действовать приходилось интуитивно — или, проще говоря, методом тыка. Лишь однажды Профессор показывал мне метод Эратосфена, который работал кем-то вроде директора в Александрийской библиотеке. Но это было так сложно, что я ничего не запомнила. А поскольку Профессор и сам подчеркивал важность интуиции при обращении с числами, то и моих примитивных попыток он, надеюсь, не осмеял бы.

Увы, 341 оказалось числом не простым: 341 ÷ 11 = 31.

И все. Конец.

Конечно, когда находишь очередное простое число, это всегда приятно и радостно. Но, даже обознавшись, я не расстраиваюсь. Вот и теперь, когда моя догадка обернулась пустышкой, я все равно собрала свой урожай. Например, открыла для себя, что, если простые числа помножить друг на друга — как, например, одиннадцать на тридцать один, — они порождают уже псевдопростые числа. Так нет ли способа быстро находить хотя бы их?

Вздохнув, я положила запыленный документ на стол, обмакнула тряпку в ведро, отжала покрепче. Ничего это не меняет — найду я очередное простое число или нет. Работы впереди еще столько, что и не знаю, когда домой вернусь. Холодильник, невзирая на серийный номер, холодит себе дальше, а клиент, предоставивший выписку № 341, так и ломает голову над своими налогами. Все эти числа вовсе не помогают нам жить, а возможно, даже мешают. Мороженое в холодильнике тает, а я никак не могу закончить с полами, и госпожа Аудиторша наверняка будет опять недовольна моей работой.

И все-таки — как бы то ни было! — никто не посмеет отрицать, что две тысячи триста одиннадцать простое число, а триста сорок один — нет…

— Математическая гармония тем и прекрасна, что в реальной жизни от нее никакого проку, — сказал однажды Профессор, и эти его слова я вспоминаю всю жизнь. — Знание простых чисел не сделает твою жизнь удобней, не превратит тебя в богача. Конечно, по-настоящему крупные математические открытия давно используются на практике, как бы их авторы ни отворачивались от мира. Исследуя свойства эллипсов, мы вычисляем орбиты планет. Эйнштейн использовал неевклидову геометрию для описания форм Вселенной. А на войне простые числа применяли в шифровании, и они помогли натворить много бед, чем здорово подмочили себе репутацию… Но главное предназначение чисел все же не в этом. Математика — это инструмент для выявления Истины. И больше ни для чего.

Слово «Истина» он всегда подчеркивал ровно с той же интонацией, что и слово «простое».

— Попробуй нарисовать вот здесь прямую линию, — предложил он мне как-то за ужином. И я, подложив под карандаш вместо линейки палочку для еды, прочертила на обороте рекламной бумажки вполне убедительную прямую. — Отлично. Что такое прямая линия, ты, в общем, представляешь верно. Но задумайся: у нарисованной тобою линии есть начало и есть конец. Так что это не сама линия, а всего лишь ее отрезок — кратчайшее расстояние, по которому одна точка может связаться с другой. Настоящая же прямая не заканчивается никогда — ни в ту, ни в другую сторону. Но у бумаги, конечно, свои пределы, да и твоя энергия не бесконечна. И лишь потому мы с тобой договариваемся — условно! — принимать сей отрезок за изображение настоящей прямой. Более того, как бы старательно ты ни затачивала карандаш, у кончика его грифеля всегда будет своя толщина. Но это уже второе измерение, то есть у твоего отрезка появляется еще и площадь. Настоящая же прямая линия существует только в одном измерении, и на бумаге ее не изобразишь…

Мой взгляд застыл на кончике карандашного грифеля.

— Так где же мы с ней можем встретиться? Только здесь! — воскликнул Профессор и прижал руку к груди. Точно так же он прижимал ее, когда рассказывал о мнимых числах. — Извечные истины, по определению, всегда невидимы. Ты не найдешь их ни в мире вещей, ни в капризах стихии, ни в океане человеческих чувств… Выразить их способна лишь математика. И никто не может ей помешать.

Я продолжала драить пол, мой желудок сводило от голода, а мозг закипал от беспокойства за Коренька. Что говорить, прямо сейчас мне катастрофически не хватало извечной истины — какой-нибудь из тех, что описывал нам Профессор. Которая позволила бы ощутить, что над этим, видимым, миром и правда царит мир невидимый. Истины без пределов, площади и толщины. Идеальной прямой, что пронзала бы любую мглу на пути в бесконечность и дарила бы моему сердцу хоть немного покоя.

«Пытливые глаза увидят все, если их открыть…»— вспоминала я голос Профессора. И все глубже вглядывалась в наползавшую мглу.

— Немедленно поезжайте к этому старику математику! Похоже, ваш сынишка здорово набедокурил… Мне не говорят, что случилось, но бросайте все и бегите туда! Это приказ Директора!

Звонок секретарши из «Акэбоно» прямо в аудиторскую контору застал меня врасплох: я только что вернулась из магазина с продуктами и собиралась готовить ужин для новых хозяев.

— Как… Мой сын?.. Что с ним?! — выпалила я в трубку, но связь прервалась.

И я тут же вспомнила о Проклятии шального мяча. Неужели цепочка случайностей, которую задал тот чертов мяч, не думала обрываться и, едва мы решили, что спасены, он вернулся, чтобы свалиться Кореньку прямо на голову?!

Прав был Профессор. Никогда нельзя оставлять ребенка одного… А может, он подавился пончиком, что я дала ему с собой на завтрак, и уже задыхается? Или его шарахнуло током от штепселя нашей старенькой радиолы? Леденящие душу картины замелькали у меня в голове. Дрожа от страха, я не смогла ничего объяснить аудиторам, под недовольными взглядами супругов выскочила вон и помчалась к жилищу Профессора.

После моего ухода оттуда не прошло и месяца, а старый добрый флигель казался совсем чужим. Заброшенный садик, сломанный звонок, разваленная утварь — все выглядело таким же. Но, уже переступая через порог, я почуяла нечто… недоброе?

С Кореньком, слава богу, все было в порядке — тут я с облегчением выдохнула. Никаким током его не шарахнуло, ничем он не подавился. А просто сидел бок о бок с Профессором за кухонным столом, подпирая ногами свой рюкзачок.

Недоброе же исходило от его невестки — Мадам из особняка, сидевшей прямо напротив них. А также от незнакомой мне женщины, лет тридцати пяти, от хозяйки по правую руку. Моя замена, догадалась я.

В пространство, предназначенное только для нас троих — Профессора, Коренька и меня, — ворвались посторонние! Застыв в дверях, я молча глядела на чужаков, и воздух плясал пред моими глазами.

Выдохнув оттого, что Коренёк жив-здоров, я тут же вздрогнула от удивления: а что он вообще здесь делает? Мадам восседала прямо напротив него, одетая так же элегантно, как прежде, на собеседовании. И с той же тростью в левой руке.

Коренёк затаился как мышка, сидел понурившись и даже не смотрел на меня. Профессор же застыл в своей любимой «позе мыслителя», его сосредоточенный взгляд, не пересекаясь ни с кем, буравил единственную точку в пространстве.

— Уж простите, что отрываю вас от работы, — проговорила Мадам. — Но прошу сюда!

Она указала на стул. Я так запыхалась, пока бежала сюда, что даже не сообразила, о чем она.

— Садитесь, ну что же вы! Не стесняйтесь… Дорогая, подай всем чаю.

Вторая женщина — бог знает, из «Акэбоно» или нет, — тут же встала и отошла к плите. И хотя выражалась Мадам, как и всегда, в высшей степени вежливо, кончик языка то и дело пробегал по ее губам, а свеженакрашенные ногти постукивали по столешнице. Не представляя, что на это ответить, я просто опустилась на стул, как велено.

Несколько секунд все молчали.

— Вы двое… — процедила наконец Мадам, и ее ногти застучали чуть резче. — Чего именно вы добиваетесь?

Я снова перевела дух.

— Мой сын… натворил что-то ужасное?

Коренёк молчал, опустив голову, и то сплющивал, то расправлял кепку с «Тиграми» у себя на коленях.

— Сперва прошу ответить на мой вопрос, — отрезала Мадам. — За какой, интересно, надобностью ребенок уволенной домработницы хочет встретиться с братом моего мужа?

Свежий лак, отваливаясь от ее ногтей, мелкой крошкой оседал на столе.

— Да что я сделал-то?! — буркнул, не подняв головы, Коренёк.

— Ребенок — уволенной — домработницы… — повторила вдова, будто процарапывая каждое слово. Дважды произнеся слово «ребенок», она так и не взглянула на Коренька. Как, впрочем, и на Профессора. Будто их обоих здесь не было изначально.

— Но, может… дело не в надобности? — возразила я, не понимая, к чему она клонит. — Может, он просто пришел к нему в гости?

— Я взял в библиотеке «Биографию Луи Герига»[25], хотел почитать с ним вместе! — выпалил Коренёк, наконец поднимая голову.

— И в какие же это «гости» может ходить десятилетний к шестидесятилетнему? — скривила губы Мадам, будто ничего не слышала.

— Ради бога, извините, что так побеспокоили вас. Это мой недосмотр. Я искренне прошу прощения.

Коготки Мадам, похоже, скреблись уже прямо в мои барабанные перепонки.

— Но речь совсем не об этом! Я хочу, чтобы мне объяснили: с каким умыслом домработница, которую я уволила, подсылает своего сына к моему деверю?

— С умыслом? — Я подумала, что ослышалась. — Простите, но… боюсь, вы не понимаете. Он просто маленький мальчик, который хочет встретиться с другом. Нашел интересную книжку и решил почитать ее с Профессором вместе. Какое тут еще может быть объяснение?

— Да, конечно. К ребенку у меня никаких претензий. Поэтому я и спрашиваю, чего хочет его мать.

— Я хочу одного: чтобы мой сын радовался, вот и все.

— И для этого впутываете в ваши радости моего деверя? Таскаете его куда-то по вечерам, ночуете в его доме, присматриваете за ним по ночам? Не припомню, чтобы я поручала вам нечто подобное!

Женщина подала чай. Это была очень исполнительная домработница. Выставляя перед каждым по чашке, они двигалась молча и совершенно бесшумно. Было ясно: она не на моей стороне. «Ваши разборки меня не касаются», — будто лишний раз сообщило мне ее лицо перед тем, как исчезнуть в глубине кухни.

— Да, я перешла границы дозволенного, это я признаю. Но никаких умыслов или планов у меня не было… Уверяю вас, причина гораздо проще.

— Значит, что — деньги?

— День… ги?! — Это звучало настолько нелепо, что мой голос сорвался. — Как вы можете такое говорить? Да еще при детях?!

— Но никаких других причин я не вижу. Слишком уж ловко вы окручивали старика.

— Что за глупости?!

— Вы были уволены, это факт. И даже духу вашего здесь больше быть не должно.

— Ну знаете…

— Прошу прощения! — сказала вдруг новая домработница. Она стояла в дверях, без фартука и с сумкой через плечо. — Мне уже пора. Позвольте откланяться.

Сказав так, она выскользнула вон так же бесшумно, как и подавала нам чай. Но все смотрели на нее, пока дверь не закрылась.

Профессор от задумчивости совсем окаменел, а кепка на коленях Коренька уже превратилась в тряпку. Я глубоко вздохнула.

— Это же просто дружба, — сказала я. — Разве ходить в гости к друзьям — преступление?

— Дружба? Кого и с кем, позвольте узнать?

— Да всех троих — моего сына, меня и Профессора.

— Боюсь, вы себя обманываете. — Мадам покачала головой. — Никакой собственности у моего деверя нет. Всю свою часть наследства он давно спустил на учебу, которая так и не принесла ему ни гроша.

— Но при чем здесь мы?

— У брата моего мужа нет никаких друзей. Никто никогда не приходил к нему в гости.

— Ну что ж… Значит, мы были первые?

И в эту секунду Профессор поднялся.

— Нельзя! — услышали мы. — Мучить детей — нельзя…

Он вытащил из кармана листок, выхватил карандаш и быстро написал на бумаге какие-то знаки. И, припечатав записку к центру столешницы, вышел вон. Двигался он решительно, будто с самого начала знал, что поступит именно так. Ни гнева, ни замешательства, одно лишь уверенное спокойствие.

Взгляды всех, кто остался, устремились к записке. Очень долго никто из нас даже не пытался пошевелиться. На квадратном листке была выведена одна-единственная формула:

eπi + 1 = 0.

Все молчали. Лишь коготки Мадам то и дело постукивали по столешнице. Но глаза ее, пылавшие ледяной яростью еще минуту назад, как будто понемногу оттаивали. И превращались в глаза человека, знающего о гармонии чисел не понаслышке.

Через пару дней я получила извещение от «Акэбоно», в котором мне предлагалось вернуться на свое прежнее рабочее место в доме Профессора. То ли Мадам сменила гнев на милость, то ли просто невзлюбила новую домработницу, а никого взамен у агентства уже не нашлось, — этого я так и не поняла. Чем закончилась история с нелепыми обвинениями в мой адрес, мне также не сообщили. Но как бы то ни было, Профессор завоевал для своей карточки очередную, одиннадцатую голубую звезду.

Позже, прокручивая эту историю в памяти снова и снова, я не уставала поражаться ее загадкам. Что за таинственные причины заставляли Мадам так безжалостно увольнять меня и так абсурдно противиться тому, чтобы Профессор виделся с моим сыном?

Я больше не сомневалась: в тот вечер, после бейсбольного матча, это она шпионила за нами из садика под окном. Но, представляя, как пожилая дама прячется в кустах, стискивая свою трость и волоча покалеченную ногу, я почти забывала о своих обидах и уже просто жалела ее…

Иногда, впрочем, меня посещали и такие сомнения: а может, само обвинение в том, что я зарюсь на чьи-то деньги, она сочинила для маскировки, а на самом деле просто ревновала меня? Ведь эта одинокая женщина уже столько лет, хотя и по-своему, питала к Профессору искреннюю привязанность, а тут вдруг возникла я, как бельмо на глазу? И может, появляться в особняке она запретила мне вовсе не из желания отгородить себя от Профессора, а чтобы скрыть от меня свои чувства к нему?

Вновь на старую работу я заступила 7 июля — в праздник Танабата[26]. Когда Профессор встретил меня в дверях, записки трепыхались на его пиджаке точь-в-точь как фестивальные бумажные ленточки, на которых влюбленные пишут свои пожелания. Листок с моим портретиком и закорючкой квадратного корня все еще болтался у него на манжете.

— Сколько ты весила, когда родилась? — спросил он. Уже что-то новенькое.

— Три кило двести семнадцать грамм, — ответила я, хотя это был вес при рождении Коренька, а своего я не помнила.

— Два в степени три тысячи двести семнадцать минус один? Простое число Мерсенна! — пробубнил он жизнерадостно, удаляясь к себе в кабинет.

За прошедший месяц «Тиграм» удалось вернуться в гонку за титул. После сокрушительного ноу-хиттера Юфунэ хорошую защиту они укрепили еще и достойной атакой. Но где-то с конца июня удача совсем отвернулась от них, — проиграв шесть матчей подряд, они позволили «Гигантам» вырваться вперед и сползли аж на третье место.

Замещавшая меня домработница, явная мастерица отбивать чужие мячи, была настоящей педанткой. Все книги в кабинете Профессора — трактаты, теоремы, задачники, которые я даже тронуть не смела, боясь прогневить их хозяина, — та женщина разгребла и расставила на полках ровными рядами, а что не влезло, так же аккуратно, томик к томику, выстроила на платяном шкафу и в щели между диваном и полом. Принцип сортировки книгу нее был только один: по размеру. Спору нет, теперь в кабинете стало просторней. Но мудрейший порядок, копившийся в недрах этого хаоса столько лет, был подорван до основания.

Увидев все это, я тут же вспомнила о жестянке из-под печенья с бейсбольными карточками. Хвала небесам, она тут же нашлась — теперь она служила подпоркой для книжного ряда. Энацу внутри был целехонек.

Но как бы ни елозили «Тигры» по шкале первенства и как бы разрушительно ни прибирались без меня в кабинете, Профессора было не изменить. Уже через пару дней все усилия прежней домработницы растворились, точно волны в песке, и в берлогу Профессора вернулся ее первозданный хаос.

Записку, оставленную Профессором ровно в центре стола, я сохранила бережно. Мадам очень любезно предпочла не заметить, как аккуратно я сложила листок пополам и спрятала в портмоне, под фотографию Коренька.

Чтобы разобраться в формуле, я отправилась в библиотеку. Конечно, спросить у Профессора было бы проще, но я сердцем чуяла, что пойму его послание куда глубже, если покопаюсь во всем сама. Предчувствие это было неуловимым и необъяснимым. Но постепенно я начала ориентироваться в числах примерно так же, как в буквах историй или нотах мелодий. И моя интуиция говорила мне: в этой коротенькой формуле заключено что-то очень важное для всех нас.

В последний раз я приходила в библиотеку прошлым летом, когда Кореньку для школьного проекта понадобились книги про динозавров. Уголок с книгами по математике оказался на втором этаже, в самом конце восточного крыла. Там было безлюдно и тихо.

В отличие от книг в кабинете — потертых, истрепанных, с крошками от еды и следами профессорских пальцев, — библиотечные книги о числах были такими чистенькими и строгими, что и приближаться к ним не хотелось. Подозреваю, многие из них так и останутся нераскрытыми на века…

Я достала из портмоне уравнение Профессора.

eπi + 1 = 0.

Его обычный, уверенный почерк. Скругленные знаки, шершавый грифель, но все цифры прописаны внятно, а нолик в конце выведен особенно бережно, не спеша. Совсем убористая даже для небольшого листка, эта формула выглядела скромно и одиноко.

Но чем дольше я в нее вглядывалась, тем необычней она казалась. По сравнению с теми немногими формулами, что я вообще помнила, — ну, скажем, «площадь прямоугольника равна его длине, умноженной на ширину» или «квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов» и так далее, — это уравнение казалось каким-то перекошенным, словно потерявшим баланс. Собственно чисел в нем я видела лишь два — 1 и 0, а действие только одно — сложение. Эта предельно сжатая формула вызывала только один вопрос: зачем ее первому элементу такая огромная голова, если удерживать ее в балансе приходится бедным ноликом?

С чего начинать «изучение», я понятия не имела. Но делать нечего, я стала просто вытаскивать книги наугад и пролистывать их одну за другой. В каждой — сплошные цифры. Глядя на них, очень трудно поверить в то, что они из одного мира с нами. Разве все эти схемы тайн великого космоса не скопированы из записной книжки Бога?

В моем воображении Создатель Вселенной сидит где-то на самом краю Небес и плетет из тончайших нитей свое кружево, пропускающее даже самые слабые лучики света. Общий замысел этого кружева — в голове у Создателя, и никто не может ни украсть его, ни даже предвосхитить очередной узор. Снуют туда-сюда без устали небесные коклюшки, и кружево разбегается во все стороны плавными волнами на вселенском ветру. Так мягко, что нестерпимо хочется прикоснуться к нему, прижаться щекой. Для сокрытого в нем узора мы все пытаемся подобрать какие-то слова, стараясь усвоить хотя бы крохотный его фрагмент, с которым можно вернуться на Землю…

Перед глазами мелькнул корешок «Последней теоремы Ферма»[27]. В этой книжке излагались не числа, а связанные с великой теоремой истории, с ходу понятные даже мне. О самой этой теореме я помнила лишь то, что ее пытались решить веками, и все без толку. Но мне даже в голову не приходило, что она формулируется так просто:

Для любого натурального числа n, начиная с 3, уравнение Хn + Уn - Zn не имеет решения в целых числах.

Как? Я не поверила своим глазам. И это всё? На первый взгляд ничего сложного тут быть не должно. Натуральных-то чисел сколько угодно, подставляй не хочу! Скажем, если n = 2, то получается шикарная теорема Пифагора… Или что? Вся гармония рушится, едва мы прибавляем к этой n очередную единицу?

Полистав книгу, я узнала, что Ферма даже не оформил эту теорему в виде самостоятельного трактата, а просто нацарапал ее краткое описание на полях другой книги. А решения к ней не приписал — якобы потому, что те поля были «слишком узкие для объяснений». С тех пор множество разных гениев пытались решить теорему Ферма, но безрезультатно. И вот уже более трех столетий причуда одного чудака не дает спокойно спать выдающимся математикам мира.

Масштабы записных книжек Бога поражали не меньше, чем филигранность Его кружева. Как бы скрупулезно, шаг за шагом, ты ни следил за нитью разгадки, сама эта нить может вмиг оборваться, оставив тебя без малейшей подсказки, куда же двигаться дальше. А долгожданный крик победы — обернуться появлением новых узоров, на порядок сложней предыдущих.

Не сомневаюсь — за всю свою жизнь Профессор умудрился скопировать не один такой узор. И остается лишь молиться за то, чтобы память его — хотя бы для него самого — как можно дольше хранила их непередаваемую красоту.

Именно в этой книге (а точнее, в ее третьей главе) рассказывалось, что теорема Ферма не просто забава для математических маньяков, но описание одного из постулатов общей теории чисел. Здесь-то я и наткнулась на формулу Профессора. То есть просто листала книгу, не думая, и краешком глаза зацепилась за уже знакомый знаковый узор. Я старательно сравнила его с уравнением на записке. Ошибки быть не могло. Это называлось формулой Эйлера.

Увы, знание того, как это называется, не помогало понять, что же это значит. Я стояла меж стеллажей и заглатывала глазами одни и те же страницы снова и снова. Проговаривая места, особо сложные для понимания, вслух, как и советовал когда-то Профессор. По счастью, в математическом тупичке вокруг меня по-прежнему не было ни души, и я никого этим не беспокоила.

Например, я помню, что π — это отношение длины окружности к диаметру. А теперь еще и знаю, что такое i. Профессор объяснял мне, что это — мнимое число, возникающее от извлечения квадратного корня из минус единицы. Но что означает е? Или оно, как и π, — неповторимое иррациональное число и, кажется, одна из важнейших констант в математике?

Первым делом нужно найти логарифм. Я читала, что логарифм — это степень, в которую нужно возвести число-основание, чтобы получить данное число. Например, если основание — десять, то логарифм для ста будет два:

100 = 10^2 (log_10100 = 2)

Десятичные логарифмы — удобная штука для подсчета всего, что измеряется десятками. Они еще называются «общими». Но эти же страницы поведали мне, что неоценимую роль здесь играют еще и логарифмы с основанием е. Их называют «натуральными». Они-то и указывают, в какую степень нужно возвести это е, чтобы получить данное число. То есть е — это основание натурального логарифма.

Согласно вычислениям Эйлера, в виде дроби оно выглядит так:

е = 2,71828182845904523536028…

и так далее до бесконечности. Само же вычисление этой константы, в отличие от ее объяснения, оказалось очень простым:

Но именно эта простота и углубляет загадку, сокрытую в е.

Что, вообще, в этом натуральном логарифме такого уж «натурального»? Разве это естественно — стать тем, кого даже не разглядеть, поскольку ты не умещаешься ни на какой, даже самой огромной странице, потому что убегаешь хвостом в бесконечность?

Этот бесконечный ряд цифр после запятой наползал, как цепочка усердных муравьев. Но хотя на первый взгляд он казался нелепо-хаотичным, именно в неуловимости основания логарифма и ощущался неведомый, скрытый от глаз порядок.

Расчеты Создателя не ведают никаких оснований. И все же особые люди иногда постигают эти расчеты. А все остальные — великое множество таких же людей, как я, должны бы почаще благодарить этих героев за их титанические усилия.

Книга была такой тяжелой, что я перестала листать и дала отдохнуть рукам. На развороте застыл портрет Леонарда Эйлера, величайшего математика XVIII столетия. Ничего, кроме этой формулы, я о нем не знала, но, сжимая в пальцах записку, так и чувствовала, будто он стоит рядом.

Используя совершенно иррациональную логику, Эйлер умудрился постичь, что же именно связывает эти, казалось бы, совершенно хаотичные цифры между собой.

А именно: если возвести е в степень из помноженных друг на друга π и i, то при сложении результата с единицей на выходе получается ноль:

еπi + 1 = 0.

Я сверилась с запиской Профессора. Число, которое циклами, будто эхом, повторяется в бесконечности, и число, которое никогда не показывается на глаза, вдруг начали сходиться в элегантной траектории к единственной точке. Но тут невесть откуда возникло π и, спустившись к е, взяло за руку робкую i. Парочка затаила дыхание. Теперь им нужен был лишь кто-нибудь еще один, чтобы мир перевернулся и все началось с нуля.

Формула Эйлера проносилась надо мной, точно падающая звезда. Проступала из мрака поэмой на стене вековечной пещеры. Пораженная ее невидимой красотой, я застыла на несколько секунд, прежде чем спрятала записку в портмоне.

Уже подходя к лестнице, я обернулась, но даже издалека математический тупичок казался все таким же безлюдным. И никто в целом здании библиотеки даже представить не мог, сколько прекрасных сокровищ таится в его закромах.

На следующий день я снова пошла в библиотеку. Решить вопрос, который не давал мне покоя уже очень долго.

Взгромоздив на стол подшивку местной газеты за 1975 год, я начала просматривать страницу за страницей. И обнаружила то, что искала, в выпуске за 24 сентября.

«23 сентября приблизительно в 16:10… на 2-й Государственной магистрали… грузовик транспортной компании выехал на встречную линию… что привело к столкновению автомобилей… Профессор математики местного университета (47 лет)… получил серьезные травмы, состояние критическое. Его невестка (55 лет) также госпитализирована с переломом ноги. Водителя грузовика (28 лет), отделавшегося царапинами, подозревают в том, что он заснул за рулем».

Возвращая на место газеты, я вспоминала, как стучит ее трость.

Ту записку Профессора я храню до сих пор — с фотографией Коренька, которая совсем уже поблекла. Формула Эйлера — моя опора, мой лозунг, мое сокровище и оберег.

Но даже теперь, столько лет спустя, я все спрашиваю себя, что вообще заставило Профессора в ту минуту среагировать именно так. Ведь он не стал ни ругаться, ни кричать, ни стучать кулаком по столу. Нет, он просто написал уравнение и поместил его между нами, чтобы покончить с войной между мной и Мадам. И что в итоге? Я восстановилась на работе, а сам он продолжил дружить с Кореньком!

Так неужели же он просчитал это с самого начала? Или, совсем сбитый с толку, просто нацарапал первое, что пришло в голову?

Единственное, в чем можно не сомневаться, — это в его беспокойстве за Коренька. Кто-кто, а Профессор никак не мог допустить, чтобы ребенок чувствовал себя виноватым за ссоры взрослых. И придумал спасти ребенка единственным способом, какой был для него возможен.

Вспоминая все это, я не устаю поражаться, как чисто и беззаветно Профессор любил детей. Это чувство оставалось в нем неизменным и вековечным, как формула Эйлера.

Да, моего сына Профессор был готов защищать при любом раскладе. Он всерьез считал, что Кореньку нужно больше помогать, что приглядывать за мальчиком — его долг и что выполнять этот долг — светлейшая радость в жизни.

Эта привязанность у Профессора не всегда проявлялась в каких-то действиях; иногда она просто лучилась у него из глаз, но чаще всего передавалась каким-то невидимым способом. Коренёк всегда ее ощущал и со своей стороны, сколько бы ни строил из себя гордого и независимого бунтаря, питал к Профессору безграничные благодарность и уважение. Откуда в этом мальчике такая мудрость? — только и поражалась я.

Если я накладывала Профессору порцию больше, чем Кореньку, старик тут же хмурился и делал мне замечание. Хотя я всегда исходила из старого доброго принципа: самый большой кусок — что мяса, что рыбы, что арбуза — всегда отдавать самому младшему едоку. Даже когда Профессор в своих раздумьях отключался от всего мира, для Коренька у него было времени хоть отбавляй. Любому вопросу мальчика, не важно о чем, он и сам радовался как ребенок. Он вообще был убежден, что вопросы, волнующие детей, гораздо важнее вопросов взрослых людей. И умел не просто похвалить за правильный ответ, но и вдохнуть в собеседника гордость за то, как блестяще и, главное, красиво тот его отыскал.

Сталь же ревностно Профессор следил и за самочувствием Коренька. Любые вросшие ресницы или прыщи он всегда обнаруживал у мальчика раньше, чем я, но не трогал его и даже не показывал ему, что заметил, а говорил мне об этом наедине и украдкой, лишь бы ребенок не испугался.

Никогда не забуду, как однажды Профессор зашептал мне из-за спины, пока я мыла на кухне посуду:

— Ты видела? Что будем делать с его фурункулом?! — шипел он с таким ужасом, будто весь мир катился в тартарары. — У детей очень быстрый метаболизм! Эта шишка может внезапно раздуться, надавить на лимфоузлы и перекрыть трахею!

На вопросах детского здоровья Профессора всегда заедало.

— Ну что ж! — пожала я плечами беззаботно. — Тогда проткнем иголкой…

Но Профессора это привело в настоящий шок.

— Как? А микробы?? А если он заразится?!

— А мы прокалим иголку над пламенем, и все микробы сгорят в аду! — еще невозмутимее ответила я. Уж больно забавно наблюдать, как он паникует — тем отчаяннее, чем больше я над ним подтруниваю.

— Ни в коем случае! — закричал он уже почти вслух. — Микробы заползают куда угодно! Они проникают в кровь и добираются до нашего мозга…

В итоге он не отстал от меня, пока я не пообещала сегодня же отвести ребенка к врачу.

В общем, к Кореньку Профессор относился примерно так же, как и к простым числам. Простые числа у него были основанием для всех натуральных чисел, ну а дети — основанием для всего, что происходит во «взрослом» мире. Соответственно, мы, взрослые, существуем исключительно благодаря детям, что и требовалось доказать.

Я до сих пор иногда достаю ту записку и долго смотрю на нее. По ночам, когда не могу заснуть, или одинокими вечерами, когда подступают слезы по близким, которых больше нет рядом. Гляжу на эту единственную строчку и молча склоняю голову в благодарном поклоне.

8

В день праздника Танабата «Тигры» продули «Китам» 1:0. Это было их седьмое поражение подряд.

Несмотря на месяц отсутствия, я быстро вернулась в привычный рабочий ритм. Поврежденная память Профессора, конечно же, не сохранила сцены нашей битвы с Мадам. О наших с ней разногласиях он по-прежнему не догадывался.

Все записки Профессора я переместила на его летний костюм, следя за тем, чтобы каждая оказалась на том же месте. А те, что выцвели или порвались, переписала своей рукой наново:

В конверте, второй нижний ящик стола

Теория функций, 2-е изд-е, стр. 315–372, и Комментарии к гиперболическим функциям, том 4, гл. 1, § 17

Таблетки после еды — в чайной банке, левый шкафчик буфета

Бритвенные лезвия — за зеркалом в ванной

Поблагодарить √ за торт!

Некоторые записки уже утратили актуальность (куском съедобного теста, испеченным на уроке труда, Коренёк угощал Профессора еще в начале прошлого месяца), но выбросить их не поднималась рука, и я перевесила их на новый костюм так же бережно, как и все остальные.

Перечитывая эти напоминания, я в который раз поражалась, сколько внимания, осторожности и никому не заметных усилий требовалось Профессору, чтобы просто прожить очередной день своей жизни. Еще и поэтому я старалась не залипать над каждой строчкой от ностальгии, а закончить работу как можно быстрей, чтобы не оставлять его без подсказок слишком надолго. За каких-то полчаса все, что нужно, перекочевало на новый костюм, и получилось просто загляденье.

Сам же Профессор вот уже который день бился над решением какой-то сверхсложной задачи. Тому, кто ее решит, Journal of Mathematics пообещал крупнейшую премию из всех, когда-либо назначенных со дня его основания. И хотя к деньгам Профессор был, как всегда, безразличен, сама эта задача, похоже, увлекла его не на шутку. Раньше конверты с его призовыми чеками валялись нераспечатанными по всему дому. И когда я спрашивала его, не обналичить ли их на почте, он только пожимал плечами. В итоге я стала просто относить эти чеки в агентство, а там уже их передавали Мадам прямо в руки.

С первого же взгляда на Профессора было ясно: новая головоломка сопротивлялась. Напряжение, с которым работал теперь его мозг, казалось, и правда вот-вот разорвет голову изнутри. Удалившись к себе в кабинет, он становился совершенно невменяемым, и я начинала всерьез беспокоиться, не растаяло ли его тело в воздухе от столь глубокого погружения в Мысль. Но тут трагическую тишину взрывал звонкий цокот карандаша по бумаге, и кончик грифеля, стирающийся о бумагу, убеждал меня: все в порядке, Профессор не только жив, но и подобрался еще чуть ближе к разгадке.

Я часто спрашивала себя: как это возможно — начинать каждое утро с новости о том, что твой мозг ничего не помнит, и при этом успешно разгадывать одну и ту же загадку несколько дней подряд? Ведь с аварии 1975 года он ничем, кроме своей математики, не занимался. И теперь уже она, математика, каждый день заставляла его инстинктивно садиться за стол и задумываться над задачей, стоящей перед ним прямо сейчас. Все, чем он мог себе помочь, — это блокнот с карандашом да развешанные по всему телу записки.

Размышляя надо всем этим, я готовила ужин, когда Профессор вдруг заявился в столовую. Боясь помешать ему думать, я не стала заводить разговор и продолжила чистить перцы и резать лук в тишине, заодно приглядывая и за ним. Он же просеменил ко мне через кухню, оперся локтями о высокий стол и принялся наблюдать за моими руками. Да так пристально, что работать стало сложнее. Отвернувшись, я вынула из холодильника яйца, достала большую миску.

— Вам… что-нибудь нужно? — спросила я, когда пауза совсем затянулась.

— Нет-нет! Продолжай, — улыбнулся Профессор ласково и беззаботно. — Я люблю смотреть, как ты готовишь.

Я разбила над миской яйца, взболтала их палочками для еды. «Люблю»? Странное эхо от этого словечка долго отдавалось в ушах. Пока оно затихало, я взбалтывала будущий омлет и остановилась, лишь когда заныла рука.

— И что же дальше? — уточнил он негромко.

— Дальше?.. Э-э… Ах, да! Поджарю свиные котлетки.

Его появление сбивало мне все кулинарные ритуалы.

— То есть омлет ты жарить не будешь?

— Не сейчас. Пускай чуток настоится, будет вкуснее…

Мы были одни: Коренёк убежал играть в парк. Полуденное солнце рассекло пейзаж за окном пополам: половина садика на свету, половина в тени. Ветра не было, занавески распахнутого окна застыли, будто на фотографии. Профессор изучал меня так же пристально, как нащупывал неизвестную точку в пространстве во время своих раздумий. Зрачки его, как это ни странно, почернели до полной прозрачности, а ресницы едва заметно подрагивали при каждом вздохе. Казалось, он пытается разглядеть нечто очень близкое взглядом, которым обычно окидывают горизонт. Я обваляла котлетки в муке, выложила на сковородку.

— А почему ты их раскладываешь именно так?

— Потому что в центре сковородка горячее. Чтобы все прожарились одинаково, их нужно почаще менять местами.

— Вот оно что? Лучшее место никому не достается надолго. Его приходится уступать — каждому понемногу, верно?

Сказав это, он кивнул — так, будто для решения его сверхсложной головоломки только и не хватало секрета прожарки моих котлеток. Дразнящие запахи заполнили паузу между нами.

Уже порезанные перцы и лук я перемешала, заправила оливковым маслом, приготовила салат. И наконец пожарила омлет. В который вообще-то планировала добавить еще и тертой моркови, но под таким суровым надзором от коварства пришлось отказаться.

Он не говорил уже ничего. Только втянул в себя запах нарезанного мною лимона, а затем наклонился чуть ближе, чтобы разглядеть, как лимонный сок, смешиваясь с растительным маслом, превращается в молочно-белый тягучий соус. И лишь когда я выставила перед ним на стойку дымящийся омлет, он наконец-то перевел дух.

— Даже не знаю… — не выдержала я. — Что же такого интересного в моей стряпне?

— Я просто люблю смотреть, как ты готовишь, — повторил Профессор. Оторвавшись от стойки, он бросил взгляд за окно и, удостоверившись в том, что первая звезда загорелась именно там, где нужно, скрылся в своем кабинете. Уходил он так же, как и появился, — без единого звука, и одно лишь закатное солнце озаряло его сутулую спину.

Я посмотрела на свои руки. На приготовленную еду. На свиные котлетки под лимонными дольками, свежайший салат, мягкий желтый омлет. Самые заурядные блюда, которые, впрочем, смотрелись весьма аппетитно. Как и все, кого мы счастливы видеть снова и снова в завершение каждого дня…

Я взглянула опять на ладони. И мое сердце вдруг захлестнула такая дурацкая радость, словно я только что наконец доказала Последнюю теорему Ферма.

Сезон дождей миновал, в Барселоне открылась Олимпиада, у Коренька начались каникулы, а Профессор все продолжал свою битву с головоломкой. И я все ждала с нетерпением, когда же он наконец попросит меня сгонять на почту, чтобы отослать его решение в Journal of Mathematics.

Жара стояла невыносимая. Кондиционеров во флигеле не было — как, впрочем, и сквозняков, — но мы с Кореньком не жаловались. Хотя куда нам, слабакам, до выносливости Профессора, который даже в тридцатипятиградусную жару мог высидеть в закупоренном кабинете, скрючившись за столом и даже не снимая костюма. Словно и правда боялся: стоит стянуть пиджак — и все выстроенные им доказательства рухнут, точно Вавилонская башня. Записки на нем поблекли и пропитались потом — так же, как и любой уголок его тела. Но сколько бы я ни предлагала ему вентилятор, холодный душ или ячменного чая со льдом, он лишь с нетерпением прогонял меня прочь.

Начались каникулы, и Коренёк стал приходить со мною во флигель с утра. После конфликта с Мадам я сомневалась, что Кореньку стоит маячить во флигеле еще и утром, но Профессор и слушать меня не хотел. Не понимая в мире вокруг себя ничего, кроме своей математики, он почему-то прекрасно помнил, что такое школьные каникулы, и был убежден, что в это время ребенок должен постоянно находиться в пределах досягаемости материнского взгляда.

Кореньку же казалось куда веселее гонять с друзьями в бейсбол или купаться в бассейне, и до захода солнца мы с ним почти не встречались.

Решение задачи было найдено 31 июля, в пятницу. Профессор в тот день не выглядел ни чересчур возбужденным, ни особо усталым. С каким-то почти безразличным видом он вручил мне конверт, и я понеслась на почту, чтобы успели отправить до выходных. Убедившись, что пометка «срочно» на конверте проставлена и послание отправлено, я пошла обратно и на радостях накупила для Профессора нового белья, душистого мыла, мороженого, фруктового желе и сладкой бобовой пасты.

Когда я вернулась, Профессор уже обнулился. И кто я такая, понятия не имел. Я бросила взгляд на часы. С моего ухода прошел всего час и десять минут.

До сих пор восьмидесятиминутный счетчик профессорской памяти не сбивался еще ни разу. И этот свой цикл — ровно час двадцать, ни больше ни меньше, — выдерживал точнее и неумолимее любого часового механизма. Я машинально поднесла часы к уху — может, встали?

— Сколько ты весила, когда родилась? — только и спросил у меня Профессор.

Начался август, и Коренёк отправился в поход: пять дней, четыре ночевки. В поход набирались дети от десяти лет и старше, и сын давно уже предвкушал его. Так надолго он уезжал от меня впервые, но это, похоже, ни капельки его не расстраивало. К автобусу перед отправлением сбежались мамы, чтобы проводить своих чад как следует. Как и все они, последние пять минуть я усердно наставляла сына — без куртки не бегай, медкарту не потеряй, — но он, похоже, даже не слышал меня. Когда распахнулись двери, Коренёк первым влетел в салон, а едва автобус тронулся, вежливо помахал мне в окошко — бай-бай! — да тут же и отвернулся.

В тот же вечер без него я перемыла после ужина посуду и зависла. Возвращаться в пустую квартиру совсем не хотелось.

— Хотите, нарежу фруктов? — предложила я Профессору.

— Если не трудно… — отозвался он, обернувшись, из своего кресла-качалки.

Солнце еще не зашло, но тучи все больше густели, и свет за окном стал призрачным, будто весь садик затянули в сиреневый целлофан. Я нарезала дыню, положила несколько долек на блюдечко, протянула Профессору и присела на пол радом с его креслом-качалкой.

— Ты тоже попробуй, — сказал он.

— Спасибо… Но вы первый!

И он принялся за дыню, разламывая вилочкой мякоть и забрызгивая соком все вокруг.

Теперь, без Коренька, некому было даже включить приемник, и флигель утопал в тишине. Впрочем, особняк за окном тоже не подавал признаков жизни. Единственная цикада проскрипела разок-другой, да тут же затихла.

— Съешь хоть немного, — сказал он, протягивая мне последнюю дольку.

— Ну нет! Теперь уже доедайте, — улыбнулась я, вытирая ему подбородок салфеткой. — Сегодня такая жара…

— И не говори.

— В ванной есть мазь от потницы. Натритесь, будет легче.

— Попробую не забыть, — пообещал он.

— Говорят, завтра будет еще жарче.

— Каждый день только и жалуемся на жару… — задумчиво улыбнулся он. — Вот так и проходит лето!

Неожиданно деревья за окном зашумели, а небо потемнело так, что даже полоска заката на горизонте погрузилась во мглу. Издалека донесся раскат грома.

— Гроза!! — воскликнули мы с Профессором в один голос.

И пошел дождь. Забарабанил огромными каплями, гулким эхом наполнил дом. Я решила закрыть окно и встала, но Профессор остановил меня.

— Оставь! — попросил он. — С открытым дышится легче…

Ветер задирал занавески, и с каждым его порывом дождь пробегал по нашим ногам. Свежий и прохладный, от которого и правда стало немного легче. Солнце совсем зашло, над раковиной одинокая лампочка, которую я не выключила, уже почти не справлялась с наползающей тьмой.

Неожиданно пташки, что прятались меж деревьев, вспорхнули с веток и разлетелись кто куда. А затем дождь накрыл собой все, что видели наши глаза. Пахло сырой землей, и гроза подбиралась все ближе.

Я думала о Кореньке. Нашел ли он плащ, что я положила ему в рюкзак? Может, зря не сунула запасные кроссовки? Только бы он от восторга не объелся чего ни попадя. И не простудился, заснув с мокрыми волосами…

— Интересно, в горах тоже льет? — спросила я озабоченно.

— Слишком темно, чтобы разобрать, — отозвался Профессор, вглядываясь через очки в горизонт. — Хотя, возможно, мне пора сменить линзы…

— А разве молнии сверкают не за горами? — не унималась я.

— Да на что тебе сдались эти горы?

— Мой сын ушел в поход. Как раз в эти самые горы.

— Твой сын?

— Да, ему десять лет. Любит бейсбол, большой шалун… Вы прозвали его Кореньком. За то, что у него приплюснутая макушка…

Все это я объясняла ему уже в сотый, если не в тысячный раз. Но, помня обещание, данное Кореньку, делала все, чтобы Профессор не догадался, как же на самом деле мне это надоело.

— Так, значит, у тебя есть сын? Здорово! — сказал он. Лицо его сразу повеселело, как и при всяком упоминании о Кореньке. — Детский поход в горы — большое дело! И для здоровья, и для мира на земле…

Он откинулся в кресле, сладко потянулся. Его дыхание пахло дыней.

Молния прошила все небо, и громыхнуло куда сильнее прежнего. Ей не смогли помешать ни ночная мгла, ни проливной дождь, и после вспышки изломанный силуэт еще долго маячил перед глазами.

— Спорим, эта точно ударила в землю? — воскликнула я. Профессор ухмыльнулся, но ничего не ответил.

Половицы заливало дождем. Когда я подкатывала Профессору брючины, чтобы не намокли, он захихикал, а его бледные ноги задергались от щекотки.

— Молнии любят выбирать себе цели повыше. Так что в горах от них, конечно, опасностей больше, чем здесь… — сказал он. До этого момента я думала, что, как математик, он все-таки человек ученый и в тех же молниях должен разбираться куда лучше меня. Но, похоже, я ошибалась. — Видно, не зря сегодня первая звезда была такая размытая. Обычно это знак того, что погода скоро сойдет с ума…

Никакой математической логики в его прогнозах погоды я также не уловила. Но с каждой его репликой за окном все сильнее лило, все чаще сверкало, а гремело уже вообще без перерыва.

— Я беспокоюсь за Коренька, — сказала я.

— Кто-то уже писал, что беспокоиться — это главная родительская обязанность.

— Но что, если у него промокли все вещи? А ему там торчать еще четыре дня…

— Так это же просто душ. Солнышко выглянет — все и просохнет’.

— А если в него молния попадет?

— Вероятность весьма низка…

— Ну а вдруг? Шарахнет прямо по кепке с его «Тиграми»? У него ведь такая редкая приплюснутая голова! Как вы же и заметили, напоминает квадратный корень. А вдруг такая уникальная форма притягивает молнии?

— Ну что ты! Остроконечные головы рискуют больше, — рассудил Профессор. — Их куда легче перепутать с громоотводами.

Обычно Профессор беспокоился о Кореньке даже больше меня. Однако на сей раз взвалил на себя роль моего утешителя. Странное дело, подумала я: чем сильнее дул ветер, чем отчаяннее гнулись деревья и чем яростнее бушевала гроза, тем спокойней и тише становилось во флигеле. И тут я заметила, что в особняке на втором этаже загорелось окно.

— Без Коренька на сердце так пусто… — пробормотала я в никуда.

Но Профессор, похоже, принял эти слова за вопрос.

— Иными словами, у тебя на сердце — полный ноль? — уточнил он.

— Да… — кивнула я. — Выходит, что так.

— Человек, открывший для мира ноль, был большим молодцом, ты согласна?

— Как? Разве ноль не был известен… издревле?

— А что ты понимаешь под «издревле»?

— Ну, не знаю. Но по-моему, уже для первого человека нолей было на свете хоть отбавляй!

— То есть ты полагаешь, что ноль так и ждал людей, чтобы тут же — раз! — и явиться им, как какая-нибудь звездочка или цветок? Тебе стоит быть благодарнее к героям прогресса! Сама цифра ноль была изобретена далеко не сразу, путем долгих проб и горьких ошибок…

Выпрямившись в кресле, он почесал затылок.

— Так кто же это был, изобретатель ноля?

— Безвестный индийский математик. Это он вытащил из болота греческую математику, сочиненную в общественных банях, оживил древние теории и придумал новую Истину. Древние греки считали, что нет никакой нужды подсчитывать то, чего нет. Что само это «Му»[28] не выразить никакой цифрой. Но этот индийский муж взял несуществующее и заставил его существовать! Грандиозно, ты не находишь?

— О, да… — согласилась я. Хотя и не совсем понимала, как этот древний индиец связан с моими страхами за Коренька. Видимо, просто привыкла к тому, что, если Профессор считает что-либо грандиозным, значит, так оно и есть. — Получается, этот индийский сенсей открыл для нас новую страницу в записной книжке Бога?

— Именно так! — просиял Профессор. — Отличная формулировка. Должной благодарности недостает, но схвачено главное — важность его открытия для всей математики в целом… Вот, взгляни-ка сюда!

Он достал из кармана блокнот с карандашом. Великий момент, который я наблюдала так часто, но которым не уставала любоваться и в тысячный раз.

— Два этих числа мы различаем только благодаря нолю. — Он написал на страничке сперва 38, потом 308. И подчеркнул нолик дважды. — Число тридцать восемь состоит из трех десятков и восьми единиц. А триста восемь — из трех сотен и восьми единиц. Место для десятков у него свободное, о чем и сообщает этот ноль. Ты же это видишь?

— Ну да.

— А теперь представим, что в руках у нас линейка. Деревянная линейка в тридцать сантиметров длиной. Какую цифру мы видим первой справа?

— Ноль.

— Верно. И вот тут — еще одно приключение! Ноль у нас слева, так? С него вся линейка и начинается. Только приложи ее нолем к тому, что ты хочешь измерить, — и остальное она сделает сама. А вот начинайся она, скажем, с единицы — все было бы совсем не так просто. То есть ноль, помимо всего, еще и позволяет нам пользоваться линейкой…

Дождь все не утихал. Где-то вдалеке завыли сирены да тут же и потонули в раскатах грома.

— Но самое поразительное свойство ноля в том, что это не только знак, не только «подставка» для измерительных приборов, но еще и самое настоящее число! Единственное натуральное число меньше единицы… Появление среди чисел еще и ноля вовсе не нарушило их стройности и единства. Наоборот, ноль начал наводить среди них порядок, да еще какой! Вот представь: сидит на ветке птичка. Поет себе, заливается. Клювик красивый, узоры на крылышках. Но как только ты вздохнула — раз! — и нет больше птички! Ни тени ее, ни духу на веточке. Только пара высохших листиков подрагивает на ветру…

И Профессор указал на заросли за окном так, будто птичка и правда только что упорхнула. Темнота, мокрая от дождя, стала еще беспросветнее.

— Да, 1 - 1 = 0. Красивое уравнение, не находишь?

Он повернулся ко мне. За окном громыхнуло так, что вздрогнула земля. Свет в окошке особняка замигал и даже на пару секунд погас. Я вцепилась в рукав профессорского пиджака.

— Не волнуйся, — сказал он и коснулся моей руки. — Все будет хорошо. Квадратный корень — парень крепкий. Ему любое число по плечу!

Вернулся Коренёк в назначенный час, целый и невредимый. Привез Профессору подарок — фигурку спящего зайца, которую смастерил своими руками из прутиков и желудей. Профессор тут же поставил зайца на свой рабочий стол, прицепив к нему записку:

Подарок от √ (сына домработницы)

Я спросила у Коренька, не потрепала ли их гроза в первый же день похода. Оказалось, что на него не упало ни капли. Как потом выяснилось, единственным, что пострадало от той грозы, было старое дерево в садике храма неподалеку от жилища Профессора. Занавески и половицы, вымокшие в тот вечер, просохли уже к утру, и во флигель вернулись обычная жара и стрекотание цикад.

Голова Коренька была теперь сплошь забита «Тиграми». Похоже, он свято верил, что за четыре дня его отсутствия они выйдут на первое место. Но эти надежды рухнули: «Ласточкам», лидерам гонки, «Тигры» продули и опустились аж на четвертое.

— Вы что, не болели за них как следует, пока меня не было?!

— Ну конечно, болели! — поспешил Профессор рассеять его подозрения.

— Но вы даже не знаете, как включать радио!

— Твоя мама показала мне.

— Честно?!

— А как же! И настроила все так, чтоб было слышно.

— Ну, если просто сидеть и слушать, они не победят… — насупился Коренёк.

— О, несомненно! Поэтому мы болели изо всех сил. Я все время разговаривал с приемником. И в каждом иннинге умолял его, чтоб Энацу закончил страйкаутом! — убеждал его Профессор снова и снова.

Так мы вернулись к нашим вечерам с бейсбольными трансляциями.

Приемник стоял на посудном шкафу. С тех пор, как его починили в обмен на решение школьной задачки, работал исправно. А за то, что динамик иногда шелестел, мы винили только антенну на крыше флигеля.

До начала игры мы делали звук тише — так, чтобы его можно было принять за случайный шум от моей стряпни, рев мотоцикла за окном, бормотание Профессора или чих Коренька.

Только когда все вдруг замолкали, можно было разобрать, как играет музыка. Песни звучали самые разные, но все до одной — из таких старых времен, что даже я, как ни странно, названий не помню. Профессор, как и всегда, читал книгу в кресле-качалке. А Коренёк за столом, как водится, царапал что-то в тетрадке. Изначально тетрадь называлась «Кубические формы с целыми коэффициентами, № 11» — так было написано на обложке рукой Профессора, но перечеркнуто Кореньком; вместо этого там значилось «Хроники Тигров». Для сбора данных о любимой команде Профессор отдал ему свои старые тетради. Первые три страницы в каждой из них были исчирканы непонятными формулами, а дальше бежала статистическая белиберда вроде пропущенных ранов Накады или показателя отбитых подач Синдзё.

Я замешивала тесто. Мы решили испечь свежий хлеб, чтобы съесть его за ужином, еще горячий, с сыром, ветчиной или овощами, кому чего захочется. Солнце клонилось к закату, но жара еще не спала. Даже в распахнутое окно ветер заносил горячий воздух, словно кусты и деревья выдыхали весь накопленный за день зной. Цветы ипомеи в горшке, которые Коренёк притащил из школы, уже закрыли на ночь бутоны, но цикады, облепившие ствол самой высокой в саду павловнии, еще отдыхали перед вечерним концертом.

Тесто для хлеба было таким мягким и теплым, что я не могла от него оторваться. На кухонном полу белела рассыпанная мука. Мои брови, когда я вытирала пот со лба испачканным рукавом, тоже стали белыми.

— Профессор… — позвал Коренёк, стискивая карандаш и буравя взглядом страницу. Жары он не выносил и весь день ходил в майке и спортивных трусах. Полчаса назад он прибежал из бассейна, и волосы были еще влажными.

— Да?

Профессор поднял глаза от книги. Очки его балансировали на кончике носа.

— Что такое total bases?

— Количество баз, «украденных» питчером за один хит. Одна база — очко, две базы — двойка, три — тройка, ну и…

— Четыре — хоум-ран! — крикнул Коренёк.

— В яблочко! — просиял Профессор.

— Не отвлекай Профессора от работы, — сказала я, нарезая тесто на куски, чтобы скатать в небольшие шарики.

— Ладно, ладно… — пробурчал Коренёк.

Небо было совершенно чистым. Лучи солнца, подрагивая в зеленой листве, слепили глаза. Коренёк, загибая пальцы, подсчитывал «украденные» кем-то базы. Я разожгла духовку. Радио взорвалось какими-то хрипами, но тут же замолкло.

— А как… — снова проговорил Коренёк.

— Что — как? — уточнила я.

— Да я не тебе! — отмахнулся он. — Профессор, а как подсчитывать «общее количество эт-бэт»?

— Умножаешь число игр на три целых одну десятую, а затем отбрасываешь все, что после запятой.

— А половинки куда? В сторону увеличения?

— Э, погоди… Дай-ка взглянуть!

Захлопнув книгу, Профессор поднялся и шагнул к Кореньку. Записки на нем зашуршали, будто перешептываясь меж собой. Одну руку Профессор положил на стол, другую — опустил на плечо Кореньку. Их тени на полу слились воедино. Коренёк болтал ногами под стулом. Я сунула хлеб в духовку.

И вот наконец из динамика послышалась музыка: начало бейсбольного матча. Коренёк протянул руку и сделал погромче.

— Сегодня обязательно победят! Вот увидите! — повторял он, как мантру, уже который вечер.

— Надеюсь, стартовый питчер — Энацу? — воскликнул Профессор, стягивая с носа очки.

Наш обеденный стол был похож горку питчера в центре поля. Темный от влаги круг земли, на который еще не ступала нога человека. Аккуратно заровненный, готовый к началу игры.

— Стартовый питчер от «Тигров» сегодня…

Голос комментатора утонул в реве трибун и треске радиопомех. Мы представили, как стартовый питчер выходит на горку, оставляя первые следы на этой земле, и дразнящий аромат выпекаемого хлеба разлился по столовой.

9

Летние каникулы Коренька подходили к концу, когда страшный флюс разворотил Профессору щеку. Случилось это, когда «Тигры» уже завершили свое шествие по стране с десятью победами против шести поражений, недобрав всего две с половиной игры до турнирного кубка и уступив-таки первенство «Ласточкам Хиросимы».

Похоже, Профессор терпел уже очень долго, молча страдая от боли. Беспокойся он о себе хоть чуточку больше, чем о Кореньке, ничего подобного бы не случилось. Но когда я все-таки это заметила, правая сторона его лица распухла так, что он еле открывал рот.

Вытащить его к зубному оказалось проще, чем в парикмахерскую или на бейсбольный матч. Дикая боль не оставляла никакой энергии для капризов, да и говорил он уже с трудом, так что повиновался моим указаниям как миленький. Переодел сорочку, собрался, обулся и покорно поплелся со мною до самой стоматологии. Будто обнимая собственную боль, он еще больше скукоживался при ходьбе, пока я несла над ним зонтик от палящего солнца.

— Ты должна меня подождать, не забудь! — выговорил он, едва ворочая языком, как только мы сели на стулья в комнате ожидания. И то ли не уверенный в том, что я поняла его, то ли просто не доверяя мне, повторял это на все лады каждую минуту, пока мы ждали.

— Только не отходи никуда, даже на пару минут, пока я буду внутри! Просто сиди на этом стуле и не вставай. Ты понимаешь меня?

— Да, конечно! Одного я вас не оставлю.

Я погладила его по спине, надеясь хоть немного облегчить боль. Другие пациенты вокруг нас уставились в пол и упорно не обращали на нас внимания. В такие минуты я отчаянно стараюсь не терять опоры в этом расплывающемся мире. И говорю себе: я должна быть невозмутима, как теорема Пифагора или формула Эйлера.

— Честное слово?

— Ну конечно! Не беспокойтесь. Я буду ждать вас сколько понадобится. Хоть до бесконечности…

Я знала, что убедить его невозможно, но все равно повторяла это снова и снова. До последнего мига перед тем, как исчезнуть в кабинете врача, он оборачивался, проверяя, не растворилась ли я в пространстве.

Лечение длилось куда дольше, чем я думала. Большинство пациентов, зашедших в кабинет после Профессора, уже расплатились за услуги и разошлись, а он все не появлялся. Зубы он чистил редко и плохо, и я боялась, что из-за его строптивости бедному дантисту придется здорово попотеть. Иногда я вставала и пыталась заглянуть к нему внутрь через окошко приема, но оттуда видела только его затылок.

Когда же наконец он выполз из кабинета, он выглядел еще ужасней, чем прежде. На исстрадавшемся лице блестели крупные капли пота. Беспрестанно шмыгая носом, он кусал и щипал себе губы, онемевшие от анестезии.

— Ну как вы?! Очень устали? Ну, пойдемте…

Я вскочила и подбежала к нему с поднятыми руками, но он даже не посмотрел на меня. Просто отмахнулся и прошел мимо. Притормозив у порога, скинул тапочки, нацепил свои туфли и вышел из клиники вон.

Кое-как расплатившись, я бросилась по улице за ним. Догнала его лишь четыре квартала спустя. Дорогу домой он помнил, но по переходам шагал напролом, игнорируя светофоры, и мне оставалось поражаться тому, как быстро этот старик способен передвигаться, да еще в такой скособоченной позе.

— Погодите… Да постойте же! — кричала я Профессору вдогонку, но только распугивала прохожих. Летнее солнце еще палило нещадно, и перед глазами у меня все плыло.

Постепенно я начала злиться. Разве я виновата в том что лечить зубы — больно? На меня-то за что срываться? Не пойди мы к врачу сейчас, все стало бы еще ужаснее… Подумаешь, дантист! Даже Коренёк терпел и не хныкал… Эх! Зря я не взяла с нами Коренька. Уж при нем-то Профессор хотя бы старался вести себя как взрослый. А ведь я дождалась его, как обещала!

Вот и пускай идет себе один, решила я. И даже замедлила шаг. Профессор же несся вперед, переход за переходом — без остановки, игнорируя вой автомобильных клаксонов и уворачиваясь от столбов. Нацеленный лишь на то, чтобы скорее вернуться домой. Седые волосы, что я причесала ему перед выходом из дома, развевались теперь на ветру, костюм измялся и перекосился. А он все шагал, и его ссутуленная фигурка становилась все меньше, исчезая в вечерней тени. Иногда я на пару секунд теряла его из виду, но тут же отслеживала дальше по запискам на его костюме. Отражая солнечные лучи, они указывали мне, где он, лучше всякого навигатора.

И тут мои пальцы стиснули ручку зонта. Взгляд метнулся к часам на руке. Из смутных обрывков памяти я пыталась восстановить, сколько же времени провел Профессор в кабинете врача. И все подсчитывала — десять, двадцать, тридцать — интервалы на циферблате…

А потом опомнилась и побежала за его ускользающей спиной со всех ног. Не боясь даже остаться без сандалий, лишь бы не упустить эти солнечные записки на его пиджаке, пока те не исчезли в городских тенях за углом.

Пока Профессор принимал ванну, я наводила порядок в его кабинете. И вскоре собрала в огромную кучу все выпуски Journal of Mathematics, какие только нашла. Ничего кроме конкурсных задач в этих журналах его не интересовало, и он то и дело разбрасывал их раскрытыми на одной и той же странице по всему кабинету. Я же теперь сложила их вместе и уже подумывала, не расставить ли их по номерам. Как вдруг зависла над списком победителей конкурса на обложке.

Перебрав все обложки, я отложила лишь те, на которых стояла фамилия Профессора. Имена главных призеров печатались в красивой рамочке и сразу бросались в глаза. Фамилия Профессора смотрелась там грандиозно. Иероглифы его имени я впервые видела напечатанными, а не написанными от руки, и хотя для меня они уже утратили привычную душевность, жирный шрифт словно подчеркивал неоспоримость его победы даже для таких, как я.

В кабинете было жарче всего. Убирая в картонный ящик те номера, на которых не значилось имени Профессора, я вспомнила про визит к зубному. И пересчитала проклятое время снова.

Когда ты с Профессором, повторяла я себе, забывать о его восьмидесяти минутах нельзя. Но сколько бы я ни пересчитывала, без меня, в кабинете врача, он не пробыл у врача дольше, чем закончился его цикл.

Ну и что с того? Даже такой гений, как Профессор, — это прежде всего живой человек. С чего бы этот его счетчик всегда срабатывал одинаково? Погода, обстоятельства, люди вокруг — все меняется день ото дня. А уж самочувствие и подавно. Профессор и так настрадался от боли, а тут еще незнакомые люди ковырялись у него во рту. Скорее всего, это и сбило все тонкие настройки его мозга.

Стопка журналов с профессорскими завоеваниями достигала моего бедра. В этих безликих, никому не заметных журналах они казались бриллиантами, сияющими в лучах солнца среди груды песка. Аккуратно, один за другим, я выстраивала их по датам выхода в свет. Конкретные доказательства того, что его математический гений вовсе не был утрачен в той проклятой аварии.

— Чем это ты занялась?

Закончив свои дела в ванной, он появился в дверном проеме за моей спиной, массируя пальцами лицо. Губы еще не отошли от наркоза, но опухоль заметно спала. В любом случае, острая боль наконец отпустила беднягу, и настроен он был жизнерадостно.

Я украдкой скользнула взглядом по часам на стене. В ванной Профессор пробыл не дольше получаса.

— Сортирую ваши журналы, — ответила я.

— Правда? Вот спасибо! Сколько уже накопилось-то… Прости, что тяжелые; но, может, ты просто их выкинешь?

— Да вы что? Как можно такое выкидывать?!

— А почему нет?

— Да потому, что там — вся работа вашей жизни! — воскликнула я. — Всю эту прекрасную гору вы построили в одиночку!

Он посмотрел на меня словно со стороны, но ничего не ответил. Капли с его волос растекались темными пятнами на записках.

Верещавшие все утро цикады наконец-то умолкли, и садик за окном наполнился светом пока еще летнего солнца. Но, конечно, если приглядеться, далеко-далеко, за горами на горизонте, можно различить тоненькую полоску — тучи грядущей осени. Именно там, над ними, в небе и загорается первая звезда.

Коренёк стал опять ходить в школу, а еще через пару дней пришло извещение от Journal of Mathematics. О том, что доказательство Профессора, над которым он прокорпел все лето, заработало главный приз.

Сам он, как я и ожидала, никакой радости по этому поводу не испытал. Лишь скользнул по конверту взглядом и бросил его на стол без единого слова или улыбки.

— Самый огромный приз за всю историю этого… джóрнала! — на всякий случай напомнила я.

— А-а… — отмахнулся он.

— Вы просто не помните, сколько времени и сил у вас ушло на это самое доказательство! Почти не ели, не спали сутками. Да вы его с пóтом из себя выдавливали! Вон, даже следы остались на пиджаке…

Я знала, что он не помнит, как совсем недавно решал эту задачу. И просто хотела подбодрить его, наглядно доказав, что он старался не зря.

— Но лично я никогда не забуду, — добавила я, — каким увесистым было ваше доказательство, когда вы посылали меня с ним на почту. И с какой гордостью я передавала его в окошко!

— Серьезно? А… Н-ну да, — отозвался он все так же рассеянно. Воистину, его было не пробить. Может, всем математикам свойственно недооценивать важность своих достижений? Или один лишь Профессор такой толстокожий? Разве им, как и всем вокруг, не хочется признания своих достижений? Внимания, одобрения, славы? А иначе как из математики получилась бы целая огромная наука?

Но Профессор обо всем этом даже не думал. Какой бы сложности задачу он перед собой ни ставил, найдя решение, тут же о ней забывал. Едва результат был достигнут, он терял к нему интерес и улетал в облака на поиски очередных приключений.

И так у него было не только с числами. Ни в больнице, куда притащил на себе Коренька, ни на стадионе, прикрывая его от шального мяча, он не реагировал на слова благодарности, но не из хитрости или упрямства, а просто не понимая, за что его благодарить. Он словно повторял про себя: Я просто делаю, что могу. А что могу я, могут и все остальные…

— Это нужно отметить! — объявила я.

— Что отметить? Зачем?

— Когда кто-нибудь за свои заслуги получает приз, все вокруг должны поздравлять его и радоваться вместе с ним!

— Да чему же тут радоваться? — Он удивленно пожал плечами. — Я просто подглядел в записную книжку Бога и записал, что увидел…

— Нет-нет, мы обязательно это отпразднуем! Мы-то с Кореньком уж точно. Даже если вы не хотите… Вот и у Коренька день рождения на носу. Он родился двенадцатого. И будет просто счастлив отпраздновать его с вами.

— Да?.. И сколько же ему стукнет?

Определенно, карту с Кореньком я разыгрывала не зря. Заслышав его имя, Профессор начал проявлять к беседе интерес.

— Одиннадцать, — ответила я.

— Одиннадцать? — переспросил он, подавшись вперед. Несколько раз моргнул и взъерошил волосы пятерней.

— Все верно, одиннадцать.

— Замечательное число. Из простых чисел, пожалуй, самое красивое… Оно же, кстати, было номером Маруямы! Прекрасное, ты не находишь?

Я же находила, что день рождения у всех нас случается раз в году, но это, увы, не настолько прекрасно, как приз за решение великих математических теорем. Но, конечно же, прикусила язык и согласно кивнула.

— Ладно, отметим! — решился Профессор. — Детям нужны праздники. Сколько их ни поздравляй, им все мало. И больше всего на свете их радует что-нибудь вкусненькое… Это же так просто, не правда ли?

— Да, конечно.

Я взяла красный маркер и обвела в настенном календаре число «12» — как можно крупнее, чтобы бросалось в глаза даже самым близоруким профессорам.

Профессор же, в свою очередь, прицепил к себе новую записку (сразу под Самой Главной):

11 сент (птн) — 11-летие √

— Ну вот! — Он довольно кивнул. — Так оно вернее.

Посовещавшись, мы с Кореньком решили, что на вечеринке подарим Профессору бейсбольную карточку с самим Ютакой Энацу. И пока старик дремал в кресле на кухне, прокрались в его кабинет, где я показала Кореньку жестянку из-под печенья. При виде бейсбольных карточек мальчик пришел в полный экстаз. Позабыв о нашей секретной миссии, рухнул на колени и принялся разглядывать эти сокровища прямо на полу кабинета, радостно вскрикивая, вертя каждую карту перед носом и разве что не пытаясь лизнуть.

— Смотри не погни! И не испачкай! — зашикала я на него. — Для Профессора они бесценны!

Но он меня даже не слышал.

То была его первая в жизни настоящая встреча с бейсбольными карточками. Конечно, он знал, что их собирают коллекционеры, а кое-кто из друзей даже показывал ему свои. Но до сих пор ни разу не заговаривал о них, будто сознательно избегал этой темы. И, в отличие от других детей, уж точно не просил у матери денег на свои личные развлечения.

Но как только он увидел коллекцию Профессора, назад его было уже не вернуть. Перед ним распахнулся совершенно иной мир бейсбола — новая реальность, привлекавшая уже совсем по-другому. Эти маленькие карточки выступали талисманами, сохранявшими от настоящей игры то бесценное, что никакими трансляциями не сберечь. Опасный момент, случайно попавший на фото. Мировой рекорд, зафиксированный на бегу. Сцены всеобщих объятий, ликование толпы… И все это — на кусочке картона в пластиковой обложке, который можно просто держать в руке?

Коренька в этой коллекции притягивало абсолютно все. Не говоря уже о том, что собирал ее сам Профессор.

— Гляди, какой Энацу! Прямо видно, как разлетаются капли пота!.. А, так это и есть Джин Бакки[29]?! Такой длиннорукий… А вот эта вообще-е-е… Вот так поворачиваешь — и получается Энацу в 3-D!!

Ему очень хотелось, чтобы я обратила внимание на каждую его находку в отдельности.

— Все-все, я тебя поняла! — прервала я наконец его восторги. — А теперь живо сложи все как было. Сейчас Профессор придет! — Мне послышался скрип половицы за дверью. — Мы найдем ему новую карту с Энацу, он сразу расколется и всё покажет сам, не торопясь! Ты ничего не перепутал? Порядок у них очень стро…

Но договорить я не успела. То ли от радости, то ли от неожиданной тяжести Коренёк выронил жестянку из рук. Раздался грохот, но карточки были упакованы в коробке так аккуратно и плотно, что выпало совсем немного — только пять или шесть квадратиков (кажется, из «Игроков второй базы») разлетелись по полу вокруг.

Мы тут же бросились их подбирать. Слава богу, ничто не повредилось и все осталось целехоньким. Все, кроме одного. Безупречного порядка, по которому их разложил Профессор.

Я начала беспокоиться. Старик мог проснуться в любую секунду. Конечно, он с удовольствием показал бы нам свою коллекцию, стоило лишь попросить. И не пришлось бы прокрадываться сюда и вздрагивать от каждого шороха. Так что же мешало мне спросить о коллекции в открытую? Может, я просто чуяла: как ребенок вечно прячет что-нибудь от взрослых, так и Профессор не хотел бы показывать эту коллекцию никому вокруг?

— Это Сирасáка, на «Си»… Вставляй сразу после Камáты Минóру[30]!

— А этот как читается?

— Там же канóй приписано. Хóндо Я′судзи… «Хо»… Он где-то здесь, посередине…

— Ты его знаешь?

— Нет, но, наверно, великий, раз выпустили карточку… Не отвлекайся, думай быстрей!

Протанцевав туда-сюда по алфавиту, мы вернули все выпавшие карточки на места. Но, уже вставляя последнюю, с Мотоя′сики Конгó, я вдруг заметила: на самом деле эта жестянка глубже, чем кажется.

— А ну-ка, погоди…

Под карточками в секции «Игроки второй базы» открылась щель. Я с трудом просунула в нее палец. Никакого сомнения: двойное дно.

— Что там? — спросил Коренёк озадаченно.

— Все в порядке, — ответила я. — Я сейчас…

Я больше не колебалась. По моей просьбе Коренёк стащил со стола линейку. С трудом раздвинув карточки, я вставила ее в щель.

— Вот, смотри! Там, под картами, еще куча места… Я вот так подержу, а ты просунь туда палец и потяни! Готов?

— Да, сейчас…

Детская ладошка скользнула в узкий проем, и через пару секунд содержимое тайника открылось нашему взору.

Это была рукопись по математике. Примерно в сто страниц, напечатанных по-английски на пишущей машинке. На титульном листе красовалась гербовая печать какого-то университета — официальное признание заслуг. Имя Профессора бросалось в глаза жирным шрифтом. Дата написания — 1957.

— Это задача, которую он решил?

— Похоже на то.

— Но почему он прячет ее? — завороженно протянул Коренёк.

Я быстро подсчитала в уме: 1992 минус 1957… Получается, Профессору было тогда двадцать девять? Замирая от каждого скрипа кресла-качалки, доносившегося из кухни, я начала пролистывать рукопись. С карточкой Мотоясики, бережно зажатой меж пальцев.

Бумага этих страниц была очень старой, но бережность, с которой рукопись читали до сих пор, поражала с первого взгляда. Ни морщинки, ни пятнышка, ни загнутого уголка… Похоже, этой святыней Профессор дорожил ничуть не меньше, чем своими бейсбольными картами. Бумага была приятной на ощупь, а текст набирала какая-то очень виртуозная машинистка — ни одной исправленной опечатки. Страницы аккуратно подогнаны, искусно переплетены. Сей труд ласкал пальцы своим совершенством… Не всякие монархи берегли свои сокровища с таким почтением, невольно подумала я.

Будто следуя ритуалу, который выполняли все, кто касался этих страниц до меня, я листала их с великой бережностью, не забывая о промашке Коренька. Такого совершенства ума, заключенного в форму рукописи, не могли поколебать ни все эти годы глубокого сна, ни тяжесть бейсбольных карточек, ни слабый запах печенья, которым пропиталась бумага.

Единственное, что я сумела расшифровать на первой странице, — это заголовок: «Chapter One»[31]. Но уже пролистывая дальше, наткнулась на имя Артин и вспомнила о гипотезе Артина, которую Профессор объяснял мне, рисуя палочкой на земле, после нашего похода в парикмахерскую. А там и о формуле, которую он добавил в свои чертежи, когда я предложила ему свое совершенное число 28, и о лепестках сакуры, плавно опадающих перед глазами…

И тут из шелестящих страниц вдруг выскользнула черно-белая фотография. Коренёк подобрал ее.

Фото было сделано где-то у реки. Заросшая клевером лужайка, на которой сидит Профессор. Расслабившись, вытянув ноги перед собой и щурясь на солнце. Молодой, симпатичный. Костюм примерно похож на один из его нынешних, но Профессор на снимке просто светится интеллигентностью. И, конечно, никаких записочек на пиджаке.

Рядом с ним — женщина. Подол длинной юбки расстелен веером на траве. Чуть наклонившись к Профессору, она демонстрирует ему кончики своих туфель. Их тела не соприкасаются, но сильнейшее взаимное притяжение между ними никаких сомнений не вызывает. И сколько бы лет уже ни прошло, я мгновенно и безошибочно узнала в этой женщине Мадам, вдову из особняка.

Помимо заголовка, была еще одна строчка, понять которую моих познаний в английском хватило. Она бежала, написанная от руки, по самому верху титульного листа:

Любимой N навеки — от того, кто не забудет.

* * *

Подарок для Профессора мы придумали замечательный. Но вот раздобыть бейсбольную карту с Энацу оказалось совсем непросто.

Главная загвоздка заключалась в том, что Профессор уже собрал все карточки, на которых Энацу играл за «Тигров». То есть все, что были выпущены до 1975 года. Любые карты, выпущенные позже, так или иначе упоминали его «обмен по контракту», а дарить Профессору портрет Энацу в униформе «Ласточек» или «Файтеров» нам даже в голову не приходило.

Для начала мы с Кореньком купили толстый журнал «Бейсбольные карты» (существование которого для меня оказалось новостью) и уже по нему изучили все типы карточек, разброс цен и места, где их можно приобрести. А заодно ознакомились с историей бейсбольных карт, культурой тех, кто их собирает, и советами по их защите и хранению.

Из всех магазинов бейсбольных карт, какие рекламировались в журнале, мы выбрали те, до которых могли добраться. И ближайшие же выходные потратили на то, чтобы обойти их один за другим.

Магазинчики эти по большей части ютились в каких-нибудь старых кварталах — на разных этажах полузаброшенных многоэтажек, по соседству с ломбардами, частными детективами и гадалками. Их грязные лифты навевали тоску, но Коренёк блаженствовал в этих заведениях, как в раю. Огромный мир, открывшийся ему в жестянке Профессора, теперь разворачивался у него перед глазами.

В каждом из таких магазинчиков, едва Коренёк переставал вертеть головой, мы приступали к поискам Ютаки Энацу. Хотя секцию под этим именем с гордостью показывал любой продавец. И в большинстве случаев поиск был организован так же, как в коробке Профессора. По командам ли, по эпохам или по игрокам — его место всегда было зарезервировано под отдельной именной дощечкой, в одном ряду с Óо Садахарой и Нагасúмой Сигэ′о.

Коренёк начинал поиск с конца алфавита, а я — с первых букв. Поначалу походило на блуждание без компаса в темном лесу. Но мы оттачивали наше мастерство на ходу и в каждом новом магазинчике действовали все быстрей. Выхватывали карточку большим и средним пальцами, сверяли картинку. Если у Профессора такая есть, возвращали на место. Если нет, проверяли, подходит ли нашим требованиям. Полка за полкой, стеллаж за стеллажом, сберегая каждую секунду.

Но почти весь Энацу, который нам попадался, либо дублировал коллекцию из жестянки, либо изображался в чужой униформе с явным намеком на его «обмен по контракту». Зато Энацу из старого времени — черно-белые, какие и собирал Профессор, — попадались редко и стоили дорого. Найти еще одного достойного такой компании — задачка не из простых. Мы перебрали тысячи разных Энацу, но в каждом из магазинчиков наши пальцы встречались посреди алфавита, и мы разочарованно вздыхали: опять ничего не нашли…

Хозяева магазинчиков были не против того, чтобы мы торчали у них часами, даже ничего не покупая. Едва мы говорили им, что ищем карты с Энацу, они тут же радостно вываливали на нас все, что у них было, а когда понимали, как долго мы не можем найти то, что ищем, хлопали нас по плечу, призывая не опускать рук и не вешать носа.

А в последнем из магазинчиков хозяин не просто выслушал нашу историю, но и поделился любопытным советом.

Он сказал, что карточки, которые мы ищем, могли быть выпущены в 1985 году компанией-спонсором, шоколадным концерном. Обычно этот концерн выпускает бейсбольные карточки к каждому новому бренду своих конфет. Но в 1985 году исполнялось полвека с его основания, и он решил выпустить особую серию «премиальных» карт. В том же году «Тигры» выиграли кубок чемпионата, и их репутация в Высшей лиге окончательно укрепилась.

— «Премиальные» — это как? — уточнил Коренёк.

— Ну… со всякими необычными сюрпризами, — пояснил хозяин. — С подписью игрока, или с голограммой, или со щепочкой от какой-нибудь знаменитой биты. А в восемьдесят пятом, когда Энацу был уже на пенсии, они сочинили еще и «карту-ловушку». Помню, как только такая появлялась у нас, ее тут же отрывали с руками!

— «Карту-ловушку»?

— Ага. Взяли перчатку-ловушку Энацу, содрали с нее кожу. А потом нашинковали помельче и в каждую карточку вставили по кусочку.

— Какую перчатку? — вздрогнул Коренёк. — Ту самую? Которой он сам играл?!

— Ну а как же! Подлинность кожи подтвердила Федерация спортивных карт, там все серьезно. Понятно, много таких не нашлепаешь, так что их очень трудно найти. Но вы не отчаивайтесь! Где-то же на свете они есть. Если наткнусь, могу сразу вам позвонить. Я ведь тоже, признаюсь, большой поклонник Энацу…

Хозяин оглядел мальчика, шутливо поддел пальцем козырек его кепки и, совсем как Профессор, потрепал по голове.

Одиннадцатое сентября наступало уже вот-вот. И хотя я не видела ничего страшного в том, чтобы придумать другой подарок, Коренёк даже слушать меня не хотел. Он решил, что подарит Профессору карту Энацу, и никаких гвоздей.

— Мы же не можем сдаться теперь! — настаивал он.

Не сомневаюсь, в первую очередь им двигала цель обрадовать Профессора. Но, возможно, глубоко в душе он просто хотел пережить этот поиск как невероятное приключение. Квест охотника за одной-единственной картой, существующей неведомо где в этом огромном мире.

Профессор, заходя в столовую, то и дело бросал взгляд на календарь с обведенным мною числом 11. Гладил его пальцем и тут же сверялся с запиской у себя на груди. Было видно, что об этом грядущем событии он очень старается не забыть. Хотя от премии своего джорнала отмахнулся, даже когда я напомнила.

О том, что мы заглядывали в его тайник, Профессор так никогда и не узнал. А я навсегда запомнила ту единственную строчку-посвящение на титульном листе рукописи — «Любимой N навеки — от того, кто не забывает».

Помню, как я застыла, не в силах отвести от нее глаза. Почерк, несомненно, принадлежал Профессору. Для которого «навеки» означало куда больше, чем для большинства из нас, ибо в терминах математических теорем означало «до бесконечности».

Привести свои мысли в порядок мне помог Коренёк.

— Мам! Продевай линейку, я закрою все обратно.

Уже через пару секунд все карточки выстроились на своих местах, и никаких следов того, что коллекцию трогали, не осталось. Все как было, контейнер не поврежден, алфавитный порядок гарантирован.

Но одно отличие, хотя и не уловимое глазом, все же прибавилось. Теперь, когда я поняла, кому посвящена рукопись, эта жестянка больше не была для меня простым хранилищем для красивых бейсбольных карт. Это был саркофаг, в котором Профессор хранил свою память. И который я задвигала теперь в самую глубину книжной полки.

Несмотря на обещание, хозяин магазинчика так и не позвонил. Коренёк, не желая сдаваться, выбивался из сил — писал письма в «читательскую рубрику» журнала и выспрашивал о заветной карточке у всех друзей, а также их старших братьев. Я же не хотела, чтобы в случае нашего провала Профессор остался совсем без подарка, и продумывала запасной вариант заранее.

Вот только что же ему подарить? Самых мягких карандашей с большими тетрадями? Отрывной блокнот для записок со скрепками? Новую сорочку? Как ни старалась, вещей, в которых он бы действительно нуждался, мне на ум не приходило. Но хуже всего было то, что нельзя посоветоваться с Кореньком.

Ладно, решила я наконец. Остановимся на обуви. Ему уже давно нужна новая пара туфель, в которой он мог бы ходить где угодно, когда ему вздумается, и по которой не расползается плесень. Я купила ему именно такие и затолкала в самую глубь кладовки, куда прятала все подарки для Коренька, когда он был совсем маленький. Если же мы найдем карточку вовремя, я просто поставлю на полку в прихожей новые туфли взамен старых, и он все равно ничего не заметит.

В конце концов свет в этом темном лабиринте забрезжил, хотя и с неожиданной стороны. Я пришла в «Акэбоно» расписаться в получении зарплаты и случайно разговорилась с коллегами-домработницами. Поскольку нас слушал еще и Директор, я, конечно, не стала упоминать ни о Профессоре, ни о нашей вечеринке. Просто упомянула, что мой сын собирает старые бейсбольные карточки, да все никак не найдет то, что нужно. В ответ на это одна из женщин вспомнила, что на складе заброшенного магазина, который когда-то держала ее мать, валяются какие-то ненужные карточки, вроде бейсбольные, раньше их вкладывали в упаковку с шоколадными конфетами.

Но вот что самое интересное. Ее мать, состарившись, закрыла магазин в 1985-м. А перед этим успела заказать для какого-то фонда пенсионеров целую кучу этих самых шоколадных конфет. Рассудив, что старикам бейсбол ни к чему, ее мама поотрывала от конфетных упаковок все поздравительные виниловые конверты с карточками внутри. Весной буду вкладывать их как сюрпризы в детские завтраки для пикников, решила она. Ведь добавку всегда отдают детям, а не старикам, не так ли? Вряд ли, конечно, мать моей коллеги вообще понимала, что такое бейсбольные карточки, но рассуждала здраво.

Только дети на пикниках так и не получили ее сюрпризов. В декабре она слегла в больницу, а потом закрыла свой магазин насовсем.

Вот как вышло, что все это время почти сотня бейсбольных карточек пролежала на старом складе, то есть в сарае, но в виниловых конвертах, то есть практически в нетронутом состоянии.

Прямо из агентства мы отправились к коллеге домой, и уже в нашу квартирку я вернулась, обнимая тяжелый и пыльный картонный ящик. За который я даже предлагала какие-то деньги его хозяйке, но та отказалась наотрез. Я не стала рассказывать ей, что за эти бейсбольные карточки их же продавцы заплатили бы ей куда больше стоимости ее шоколадных конфет. А просто приняла ее дар с благодарностью.

С моим возвращением мы тут же принялись за работу. Я вскрывала конверт за конвертом, Коренёк вынимал из каждого карточку и осматривал с обеих сторон. Процесс несложный, но вскоре наше дыхание сливалось, а движения становились синхронными и ритмичными. Теперь мы куда больше знали об этих картах, а уж Коренёк наловчился различать их по категориям даже на ощупь.

Хирамáцу, Наканúси, Кинугáса, Бýмер, Оúси, Какэ′фу, Харимбто, Нагаикэ′, Хориýти, Аритб, Акия′ма, Кадóта, Басс, Инáо, Кобая′си, Фукумóто…

Игроки выплывали из прошлого один за другим. Как нам и предсказывал продавец последнего магазинчика, одни карточки были трехмерными, другие — с оригинальными автографами звезд, а некоторые даже с позолотой.

Коренёк больше не вскрикивал от восторга над каждой находкой. Теперь он думал только о главной цели: закончить всю эту работу хоть на секунду быстрей. И верил, что, стоит только сосредоточиться, и цель будет достигнута непременно.

И пока вокруг меня шелестели ошметки разрезанных виниловых пакетов, из-под пальцев Коренька вырастала и ширилась между нами кучка побежденных бейсбольных карт.

Всякий раз, когда я прикасалась к этому ящику, от него несло жутким запахом плесени с нотками шоколада. Разобрав только половину карточек, мы с Кореньком поняли, что надежда начала оставлять нас.

В этом чертовом ящике слишком много имен, осознала я. Что, конечно, неудивительно, ведь за каждую команду одновременно играет аж девять защитников, а самих команд столько, что все они делятся еще и на две разные лиги — Центральную (Central) и Тихоокеанскую (Pacific). Ну, а история этой игры в Японии насчитывает уже более полувека, и сегодня на ее небосклоне звезд хоть отбавляй…

Конечно, я понимала, что Энацу — легенда. Но разве он один? Савáмура, Канэ′да, Эгáва — все они тоже легенды, с толпами почитателей, и каждому точно так же нужны свои карточки. Так что, если мы не найдем, что искали, даже добравшись в этом вонючем ящике до самого дна, злиться и раздражаться на это глупо. Лишь бы Коренёк не слишком расстроился. Зато мы сделаем Профессору отличный подарок, который уже дожидается его в кладовке. Эти туфли, не сказать чтобы модные или шикарные, стоят куда больше обычной бейсбольной карточки, и при этом такие простые и удобные, что я даже не сомневаюсь: Профессору они очень…

— А-а!.. — внезапно протянул Коренёк. С какой-то странной, очень взрослой интонацией человека, который только что решил в уме проблему глобальных масштабов. С интонацией настолько серьезной, что я даже не сразу сообразила, что карточка, которую он сжимает при этом в руке, и есть то, что мы с ним так упорно и долго искали.

Но Коренёк даже не подпрыгнул. И не бросился ко мне обниматься. Лишь медленно опустился на пол, не сводя глаз с карточки у себя на ладони. Он был не здесь, а глубоко у себя внутри, поэтому и я не говорила ни слова.

Перед нами была та самая, «премиальная» карточка 1985 года. С кусочком кожи от перчатки-ловушки, в которой бился Ютака Энацу.

До нашей вечеринки оставалось два дня.

10

Вечеринка удалась.

То был самый теплый и запоминающийся день рождения из всех, на каких я только бывала. По роскошности он мало чем отличался от первого дня рождения Коренька в приюте для матерей-одиночек. Или от рождественских вечеров, которые я столько раз делила на пару с мамой. Такое и вечеринкой-то назвать язык не повернется.

Но этот день рождения — одиннадцатилетие Коренька — останется в моей памяти навсегда. И прежде всего по двум причинам. Во-первых, мы отмечали его с Профессором. А во-вторых, то был последний вечер, проведенный нами во флигеле.

Дождавшись Коренька из школы, мы начали все втроем готовиться к торжеству. Я возилась с угощением на кухне. Коренёк драил пол, то и дело выполняя еще какие-то мелкие поручения. Профессор гладил скатерть.

Он не забыл своего обещания. Сегодня утром, прочитав записку и убедившись, что я домработница и мать ребенка по имени Коренёк, Профессор указал на обведенную мною дату в календаре.

— Сегодня одиннадцатое! — объявил он. Склонив голову, сверился запиской у себя на груди. И улыбнулся гордой улыбкой ребенка, который явно заслуживает похвалы.

С самого начала я даже не собиралась просить его погладить скатерть. Передвигался он так неуклюже, что куда безопаснее было доверить это занятие Кореньку. Задачей же Профессора, как мы и договорились, было сидеть в своем кресле-качалке и никому не мешать. Но он все настаивал:

— Как я могу сидеть сложа руки, видя, как старательно тебе помогает ребенок?!

Этот аргумент я предвидела. Но даже вообразить не могла, что Профессор и правда пойдет за утюгом. Уже то, что он помнит, где тот хранится, поразило меня не на шутку. Но когда все из той же пыльной кладовки Профессор выудил еще и скатерть, он стал и правда стал похож на фокусника. О том, что в доме есть скатерть, я узнала впервые.

— Главное, что нужно для гладкой вечеринки, — это гладкая скатерть, не правда ли? — сказал Профессор. — Ну, а я по части глажки большой мастак!

Сколько эта скатерть провалялась в углу кладовки, никто не знал, но смотрелась она так, словно ее прожевали и выплюнули.

Жара наконец-то спала, воздух был прозрачен и сух. Но тень особняка на траве, цвета листвы на деревьях были совсем не те, что в разгар лета. Хотя было еще светло, сквозь набегавшие рваные тучи уже проступили и первая звезда, и луна. И пока ночь соглашалась подождать с приходом еще немного, вечерние тени в корневищах деревьев были по-прежнему слабы. То было наше любимое время суток.

Положив гладильную доску на подлокотники кресла, Профессор закатал рукава. Вставил штепсель в розетку, выставил нужную температуру. Каждый его шаг и каждый жест говорили: он прекрасно понимает, что делает.

Расправив скатерть на доске, он тут же, как истинный математик, разбивал в уме поверхность скатерти на шестнадцать одинаковых блоков и гладил каждый блок по отдельности. В строго определенном ритме. Сбрызгивая скатерть водой из пульверизатора. Проверяя пальцем утюг — не слишком ли горячо. Хищно раздувая ноздри на каждую морщинку и разглаживая, дальше и дальше, одну за другой. Настойчиво, но мягко, чтобы не повредить кружева. Деликатно, уверенно — и с любовью… Утюг в его пальцах двигался ровно с той скоростью и под такими углами, чтобы при минимальных усилиях достичь оптимального результата. Безупречная красота решения — излюбленная тема Профессора — исполняла свой феерический танец с утюгом на этой старой гладильной доске.

Оставалось признать: свою работу Профессор и в самом деле выполняет блестяще. Похоже, наш стол украсит не просто скатерть, но скатерть с нежными кружевами…

Мы готовились к празднику, и каждый выполнял свою задачу. Но мы чувствовали дыхание друг друга и понемногу двигались к общей цели. И уже от этого становилось так радостно, что перехватывало горло. Запах жаркого из духовки, плеск воды от выжимаемой тряпки, клубы пара от утюга — все это сливалось воедино, обнимая нас своим теплом.

— Сегодня «Тигры» бьются с «Ласточками», — сообщил Коренёк. — Если победят, выйдут на первое место!

— Думаешь, они смогут выиграть кубок? — Я попробовала суп на соль и проверила мясо в духовке.

— Еще как смогут… — убежденно отозвался Профессор. И указал пальцем в небеса за окном. — Смотрите все! В ореоле первой звезды появилась зарубка, это очень счастливый знак. Он говорит нам, что «Тигры» сегодня победят и точно станут чемпионами кубка!

— Ну да, конечно… — усмехнулся Коренёк. — Еще скажите, что вы просчитали эту вероятность вашими формулами. Пальцем в небо!

— Обен в мецлап! — не растерялся Профессор.

— А выворачивать меня наизнанку — не аргумент!

Но сколько бы Коренёк ни дразнился, утюг Профессора продолжал свой танец и не сбивался с ритма, доглаживая последний блок. Коренёк, забравшись под стол, протирал ножки стульев, изнанку стола и все, на что у меня при уборке обычно не хватает ни сил, ни времени. Я копалась в посудном шкафу в поисках подходящего блюда для ростбифа. А тени в садике за окном с каждым взглядом становились все резче.

И вот, когда все было готово и мы расселись за столом, чтобы начать торжество, возникла небольшая заминка.

Случайный сбой. Девушка в кондитерской, продавшая нам торт, забыла приложить к нему свечи. Сам тортик был слишком маленьким для одиннадцати свечей, так что я заказала только две — большую и чуть поменьше. Но когда достала коробку из холодильника, никаких свечей не нашла.

— Торт рождения без свечей? Для ребенка это слишком жестоко! Какой тогда смысл в самом пожелании счастья?!

Профессор явно расстроился куда больше самого Коренька.

— Сбегаю в кондитерскую и заберу! — воскликнула я, сдергивая фартук. Но Коренёк остановил меня.

— Лучше я слетаю! Я же быстрее!! — закричал он и, не слушая моих возражений, убежал на улицу первым.

До кондитерской было два шага, на улице еще не стемнело. Все будет в порядке, сказала я себе. Накрыла торт крышкой, спрятала обратно в холодильник, села за стол. И вместе с Профессором стала дожидаться возвращения сына.

Скатерть выглядела роскошно. Теперь на ней не было ни морщинки, и ажурность дымчатых кружев превратила столовую в настоящую королевскую трапезную. Скромный букетик цветов из садика в бутылке из-под йогурта — вот и все, что я сумела к этой скатерти подобрать. Но дикие полевые цветы без названия замечательно оживляли ее строгую элегантность.

Все ножи, ложки и вилки на этом столе оказались из разных наборов, но если не очень приглядываться, стройность сервировки была идеальной. Угощение же, напротив, — совсем простым. Креветочный коктейль, ростбиф с картофельным пюре, салат со шпинатом и беконом, гороховый суп в горшочке, фруктовый пунш… Все это Коренёк обожал. А для Профессора — только на этот раз! — никакой моркови. Никаких соусов или экзотики, просто еда как еда. Но пахла она замечательно.

Мы с Профессором переглянулись — так, будто обменялись своими растерянностями. Он кашлянул и поправил воротник пиджака, всем видом показывая, что готов к началу веселья.

На столе перед стульчиком Коренька пустовало место для торта. От нечего делать мы стали смотреть туда.

— Что-то он долго, тебе не кажется? — пробормотал Профессор с тревогой.

— Да нет, что вы. — ответила я. — И десяти минут не прошло.

Я постаралась не выдать своего удивления. Чтобы Профессор, глядя на часы, говорил о времени? Такого я не припоминала.

— Что, серьезно? — не поверил он.

Надеясь отвлечь его, я включила радио. Схватка «Тигров» с «Ласточками» только что началась.

— Ну? Сколько уже прошло?

— Двенадцать минут.

— А это… не слишком долго?

— Не волнуйтесь. Все хорошо.

Сколько раз я уже повторила эти слова с тех пор, как повстречалась с Профессором? «Не волнуйтесь, все хорошо!» В парикмахерской, в клинике перед кабинетом рентгена, в автобусе со стадиона домой. То поглаживая ему спину, то держа его руку в своей. Неужели этого беднягу и правда никто никогда не утешал? Однако его настоящая боль находилась где-то еще, и я никак не могла до нее добраться.

— Он сейчас вернется. Не беспокойтесь, — сказала я. Вот и опять, кроме этого, мне было нечем его утешить.

За окном темнело, и Профессор заволновался сильней. Все не мог усидеть спокойно, каждые полминуты поправлял воротник пиджака и смотрел на часы. То и дело какая-нибудь записка, отцепившись от его костюма, падала на пол, но он это даже не замечал.

Из динамика донесся рев трибун. В первом иннинге «Ласточки» заработали хит, но «Тигры» перешли в наступление.

— Сколько уже? — повторил он вопрос, хотя спрашивал только что. Но добавил: — Что-то не так, уверяю тебя. Слишком долго!

Стул под ним ходил ходуном.

— Ладно… Пойду-ка я его встречу. А вы не волнуйтесь. Все будет хорошо, — пообещала я, поднявшись, и положила руку ему на плечо.

Коренька я нашла возле станции, у входа в старый торговый квартал. Профессор был прав: кое-что пошло не так, как задумано. Кондитерская оказалась уже закрыта. Но Коренёк тут же сообразил, как решить задачку. По другую сторону станции работала еще одна кондитерская. Он отправился туда через переезд, объяснил продавцу ситуацию и получил пару свечек в подарок. Я схватила его за руку, и мы понеслись обратно к Профессору.

Но, вернувшись во флигель, уже у порога почуяла: что-то здесь не так.

Цветы на столе оставались свежими. «Тигры» обыгрывали «Ласточек». Моя стряпня дожидалась нас на тарелках. Но это был уже не та столовая, из которой мы с Кореньком уходили. За то время, пока мы с ним искали две несчастные свечки, кое-что изменилось. На столе перед стульчиком Коренька — там, куда мы с Профессором смотрели так долго, — валялся опрокинутый и раздавленный праздничный торт.

Сам Профессор застыл от ужаса над столом с опустевшей коробкой от торта в руках. А спина его уже наполовину скрылась в наползающей тени.

— Я же просто хотел… все приготовить… чтобы всем сразу съесть! — повторял он, не сводя глаз с пустой коробки, словно разговаривал именно с ней. — Я не знаю, что тут сказать… Все пропало! Ничего не исправить. Простите меня…

Мы усадили Профессора в кресло и постарались окружить его всем комфортом, на какой нас только хватило. Коренёк забрал из его рук коробку и выкинул с небрежным видом — дескать, ничего важного в ней все равно не было. Я выключила радио, зажгла в кухне свет.

— Ничего не пропало. Не преувеличивайте! И не беспокойтесь, все будет в порядке… — сказала я.

И тут же заметалась по кухне. Как можно скорее нужно было прямо у него на глазах замести все следы, но так, чтобы он не понял, что происходит. Главное — не давать ему думать…

Вывалившись из коробки, торт шлепнулся на бок, и половина его размазалась по столу. Другая же половина осталась нетронутой, и даже уцелевшие шоколадные буквы считывались четко и ясно:

Проф…

& Коре…

С днем рож…

Эту, целую, половину я разрезала на три кусочка и ножом, точно стеком, восстановила на каждом барельефы из крема. Собрала разлетевшиеся по столу ягоды, мармеладных зайчиков, сахарных ангелочков и разложила все это на кусочках примерно поровну. А затем наконец воткнула две заветные свечки в порцию Коренька.

— Ну вот! — объявила я. — Даже свечки поместились!

Коренёк заглянул Профессору в глаза.

— И вкус тот же! — добавил он.

— Видите? Никто не пострадал, и все довольны… — будто эхом отозвалась я.

Но Профессор молчал и не двигался.

Мое же сердце куда больше убивалось не по торту, а по скатерти. Сколько я потом ни пыталась ее отстирать, эти жирные пятна от крема и крошек въелись в тончайшее кружево навсегда. Стоило ее потереть, как в нос ударял едковато-приторный запах.

Так вот что случилось на самом деле! — осенило меня. Просто кружево Небесного Мироздания случайно наложилось на кружево скатерти! Только пострадал от этого вовсе не торт…

Упрятав самое большое и жирное пятно под блюдо с ростбифом, я подогрела суп и приготовила спички, чтобы зажечь свечи. Комментатор объявил, что в третьем иннинге «Ласточки» отыгрались. Коренёк сидел с таинственным видом, лелея в кармане подарок — перевязанную желтой ленточкой карточку самого Энацу.

— Ну вот, смотрите! Все готово… Профессор, прошу садиться!

Я взяла его за руку. Профессор наконец поднял голову и увидел рядом с собой Коренька.

— Сколько тебе лет? — спросил он у мальчика и погладил его по голове. — И как, говоришь, тебя звать-то?.. Интересная у тебя голова! Напоминает квадратный корень. А это — великий инструмент! С ним можно добраться до любых чисел. Даже до тех, которые никогда не увидеть глазами.

11

Двадцать четвертого июня 1993 года в одной из газет появилась большая статья об Эндрю Уайлсе[32] — англичанине, читавшем лекции в Принстоне. Человеке, доказавшем Последнюю теорему Ферма. Статью украшали две крупные фотографии. На одной был сам Уайлс, скромно одетый мужчина с редкими растрепанными волосами, а на другой — гравюра с портретом Пьера де Ферма в академической тоге XVII столетия.

Два этих фото, расположенных бок о бок, пускай и в шутливом ключе, отлично иллюстрировали историю о том, какое безумное количество времени было потрачено разными людьми, чтобы доказать эту знаменитую теорему. Решение, предложенное Уайлсом, в статье называлось «триумфом человеческого интеллекта» и «квантовым прорывом в математике». А также отмечалось, что в основе рассуждений Уайлса — идея, которую разработали два японских математика — Ютáка Тания′ма и Гóро Симýра. И которую чаще всего называют гипотезой Таниямы.

Дочитав статью, я сделала то, что делаю всегда, когда думаю о Профессоре. А именно — достала из портмоне бумажный листок, на котором его же рукой была выведена формула Эйлера:

еπi +1 = 0.

Записка эта всегда со мной. Такая же, как много лет назад. Лежит себе спокойно там, где я всегда могу до нее дотянуться, стоит лишь захотеть.

В 1992 году «Тигры» не победили «Ласточек» и не стали чемпионами турнира. Десятого октября они продули «Ласточкам» в последний раз и завершили сезон на втором месте, отставая от чемпионов на две игры.

Коренёк еще долго расстраивался по этому поводу и лишь с годами приучил себя к мысли о том, как же здорово, что «Тигры» так долго вообще выбивались в плей-офф. Поскольку уже после 1993 года они словно впали в затяжную медвежью спячку. Хотя и сегодня, уже в новом тысячелетии, продвинутые коллекционеры еще перебирают их бережно в своих сундучках.

Шестое место. Потом пятое. А потом снова шестое, шестое, шестое. Сменили несколько менеджеров. Синдзе уехал играть в Америку, Минору скончался.

Но если вспомнить, переломный момент в их карьере случился именно тогда, 11 сентября 1992 года. Победи они в той игре, они взяли бы кубок турнира и — кто знает? — возможно, не скатились бы к подножию Олимпа так стремительно и бесславно.

Завершив вечеринку, мы прибрали во флигеле, вернулись домой и тут же включили радио. Шел уже третий иннинг, и счет был 3:3. Коренёк вскоре заснул, а игра все не кончалась, и я дослушала ее до конца.

Какое-то время я думала о Профессоре и вспоминала, как тепло мы сегодня прощались — просто желая друг другу спокойного сна.

А затем достала формулу Эйлера и долго блуждала по ее задумчивым лабиринтам.

Дверь в комнату Коренька я оставила наполовину открытой — мало ли что. Оттуда, где я сидела, просматривалась кровать Коренька. А у самого изголовья — бейсбольная перчатка, которую Профессор подарил ему на день рождения. Настоящая, стопроцентная «ловушка» из натуральной кожи, с сертификатом качества от Молодежной ассоциации бейсбола.

После того как Коренёк задул свои свечки, я зажгла в кухне свет, и Профессор наконец-то заметил, что под столом валяется отцепившаяся записка. Сам момент этого открытия оказался счастливым для них обоих: Профессору записка объяснила, где он спрятал подарок для Коренька, и помогла сообразить, что вообще происходит. Ну а Коренёк, понятное дело, получил свою фантастическую перчатку.

О том, что дарить подарки Профессор не привык, я догадалась сразу. Свой подарок Кореньку он протягивал так неуверенно, будто боялся, что его скромного дара не примут. И когда Коренёк, на седьмом небе от счастья, полез к нему обниматься и целовать ему щеки, Профессор застыл в растерянности, не понимая, как на это реагировать.

Перчатку эту Коренёк не снимал с левой руки весь оставшийся вечер. Не возмутись я вовремя, наверняка стал бы ужинать прямо в ней.

Лишь через несколько дней я узнала, что и выбор, и покупка этой перчатки — исключительно заслуга Мадам. Ведь именно ей Профессор и поручил разыскать — чего бы это ни стоило! — «самую элегантную» из всех бейсбольных перчаток на свете.

Весь остаток той вечеринки мы с Кореньком держались так, будто ничего особенного не случилось. Да и что, собственно, произошло? Сам факт того, что Профессор забыл о нас через десять минут после нашего ухода, — еще не повод для беспокойства. Мы начали вечеринку, как планировали. Познакомились еще глубже с феноменом профессорской памяти. Использовали накопленный опыт, приспособились к новой ситуации и справились в лучшем виде.

И все-таки я чувствовала: странное беспокойство зародилась тогда в каждом из нас троих и весь вечер скреблось в моей памяти, где-то рядом с воспоминанием об испорченной скатерти. Вот и Коренёк, получив свою перчатку, стал чаще отводить глаза, когда я на него смотрела. Казалось бы, мелочь? Но чем больше таких мелочей накапливалось, тем сильнее терзало нас это самое беспокойство.

Но и портить вечеринку было нельзя. Подвиг Профессора, придумавшего Лучшее Доказательство, стоил того, чтобы отметить его по достоинству, а симпатии, которые Профессор неизменно питал к Кореньку, несмотря на мелкие недоразумения, были такими неподдельными, что не могли не тронуть сердце. И хотя бы сегодня мы старались не грузить себя мрачными мыслями, а просто угощались до отвала, смеялись как дети, болтали о простых числах и обсуждали бейсбол — от карточек Энацу до победы «Тигров» в чемпионате.

Сама мысль о том, что он празднует чье-то одиннадцатилетие, приводила Профессора в тихий восторг. Этот простенький день рождения он воспринимал как некий священный ритуал. Да так серьезно, что я и сама стала чаще задумываться, насколько он дорог для меня — день, когда мой сын появился на свет.

Той же ночью, чуть позже, я осторожно, стараясь не смазать карандашных линий, провела пальцем по формуле Эйлера. Я смогла оценить на ощупь стройность ножек у π, спокойную уверенность точки над i и радушие, с которым его величество ноль раскрывает свои объятия всем, кто добрался к нему на вершину.

Но игра все тянулась, хотя у «Тигров» было много шансов победить. Я прослушала двенадцатый, потом тринадцатый, а там и четырнадцатый иннинги со странным чувством, будто слушаю запись того, что должно было закончиться еще пару часов назад. «Тиграм» не хватало всего одного хоум-рана, но они никак не могли добежать до «дома». За окном сияла полная луна. Близилась полночь.

Но если дарить подарки Профессор не умел, то получать их талант у него был редчайший. Выражение лица, с которым он принимал карточку Энацу из рук Коренька, мы запомнили на всю оставшуюся жизнь. С теми детскими усилиями, что мы потратили на поиски этой карты, его благодарность была несопоставима. Хотя бы уже потому, что глубоко в сердце он всю жизнь только и повторял себе и другим: «Человечек я мелкий, много не стою…»

Перед нами же с Кореньком он просто бухнулся на колени — видимо, с тем же благоговением, с каким преклонялся перед своими числами. Склонил голову, закрыл глаза и сложил перед носом ладони в некой молитве. Так серьезно, что у нас даже сомнений не оставалось: благодарности такого полета наш подарок уж точно не стоит.

Развязав желтую ленточку, он долго смотрел на карту. А затем поднял взгляд и попытался что-то сказать, но губы не слушались, и тогда он просто прижал эту карту к груди.

«Тигры» так и не выиграли тот матч. После пятнадцатого иннинга игру решили закончить вничью со счетом 3:3, а всего она длилась 6 часов 26 минут.

А уже в воскресенье, 13 сентября, Профессор переселился в клинику-пансионат.

Об этом мне сообщила по телефону Мадам.

— Что-то срочное?! — испугалась я.

— Сам переезд планировался давно, — ответила она. — Мы просто ждали, когда в клинике освободится место.

— В последнюю пятницу я задержалась после работы. Надеюсь, дело не в этом? — уточнила я.

— О, нет! — очень спокойно ответила она. — Вас я ни в чем не виню. Я понимала, что для брата это будет последняя встреча с друзьями. Да вы и сами заметили, что с ним творится, не так ли?

Что на это ответить, я не знала.

— Его восьмидесятиминутная пленка оборвалась. Вся его память теперь кончается тысяча девятьсот семьдесят пятым годом, и больше он не запоминает ни минуты.

— Я могла бы пригодиться и там!

— Никакой нужды в этом нет. Ухаживают за ним хорошо. Но главное… — Она чуть запнулась. — Там буду я. Вы же знаете моего брата… Если вас ему никогда не запомнить, то меня — никогда не забыть.

Пансионат располагался за городом, в часе езды на автобусе. Дорога до него бежала вдоль моря и взбегала по склону холма до полей на задворках старого аэродрома. Из окон в приемной пансионата открывался шикарный вид на трещины взлетных полос, заросшие бурьяном крыши ангаров, а дальше, за ними — узенькую полоску моря. В ясные дни эти волны блестели на солнце до самого горизонта и были почти не видны.

Мы с Кореньком навещали Профессора примерно раз в пару месяцев. Вставали воскресным утром, готовили сэндвичи, собирали корзинку и шли на автобус.

Встретив Профессора, мы немного болтали с ним в приемной, потом отправлялись в кафе на террасу, где вместе обедали. В теплые дни Профессор с Кореньком играли на лужайке в мяч. Затем мы пили чай, еще немного болтали и бежали на автобус, отходивший от клиники ровно в 13:50.

Мадам тоже бывала там, и нередко. Если наши визиты вдруг пересекались, она обычно оставляла нас с Профессором наедине и отправлялась по магазинам. Хотя иногда могла перекинуться со мной парой шуток или угостить нас конфетами. Гордо и старательно она продолжала играть свою роль. Единственная на земле Живая Память Профессора.

Так мы выбирались к Профессору еще много лет, вплоть до его кончины. Коренёк занимался бейсболом в школе, а потом и в колледже (всегда только на второй базе), пока не повредил себе колено, после чего забросил игру. А я так и работала дальше домработницей в «Акэбоно».

Даже когда Коренёк перерос меня на двадцать сантиметров и отпустил бородку, в глазах Профессора он так и оставался все тем же ребенком, которому нужна защита. А уж когда Профессор перестал доставать до его кепки, чтобы погладить по голове, начал нагибаться к нему сам.

Своих костюмов Профессор не менял уже никогда. Но вот записки, теряя свою актуальность, жухли и опадали с его пиджака одна за другой. Самая Главная, которую я переписывала заново чаще всех остальных, — «Моей памяти хватает только на 80 минут» — давно потерялась, а мой портретик со значком квадратного корня выцвел, истлел и развеялся по ветру.

Вместо записок Профессор нацепил на себя новый символ: бейсбольную карточку Энацу. Подарок от нас с Кореньком. В ее пластиковой обложке Мадам проделала аккуратную дырочку, вставила шнурок, и Профессор стал носить Энацу на шее.

Без перчатки, подаренной Профессором, Коренёк не приехал ни разу. И хотя игра с Профессором больше напоминала нелепый цирк с животными-пенсионерами, оба были от игры без ума.

Очень мягко, чтобы было легче поймать, Коренёк бросал мяч Профессору и — не важно, отбит или нет, — бежал за ним со всех ног.

Мы с Мадам, сидя на лужайке неподалеку, иногда отмечали их подвиги аплодисментами.

Даже когда руки у Коренька подросли и перчатка налезала уже с трудом, он продолжал ею пользоваться, утверждая, что тесная перчатка особенно хороша для второй базы, чтобы ловчей перехватывать мяч для мгновенной переброски на первую.

Наш последний визит к Профессору состоялся осенью, когда Кореньку исполнилось двадцать два.

— А ты знала, что все простые числа больше двух можно разделить на две группы?

Сидя под солнышком в приемной, Профессор сжимал в пальцах супермягкий карандаш. Больше в приемной никого нет, и лишь в коридоре за дверью иногда проплывают мимо чьи-то невнятные тени. Но голос Профессора звучит отчетливо и энергично.

— Если n — число натуральное, тогда любое простое число будет выражаться либо как 4n + 1, либо как 4n - 1. Одно из двух, третьего не дано.

— То есть всю эту бесконечную кучу простых чисел можно разделить на эти две группы? — недоверчиво спросил Коренёк.

— Ну, попробуй, к примеру, тринадцать. Как оно получится?

— 4 × 3 + 1.

— Верно! А девятнадцать?

— 4 × 5 - 1.

— Молодец! — кивнул Профессор. — Но вот что интересно. Числа первой группы всегда можно выразить суммой двух квадратов. Но с числами второй группы такой фокус не получается.

— Значит… 13 = 2^2 + 3^2?

— Прекрасно! — просиял Профессор. — Положись на квадратный корень — и жизнь станет проще и элегантнее!

Удовольствие Профессора никак не связано с трудностью поставленной задачи. Сложная задача или простая — удовольствие в том, чтобы делиться ее решением с нами.

— А Коренёк сдал экзамен на квалификацию! И уже весной начнет работать в школе учителем математики… — сообщила я однажды Профессору.

Профессор поднялся из-за стола. Он хотел обнять Коренька своими слабыми, трясущимися руками. Коренёк наклонился и обнял его сам. Карточка Энацу покачивалась на шнурке между ними.

Небо темнеет. Зрители на трибунах и экраны табло утопают во мраке. И только Энацу на питчерской горке стоит один в лучах прожекторов. Винд-ап. Питч. Его правая рука только что опустилась, левая нога упирается в землю, а цепкий взгляд из-под козырька фиксирует мяч, только что попавший в перчатку кэтчера. Это самый быстрый мяч в его жизни. А на спине его полосатой униформы красуется номер. Единственный и неповторимый.

Совершенное число 28.

Примечания

1

Размер обуви японцы определяют в сантиметрах по длине стопы. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Эпоха Э′до (яп. 江戸時代 [э′до-дзидáй], 1603–1868) — последний «самурайский» период истории Японии под властью сёгунов клана Токугава. Завершился падением военно-феодального режима (сёгуната) и открытием границ Японии для иностранцев, что дало мощный толчок для технико-экономического прогресса страны.

3

«Тигры Хансúна» (яп. 阪神タイガース [хансин тайга: су]) — профессиональная бейсбольная команда, играющая в Центральной лиге; один из старейших бейсбольных клубов Японии, учрежденный еще в 1930-е гг.

4

То есть когда героине было 17 или 18 лет.

5

Ютáка Энáцу (яп. 江夏豊, р. 1948) — питчер команды «Hanshin Tigers» («Тигры Хансина») с 1967 по 1975 г. Основные соперники «Тигров» — команда «Yomiuri Giants» («Гиганты Емиури»). Соперничество «Тигров» с «Гигантами» за лидерство в Центральной лиге японского профессионального бейсбола продолжалось всю вторую половину XX в. и не прекращается до сих пор.

6

Страйк-аут (англ, strike-out) — ситуация в бейсболе, когда бросающий (питчер) трижды выигрывает подачу и бьющий, получив три страйка (решения от арбитра), выбывает из игры. У каждого профессионального питчера страйк-ауты накапливаются в течение года и являются фактическим рейтингом его мастерства. За 1968 г. Ютака Энацу обеспечил 401 страйк-аут, установив мировой рекорд, который до сих пор никто не побил.

7

В 1979 г. питчер Ютака Энацу по контракту с одним из клубов Центральной лиги играл за команду «Hiroshima Тоуо Сагр» («Тихоокеанские Карпы Хиросимы»), а позже сменил еще парочку командных флагов. Последняя игра Энацу состоялась в 1984 г.

8

Очевидная параллель с бейсболом, в который играют две команды по девять игроков каждая.

9

«Драконы Тюнити» (яп. 中日ドラゴンズ [Тюнúти Дорáгондзу]) — одна из старейших и сильнейших команд японской Центральной лиги, играющая с 1936 г. по сей день. Увековечена в Зале славы японского бейсбола.

10

ERA (англ, earned run average, «И-Ар-Эй») — среднее количество очков, которое зарабатывает команда соперников при игре конкретного питчера за игру. Показатель мастерства питчера: чем ниже ERA, тем лучше он бросает.

11

Буллпен (англ, bullpen, «бычий загон») — зона, где запасные питчеры разминаются перед тем, как вступить в игру. Обычно устраивается на площадке за забором игрового поля и зрителю, как правило, не видна.

12

Бэ′ттер, бьющий, отбивающий (англ, batter) — игрок атакующей команды, противостоящий питчеру. После удара по мячу («хита») становится раннером.

13

Простое число — натуральное (целое положительное) число, имеющее ровно два различных натуральных делителя — единицу и самого себя (Простое число // Математическая энциклопедия: в 5 т. — М.: Советская энциклопедия, 1977. — Т. 4).

14

Теорема Евклида (ок. 300 лет до н. э.) утверждает, что для любого конечного множества простых чисел найдется простое число, не вошедшее в этот список (то есть существует бесконечно много простых чисел). На сегодня доказана уже несколькими способами.

15

Гёдза (кит. 餃子 [цзяоцзы], яп. [гё: дза], кор. 교자 [кёджа]) — традиционное блюдо многих народов Юго-Восточной Азии из теста с фаршем из свинины с капустой. Иногда называется «китайскими пельменями», что неверно, поскольку именно гёдза, по сути, и есть древнейший прототип всех пельменей, вареников, равиоли, мантов и т. п. Подается с соевым соусом, уксусом и измельченным чесноком.

16

Золотая неделя (яп. ゴールデンウィーク [го:рудэн ви:ку], от англ. Golden week) — самые долгие из официальных японских выходных, «большие каникулы» (и для взрослых, и для детей) с 29 апреля по середину/конец первой недели мая. В эти дни большинство работодателей Японии дают своим служащим дополнительные выходные, люди массово путешествуют за границу или в деревни к предкам и деловая жизнь страны практически замирает. В данном случае, поскольку героиня взяла всего четыре выходных, она явно вышла на работу досрочно.

17

Поскольку у японцев азбука фонетико-слоговая, их «трехбуквенные» слова могут звучать довольно длинно и на письме требовать до девяти, а то и больше знаков западной транслитерации.

18

Иероглифическая метафора: «указательный палец» по-японски — хитосáси-ю′би (人差指), т. е. «перст, указующий на других людей», а «большой» — óя-ю′би (親指), или «родительский палец». Таким образом уже во внешнем виде японских слов зашифровано отношение Коренька и к матери (как посреднику), и к Профессору (как второму отцу).

19

Бейсбольные карточки (англ, baseball cards, яп. 野球 カード [якю: ка:до]) — тип коллекционных карточек из плотного картона с портретами бейсбольных кумиров. Особенно популярны в США, Канаде, Кубе и Японии 7-странах с профессиональными бейсбольными клубами и армиями их фанатов. Продаются во многих антикварных лавках, а иногда и в специальных карточных магазинах. Редкие карточки могут стоить целые состояния (свежайший мировой рекорд — 5,2 млн долларов США за карточку Мики Мэнтла в 2021 г.).

20

Позиция винд-ап (англ, wind-up, букв, «нос по ветру») — одна из двух легальных позиций питчера для выполнения подачи.

21

Ноу-хиттер (англ, no-hitter, или no-hit game; букв. «бесхитовая игра») — игра, в которой команда не смогла сделать ни одного хита. В этом случае по истечении девятого иннинга питчер «кидает ноу-хиттер», при котором атакующая команда может заработать хоум-раны или даже выиграть всю игру.

22

Идеальная, или совершенная, игра (англ, perfect game) — игра, в которой питчер одерживает победу, проведя на горке не менее девяти иннингов и не пропустив на базу ни одного соперника. За всю историю Главной лиги бейсбола зафиксировано лишь 23 совершенных игры.

23

Фраза приписывается Андре Вейлю (André Weil, 1906–1998). Приводится в книге Саймона Сингха «Последняя теорема Ферма» (см. ссылку ниже), а также как эпиграф к главе 3 книги Фресана Хавьера «Том 22. Сон разума. Математическая логика и ее парадоксы».

24

Судя по реакции и рассуждениям героини, речь идет о купюре в 1000 иен (около 10 долларов США).

25

Генри Луи Гериг (Henry Louis Gehrig; 1903–1941) — легенда американского бейсбола XX в., защитник первой базы Главной бейсбольной лиги.

26

Танабáта (яп. 七, букв. «седьмой вечер») — «День встречи влюбленных» во многих странах Юго-Восточной Азии. В Японии — традиционный храмовый праздник, так называемый звездный фестиваль (хóси-мáцури). Отмечается ежегодно 7 июля. В основе традиции — легенда об Орихимэ′  (織姫 — прядущая принцесса, ткачиха), дочери Бога Неба, которая ткала для небес облака (так называемое Небесное Кружево), но встретила волопаса Хикобóси (彦星), и они полюбили друг друга. Разгневанный тем, что работа дочери остановлена, небесный родитель разлучил влюбленных, расселив их по обе стороны Звездной реки, и впредь дозволил им встречаться лишь раз в году в седьмую ночь седьмого месяца. Ткачихой японцы называют звезду Вегу в созвездии Лиры, а Волопасом — Альтаир в созвездии Орла, между которыми, условно, и протекает Млечный Путь. В середине лета эти две звезды располагаются на небосклоне ближе всего друг к другу.

27

Саймон Сингх «Последняя теорема Ферма» (Simon Singh «Fermat's Last Theorem». Cambridge, 1997). На русском книга опубликована под заголовком «Великая теорема Ферма» издательством МЦНМО (2000) в переводе Ю. М. Данилова.

28

Му (кит., яп. 無 — ничто, отсутствие чего-либо) — категория полного отрицания в буддизме. Как ответ на вопрос — отрицание самой постановки вопроса.

29

Джин Бак (Gene Bacque, 1937–2019) — звезда мирового бейсбола, легендарный американский питчер, игравший в Японии 1960-х гг. за «Hanshin Tigers» и «Kintetsu Buffaloes». Для большинства японских бейсбольных фанатов он просто «Бакки».

30

Карточки разложены по фамилиям игроков в алфавитном порядке слоговой азбуки «канá». Слоги на «С» идут после слогов на «К».

31

«Глава первая» (англ.).

32

Сэр Эндрю Джон Уайлс (Sir Andrew John Wiles, p. 1953) — английский и американский математик, профессор Принстонского университета, член ведущих академий мира в 1970-80 гг. Вершина карьеры Уайлса — доказательство Великой теоремы Ферма в 1994 г., за которое ему присудили Абелевскую премию.

Content

Ёко Огава
Любимое уравнение профессора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания