Дана Шварц

Анатомия любви

Dana Schwartz

ANATOMY: A LOVE STORY

Печатается с разрешения литературных агентств Sanford J. Greenburger Assoc., Inc. и Andrew Nurnberg

Copyright © 2021 by Sidley Park

© Меньшакова И., перевод на русский язык

© Designed by Devan Norman

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Иану, которому принадлежит мое сердце

Взявшись изучать основы жизни, следует сперва обратить свой взор на то, что скрывает смерть.

– Мери Уоллстонкрафт Шелли, «Франкенштейн»

Пролог

Эдинбург, 1817 год

– Шевелись!

– Я копаю изо всех сил, Дэйви.

– Я копаю изо всех сил, Дэйви.

– Значит, напрягись еще чуток.

Ночь выдалась почти безлунная, поэтому Дэйви, стоящему в сырой от росы траве, не было видно, как Мунро, раскапывающий в этот момент могилу, раздраженно закатил глаза. На этот раз времени ушло заметно больше – деревянная лопата, которую Мунро удалось стащить с заднего двора гостиницы в Фербенксе, была меньше, чем металлическая, с которой он принялся за работу этой ночью. Но в то же время от нее было не так много шума, и это решало дело. С тех пор, как на Торнхилльском кладбище появился сторож, чтобы охранять могилы, тишина стала необходимым условием. Уже трех их приятелей загребли сторожа, и теперь на них повесили неподъемные штрафы. С тех пор Дейви больше на улицах их не видел.

Что-то было не так. Дэйви никак не мог сообразить, что именно, но что-то нынешней ночью казалось неправильным. Может быть, все дело в воздухе. Густой дым, стелющийся над Старым городом Эдинбурга, всегда был непроглядным, пропитанным запахами прогорклого масла, табака и отвратительной смеси нечистот с мусором, от которых состоятельные жители сбежали в новый район с прекрасными особняками, выросший у подножия холма, по ту сторону Садов Принцесс-стрит[1]. Нынешняя ночь была безветренной.

Дэйви не стал ничего говорить Мунро о возникших странных предчувствиях. Мунро просто посмеялся бы над ним. «Ты здесь вообще-то стоишь на шухере, а не ощущения перебираешь», – сказал бы Мунро.

Вдалеке Дэйви различал огонек одинокой свечи, горящей в окне домика приходского священника. Священник не спал. Мог ли он заметить движения в темноте кладбища с такого расстояния? Скорее всего, нет, но что, если ему внезапно пришло бы в голову прогуляться перед сном?

– Ты там не можешь хоть чуть-чуть побыстрее? – прошептал Дэйви.

В ответ раздался звук, который не перепутаешь ни с чем, стук дерева о дерево. Мунро добрался до гроба. Перед следующим этапом мальчишки затаили дыхание: Мунро поднял лопату и с силой опустил ее вниз. Дэйви поморщился от треска, с которым сломалась крышка. Они замерли в ожидании криков или лая собак, но было тихо.

– Бросай веревку, – окликнул приятеля Мунро. Дэйви сделал, как было велено, и Мунро опытной рукой за пару мгновений затянул ее на шее трупа. – Теперь тяни.

Пока Дэйви тянул веревку, Мунро, все еще стоящий в могиле, направлял движение тела сквозь небольшой пролом в крышке гроба назад, в мир живых, словно помогал телу, прошедшему через смерть, в его странном, извращенном рождении. Мунро удалось снять с трупа башмаки и кинуть их назад в гроб, но Дэйви пришлось избавить тело от остальной одежды и отправить ее к башмакам в могилу. Кража тел, само собой, тоже была противозаконна, но если бы они взяли из могилы хоть какие-то вещи, то это было бы уже уголовным преступлением.

Тело оказалось женским, как Дженет им и говорила. Дженет шпионила для того воскрешателя, который лучше платил ей на этой неделе, пробиралась на похороны и отиралась как можно ближе к гробу, чтобы убедиться, что покойника не спрятали за дорогой каменной крышкой, уберегая от того самого преступления, которое они сейчас совершали.

– Ни могильной клетки[2], ни семьи, – заверила Дженет, стоя в дверях каморки Мунро в Мясницком тупике, почесывая шею и ухмыляясь ему из-за завесы медных кудрей. Вряд ли Дженет было больше четырнадцати, но у нее уже не хватало заметного количества зубов. – Или всяко семейка так себе. И гроб на вид дешевка. Сосна или вроде того.

– Не беременна, случаем? – спросил Мунро с надеждой, приподняв брови.

Докторам так нужны были для вскрытий тела беременных женщин, что они готовы были платить вдвое больше. Дженет покачала головой и протянула руку за деньгами. Как только на город опустилась тьма, Мунро и Дэйви отправились в путь, погрузив в свою тачку лопаты и веревку.

Дэйви отводил взгляд, стягивая с трупа потрепанное серое платье. В темноте ночи он чувствовал, как пылают щеки. Никогда прежде ему не доводилось раздевать живую женщину, но он уже сбился со счета, припоминая, сколько раз избавлял от одежды тех, кого едва успели похоронить. Взгляд его скользнул по надгробию, наполовину скрытому тьмой и грязью: Пенелопа Харкнесс. «Спасибо тебе за восемь гиней, Пенелопа Харкнесс», – подумал он.

– Кидай сюда, – скомандовал Мунро снизу. Дэйви швырнул ему платье. Как только одежда женщины вернулась в ее пустой гроб, Мунро вылез из могилы на сырую траву. – Лады, – выдохнул он, отряхивая ладони от земли. – Давай закапывать и убираться отсюда.

Мунро ни за что бы не признался, но он тоже чувствовал нечто необычное, какую-то странную хрупкость воздуха, от которой дышать становилось труднее. Свеча в домике священника погасла.

– Ты же не веришь, что она умерла от лихорадки, да? – прошептал Дэйви.

На коже женщины не было оспин или кровавых волдырей, но от летавших в последние дни слухов было не так-то просто отмахнуться. Если римская лихорадка на самом деле вернулась в Эдинбург…

– Конечно нет, – уверенно заявил Мунро. – Не сходи с ума.

Дэйви облегченно вздохнул и выдавил слабую улыбку, невидимую в темноте. Мунро всегда знал, как успокоить его, прогнать страхи, лезущие в голову, будто крысы в кладовую.

Парни закончили работу в молчании. Могила снова была скрыта под слоем земли и дерна, как и прежде, а тело, жесткое от трупного окоченения, лежало в тачке, укрытое серым плащом.

Вдруг что-то мелькнуло на самой границе кладбища, у низкой каменной стены, идущей вдоль всего его восточного края. И Дэйви, и Мунро заметили это движение и повернули головы, следя за ним, но едва их глаза привыкли к темноте, как все пропало.

– Просто собака, – заявил Мунро с уверенностью, которой вовсе не испытывал. – Идем. Доктору нужно, чтобы мы вернулись до рассвета.

Дэйви толкал тачку, а Мунро шел рядом, сжимая черенок лопаты крепче, чем нужно. Им почти удалось выйти за ограду кладбища, когда три человека в плащах возникли на их пути.

– Здравствуйте, – произнес первый. Он был самым высоким из трех и казался еще выше из-за цилиндра на голове.

– Чудная ночка, – вступил второй, лысый, который был ниже двух других.

– Отличное время для прогулки, – добавил третий, усмехнувшись, отчего его крупные желтые зубы стали заметны даже в темноте.

Дэйви понял, что это не стражники. Наверное, такие же воскрешатели.

Мунро, похоже, пришел к тому же выводу.

– С дороги. Она – наша, найдите себе собственного жмурика, – заявил он, закрывая собой Дэйви и тачку. Его голос дрогнул лишь самую малость.

Дэйви опустил глаза и заметил, что на ногах у мужчин отличная кожаная обувь. Воскрешатели в такой не ходили.

Трое незнакомцев разразились дружным хохотом.

– Абсолютно справедливо, – заметил коротышка. – И, само собой, стражу звать мы не намерены.

Он подошел ближе, и Дэйви заметил мелькнувшую под полой плаща веревку.

В следующую секунду все завертелось: трое незнакомцев кинулись к ним, а Мунро отскочил в сторону и на полной скорости рванул по кладбищенской аллее в сторону центра.

– Дэйви! – крикнул он. – Дэйви, беги!

Но Дэйви застыл, вцепившись в тачку, словно не в силах решиться и бросить несчастную Пенелопу Харкнесс, и лишь наблюдал за тем, как Мунро метнулся в переулок и исчез. Но к тому времени, как ноги все же согласились нести его вслед за товарищем, стало уже слишком поздно.

– Поймал! – заявил высокий незнакомец в цилиндре, мощной рукой схватив Дэйви за запястье. – Тише, больно не будет ни капельки.

Мужчина вытащил нож из кармана.

Дэйви попытался вырваться, но все его усилия были тщетны.

Мужчина аккуратно провел ножом по предплечью Дэйви, оставляя кровавую полоску, в темноте казавшуюся почти черной.

Дэйви онемел от ужаса. Он в полной панике, без единого звука смотрел немигающим взглядом на то, как лысый достал флакон с какой-то пурпурной вязкой субстанцией. Лысый вытащил пробку из флакона и протянул его вперед.

Цилиндр потряс ножом над флаконом, и одинокая капля крови Дэйви скользнула в его странное содержимое. Оно потемнело, а затем сменило цвет на сияющий золотом желтый. Свет от флакона озарил лица троих незнакомцев, теперь довольно улыбавшихся.

– Чу́дно, – произнес усатый.

На следующий день, совершая обычный утренний моцион, священник наткнулся на брошенную тачку с окоченевшим трупом женщины, которую он похоронил позавчера. Он покачал головой. Воскрешатели в этом городе становились все более наглыми – и опасными. К чему это приведет Эдинбург?

Из «Трактата об анатомии доктора Бичема, или Профилактика и лечение современных болезней»

(17-е издание, 1791 год)

под ред. доктора Уильяма Р. Бичема:

Всякий терапевт, намеревающийся успешно лечить как болезнь, так и любое из множества бытовых повреждений, должен сначала изучить анатомию. Знание человеческого тела и всех его частей – основа нашей профессии.

В этом трактате я изложу базовые принципы анатомии, выведенные мною за десятилетия ее изучения и сопровожденные иллюстрациями моего авторства. Однако иллюстрации не могут служить заменой действительному, прямому изучению анатомии посредством вскрытия, и ни один будущий терапевт не может рассчитывать на успех в нашей профессии прежде, чем проведет вскрытия не менее дюжины тел и изучит их части.

Несмотря на то, что некоторые мои коллеги в Эдинбурге решаются на бесчестные действия, пользуясь незаконными услугами так называемых воскрешателей, похищающих тела невинных, материал, предоставляемый студентам моей анатомической школы в Эдинбурге, это всегда те, кому не посчастливилось познакомиться с веревкой палача и кого британский закон обязывает в качестве окончательного искупления сослужить своим соотечественникам последнюю службу.

1

Лягушка была мертва, без всяких сомнений. Причем умерла она до того, как ее обнаружила Хейзел. Девушка просто отправилась на ежедневную утреннюю прогулку, а лягушка уже лежала на садовой дорожке, распластав лапки в стороны, словно решила принять солнечную ванну.

Хейзел поверить не могла своей удаче.

Вот лежит лягушка.

Как подарок. Как знак небес. В вышине над головой сгущались тяжелые серые тучи, обещая скорый дождь. То есть погода была идеальной. Но все необходимые условия не совпадают надолго. Как только начнется дождь, эксперимент можно будет считать несостоявшимся.

Из-под прикрытия кустов азалии Хейзел оглядела сад, чтобы убедиться в отсутствии наблюдателей (ведь матушка не смотрит на нее сейчас из окна своей спальни на втором этаже, правда?), а затем опустилась на колени, кое-как завернула лягушку в платок и спрятала за пояс нижней юбки.

Тучи почти затянули небо. Времени оставалось мало, поэтому Хейзел решила прервать прогулку и повернула назад к Хоторнден-касл. Пожалуй, стоит зайти через черный ход, чтобы ни с кем не столкнуться и без промедлений добраться до своей комнаты.

В кухне, куда стремительно ворвалась Хейзел, все кипело, на огне исходил паром огромный железный горшок, а в воздухе повис всепроникающий запах лука. Недорезанная головка забыто лежала на разделочной доске. И лук, и доска, и валяющийся на полу неподалеку нож были испачканы в крови. Взгляд Хейзел скользнул по дорожке алых капель и уткнулся в кухарку, которая покачивалась взад и вперед на табурете в углу у очага и всхлипывала, баюкая руку.

– Ой! – вскрикнула кухарка, заметив Хейзел. Ее и без того красное лицо от слез еще сильнее побагровело. Кухарка утерла слезы и встала, пытаясь разгладить юбки. – Мисс, не ожидала увидеть вас здесь. Я тут… решила дать роздыху больным ногам.

Руку кухарка пыталась спрятать под передником.

– Постойте. У вас же кровь!

Хейзел подошла и подняла повыше кровоточащую руку женщины. На краю сознания мелькнула мысль о спрятанной под юбками лягушке и приближающейся грозе, но тут же исчезла. Нужно было сосредоточиться на текущей проблеме.

– Так, позвольте-ка.

Кухарка поморщилась. Порез оказался глубоким и шел вдоль основания мозолистой ладони.

Хейзел вытерла собственные ладони о юбки, а затем подняла взгляд на кухарку, ободряюще улыбнувшись ей.

– Ничего страшного тут нет. Вы будете в полном порядке уже к ужину. Эй, там, – окликнула Хейзел судомойку, – Сьюзан, не так ли? Принесите-ка мне штопальную иглу.

Похожая на мышь служанка кивнула и унеслась.

Хейзел подвинула кухонный таз для посуды к кухарке, вымыла той руку и насухо вытерла кухонным полотенцем. Смыв кровь и грязь, она смогла отчетливо разглядеть глубокий порез.

– Ну вот, стоит смыть кровь, и все уже выглядит не так плохо, – утешающе сказала Хейзел.

Вернулась Сьюзен с иглой. Хейзел держала ее над огнем, пока металл не почернел, а затем задрала собственную юбку, чтобы вытянуть из сорочки длинную шелковую нить.

Кухарка тихонько вскрикнула.

– Ваша отличная сорочка, мисс!

– О, ерунда. Это пустяки, правда. А теперь, боюсь, будет чуть-чуть больно. Вы в порядке?

Кухарка кивнула. Действуя так быстро, насколько возможно, Хейзел проколола иглой кожу на рассеченной ладони женщины и принялась уверенными стежками зашивать порез. С лица кухарки сошли все краски, и она крепко зажмурилась.

– Уже вот-вот – почти готово – и-и-и-и-и все! – провозгласила Хейзел, затягивая шов аккуратным узелком.

Нитку она перекусила зубами. Разглядывая свою работу, она не могла сдержать улыбки: крохотные, ровные, аккуратные стежки – результат многочасовых, отупляюще-монотонных занятий вышивкой в детстве. Хейзел снова подняла юбки – аккуратно, чтобы не задеть узелок с лягушкой, – и быстро оторвала от подола сорочки широкую полосу, не дав кухарке возможности ни возразить, ни даже вскрикнуть при виде столь варварского обращения с дорогой одеждой. Оторванным лоскутом Хейзел туго перевязала руку женщины со свежим швом.

– И вот что – вечером, будьте добры, снимите повязку и промойте рану. А я завтра сделаю вам припарку. И поосторожнее с ножами.

В глазах у кухарки все еще стояли слезы, но ей все же удалось улыбнуться Хейзел в ответ.

– Спасибо, мисс.

До своей спальни Хейзел удалось добраться без дальнейших задержек, и она тут же кинулась на балкон. Небо по-прежнему хмурилось. Дождь все еще не шел. Хейзел облегченно выдохнула и вытащила завернутую в платок лягушку из-под юбок. Она развернула платок, позволив тушке с влажным шлепком распластаться на каменных перилах.

Любимыми местами Хейзел в Хоторндене были библиотека – с узорчатыми зелеными обоями, книгами в кожаных переплетах и камином, который всегда топили после полудня, – и балкон ее собственной спальни, откуда открывался вид на петляющий между деревьев ручей, и ничто не нарушало красоты девственной природы на мили вокруг. Ее спальня выходила окнами на южную сторону замка; ей не был виден дым, поднимающийся над самым сердцем Эдинбурга, который расположился всего в часе езды на север. Вот почему здесь, на балконе, она могла сделать вид, что одна в этом мире, вообразить себя исследователем, замершим над бездной человеческих знаний в попытке найти смелость для решительного шага вперед.

Хоторнден-касл стоял на утесе, и стены его, увитые плющом, нависали над дикими шотландскими лесами и стремительным потоком, несущим свои воды дальше, чем Хейзел удавалось разглядеть. Этот замок принадлежал семье ее отца не меньше сотни лет. Он пропитался историей семьи Синнетт, оставившей отпечаток на камнях, траве и мхах, затянувших древние каменные стены.

Череда кухонных пожаров в восемнадцатом веке привела к тому, что замок был почти полностью перестроен на собственном фундаменте, кирпич поверх камня. Единственными сохранившимися частями первоначального строения были ворота в начале подъездной аллеи и вырытое сбоку холма холодное каменное подземелье, которым на ее памяти ни разу не пользовались – если не считать угроз миссис Гербертс запереть там Перси после того, как он стащил пудинг до чая, или того случая, когда лакей, Чарльз, на спор пообещал просидеть там целый день, но не продержался и часа.

Большую часть времени Хейзел не покидало ощущение, что она живет в Хоторндене сама по себе. Перси обычно играл во дворе или был занят уроками. А матушка, все еще не снявшая траур, редко покидала свои покои и в такие моменты напоминала скорее черного призрака смерти, скользящего по коридорам замка. Иногда Хейзел становилось одиноко, но чаще всего ее радовало такое положение дел. Особенно в те моменты, когда ей хотелось поэкспериментировать.

Мертвая лягушка была небольшой, с грязно-коричневой шкуркой. Ее крошечные конечности, словно руки марионетки, свисавшие с ладони девушки, когда та подобрала лягушку с дорожки, теперь окоченели и стали неприятно липкими. Но лягушка все же была мертва, а в воздухе ощутимо пахло грозой – все складывалось идеально. Все сошлось.

Из спрятанного за камнем тайника на балконе Хейзел извлекла каминную кочергу и кухонную вилку, которые она стащила несколько недель назад в ожидании такой ситуации. Ее выводила из себя расплывчатость, с которой Бернард говорил о металле, использованном чародеем-ученым в Швейцарии («Это была латунь? Просто скажи, Бернард, какого цвета был металл?» – «Говорю тебе, я не помню!»), поэтому она решила использовать те металлические предметы, которые будет легче всего стащить, не привлекая особого внимания. Кочерга была из кабинета отца, куда даже слуги не заботились заглядывать вот уже несколько месяцев, с тех самых пор, как ее отец со своим полком заступил в караул на острове Святой Елены.

Отдаленный раскат грома эхом прокатился по долине. Время пришло. Она сотрет черту между жизнью и смертью, оживив плоть с помощью электричества. Что есть чудеса, если не научные явления, все еще не понятые человеком? И разве не чудесно, что все секреты Вселенной лежали перед человеком, готовые раскрыться тем, кто достаточно умен и настойчив?

Хейзел аккуратно положила кочергу с одной стороны от тела лягушки, а затем, с благоговейным трепетом, медленно опустила вилку с другой.

Ничего не произошло.

Она подвинула кочергу с вилкой поближе к лягушке, а затем в нетерпении прижала их к ее шкурке. Неужели ей придется?.. Нет, нет, Бернард непременно упомянул бы, если бы голова заключенного была насажена на пику. Когда он вернулся из своего большого путешествия, ее переполняли вопросы о той демонстрации, что он вскользь упоминал в своем письме из Швейцарии, демонстрации, проведенной сыном великого ученого Гальвини. Использовав электричество, Гальвини-второй заставил лапки мертвой лягушки танцевать, а глаза казненного преступника – моргать, словно вернув их к жизни.

– Выглядело пугающе, на самом деле, – рассказывал Бернард, поднося чашку чая к губам и кивком веля слуге принести еще имбирного печенья. – Но и волшебно, пусть и в таком странном смысле, ты так не считаешь?

Хейзел считала. И хотя Бернард отказался развивать эту тему («Ну почему тебя так тянет к мрачности, кузина?»), Хейзел поняла, что может восстановить детали этой сцены с такой легкостью, словно присутствовала там сама – человека в пиджаке французского покроя, стоящего на сцене маленького, обшитого деревом театра, с пропыленным насквозь красным бархатным занавесом за спиной. Хейзел могла представить, как сначала лягушачьи лапки дергаются вверх и вниз, словно танцуя канкан, а затем Гальвини сдергивает покрывало с главной диковины – головы повешенного. В воображении Хейзел шею ему обрубили достаточно низко, чтобы можно было разглядеть багровеющие синяки там, где в плоть врезалась веревка.

«Мы, люди, боимся смерти, – раздавался у Хейзел в голове воображаемый голос Гальвини с сильным итальянским акцентом. – Смерть! Отвратительная, страшная! Неизбежная и бессмысленная! В вечном танце мы стремимся к ней, как к прекраснейшей из женщин (итальянцы любят поговорить о красивых женщинах), а Смерть в темпе вальса скользит нам навстречу и манит, манит. Стоит заглянуть под ее вуаль, и пути назад больше не будет. Но на дворе новый век, друзья мои».

Тут Хейзел представляла, что он вытягивает вперед руку с металлическим стержнем, словно Гамлет – череп, затем поднимает второй стержень, и молнии пляшут между ними под рев публики. «И человечество готово бросить вызов законам природы!»

Публика ахает, едва осветительные лампы на сцене разгораются и в клубах серого порохового дыма, выпущенного для пущего эффекта, голова повешенного оживает.

Бернард описывал все это в письме, которое Хейзел перечитывала так часто, что успела запомнить каждую строчку: то, как дернулась голова, когда стержни приложили к ее вискам, то, как распахнулись веки. Она словно на мгновение снова пришла в сознание, и теперь, ослепленно моргая, глядела перед собой – на господ с их женами в лучших перчатках и шляпах – и на самом деле видела их. Бернард не упоминал о том, что рот у головы был открыт, но Хейзел поняла, что в ее воображении повешенный вывалил свой черный язык, словно ему до ужаса надоело, что его голову раз за разом показывают на очередной вечеринке, перед очередной толпой зрителей.

Когда представление закончилось, Гальвини наверняка вышел раскланяться под неистовые аплодисменты, а затем все эти джентльмены вернулись в свои шато и виллы, чтобы за бокалом портвейна развлечь гостей рассказами об этом вечере.

«Это походило на колдовство, – написал тогда Бернард. – Хотя я и вообразить не мог, что колдун может носить настолько плохо сидящие брюки». В том письме Бернард также упомянул, что приобрел охотничий плащ за четыре сотни франков и что видел точь-в-точь такой же на принце Фредерике фон Гогенцоллерн.

И вот Хейзел стоит тут, в воздухе полно электричества, по обе стороны от лягушки лежит по металлическому предмету, но в отличие от образцов Гальвини ее образец остается уныло, раздражающе, несомненно неподвижным. Хейзел оглянулась. В спальне было пусто – ее горничная, Йона, всегда убиралась до окончания завтрака. Из открытого окна музыкальной гостиной, где у Перси шел урок, до Хейзел долетало бряцание клавиш пианино. Миссис Гербертс готовилась подавать матери Хейзел ланч в ее комнату, как обычно; она обедала за своим столом напротив зеркала, завешенного прозрачной черной вуалью.

Хейзел задержала дыхание и снова подняла кочергу. Ей оставалось попробовать только одно, но… внезапно Хейзел ощутила слабость и какую-то непривычную легкость в голове, словно мозг за ниточку подняли к верхушке черепа. Руки у нее тряслись. Прежде чем собственное тело подведет ее, она проткнула кочергой лягушачью спинку и вытащила ее из брюха. К ее полному замешательству, плоть оказалось очень легко проткнуть, и кочерга без труда порвала коричневую шкурку.

– Прошу прощения, – вырвалось у Хейзел, отчего она тут же почувствовала себя глупо.

Это ведь всего лишь лягушка. Просто мертвая лягушка. Если она собирается стать хирургом, ей рано или поздно придется привыкнуть к такому. И, словно пытаясь продемонстрировать самой себе крепость духа, девушка пихнула кочергу глубже.

– Вот так, – пробормотала она. – Так тебе и надо.

– Кому?

Оказалось, что за спиной у нее стоит Перси, сонный, с растрепанными волосами и в одном носке. Хейзел с удивлением отметила, что пропустила момент, когда смолкло пианино.

И хотя Перси было уже семь, матушка одевала его, словно трехлетнего малыша: в хлопковые рубашки с голубой оторочкой и открытым воротом. Леди Синнетт непрестанно тряслась над ним, будто над бесценной и невероятно хрупкой статуэткой из хрусталя. Брат рос капризным и избалованным, но Хейзел не могла заставить себя злиться на него за это, поскольку, сказать по правде, ей было его жаль. Хейзел наслаждалась невиданной свободой, поскольку все внимание матери сосредоточилось на Перси, а тому почти не разрешалось покидать дом, ведь он, упаси господи, мог оцарапать коленку о гравий садовых дорожек.

– Никому, – ответила Хейзел, оборачиваясь и скрывая лягушку за складками юбки. – А теперь беги. Разве ты не должен быть на уроке?

– Мастер Полия отпустил меня пораньше, потому что я был примерным мальчиком, – заявил братец, обнажая в ухмылке мелкие, острые зубки. Хейзел заметила, что одного сверху не хватает. Перси покачался с пятки на носок. – Поиграй со мной. Мамочка говорит, ты должна делать то, что я велю.

– Неужели? – Небо постепенно прояснялось, полоска голубого неба ширилась на горизонте. Если это вообще работает, то нужно действовать быстро. Пока воздух еще насыщен электричеством. – Почему бы тебе тогда не попросить мамочку поиграть с тобой?

– Мамочка скучная, – пропел Перси, прыгая то на одной, то на другой ноге. Он откинул с глаз светлые кудри. – Если я пойду в комнату к мамочке, она примется щипать меня за щеки и заставит читать мой латинский урок наизусть.

Хейзел задумалась, был ли их брат Джордж таким же в детстве, хныкал ли так же, требуя внимания, вознаграждения в виде оваций и поцелуев за каждую поездку на лошади и каждый выученный урок. Ей подобное казалось невозможным. Кроме того, в те времена их мать еще не была так переполнена страхами и удушающе заботлива.

Джордж рос спокойным и погруженным в себя. Каждая его улыбка для Хейзел была словно тайна, которую он посылал ей через всю комнату. Перси в семилетнем возрасте уже виртуозно владел улыбкой, будто оружием. Помнил ли вообще Перси Джорджа? Он был так мал, когда брат умер.

Перси вздохнул.

– Ладно. Можем поиграть в пиратов, – произнес он полным снисхождения голосом, словно это именно Хейзел ворвалась в его комнату и умоляла его поиграть с ней в пиратов, а он наконец-то соизволил согласиться.

Хейзел закатила глаза.

Перси выпятил губу, преувеличенно нахмурившись.

– Если ты не согласишься, я закричу, позову мамочку, и она отчитает тебя.

Еще одну тучу уносило прочь. Лучик света пополз по подолу платья Хейзел, согревая ее даже сквозь слои нижних юбок.

– Почему бы тебе не спуститься на кухню и не спросить кухарку, что она готовит к чаю? Могу поспорить, если ты попросишь сейчас, у нее еще будет время, чтобы испечь твой любимый лимонный пирог.

Перси задумался. Он хмуро взглянул на Хейзел, прячущую что-то в складках юбки, но после секундной заминки развернулся и кинулся вниз по узкой лестнице, без сомнения, чтобы мучить теперь уже кухарку и миссис Гербертс. Хейзел угадала: игры с сестрой не могли сравниться с поеданием лимонного пирога.

Времени оставалось немного, но прежде чем продолжить, Хейзел нужно было запереть дверь. Ей ни к чему непрошеные гости. Она вернулась в комнату, повернула в замке тяжелый ключ и с удовлетворением услышала глухой щелчок. А затем снова ринулась на балкон, где за те мгновения, что ее не было, начал робко накрапывать дождик, оставляя на поросших мхом перилах черные пятна. Если что и получится, то только сейчас.

Она подняла вилку и снова принялась водить ею над лапками лягушки, словно какой-то шаман. Ничего. Возможно, та демонстрация, которую видел Бернард, была просто ловким трюком. Может быть, и трупа-то никакого не было, а был лишь мужчина, прячущийся под столом, с просунутой в отверстие в столешнице головой, загримированной под бледную кожу покойника. Как, должно быть, смеялись актер – обманщик – и этот Гальвини после демонстрации, считая полученные ассигнации и выпивая со своими помощниками-прохиндеями.

…И тут лягушка шевельнулась.

А шевельнулась ли? Может, это всего лишь игра света? Или проделки ветерка, пронесшегося над долиной? Но Хейзел ничего такого не почувствовала. Даже юбки не шелохнулись. Она водила вилкой над распятым трупиком лягушки снова и снова, с каждым разом все быстрее, но без всякого результата. И вдруг поняла.

Вытащив из кармана массивный ключ, девушка аккуратно положила его рядом с лягушкой, и та заплясала. Лягушка, мгновение назад лежавшая безжизненным лоскутком, сейчас весьма энергично дрыгала лапками. Ее переполняла жизнь, казалось, она вот-вот пустится наутек. «Это похоже на сказочный сон», – подумалось Хейзел. «Сними меня с этой кочерги, – казалось, говорила лягушка, – и я исполню три твоих желания!» А может, и на кошмар, на одну из тех ужасных историй, что печатают в бульварных листках, которые иногда тайком сует ей учитель Перси. Мертвые восстают и рвутся отомстить живым.

Но это сработало! Вот только что? Магнетизм? Ключ стал проводником для электричества, это понятно, но, кстати, из какого металла сделан это ключ? Ей придется провести настоящее исследование, скорее всего, даже серию экспериментов с использованием сочетаний всех металлов, которые она сможет опознать.

Переполненная восторгом, Хейзел продолжила водить ключом вдоль подергивающихся лапок лягушки. Но через минуту подергивание замедлилось, а затем и вовсе сошло на нет. Какое бы волшебство ни таилось в предгрозовом воздухе, в тельце лягушки, в кочерге и ключе от спальни – оно иссякло.

Лягушка была мертва, а из соседней комнаты до Хейзел доносились рыдания матери. Та рыдала почти каждый день, с тех пор как лихорадка унесла Джорджа.

Из «Трактата доктора Бичема об анатомии, или Предотвращение и лечение современных болезней» (24-е издание, 1816), написанного доктором Уильямом Р. Бичемом, дополненного доктором Уильямом Бичемом III:

Первым симптомом римской лихорадки (Plaga Romanus) являются фурункулы на спине больного. Через пару дней фурункулы начинают лопаться, окрашивая кровавыми пятнами рубашку на спине больного (отсюда и название «римская лихорадка», как отсылка к ранам от ножа на спине у Юлия Цезаря). Среди других симптомов почерневшие десны, вялость, боли и скудное мочеиспускание. В просторечии болезнь называют римской заразой, лихорадкой каменщиков, Красной смертью. Исход почти всегда летальный. Сильнейшая вспышка была зафиксирована в Эдинбурге летом 1815 и унесла свыше пяти тысяч душ.

Несмотря на то что количество выживших ничтожно, те, кто выздоровел, получили иммунитет. На данный момент лекарства не существует.

2

В экипаже по пути в Алмонт-хаус Хейзел безуспешно пыталась избавиться от следов чернил под ногтями и на костяшках пальцев. Предыдущей ночью она не спала, выписывая нужное из старого, еще отцовского, экземпляра труда доктора Бичема по анатомии. И все это время на столе подле нее лежала рекламная листовка, та самая, которую она увидела из окна своего экипажа на двери постоялого двора.

– Стойте, стойте! – закричала она тогда, стуча в дверцу экипажа. Затем выскочила наружу, сорвала листовку с двери и, запыхавшаяся, вернулась в экипаж, от волнения даже не беспокоясь о том, что ее мог кто-нибудь увидеть.

И сейчас листовка была спрятана в кармане юбки.

Испачканными в чернилах пальцами Хейзел дотронулась до нее, словно в поисках ободрения и удачи.

Бернарда вряд ли обеспокоят чернильные пятна – Хейзел сомневалась, что он их вообще заметит, – а вот лорд Алмонт заметит наверняка, и, зная его щепетильное отношение к соблюдению приличий, можно не сомневаться, что эта история дойдет до ее матери. «Я искренне надеюсь, что ты не станешь позорить меня перед своим дядей, Хейзел, – заявит тогда матушка, поднося чашку с чаем к тонким губам или втыкая иглу в канву вышивки и одновременно следя за тем, как слуга подкидывает поленья в камин утренней гостиной. – И заботит меня вовсе не то, что ты выглядишь как бродяжка, выезжая в город. Но я уверена, что подобное поведение плохо скажется на количестве полученных тобой приглашений в грядущем сезоне».

Хейзел даже представить не могла, что бы матушка или лорд Алмонт сделали, узнай они о листовке в ее кармане, сообщающей об анатомической демонстрации, которую проведет знаменитый доктор Бичем III, внук легенды и определенно самый известный хирург из живущих в Эдинбурге, если не во всем королевстве.

При мысли об этом Хейзел едва ли не трясло от волнения.

ЖИВОЙ ИСПЫТУЕМЫЙ!

БЕСПЛАТНАЯ АНАТОМИЧЕСКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ!

САМ ДОКТОР БИЧЕМ, ГЛАВА ХИРУРГОВ ЭДИНБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, ПРОВЕДЕТ ВСКРЫТИЕ И АМПУТАЦИЮ ПО СОБСТВЕННОМУ НОВЕЙШЕМУ МЕТОДУ.

ВСЕ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫЕ МОГУТ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В СЕМИНАРЕ ДОКТОРА ПО АНАТОМИИ.

В 8 ЧАСОВ УТРА

В КОРОЛЕВСКОМ ХИРУРГИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ ЭДИНБУРГА

Вот в таком мероприятии Хейзел хотела принять участие! Не эти смертельно скучные утренние приемы, где сплошь занудные вдовцы и невыносимые дебютантки или бесконечные, наводящие тоску балы. Едва Хейзел исполнилось пятнадцать, мать решила вывезти ее на сезон в Лондон. Там ей предстояло упаковываться в кринолин размером с софу для того, чтобы пронестись сквозь череду различных бальных зал в объятиях разнообразных молодых людей с запахом изо рта.

В теории проведенный в Лондоне сезон должен был привести к тому, что один из этих «пахнущих» джентльменов воспылает к Хейзел (или, скорее, к ее весьма солидному приданому) пламенной любовью и женится на ней, хоть это и казалось довольно бессмысленным, ведь предполагалось, что она выйдет замуж за Бернарда, чтобы сохранить титул и деньги Алмонтов в семье.

«В Бернарде нет ничего плохого», – сказала себе Хейзел. Он по-своему милый, и кожа у него довольно чистая. Конечно, он, ну, глуповат, но таких большинство. К тому же тщеславен – собственные костюмы волнуют его больше всего на свете. Зато он хороший слушатель. Он частенько возился с Хейзел в грязи, когда они были детьми, и поэтому не ждет, что та станет изображать из себя хрупкую фарфоровую статуэтку, как прочие девицы из их круга.

Они с Хейзел настолько давно знают друг друга, что ему даже ее желание стать хирургом кажется чудаковатым, а не скандальным. Поддержка мужчины может оказаться необходимой, когда дойдет до зачисления на курс и сдачи Королевского экзамена по лекарскому делу, и лучше бы этот мужчина имел титул и связи. Хейзел с надеждой разгладила пальцами мятый листок объявления.

Стоял погожий осенний денек, и сентябрьский воздух был таким прозрачным, каким крайне редко бывает в Старом городе Эдинбурга, где похожие на кривые зубы деревянные домишки, усеявшие макушку холма, выпускают в небо клубы черной сажи обыденности. Лорд и леди Алмонт жили напротив Садов Принцесс-стрит – всего лишь у подножия холма, но словно в другом мире по сравнению со Старым городом: в Новом городе, в элегантном белом городском особняке на площади Шарлотт-сквер.

В итоге Хейзел так и не удалось оттереть чернила с рук, поэтому, едва лакей закрыл за ней дверцу экипажа, она сунула руки в карманы, поближе к спрятанной там листовке.

Не успела она позвонить, как дверь перед ней распахнул слуга, с пятнами пота на воротничке и поблескивающей лысиной.

В главном холле что-то происходило – он просто бурлил. Хейзел встретилась взглядом с Сэмюелем, камердинером, скользившим мимо с пустым тазом и лоскутом ткани. Сэмюель слегка поклонился.

Странного вида незнакомец – какой-то бродяга в пыльных лохмотьях – сидел неподалеку на простом деревянном стуле, прежде никогда не попадавшемся Хейзел на глаза. Вероятно, его принесли из комнат прислуги. Доктор в длинном пальто осматривал его рот.

Бродяга явно чувствовал себя не в своей тарелке среди изысканных интерьеров этого особняка. Он был тут совершенно неуместен, весь его вид выбивался из общей картины. Среди всех присутствующих лишь его рубашка была не выглажена и не накрахмалена, волосы не причесаны, лицо чумазо, и грязные разводы от пота и пыли были видны на немытой шее. Доктор поморщился, а затем похлопал мужчину по щеке, и тот послушно закрыл рот.

Лорд Алмонт – сидящий с другой стороны холла на широком, украшенном подушками стуле, стоявшем обычно в столовой, – поднялся, едва Хейзел вошла.

– А, Хейзел, – приветственно произнес он. – Приношу свои извинения за то, что сегодня ты застала в нашем доме такой беспорядок. Полагаю, Бернард спустится через минуту. Сэмюель, сообщите Бернарду, что прибыла мисс Синнетт.

Присев в ответ в уместном легком книксене, Хейзел полностью переключила внимание на странного бродягу. Ей не терпелось узнать, что же здесь происходит. Возможно, этот бродяга был одним из тех, кого лорд Алмонт брал под свою опеку? Из тех, кто жил за счет благотворительности его светлости? Или просто пришел наниматься в слуги и вот-вот получит категорический отказ? Хейзел даже вообразить не могла, что лорд Алмонт из тех, кто сам нанимает прислугу. И зачем ее дядюшке понадобилось, чтобы бродягу осмотрел врач?

– Мы можем продолжить? – негромко спросил доктор.

Тут Хейзел впервые обратила внимание на его лицо – рябое, покрытое оспинами, красными рубцами и глубокими морщинами. Левый глаз был спрятан под шелковой повязкой, но Хейзел удалось разглядеть красноватую припухлость по краям. Темные, довольно редкие волосы доктора были стянуты лентой в длинный хвост на затылке. В руке он держал похожий на металлические щипцы инструмент, поблескивающий в свете, сочившемся сквозь фасадные окна. Его пальто было пыльным и потрепанным.

Бродяга так широко распахнул глаза, что можно было хорошо разглядеть белки, окружавшие радужку. Он нервно мял лежащую на коленях шляпу, словно только что постирал ее и теперь пытался отжать. После нескольких секунд испуганного молчания он кивнул доктору, откинулся назад и открыл рот.

– Возможно, леди… – начал было лорд Алмонт, но не успел закончить мысль, как доктор уже выполнил свою задачу: сунул руку со щипцами в рот бродяги, быстро повернул и с тошнотворным хрустом вырвал коренной зуб.

Таз, принесенный Сэмюелем, немедленно был использован по назначению. Бродяга подставил его под подбородок, чтобы собирать слюну и кровь, текущие у него изо рта. Он даже вскрикнуть не успел.

Доктор фыркнул, осматривая зуб, все еще поблескивающий от крови.

– Теперь быстрее, – обратился он к лорду Алмонду. – Нужно брать зуб прямо из десны, если хотим, чтобы он прижился.

Лорд Алмонт послушно откинулся на спинку и открыл рот.

Доктор намазал корни зуба серебристой пастой и с помощью маленького скальпеля пристроил его глубоко во рту лорда. Позади них тихо поскуливал бродяга.

– Вот и все, – сказал он, закончив, – месяц не жевать мяса, разве что фарш. Только прозрачное спиртное, и никаких томатов.

Лорд Алмонт поднялся и поправил шейный платок.

– Конечно, доктор. – Из нагрудного кармана лорд Алмонт извлек несколько монет, оценил сумму, а затем, максимально вытянув руку, отдал их бродяге. – Полагаю, именно столько нынче стоит коренной зуб?

Хейзел подумалось, что лорд слишком уж старается держаться подальше от человека, чей зуб теперь находился у него во рту. Бродяга, по щекам которого текли слезы, сунул монеты за пазуху и ушел.

– Приношу свои извинения, Хейзел, – повторил лорд Алмонт, как только стихло эхо захлопнувшейся двери, – за то, что тебе пришлось стать свидетельницей этой ужасной сцены. Хотя, помнится, Бернард как-то упоминал, что тебя интересуют подобные вещи. – Он потер скулу. – Мерзкое дело, но на что не пойдешь ради здоровья. Полагаю, ты не знакома с уважаемым доктором Эдмундом Стрейном из Эдинбургского анатомического общества? Доктор Стрейн, позвольте представить вам мисс Синнетт, дочь моей сестры Лавинии.

Доктор Стрейн повернулся к Хейзел. Не закончив убирать инструменты, все еще с маленьким, испачканным кровью скальпелем в руках, он едва заметно склонил голову.

– Как поживаете? – спросила Хейзел.

Доктор Стрейн не ответил. Его здоровый глаз уставился прямо на чернильные пятна на руках девушки. Она поспешно спрятала их в юбках. И без того узкие губы доктора сжались еще сильнее.

Когда доктор все же заговорил, его слова были обращены к лорду Алмонту.

– Непременно следите за тем, как жевание сказывается на зубе, ваша светлость.

Не сказав больше ни слова, он подхватил свой саквояж, развернулся на каблуках и вышел через заднюю дверь, махнув на прощание полами черного пальто.

– Боюсь, манерам он не обучен, – шепнул лорд Алмонт, стоило Стрейну уйти. – Но мне сказали, что он лучший в городе. Только представь, был протеже великого доктора Бичема, пока тот не умер. Ты, конечно же, останешься на чай?

Уже два года минуло с тех пор, как отец Хейзел заступил на свой пост на острове Святой Елены – в качестве капитана Королевского флота, назначенного следить за сосланным императором Наполеоном, – и с тех пор лорд Алмонт возложил на себя обязанность присматривать за племянницей. И Хейзел приходилось раз или два в неделю отправляться в экипаже в Эдинбург, чтобы присоединиться к Алмонтам за чаем или ужином, или почитать лорду Алмонту книгу в утренней гостиной, или составить Бернарду компанию на одном из тех социальных событий, которых не удалось избежать. По крайней мере, в Алмонт-хаус память о Джордже не давила мрачным облаком, как в Хоторнден-касл.

Когда она станет женой Бернарда, а затем, со временем, и новой леди Алмонт, тяжелые воспоминания, возможно, скроются, как страницы книги под обложкой. У нее будут новое имя и новый дом. У нее начнется новая жизнь. Она станет новым человеком, который не боится печали.

– А, Бернард! – произнес лорд Алмонт, едва его сын появился на верху лестницы. – Вы двое будете обедать здесь? Я уверен, Сэмюель успеет предупредить кухарку.

– На самом деле, дядюшка, – сказала Хейзел, – я надеялась, что Бернард сопроводит меня на прогулку.

Бернард спрыгнул с последней ступеньки и галантно подставил ей локоть. К тому моменту, как они покинули дом, слуги успели убрать все следы хирургической операции, проведенной здесь считаные минуты назад.

Из книги «Города Шотландии: в помощь путешественнику» (1802) Дж. Б. Пикрока:

Эдинбург называют «Афинами Севера» за достижения в философии, но теперь это еще и дань его архитектуре: белому камню, прямым широким улицам, многочисленным колоннам. Новый город начали строить на равнине в тени Эдинбургского замка в 1760-х, полагаю (когда зловоние и теснота в зданиях по Хай-стрит на холме стали невыносимы для любого человека достойного происхождения и воспитания), но только с 1810 стали появляться поистине впечатляющие здания в стиле классического романтизма. И теперь, смею утверждать, Эдинбург может похвастаться более красивыми образцами романтизма, чем любая другая столица Европы.

3

– Нет.

– Пожалуйста.

– Ни в коем случае.

– Но меня не пустят без тебя. Никаких шансов. А вот в паре с виконтом Алмонтом меня выгнать не посмеют.

– С будущим виконтом Алмонтом. Мой отец все еще жив, благодарю за беспокойство.

– Ну, ты ведь и сейчас кто-то, так? Наверняка ты, по крайней мере, баронет. А это что-то да значит, будущий виконт Алмонт.

– Хейзел, – одернул ее Бернард.

– Тебе не обязательно смотреть. Можешь вообще просидеть все время с закрытыми глазами.

– Но я ведь все равно буду это слышать.

Хейзел помахала зажатой в руке листовкой.

– Да брось, Бернард. Разве я раньше просила тебя сделать для меня хоть что-нибудь? Если я не попаду туда, то не смогу думать ни о чем другом всю оставшуюся жизнь. Буду припоминать это на званых ужинах, когда мы оба станем седыми и старыми, и ты пожалеешь, что не пошел тогда, хотя бы ради того, чтобы закрыть мне рот.

Бернард шагал дальше.

– Нет.

На нем был новый цилиндр цвета голубиного крыла, и пусть даже он сейчас отвернулся от Хейзел, та видела, что он старается показать его под удачным углом, так, чтобы свет должным образом падал на поля и подчеркивал его резко очерченный подбородок. Пиджак на нем тоже был серым, а еще он надел канареечно-желтый шелковый жилет.

Несмотря на то что в начале дня царила приятная осенняя прохлада, за время их прогулки она успела смениться удушающей жарой. Хейзел почувствовала, как по спине, под слоями ткани, ползет капля пота.

– Ты беспокоишься, что моя матушка будет сердиться на тебя за это?..

Бернард, повернувшись, перебил ее:

– Да. Признаться честно, да. Я беспокоюсь, что твоя мать будет сердиться на меня, но более того, Хейзел, я беспокоюсь, что она рассердится на тебя. Имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, в какие неприятности попадешь, стоит твоей матери – или отцу, если уж на то пошло, – узнать, что ты побывала на лекции по анатомии? На публичной лекции по анатомии! Кто только не приходит в подобные места! Пьяницы… насильники! И… и… театральные актеры!

Хейзел закатила глаза, подтягивая перчатки цвета слоновой кости. Их купил ей отец еще до того, как отбыл на Святую Елену.

– Студенты, Бернард. Вот кто ходит в подобные места. В любом случае я все продумала: скажу матери, что иду с тобой на пикник в Сады Принцесс-стрит и что меня не стоит ждать до вечера. Мы можем пешком прогуляться с холма и добраться до тебя уже к чаю.

Мимо проехал роскошный экипаж, и Бернард замешкался с ответом, вежливым, полным достоинства кивком приветствуя джентльмена, едущего в нем. Затем снова повернулся к Хейзел, уже не скрывая раздражения.

– Изучать медицину – одно дело. Это даже полезно. Мой друг из Итона, Джон Лоуренс, сейчас учится в Париже и вскоре станет неплохим терапевтом, а затем удачно женится и будет дорогим гостем на всех наших званых вечерах. Если тебе хочется верить в то, что ты сможешь стать врачом – или медицинской сестрой – полагаю, это еще допустимо. Но хирургия, Хейзел, хирургия – для людей без средств. Без статуса. Они же просто мясники, в самом-то деле!

Он успел пройти несколько шагов, прежде чем понял, что Хейзел не идет рядом с ним.

– Хейзел?

– Что ты имел в виду под этим «хочется верить»?

– Что я?..

– Ты сказал «хочется верить в то, что» я «смогу стать врачом».

– Я лишь хотел сказать… Хейзел. То есть. Ты же в самом деле не рассчитывала… – Он помолчал, а потом заговорил снова: – Твои умения обрабатывать царапины и сбивать жар будут весьма кстати, когда мы поженимся!

– Ты же всегда знал, что я хочу быть хирургом, – выдохнула Хейзел. – Мы сотни раз это обсуждали. И ты всегда меня поддерживал.

– Ну да, – согласился Бернард, уставившись на носки своих ботинок. – Когда мы были детьми.

Внезапно Хейзел ощутила привкус меди во рту. Язык словно распух. Они находились всего в квартале от Алмонт-хаус, отсюда уже видны были его белые колонны, сверкающие в лучах послеполуденного солнца.

– Послушай, – сказал Бернард, демонстрируя готовность идти дальше. – Давай вернемся в особняк. Выпьем чаю.

Пальцы Хейзел, сжимавшие листовку, ослабли, и Бернард воспользовался этим, чтобы выхватить ее. После этого он разорвал бумагу пополам и еще раз, и еще, пока от нее не остались мелкие кусочки. Они улетели в грязь сточной канавы и на глазах у Хейзел погрузились в нее один за другим

– Ну, будет. Забудем об этой чепухе. В Ле Гранд Леон дают новое представление, нужно будет нам с тобой как-нибудь сходить. И взять с собой твою матушку. Звучит чудесно, не правда ли?

Хейзел едва заметно кивнула.

– Знаешь, если ты не против, я бы еще немного прогулялась. Просто вдоль по улице. А потом экипаж отвезет меня домой к ужину.

Бернард нервно обернулся.

– Без компаньонки? Не думаю…

– Всего пару минут. Мы в квартале от твоего дома. Смотри, вот он. Я все время буду в пределах видимости.

– Ну, если ты уверена, – с сомнением протянул Бернард.

– Я настаиваю.

– Что ж, хорошо.

Все оказалось так легко. Бернард удовлетворенно кивнул, лицо его снова приобрело благодушное выражение. Он был сыном виконта, и все в мире шло своим чередом. До дома оставались считаные шаги, а там его ждал привычный ростбиф на ужин.

– Я приеду в Хоторнден на следующей неделе. Скажи Перси, что мы непременно сыграем с ним в вист.

Хейзел в ответ изо всех сил постаралась изобразить милую улыбку. Она удерживала ее, пока Бернард, меривший улицу своими длинными ногами, не скрылся в тени Алмонт-хаус.

И только после этого позволила себе опустить взгляд на жалкие останки объявления, которое она так старательно прятала в гардеробе, подальше от любопытных глаз матери и миссис Гербертс, чтобы показать Бернарду. Всего лишь несколько клочков с отдельными словами еще скользили по грязному ручью в придорожной канаве, похожие на части головоломки.

Она вздохнула и направилась к ожидавшему ее экипажу. Кто-то стоял рядом с Алмонт-хаус, у боковой калитки, выходящей туда, где дорога с Шарлотт-сквер сворачивала на аллею Квинсферри-стрит. Позади пронзал голубые небеса шпиль собора Святой Марии, увенчанный железным крестом.

Это была девушка с рыжеватыми волосами – которые, возможно, были бы просто рыжими, не будь они настолько грязными, – убранными под чепец горничной. Одна из служанок Алмонтов? Хейзел не узнала ее, но в этом не было ничего удивительного. В таком особняке определенно служило не меньше дюжины горничных, которые старались не попадаться гостям на глаза. Возможно, это новенькая. На вид она казалась юной – совсем юной. Младше Хейзел. По тому, как она посматривала то за спину, то на улицу впереди, было похоже, что она ждет кого-то, но без всякого волнения.

ЖИВОЙ ИСПЫТУЕМЫЙ

БИЧЕМ

ЭДИН

ЕННОМУ МЕТОДУ.

СЕМИН АНАТ

Хейзел остановилась и с любопытством посмотрела на нее. А затем, в мгновение ока, к ней присоединился мужчина. Нет, не мужчина. Мальчишка. Высокий мальчишка, весь словно из вертикальных линий и острых углов. Эти двое разговаривали, а затем горничная украдкой сунула собеседнику листок бумаги.

Неужели они собрались ограбить Алмонт-хаус? Среди бела дня. И площадь вовсе не пустовала – за то время, что Хейзел наблюдала за парочкой, мимо пронеслись несколько экипажей. Казалось, никто не обращает на них внимания. Конечно, их скрывала тень особняка, но, без сомнений, любые воры предпочли бы действовать под покровом ночи.

Хейзел осторожно подошла ближе, изображая интерес к небольшому кусту роз. И хотя теперь она была всего лишь в тридцати ярдах, двое незнакомцев даже не оглянулись. Горничная с медными волосами протянула руку, и высокий парень вложил в нее несколько монет. Приблизившись, Хейзел смогла разглядеть длинный, тонкий нос парня, торчащий из копны темных волос.

– Осторожнее с этим, Джек, – предупредила горничная.

Спрятав монеты в пояс, она скрылась за углом каменной громады Алмонт-хаус и скользнула в боковую калитку.

«Странно», – подумала Хейзел.

– Домой, мисс?

Это кучер ее экипажа, мистер Питерс, окликнул ее с конца улицы. Затем щелкнул поводьями, заставляя лошадей тронуться с места.

Парень, стоящий в тени, поднял глаза, и в то мгновение, когда Хейзел встретилась с ним взглядом, от волнения у нее приподнялись волосы на затылке. Его глаза оказались яркими и ясными, красивого серого цвета. «Из-за длинного носа он похож на хищную птицу», – подумалось Хейзел. Парень улыбнулся или, может быть, усмехнулся, а может, это и вовсе была игра света, потому что секунду спустя он уже уверенно шагал по широкой дороге туда, где поднимался ввысь густой, черный дым труб Старого города, а Хейзел усаживалась в экипаж, чтобы вернуться в Хоторнден, и пыталась воскресить в памяти воспоминание о его лице, успевшее потускнеть.

4

Умереть в Эдинбурге было на удивление легко. Люди делали это каждый день. Гибли в пожарах или от ножа в темной подворотне. Царапины, на которые не обращали внимания, воспалялись, распухали и гноились, и вот человек играл в ящик, не успев даже добраться до бесплатного доктора. Воров вешали на площади Грассмаркет-сквер – Джек своими глазами видел, как их тела сперва судорожно дергались, а затем затихали.

В Эдинбурге легко было умереть, но Джек протянул до семнадцати лет, потому что знал, как тут выжить.

К тому времени, как Джек спустился с холма, Дженет уже ждала его у боковой калитки особняка по Квинсферри.

Он даже не успел извиниться за опоздание, а она уже начала говорить почти умоляюще:

– Это новая работа. И я стараюсь здесь удержаться. Кормят хорошо. Нормальная каша на завтрак каждое утро, со сливками.

– Ты сама назначила встречу посреди чертова дня.

– У меня теперь работа, Джек, если ты не забыл. А значит, я не могу день и ночь шляться по вонючим забегаловкам, чтоб рассказать, что узнала.

У Джека волоски на затылке приподнялись, и нервы превратились в натянутые струны. В пятнадцати футах от них, на улице, стояла девушка, наблюдающая за ними. Дженет ничего не замечала. Девушка была слишком далеко, чтобы их услышать, решил он, но она определенно присматривалась к ним, пусть даже и делала вид, что нюхает розы. Она была из богатеев – видно было по одежде из отличной ткани и шляпке с настоящими перьями. Наверняка чья-то жена, иначе не гуляла бы по Новому городу без компаньонки. Вот только на вид девушка была не старше его самого. На вид ей было лет шестнадцать или семнадцать. По этим богатеньким красоткам, похожим на бумажных куколок, трудно было судить.

Джек следил за ней краем глаза, разглядывая, как тонкая линия шеи под волосами, белая почти до прозрачности, становится заметной под доспехами платья, стоит ей склонить голову.

Дженет прочистила горло.

– Тебе же это нужно, так? Потому что если нет, тогда я найду кучу других воскрешателей, готовых заграбастать двойной улов. Найду, Джек Каррер, не думай, что не смогу!

Каждый слог его фамилии она словно бы прокатила на языке: Кар-р-ер.

– Нет, нет, мне нужно, конечно, нужно. – Он выхватил бумажку, протянутую Дженет, и тут же сунул руку в карман за монетами.

Свою выручку Дженет считала, проговаривая числа вслух.

– Один кроха. Непонятно, отчего умер. Не болел, я так мыслю, должно быть, кормилица придавила. Представляешь? Сплошь и рядом такое. Этих маленьких наследничков, разодетых в кружевные рубашечки, кормят тетки, которые глаз не могут удержать открытыми. Второй – мужчина. С этим поосторожнее, Джек… слышала, как конюх говорил, мол, у него та самая зараза.

Джек глянул на лист с именами и поспешно нарисованной картой кладбища.

– Это не римская лихорадка, Дженет, и лучше бы тебе не повторять эти сплетни. Люди пугаются.

– Можно подумать, ты не боишься? – огрызнулась Дженет.

Джек побарабанил пальцами по бедру. Он уже несколько лет работал воскрешателем, выкапывая тела, изуродованные разложением и болезнями, но сам никогда на здоровье не жаловался. Неясно было, то ли это Бог одарил его особой милостью, точно незаслуженной, то ли речь о слепой удаче, но сам он склонялся ко второму варианту.

– Нет, – ответил он, – не боюсь.

Дженет в ответ пожала плечами, а затем скрылась во внутреннем дворике, откуда могла сквозь черный ход попасть в особняк, сделав вид, что никуда и не выходила.

Джек сложил бумажку и сунул ее в карман штанов, а затем снова посмотрел на девушку, старательно любовавшуюся розами. Она пристально смотрела на него, сузив карие глаза, темные почти до черноты. Девушка была хорошенькой, как, впрочем, все богачки, с их чистой кожей и блестящими волосами. У этой волосы были светлыми, с рыжеватым отливом, и чуть завивались из-под шляпки. Нос у нее был длинным и прямым, а губы чуть кривились с одной стороны. Джек внезапно почувствовал себя раздетым, отчего покалывающий жар пополз по шее к затылку. Но взгляд отвести не смог. Казалось, она в чем-то его обвиняет. Или вовлекает в заговор. Улыбалась ли она, или это был природный изгиб ее сочных губ?

Наконец, к облегчению Джека, девушка отвела взгляд и подняла ножку в изящной туфельке, чтобы сесть в роскошный экипаж.

Ее перчатки были светлыми и, перед тем как она исчезла, Джек смог разглядеть красное пятнышко на кончике пальца ее левой руки, той, которой она притягивала к себе поближе стебель розы. Кровь. Шип проколол тонкую ткань, а девушка даже не заметила. Крошечный алый лепесток расцвел на ее обтянутых светлым пальчиках.

Из «Энциклопедии Каледонии» (29-е издание, 1817):

Уильям Бичем, полное имя Уильям Бичем, барон Бичем из Меершира, также называемый сэр Уильям Бичем, баронет (рожден 5 апреля 1736, в Глазго, Шотландия; умер 7 января 1801, в Портри, остров Скай, Шотландия). Шотландский хирург и ученый-медик, председатель и основатель Эдинбургского королевского анатомического общества, наиболее известный своими исследованиями в анатомии и написанием «Трактата доктора Бичема об анатомии, или Предотвращение и лечение современных болезней». «Трактат», с его подробными анатомическими диаграммами и актуальным перечнем заболеваний, стал основой для обучения следующего поколения студентов-медиков. С тех пор он более дюжины раз переиздавался в дополненном и обновленном виде. Будучи известным шотландским националистом, Бичем, по слухам, отказался от должности придворного врача короля Георга III, после чего ему запретили появляться в Лондоне.

В последние годы Бичем превратился в настоящего затворника, отказываясь принимать пациентов или выступать с публичными лекциями, и все силы отдав изучению алхимии и оккультных наук. Своей целью Бичем объявил разгадку секрета вечной жизни. Бичем скончался от отравления, вызванного экспериментами с приемом внутрь золота, ртути и свинца в больших дозах. «Трактат доктора Бичема» после его смерти редактируется и переиздается его внуком, Уильямом Бичемом III.

Супруга: Элоиза Карвер Бичем из Эссекса (рождена в 1742, умерла в 1764). Дети: Джон (рожден в 1760), Филипп (рожден в 1762), Доротея (рождена в 1764).

Также см.: внук Уильям Бичем III.

5

Она не сомневалась, что может устроить все и без Бернарда. Вопрос был лишь в том, чтобы верно рассчитать время – уходить надо после завтрака, а матери она скажет, что отправляется на долгую прогулку по полям, раскинувшимся за домом. После нужно будет позаимствовать один из длинных отцовских плащей и добраться до конюшен незамеченной. Перси проблем не доставит – у него занятия все утро. А окна матушкиной спальни выходят на восточную сторону, так что, даже если той придет в голову взглянуть в окно во время написания писем, она не сможет увидеть, как Хейзел сбегает по аллее.

Экипаж можно было не рассматривать. Слишком шумно, слишком заметно. Кто-нибудь может увидеть ее и узнать экипаж на пути из поместья в Эдинбург. Нет, верхом намного безопаснее, особенно если поднять повыше воротник зимнего отцовского плаща, а голову опустить пониже.

Хейзел никогда прежде не бывала в Старом городе без сопровождения, но была уверена, что не заблудится. Там все походило на скелет рыбы – хребет Хай-стрит, от Эдинбургского замка в начале до дворца Холируд в конце, и аллеи с переулками, идущие в обе стороны. Она знала, как выглядит снаружи здание Эдинбургского Королевского Анатомического общества – его как-то показывал ей дядя: балки из темного дерева, каменные стены и начищенная табличка у двери. Вряд ли его будет сложно найти. Шесть пенсов на вход грелись в ее кармане благодаря привычке нервно крутить в пальцах монеты, но если все пойдет по плану, то они ей не понадобятся.

В то утро она продолжила планировать все, шаг за шагом, механически поглощая овсянку за широким дубовым столом напротив матери. Их семейная столовая была, наверное, единственной комнатой в Хоторндене, которую можно было назвать уютной. Она находилась рядом с кухней и всегда была теплой, а еще здесь обычно приятно пахло жареным мясом, которое кухарка готовила к ужину. Хотя стены почти в каждой комнате дома были скрыты – под тусклыми, написанными маслом портретами, оружием и привезенными отцом из путешествий трофеями, надежно спрятанными за стеклом, – здесь была видна деревянная обшивка приятного орехового цвета, согретого бликами огня в камине, на котором грелся чайник.

Если бы только Бернард не порвал объявление. Не то чтобы Хейзел не запомнила его наизусть, но возможность читать и перечитывать успокаивала. В объявлении не говорилось, что женщины на анатомическую лекцию не допускаются, но этого и не предполагалось. Кроме того, Хейзел не хотела, чтобы кто-нибудь узнал ее там и донес матери – или, упаси небо, дяде. Нет, вместо этого она собиралась дождаться, пока часы на соборе Святого Жиля пробьют восемь и лекция начнется, и оставаться снаружи до тех пор, пока двери не закроются за всеми желающими. Затем, когда все будут увлечены демонстрацией чудесного нового метода доктора Бичема, она сможет тихо и незаметно проскользнуть внутрь.

Само собой, тот самый доктор Бичем, который написал учебник, перевернувший представление об анатомии, и превратил Эдинбург в мировую столицу медицинских наук, уже давно был мертв. И теперь его внук, доктор Бичем III, возглавлял Эдинбургское Королевское Анатомическое общество.

Хейзел снова и снова повторяла план про себя, как заклинание: «Лошадь, город, лекция. Лошадь, город, лекция». Если назад она поскачет быстро, то, возможно, успеет к ужину и сможет притвориться, что потеряла счет времени в лесах. Мать ничего не заметит; она вообще едва ли замечает Хейзел. Джордж умер, наследником стал Перси. Какая разница, чем Хейзел занимается в свободное время?

– Слава господу, мы отправляемся на сезон в Лондон.

Хейзел настолько погрузилась в собственные мысли, что голос матери произвел эффект электрического разряда.

– Прошу прощения, что?

Леди Синнетт выпрямила спину, и вуаль, всегда скрывающая ее лицо, дрогнула.

– В Лондон, – резко повторила она. – На сезон. Не глупи, Хейзел.

– Да, конечно. В Лондон.

Несколько ужасных месяцев, когда ей, утянутой словно рождественская индейка, придется, вцепившись в руку Бернарда, улыбаться незнакомцам с масляными взглядами.

– Слава господу, мы уезжаем, – повторила леди Синнетт, – учитывая все, что я слышала.

Хейзел постаралась скрыть дрожь в голосе.

– А что вы слышали?

Дыхание у нее перехватило от тревоги. Значит, матери все известно. Известно о лекции и анатомических курсах. Конечно. Как она могла надеяться, что удастся скрыть это, когда?..

– Лихорадка, Хейзел, – процедила леди Синнетт. – И само собой, не там, где живут все цивилизованные люди, а в Эдинбурге, где дома строят вплотную друг к другу и слоняются толпы нищих, в которых и так едва держится жизнь, – здесь просто ужасный воздух. Серьезно, чем скорее мы окажемся в Лондоне, тем лучше. Особенно учитывая хрупкое здоровье Перси.

– О… Да. Конечно.

Колокола аббатства, расположенного по другую сторону поля, прозвонили очередной час, и кухарка просочилась в столовую, чтобы убрать посуду.

– Я планировала отправиться на прогулку нынче утром, – сказала Хейзел, разбивая молчание. – На хорошую, долгую прогулку. Как следует подышать свежим воздухом.

Откуда-то сверху до них донеслось нестройное бряцанье фортепьяно, страдающего под пальцами Перси.

– Да, хорошо, – рассеянно согласилась леди Синнетт.

Хейзел поднесла чашку чая к губам, чтобы скрыть от матери широкую улыбку.

Поездка в Эдинбург заняла меньше часа, и на дороге не было никого, кроме полудюжины крестьян, которых Хейзел не узнала и которые даже глаза не потрудились поднять, когда она проносилась мимо. Она просто скакала по главной дороге в направлении столба мерцающего черного дыма – Старого Вонючки[3], бьющегося сердца всей науки и литературы Шотландии. Еще до отъезда отец брал ее с Джорджем в Алмонт-хаус послушать, как сэр Вальтер Скотт читает отрывки своей повести в стихах «Дева озера». Меньше чем через три месяца римская лихорадка забрала Джорджа. Хейзел тоже болела, мечась в беспамятстве по постели и пачкая простыни потом и кровью, сочащейся из ран на спине. А затем, однажды утром, разбуженная слабыми рассветными лучами, она почувствовала, что может подняться. Кухарка рыдала, когда Хейзел попросила овсянки, в первый раз за неделю болезни. Она выжила, а ее брат, который был сильнее, умнее и храбрее нее, умер.

Хейзел знала, что улицы Старого города представляют собой запутанный лабиринт. Даже помня, как выглядит дверь Анатомического общества, она все равно репетировала про себя, как можно вежливо остановить прохожего, чтобы спросить дорогу. Но стоило ей оставить лошадь у постоялого двора и сделать пару шагов по мостовой, как в толпе показалась пара студентов-медиков. Их невозможно было ни с кем спутать: поношенные черные мантии, пыльные ботинки и почти у каждого под мышкой зажат экземпляр «Трактата доктора Бичема». Идеально.

Хейзел следовала за ними по пятам под моросящим дождем, пока они не свернули в переулок у Южного моста, откуда несло лежалой рыбой. Переулок оканчивался тупиком – крошечной площадкой, со всех сторон окруженной зданиями высотой в три-четыре этажа. Все они словно нависали над площадкой. Когда Хейзел въезжала в город, небо казалось синим и бескрайним, а здесь превратилось в заплатку грязно-серого цвета. Запахи прачечной и уборной висели в воздухе.

Но она была на месте: на медной табличке рядом с черной дверью была выгравирована надпись «Эдинбургское Королевское Анатомическое общество». Несколько человек, слоняющихся вокруг, сжимали в руках листовки с объявлением. Хейзел с удивлением отметила, что большинство из них в самом деле выглядят как джентльмены. Она была втайне уверена, что Бернард прав и она добровольно отправляется в притон, где сплошь мошенники и театральные актеры. Но нет – здесь прохаживались цилиндры и туфли из хорошей кожи. Даже не вспомнив имен, она узнала в лицо одного или двух мужчин, знакомых ей по салонам в Алмонт-хаус, после чего затаила дыхание и отступила под прикрытие одной из влажных каменных стен, становясь невидимой. Но можно было и не утруждать себя. Мужчины были поглощены собственной важностью, и ни один даже намерения не имел смотреть на окружающих, хоть на сантиметр выпадающих из их поля зрения.

И тут колокола Святого Джайлса[4] начали бить громче, чем Хейзел доводилось слышать, пробирая до самого нутра. Мужчины зашептались, еще мгновение топчась на месте, пока не открылась маленькая дверь, после чего они принялись, толкаясь, пробиваться ко входу.

Хейзел отступила, глядя, как нетерпеливо они рвутся вперед, со сдержанной холодностью приветствуя друг друга. А затем, среди всех этих пелерин и длиннополых плащей, Хейзел заметила знакомый силуэт, который заставил ее судорожно вздохнуть. Это был одноглазый доктор Стрейн, поставивший зуб бродяги ее дяде Алмонту. Он не видел ее, по крайней мере не подал вида, но Хейзел еще сильнее вжалась в каменную стену тупика – на всякий случай.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем все желающие попали внутрь, а сдавленные ругательства и приветственные восклицания стихли. Хейзел осталась одна в тупике, когда черная дверь захлопнулась.

Она выждет пять минут – полных, долгих пять минут, – прежде чем проскользнет внутрь. Она будет считать про себя, отсчитывать секунды, разглядывая застиранное белье, развешанное в окнах над ее головой. «А Старый город вовсе не так уж и плох», – подумала Хейзел. Мать рассказывала ей истории о страшных убийцах, прячущихся за каждым углом, бывших джентльменах, превратившихся в чудовищ под развращающим действием городской клоаки. По словам леди Синнетт, в Старом городе и квартала нельзя было пройти, не встретив с полдюжины монстров из грошовых ужасов. Но вот она, Хейзел, всего-то семнадцати лет от роду, и она добралась сюда сама.

Ну, все. Пожалуй, пять минут прошли. Она проскользнет в дверь под прикрытием тени и лично увидит, как доктор Бичем – внук того самого доктора Бичема – будет демонстрировать то, что в объявлении называлось «революцией в хирургии». Из-за двери донесся отдаленный шум аплодисментов. Похоже, началось. Значит, сейчас самое время.

Однако обнаружилась проблема. Дверь была заперта. Хейзел дернула ее еще раз, надеясь, что дверное полотно чуть разбухло или перекосилось в раме, но нет. Она была крепко и надежно заперта. Хейзел осела на землю, не заботясь о том, что юбки могут вымокнуть на сырой мостовой. Она проделала такой путь впустую.

– Эй! – окликнул ее голос с другого конца тупика, но его обладателя скрывала тень. Хейзел подняла лицо, почти уверенная, что сейчас встретится с одним из матушкиных монстров.

Но это оказался парень. Парень, которого она видела недавно, сероглазый, с длинными темными волосами. Тот самый, что стоял рядом с Алмонт-хаус. Он скользнул к ней и протянул руку. Та была грязной, сквозь дыры в перчатке виднелись пальцы, но ногти оказались чистыми. Хейзел приняла ее и позволила парню помочь ей подняться.

Он откашлялся.

– Дверь запирается с началом демонстрации. Доктор Бичем терпеть не может, когда его прерывают.

Хейзел слабо ему улыбнулась.

– Это я уже поняла.

Парень откинул волосы с лица.

– Ты не зашла, когда было открыто. Я смотрел. То есть я не смотрел на тебя, но тебя тоже видел.

– Я надеялась, – сказала Хейзел, разглаживая юбки, – проскользнуть внутрь, когда демонстрация начнется. Чтобы не привлекать внимания. Полагаю, нечасто женщины приходят на такие мероприятия.

– Наверное, нет.

Хейзел ждала продолжения. Парень шаркнул ногой и попытался вытереть грязные руки о штаны. В итоге пришлось заговорить Хейзел.

– Я – мисс Синнетт, – произнесла она.

И, едва успев произнести свое имя, пожалела об этом. Губы парня изогнулись в легкой улыбке, и он отвесил ей поклон.

– Очень приятно, мисс Синнетт.

Все еще улыбаясь, он подошел ближе. Хейзел почувствовала, как жар ползет по шее к волосам.

– Теперь ваша очередь представиться.

Улыбка парня превратилась в усмешку, такую широкую, что можно было разглядеть его длинноватые клыки.

– Что, прямо сейчас? – переспросил он, но имени так и не назвал. Вместо этого сказал: – Если вам все еще интересно, что творится там, внутри, я знаю, как туда попасть.

– В анатомический театр?

Парень кивнул.

– Да! Пожалуйста! – Хейзел услышала, как звенит в собственном голосе волнение. – Я хотела сказать, если вас это не затруднит.

– Нисколько. Я не против.

Без промедления парень взял Хейзел за руку и потянул в переулок, влажные каменные стены которого пахли сыростью и потом, такой узкий, что до сих пор она его просто не замечала. Юбка Хейзел доставала до стен с обеих сторон. Парень двигался уверенно, то подпрыгивая, то огибая торчащие камни под ногами, так, словно был соткан из дыма. Остановившись у деревянной двери, он дважды резко стукнул. Дверь открылась изнутри, и парень мгновенно втянул Хейзел в темный коридор, освещенный светом единственного факела в конце.

– Ты здесь работаешь? – шепнула Хейзел, пока он тянул ее вперед. – На анатомов?

– В каком-то смысле, – ответил он, оглядываясь на Хейзел. Казалось, его серые глаза светятся в темноте, и, хотя в коридоре было душно, Хейзел внезапно охватила дрожь. – Вот сюда.

Они добрались до конца темного коридора. Из-за света факела лицо парня выглядело странно – сплошь углы и тени. До Хейзел донеслись близкие голоса – тихое бормотание, звучный, раскатистый баритон, – но слов было не разобрать.

– Если хочешь посмотреть, доктор здесь, – сказал он.

– А ты разве со мной не пойдешь? – спросила Хейзел.

– Не-а, – ответил он. – Я и в реальной жизни вижу достаточно страданий, чтобы еще смотреть, как какой-то доктор причиняет их под звуки аплодисментов.

Хейзел не поняла, шутит он или нет. По ту сторону двери раздался мужской крик. Даже в свете факелов Хейзел разглядела, как ее спутник приподнял бровь, словно говоря: «Видишь?»

Он чуть приоткрыл дверь, но в эту щель Хейзел не удалось разглядеть, что за ней. Она замялась.

– Все в порядке, – сказал парень. – С тобой все будет хорошо. Верь мне.

Хейзел кивнула и приподняла юбки, чтобы как можно тише проскользнуть мимо парня. Когда они оказались прижаты друг к другу меж узких стен коридора, он отвел взгляд. Хейзел положила руку на дверную ручку и легонько нажала. Деревянная дверь беззвучно открылась, и Хейзел поняла, почему парень так уверен в том, что все будет в порядке: дверь вела под ряды, на которых сидели зрители. Ей приходилось смотреть между их ног в ботинках и сапогах, но вид на демонстрацию Бичема, до которого было менее двадцати футов, отсюда открывался идеальный.

Хейзел обернулась, чтобы поблагодарить, но парень уже скрылся во тьме.

Из «Руководства для джентльменов, готовящихся стать врачами» (1779), автор Томас Мерберри:

В восемнадцатом веке между хирургом и врачом-терапевтом разница весьма резкая и отчетливая. Врач может быть джентльменом, иметь высокое положение и значительный доход, доступ к образованию в медицинском колледже и соответствующие познания в латыни и искусствах. Его задача – консультировать и назначать лечение от различных болезней, как наружных, так и внутренних, а также обеспечивать пациентов необходимыми лекарствами и компрессами, способными принести облегчение.

Хирург же, напротив, чаще всего человек низкого социального статуса, понимающий, что блестящее знание анатомии может открыть ему путь к более высокому общественному положению. Он должен быть готов к работе с бедняками и инвалидами, с калеками, пострадавшими на войне или при других обстоятельствах.

Врач-терапевт работает головой. Хирург работает руками, грубой силой.

6

Он помог хорошенькой девушке. Сам не понимая зачем. Она была из богатеев, такие со всеми проблемами справляются монетой. Но Джек все равно был неподалеку. И бессчетное количество раз пробирался в театр Анатомического общества с черного хода. Может, ему просто стало жаль ее, стоящую в переулке, такую одинокую, со щеками, пылающими то ли от холода, то ли от смущения. В последний раз, когда он ее видел в Новом городе, где дома ровные и блестящие, как новенький пенни, и трава растет аккуратными маленькими квадратиками, у нее на перчатке была кровь. Здесь, в Старом городе, она была не к месту.

Джек вообще не должен был слоняться у Анатомического общества в такое время, утром. Он уже сбыл свой товар Стрейну. Воскрешатели должны были исчезать с первыми лучами солнца, словно вампиры, которых подкармливают студенты-медики этого города. На доставку товара потребовалось больше времени, чем он ожидал, – Стрейн предложил ему на гинею меньше за то, что тело было недельной давности. Все так, но вины Джека в этом не было. Тела добывать было все сложнее и сложнее: ночная стража сжимала кольцо вокруг погостов Эдинбурга. Но торговаться со Стрейном, с его черной повязкой, восковой кожей и сальными волосами, не хотелось. Неудивительно, что общество поручило ему покупать тела: он и сам был похож на труп.

В любом случае девчонке он уже помог. Много времени это не заняло, и Джек не собирался больше задерживаться. На сегодня его торговля закончилась – в итоге ему пусть и неохотно, но заплатили полную цену – и теперь серебро весело звенело в его кармане. Пора было возвращаться на работу в Гранд Леон – театр в центре города, где он убирал сцену, чистил костюмы, чинил декорации и исполнял прочие поручения мистера Энтони. Сегодня, после вечернего представления, после того как Изабелла сотрет свой белоснежный грим, он пригласит ее выпить по кружечке, и может быть – может быть – она скажет да.

7

В анатомическом театре царила темнота, разгоняемая только светом свечей, висящих на стенах, и нескольких факелов, закрепленных на сцене. Сцена располагалась ниже зрительских рядов, чтобы обеспечить всем зрителям возможность видеть происходящее. Под уходящими вверх скамьями, спрятавшись в тени, Хейзел была практически невидимой. Сквозь дым и пару нетерпеливых ног она видела доктора Бичема на сцене, выбирающего нож с подноса, который держал в руках нервный ассистент.

Бичем оказался привлекательным мужчиной, сорока с лишним лет, в чьих светлых волосах мелькали редкие нити седины. Воздух в театре казался тяжелым и спертым, но на нем была длинная рубашка, камзол с высоким воротником, достающим до подбородка, и перчатки из черной кожи.

– Похоже, он никогда их не снимает, – прошептал мужчина, сидящий над Хейзел, приятелю. – Ни разу не появился без перчаток.

– Думаешь, боится крови на руках? – прошептал тот в ответ.

Какой бы ни была причина, перчатки остались на руках Бичема, даже когда он выбрал с подноса нож с длинным зазубренным лезвием и рукояткой из полированного серебра. Бичем улыбнулся ему, некоторое время полюбовался тем, как огонь свечей бликует на лезвии, и снова вернул на поднос. Казалось, он забыл, что стоит в театре, полном людей, которые следят за каждым его жестом. Хейзел так увлеклась, рассматривая его, что лишь через пару минут заметила лежащего перед ним на столе пациента, мужчину средних лет, с прикрытой лоскутом ткани ногой.

Наконец Бичем заговорил.

– Я обещал вам нечто экстраординарное, джентльмены, и именно это я сейчас и продемонстрирую. Мой дед основал это общество для того, чтобы выдающиеся мужи науки собирались вместе и делились своими опытом и открытиями. И сегодня я подтолкну Эдинбург в девятнадцатый век.

Продолжая говорить, он перевел взгляд на пациента на столе и размашистым движением сдернул ткань с его ноги.

Зрители дружно вздрогнули. Хейзел тоже резко вздохнула, чего, к счастью, никто не услышал. Нога мужчины выглядела кошмарно: воспаленная, зеленоватая в одних местах, красноватая в других, вдвое толще обычной ноги, да к тому же обвитая распухшими багровыми венами.

Доктор Бичем выбрал другой инструмент с подноса ассистента – пилу. Он поднял ее вверх, почти играючи, и теперь уже вздрогнул пациент.

– Ну-ну, мистер Батчер. Нет причин бояться.

Но мистер Батчер не готов был прислушаться к его словам. Он извивался, как червяк на крючке, пинаясь здоровой ногой, стуча больной и вертя головой из стороны в сторону. Бичем опустил руку с пилой и вздохнул. – Джентльмены, будьте любезны.

Из тени выступили двое мужчин, один в высоком цилиндре, другой с густыми рыжими усами. Они встали по обе стороны от стола, и каждый положил руку на плечо мистеру Батчеру.

– Еще до его сегодняшнего визита сюда я заверил мистера Батчера в том, что процедура будет практически безболезненной, но, похоже, он совсем мне не верит! – заявил Бичем. Джентльмены в зале засмеялись. – Но я бы не стал обманывать. Джентльмены!

Из внутреннего кармана камзола Бичем достал флакончик с мутной голубоватой жидкостью. Флакончик был размером с игральную карту. Бичем поднял его высоко над головой, чтобы показать всему залу.

– В этом флаконе, – провозгласил он, – будущее хирургии. Химическая смесь моей собственной разработки. Мой дед в своей книге писал, что иногда врач должен брать на себя обязанности аптекаря, и, последовав его совету, я обнаружил нечто экстраординарное. Это – джентльмены, если позволите, – не что иное, как чудо. – Зрители зашумели, недоверчиво и заинтригованно, несколько человек принялись стучать тростью по ступеням, но доктор Бичем продолжил: – Я единолично разработал секретный состав, снимающий боль при хирургических операциях.

На этот раз даже Хейзел не удержалась от смеха. Доктор Бичем с легкой улыбкой на лице обвел взглядом зал.

– Скоро, друзья мои, очень скоро. Но, прежде чем мы начнем, думаю, следует продемонстрировать вам еще одно из моих изобретений.

Он наклонил голову, и следом раздался хлопок, послышалось шипение, похожее на звук выпускаемого газа, а затем сцену залил ослепительный белый свет.

Хейзел прикрыла глаза рукавом. Один лишь Бичем даже не поморщился от внезапной вспышки. В темноте было незаметно, что сцену опоясывают соединенные между собой трубками газовые лампы, которые теперь давали такой яркий свет, которого прежде Хейзел в помещениях не видела.

– Будущее, – изрек Бичем, – за газовыми лампами. Я обнаружил, что, всего лишь с несколькими доработками, они весьма облегчают работу в операционной.

Зрители разразились аплодисментами. Бичем едва заметно склонил голову, принимая их восторг. А затем, как только толпа успокоилась, снова перевел взгляд на флакон в своей руке. Казалось, что голубовато-молочная жидкость в нем закручивается спиралью. Но теперь, в ярком свете ламп, Хейзел смогла разглядеть, что на самом деле она насыщенно-синего цвета с серебряными искрами. Газовые лампы светили так ярко, что ни Бичем, ни флакон, казалось, не отбрасывают тени.

Бичем поднял флакон выше и откупорил пробку. На мгновение Хейзел ощутила странный сладковатый запах – смесь полевых цветов и гнили. Затем из другого кармана камзола доктор достал белый платок с вышитыми инициалами У. Б. Словно фокусник, он взмахнул платком, прежде чем прижать его к горлышку флакона. Когда он отнял платок, до Хейзел снова на мгновение донесся смрад от гнилых цветов. Из флакона доносился еще какой-то запах, что-то специфичное, что именно, Хейзел не смогла распознать.

Доктор Бичем подошел к объятому ужасом пациенту, держа платок в руке. Несмотря на то что его держали двое крепких мужчин, тот извивался изо всех сил. Бичем улыбнулся, не разжимая губ.

Затем повернулся к зрителям.

– Джентельмены, представляю вам эфириум. Или, как я привык называть его в лаборатории, «хитрость шотландца».

Смущенные и удивленные возгласы заполнили зал. Несколько человек принялись топать ногами, отчего Хейзел на голову упал паук.

Не обращая внимания на попытки пациента вырваться, доктор Бичем плотно прижал платок к его лицу, заглушая крики. Пациент затих. Затихли и ряды зрителей. Бичем изящно подхватил хирургическую пилу с подноса ассистента и принялся отпиливать изуродованную конечность.

Потребовалось менее пяти проходов взад и вперед и около минуты времени, прежде чем нога с отвратительным влажным шлепком упала на опилки внизу. На лице Бичема не дрогнул ни единый мускул, даже когда струя крови прочертила ярко-красную линию от его лба к верхней губе. Он сменил пилу на длинный металлический инструмент с крюком на конце и вытянул несколько кровоточащих вен, торчащих из ноги пациента. Каждую из них он завязал аккуратным двойным узлом, после чего кивнул другому ассистенту, который принялся бинтовать кровоточащий обрубок тканью.

Ни разу за всю операцию пациент не дернулся и не вскрикнул. Он спал как младенец, видя приятные сны.

– «Хитрость шотландца», джентльмены, – негромко произнес доктор Бичем.

Зал взорвался шквалом аплодисментов. На Хейзел упали еще несколько пауков. Виноват ли был угол зрения, или освещение, или выражение превосходства на его лице, но Хейзел увидела, как сильно этот доктор Бичем похож на гравюру с изображением его деда с первой страницы «Трактата доктора Бичема». Небольшой нос, нависшие брови, даже глубокие ямочки, появляющиеся на лице при намеке на улыбку. Это было жутковато. Но очевидно. Единственным отличием была кровь, все еще медленно стекающая по подбородку живого Бичема.

Ассистенты Бичема принялись убирать сцену, вытерли кровь со стола и унесли прочь искалеченную ногу. Опилки там, где упала нога, так потемнели от крови, что казались черными даже в гротескно-ярком свете газовых ламп. К тому времени, как они закончили, пациент заморгал, приходя в себя.

– Все?.. – спросил он.

– Закончилось, – подтвердил доктор. Зал снова разразился аплодисментами.

Голова Хейзел кружилась от духоты, от медного, оглушающего запаха крови и от всего увиденного. Хирургическая операция! Прямо у нее на глазах! Плоть, поврежденная, запятнанная болезнью, была отрезана, открыв чистую, здоровую под ней, вены и артерии были мастерски зашиты вышивальной иглой. И самое потрясающее – этот эфир, чем бы он ни был, который погрузил пациента в глубокий сон.

Наконец Бичем поднял руку, чтобы утихомирить разбушевавшийся зал.

– В этом семестре снова начинается мой курс лекций по анатомии. Оплата вносится целиком в первый день занятий. Предупреждаю, курс невероятно сложный, но могу вас заверить: ни один из моих учеников не провалил свой врачебный экзамен.

Он улыбкой встретил очередную волну аплодисментов.

Учеба! Вот он – тот ответ, который Хейзел искала, даже не понимая, что ищет. Невидимая струна, которая привела ее сюда из Хоторндена именно в этот момент. Не нужно больше тайком пробираться в отцовский кабинет, чтобы заучивать уже устаревшее издание «Трактата доктора Бичема» с рассыпавшимся переплетом, или проводить мелкие опыты с оборудованием, собранным в саду. Она может целый семестр учиться у настоящего хирурга, исследуя тела, решая задачи. Она может стать той, кто найдет лекарство от римской лихорадки! Она станет спасительницей Шотландии – как матушка сможет отчитать ее, когда она станет знаменитой и почитаемой?

Даже отец на Святой Елене получит весточку, в письмах или из газетных статей. Изгнанник – Наполеон – умрет от потрясения при известии о появлении блестящего врача-женщины, и на этом служба ее отца закончится и он сможет вернуться домой. Если матушка полагает, что Хейзел теперь отправится в Лондон, она глубоко ошибается. Ни за что. Ее придется привязать к лошади, чтобы увезти из Эдинбурга в такой момент, когда наконец наступает девятнадцатый век и у Хейзел есть шанс поторопить его наступление!

Хейзел решила, что безопаснее будет дождаться, пока зал опустеет, и лишь затем выбираться по темному коридору из здания и выходить на улицу. Толпа начала медленно рассасываться, лишь около дюжины мужчин толкались на сцене, стремясь пожать руку доктору Бичему, будто надеялись, что гениальность и значимость передаются через рукопожатие.

Наконец воздух в зале изменился, словно все зрители покинули театр. Ассистенты закончили вытирать стол, а затем, вместе с доктором Бичемом, ушли в заднюю комнату. Хейзел нащупала скрытую дверь, потом пробралась по узкому коридору и снова оказалась на улице.

Уже смеркалось. Хейзел понятия не имела, сколько длилась демонстрация, но город вокруг нее изменился. В воздухе висел густой запах жира и рыбы. Хейзел нужно было поскорее добраться до дома. Скорее всего, она уже пропустила чай, и мать наверняка будет в ярости, но Хейзел может соврать, что заблудилась в лесу или что-нибудь вроде того. Она поскачет как можно быстрее и…

– Мисс Синнетт, не так ли?

Голос, скрипучий и в то же время приторно-вежливый, прервал ее мысли.

Хейзел обернулась и оказалась лицом к лицу с одноглазым доктором, которого встретила в доме дяди.

– Доктор Стрейн.

Сердце Хейзел выпрыгивало из груди, когда она пыталась изобразить нечто похожее на книксен.

Доктор оказался ниже, чем ей представлялось. Осанка, манера поведения и длиннополый плащ делали его похожим на стервятника, но, оказавшись на расстоянии ярда от него, Хейзел с удивлением поняла, что они почти одного роста.

– Содрогаюсь при мысли о том, как юная леди вашего статуса могла оказаться в Старом городе. – Он поджал губы и прищурил единственный глаз. – Без компаньонки.

Руки Хейзел стали влажными от волнения. Она изобразила на лице вежливую улыбку, заставив себя не смотреть на дверь Анатомического общества.

– Просто прогуливаюсь, наслаждаясь погожим деньком, – сказала она.

По его лицу было ясно, что он счел ее слова откровенной ложью. Доктор Стрейн размял пальцы. Скрипнули кожаные перчатки.

– Какая жалость, – сказал он, – что женщин не принимают в Анатомическое общество. Я всегда считал, что прекрасный пол оказывает, эм… успокаивающее действие на животные порывы мужчин.

– Именно, – сухо подтвердила Хейзел.

Взгляд Стрейна, казалось, пронзал ее насквозь – через одежду, через кожу, до самых костей.

Наконец он снова заговорил.

– Передайте дяде мои наилучшие пожелания.

Он повернулся на каблуках и, не успела Хейзел ответить, скрылся из виду.

Улицы и в самом деле стали совсем другими. Стало еще темнее, и из каждого окна скалились лица незнакомцев. Хейзел подобрала юбки и поспешила выбраться на главную улицу, где булыжники мостовой все еще освещались последними лучами заходящего солнца.

К тому времени, как Хейзел добралась до Хоторндена, из всего дома огонь горел лишь на кухне. Она взяла свечу, чтобы незаметно проскользнуть в свою спальню наверху. Кухарка играла в карты с судомойкой; Хейзел видела их тени, падающие на стену галереи, и слышала кухаркин раскатистый смех. Она поднялась по лестнице и увидела, что дверь в комнату леди Синнетт заперта. Горничная Хейзел, Йона, дремала в кресле перед едва тлеющим камином. Но тут же проснулась и помогла Хейзел расшнуровать платье и улечься в постель.

– Так вы?.. – начала было она. Хейзел покачала головой. Внезапно на нее навалилась такая усталость, что даже говорить было трудно. Все волнения этого дня разом обрушилась на нее, заставив конечности налиться свинцовой тяжестью.

Лежа ничком на матрасе, Хейзел снова и снова вспоминала демонстрацию, пытаясь воскресить в памяти каждую деталь, заставить их врезаться в мозг. И лишь за секунду до погружения в сон, когда с реальностью ее связывала тоненькая нить, она внезапно поняла, что за третий запах доносился из сапфирового флакона с эфириумом. Это воспоминание хранилось глубоко в памяти, в ее загадочных, запутанных лабиринтах, с того времени, когда Хейзел лежала в этой самой кровати, полуживая от тошноты и обезвоживания. Она была уверена, что болезнь заберет ее. От волшебного флакона доктора Бичема пахло цветами, гнилью и смертью.

8

Хейзел ожидала по меньшей мере сурового выговора, березовых розог по костяшкам или даже яростного «Вот подожди, расскажем обо всем твоему отцу, он будет в гневе». Конечно, когда ее мать отвлекалась от траура по Джорджу, ее настолько поглощала забота о Перси, что она ничего дальше своего кринолина не видела, но все же… определенно, за то, что Хейзел натворила, должно было последовать хоть какое-то наказание.

Но нет. Проснувшись поздно на следующее утро, когда солнце уже вовсю пробивалось сквозь занавеси, она обнаружила, что мать все еще не выходила из комнаты. Йона сказала, что прошлым вечером леди Синнетт не спускалась к ужину.

Мать никогда так себя не вела до смерти Джорджа.

Когда Джордж был еще жив – и их с Джорджем отец был дома, кстати сказать, – они были, ну, обычной семьей. Чаепития в библиотеке. Вечерние чтения у камина. Рождественские праздники в Алмонт-хаус. Тайные послеобеденные прогулки с отцом к крошечному ручейку за рощей у Хоторндена, когда отец рассказывал ей о всевозможной живности, мелькающей в кустах. Но затем последовало назначение отца – очень престижное назначение, как сразу заявила им леди Синнетт, – и лихорадка, унесшая жизнь Джорджа. Теперь в доме их было трое: Хейзел, ее мать и Перси. Перси, маленький принц, избалованный до мозга костей, гордость и радость их матери, попал под самый пристальный и тщательный присмотр, словно драгоценная жемчужина в раковине, чтобы ни в коем случае не заболеть – как Джордж. Теперь все свое время и внимание леди Синнетт посвящала Перси – его учебе, его одежде, воздуху, которым он дышит, а к Хейзел обращалась чаще всего для того, чтобы спросить, не видела ли та Перси.

Увидела мать Хейзел лишь пару дней спустя, когда та устроила шум из-за поданного Перси к завтраку бекона. Хейзел незамеченной проскользнула на свое место, пока леди Синнетт вытирала жир со щек Перси платком.

Но затем, к удивлению Хейзел, мать повернулась к ней.

– Бекона, дорогая? – спросила леди Синнетт, протягивая ей тарелку затянутой в черную перчатку рукой.

Со смерти Джорджа прошло уже больше года, но мать по-прежнему носила полный траур. Платье на ней было из черной тафты, с приколотой на груди брошью с локоном Джорджа.

Хейзел с опаской приняла тарелку. Все это походило на ловушку. Если так и есть, петля вот-вот затянется. Возможно, мать на самом деле заметила ее отсутствие, и наигранное безразличие было уловкой, призванной усыпить бдительность Хейзел, внушив ложное чувство безопасности.

– Перси, дорогой, почему бы тебе не отправиться наверх и не сказать мастеру Полия, что пора начинать ваш урок? – с улыбкой прожурчала леди Синнетт.

Перси кинул подозрительный взгляд на сестру, но все-таки послушался и с весьма довольным видом ускакал из столовой.

Леди Синнетт с наигранной непринужденностью поднесла чашку с чаем к губам.

– Знаешь, Хейзел, в театре – Ле Гранд Леон, само собой, – сегодня премьера. Прелестная танцевальная пьеса, насколько я знаю. Я подумала, что мы с тобой могли бы сходить.

Хейзел чуть не подавилась откушенным кусочком тоста.

– Мы с тобой? Вместе?

– Да, конечно, – подтвердила леди Синнетт. – Разве матери не следует посещать светские мероприятия вместе с дочерью?

– Полагаю, следует. А чем займется Перси?

– Перси слишком мал для театра, милая. Кроме того, кто знает, чем он может заразиться в этом театре. Он прекрасно проведет время с миссис Гербертс. Глупо с твоей стороны спрашивать о таком. – Леди Синнетт подождала ответной реплики Хейзел. Когда той не последовало, она продолжила: – Что ж, чудно. Скажу Йоне, чтобы приготовила твое новое шелковое платье. Малахитово-зеленое. Оно делает твои глаза, выразимся так, не совсем карими.

Значит, Хейзел все-таки не грозили неприятности. От облегчения она смогла лишь кивнуть.

Леди Синнетт приняла это за согласие и довольно улыбнулась.

– Знаю, я все еще в трауре, но полагаю, что могу надеть жемчуга моей матушки и то изумрудное кольцо, которое подарил твой отец. Купил его, когда мы были помолвлены. Понятия не имею, где он нашел деньги, ведь был тогда всего лишь лейтенантом. А я – дочерью виконта, которую так поглотили мечты о романтике и, – тут она коротко, печально усмехнулась, – любви. Знаешь, я выросла в Алмонт-хаус, у нашей семьи была летняя резиденция в Девоне и апартаменты в Лондоне, чтобы проводить там сезон. – Она заметила странное выражение лица Хейзел. – Почему ты смотришь на меня как кошка, застрявшая на карнизе? Не морщи лоб.

Хейзел заставила себя сделать глоток чая.

– Просто думаю, что ты разговариваешь со мной так долго впервые, – она знала, что Джорджа упоминать нельзя, – с отъезда отца.

Леди Синнетт усмехнулась.

– О, да ладно, Хейзел. Глупость тебе не к лицу.

Они еще пару мгновений посидели в тишине, нарушаемой лишь постукиванием вилок по фарфору да изредка треском поленьев в камине. Когда леди Синнетт снова заговорила, голос у нее стал совсем другим: низким и серьезным. В лицо Хейзел она не смотрела. Вместо этого уставилась в окно на укрытое туманом поле и конюшни вдалеке.

– Хейзел, когда твоего отца не станет, – произнесла она, – поместье перейдет к Перси. Тебе это известно. Все это – дом, собственность, все его деньги, все деньги, что я принесла, вступая в брак, – все достанется Перси.

Тут, как по заказу, раздался топот и смех Перси, носящегося по верхней галерее. Эти звуки эхом разлетались по дому.

– Я говорю об этом, – продолжила мать, тщательно подбирая слова, – чтобы ты понимала: тебе надлежит добиться формального предложения от твоего кузена, и чем скорее, тем лучше.

Хейзел рассмеялась.

– Формального? Матушка, мы с ним фактически помолвлены с тех самых пор, как были детьми.

Леди Синнетт не разделяла ее веселья. Наоборот, сильнее поджала тонкие губы.

– Так он уже попросил твоей руки?

– На самом деле нет, но…

– Не рискуй своим будущим. Так можно лишиться всего. – Леди Синнетт позвонила в колокольчик, чтобы пришли убрать со стола. – Я выпью чаю у себя в комнате, – сказала она, поднимаясь и направляясь к выходу. И, обернувшись к Хейзел, добавила: – Вели Йоне потуже зашнуровать корсет сегодня вечером. Пусть ушьет лиф, если потребуется. Позволь Бернарду сегодня увидеть в тебе женщину, а не товарища по детским играм.

В камине треснуло прогоревшее полено. Бекон внезапно комом встал в горле Хейзел.

К тому времени, как Хейзел с матерью прибыли в Ле Гранд Леон, большинство экипажей уже высадили своих пассажиров. Леди Синнетт была в сером платье с не по моде длинными рукавами. А на Хейзел было красное платье. Обычно она такое бы не надела – шелковое платье с вышивкой жаккардом по подолу и рукавам, которое мать когда-то привезла из Парижа, – но у нее все внутри переворачивалось при взгляде на зеленое платье, разложенное Йоной на кровати. Что-то подтолкнуло ее к красному, спрятанному в самой глубине ее гардероба. Она и забыла о нем. Его юбка была мягче кринолина, и оно нежно облегало плечи.

– Леди Синнетт, вы прекрасно выглядите!

Впечатляющая грудь Гиацинт Кальдуотер возникла прямо перед лицом Хейзел, когда они с матерью поднимались по лестнице Ле Гранд Леона. Миссис Кальдуотер пережила уже двух мужей и, судя по всему, вышла на охоту за третьим. У ее платья шокирующе-розового цвета был невероятно глубокий вырез. Щеки были ярко нарумянены, что сочли бы неподобающим даже для женщины вдвое моложе нее.

Лицо леди Синнетт напряглось, как натянутый барабан.

– Миссис Кальдуотер, какая приятная встреча, – процедила она, всем видом опровергая свои слова.

– Мы не виделись вечность! Все еще носите траур? Ох, бедняжка. Так приятно видеть, что вы снова выходите в люди. Вы так и не пригласили меня на чай, как обещали, я не забыла! Ха-ха-ха! И о-о-о-ох! – Миссис Кальдуотер окинула Хейзел взглядом и восторженно взвизгнула. – Это же не Хейзел? Нет. Нет! Это невозможно! Как она выросла. Клянусь, теперь она настоящая взрослая леди! Вы же не прячете ее, правда?

Леди Синнетт кинула взгляд за спину миссис Кальдуотер, словно надеясь найти других, более подходящих собеседников.

– Нет, – сказала она отсутствующе, – боюсь, Хейзел просто слишком любит читать и старается не покидать Хоторнден, если нет необходимости.

– Любит читать. Очаровательно. И что же вы читаете, моя милая? Романы?

Прежде чем ответить, Хейзел посмотрела на мать.

– Только что начала «Антиквара» Уэйверли. Отец заказал и прислал его мне.

Миссис Кальдуотер всплеснула руками.

– Какая она умница, Лавиния.

Мать потянула Хейзел за руку.

– На самом деле нам пора занять свои места.

Гиацинт Кальдуотер крикнула им вслед:

– И не забудьте про чай, Лавиния, я буду возмущена, если вы продолжите избегать меня!

– Ужасная женщина, – прошептала леди Синнетт, пока они с Хейзел пробирались сквозь толпу людей. – О, посмотри, там Бернард и твой дядя!

Подошедший Бернард тут же поклонился Хейзел и леди Синнетт.

– Надеюсь, ты в добром здравии, Хейзел? Должен заметить, что красный тебе очень к лицу.

Хейзел не смогла даже выдавить улыбку. Она смотрела на Бернарда, а перед глазами стояло то пустое, самодовольное выражение его лица, увиденное ею на прогулке. «Когда мы были детьми», – сказал он тогда. Если бы он только знал, на что она способна! Если бы знал, что она видела!

Леди Синнетт больно пихнула Хейзел в бок.

– В добром, благодарю, кузен.

– Надеемся, нам удастся увидеть тебя в Лондоне во время сезона, Бернард? – быстро спросила мать Хейзел, улыбнувшись по-змеиному тонко. – Хейзел так ждет бал-маскарад, который герцог всегда устраивает в Дельмонте, не правда ли, дорогая?

Хейзел отвела взгляд.

– М-м-м, – протянула она.

– Ни за что бы не пропустил, – сказал Бернард. – О! Похоже, отец зовет меня в нашу ложу. Прошу прощения, леди.

Он снова поклонился и скрылся в толпе.

Хейзел с матерью поднялись по лестнице к собственным местам, в ложу в правой верхней части театра. Сцену скрывал тяжелый и пыльный занавес из ядовито-зеленого бархата. Оркестр еще настраивался, и Хейзел воспользовалась возможностью окинуть взглядом толпу, чтобы увидеть, кто еще пришел сегодня.

Бернард и лорд Алмонт сидели в ложе напротив, рядом с – ну надо же, из всех людей – близнецами Хартвик-Эллис, Сесилией и Гиббсом. Хейзел не видела Сесилию довольно давно – когда же в последний раз? На балу у Моррисов? Это было еще до начала лета. Сесилия стала выше; шея у нее теперь была длинная и тонкая, как у журавля. Она всегда была светловолосой, а сегодня ее золотистые волосы были завиты в мелкие колечки с двух сторон. Хейзел не могла их не заметить, как, впрочем, и все остальные: Сесилия трясла ими из стороны в сторону, пытаясь заставить блестеть на свету, и смеялась как одержимая. Ее брат, Гиббс, как обычно, имел угрюмый вид. Он тоже был блондином, его глаза, нос и рот казались слишком маленькими для лица, похожего на обеденное блюдо.

– Сесилия хорошо выглядит, – обратилась Хейзел к матери.

Леди Синнетт не ответила. Ее взгляд, словно клинок, пронзал Сесилию и, Хейзел заметила, Бернарда. Бернарда, который, похоже, смеялся вместе с Сесилией, счастливо избегал атак ее кудряшек и добродушно похлопывал ее по затянутой в перчатку руке, когда она сжимала его руки в своих. Они что… флиртуют? Это же невозможно. У Сесилии Хартвик-Эллис индивидуальности не больше, чем у миски с рисовым пудингом. Эти двое – Сесилия с Гиббсом – вероятно, не смогли бы сосчитать до пяти, если б начали с четырех. И, определенно, не осилили и пяти книг даже на пару.

В этот момент Сесилия издала настолько глупый и нелепый смешок, что Хейзел услышала его через весь театр. А Бернард… Бернарду, похоже, это нравилось. Заливший его шею румянец плавно подбирался к щекам. Он как-то по-новому уложил сегодня волосы, они были зачесаны вперед, и баки стали длиннее, словно он пытался копировать скандально известного поэта лорда Байрона. Бернард прошептал что-то на ушко Сесилии, и та снова рассмеялась, откидывая голову назад и тряся кудряшками. Хейзел с трудом могла выносить эту картину. И даже затруднялась сказать, за кого ей стыдно сильнее.

Наконец свет в театре потускнел, и оркестр заиграл нечто тоскливое, похоронное, в минорном ключе. Разошедшиеся кулисы открыли практически пустую сцену. Задник изображал мрачную, туманную, серо-коричневую пустошь, с фальшивым, скрюченным, иссохшим деревом и низко висящей оранжевой луной. Рыжеволосая танцовщица в белом летящем платье, похожем на ночную рубашку, порхала по сцене. Вскоре к ней присоединился мужчина, судя по всему, изображающий ее мужа. Хейзел постаралась сосредоточиться на сюжете и не обращать внимания на то, что происходит в ложе напротив. В танце рассказывалось, что муж девушки отправился на какую-то далекую, непонятную войну, и та погрузилась в печаль, кружась по сцене и протягивая руки к небесам – а точнее, наверх, к стропилам. Каждый день девушка стояла у окна, ожидая своего возлюбленного, и каждый день ее постигало новое разочарование.

А затем мужчина все-таки появился, одетый в черное, с усами как у злодея и темными, коварными глазами. На нем был камзол ее возлюбленного. Возможно, это и есть ее возлюбленный, вернувшийся с войны, думает женщина. Они танцуют вместе, она поддается соблазну. Но во время танца костюм слетает с таинственного мужчины. Оказывается, это вовсе не ее муж – это сам Дьявол. Вне себя из-за своего невольного предательства женщина выхватывает кинжал из ящика стола и вонзает себе в грудь. Красные ленты, призванные изображать кровь, струятся на сцену. Танцовщица падает. Ее настоящий муж возвращается домой, но находит лишь хладное тело любимой. Занавес опускается. Трагедия.

«Довольно топорная работа», – подумала Хейзел. Но Ле Гранд Леон никогда не славился утонченностью. В прошлом месяце они представляли другую историю, с почти таким же сюжетом – красивая, добродетельная, юная девушка погибает – только в тот раз причиной был заграничный вампир, соблазнивший ее золотом и драгоценностями, чтобы получить ее сердце.

Именно этому всех девушек учат с самого рождения – не поддавайтесь соблазняющим вас мужчинам, берегите свою добродетель, – хотя, по сути, вся их жизнь зависит от способности соблазнить правильного мужчину. Невозможная ситуация, парадокс самого общества: заставлять женщину зависеть от милости любого мужчины, который ее захочет, но стыдить за то, что она пытается заставить мужчину хотеть ее. Пассивность – безусловная добродетель. Упаси Боже превратиться в кого-то вроде Гиацинт Кальдуотер. Будь терпелива, тиха, красива и нетронута, как нежный цветок, и тогда, только тогда, тебя настигнет награда – безопасная жизнь под стеклянным колпаком.

Леди Синнетт судорожно сжимала ручку своего кресла на протяжении всего представления. Не успели отгреметь аплодисменты, она сдернула Хейзел с места, протащила по лестнице, вывела из театра и запихнула в экипаж.

Дождалась, пока они отъедут от театра на достаточное расстояние и свернут на проселочную дорогу, ведущую к Хоторндену, и лишь тогда повернулась к Хейзел.

– Ты имеешь, – процедила она сквозь стиснутые зубы, – хоть малейшее представление о том, что с тобой будет?

– Что ты хочешь сказать? – спросила Хейзел.

Леди Синнетт тяжело сглотнула и плотнее сжала губы.

– Этот мир не слишком добр к женщинам, Хейзел. Даже к таким, как ты. Да, твой дед был виконтом, но я была всего лишь дочерью, а это значит очень мало. Твой отец владеет Хоторнденом, и когда он… когда твой отец умрет, Хоторнден отойдет Перси. Знаешь, что случается с незамужними женщинами?

Хейзел сдвинула брови.

– Полагаю… То есть…

Леди Синнетт прервала ее коротким, горьким смешком.

– Негде жить. Во всем зависишь от родственников. От милости младшего брата и той, на ком он решит жениться. Выпрашиваешь у невестки крохи уважения и молишься, чтобы она оказалась достаточно добра.

Хейзел не знала, что сказать. Просто сидела, уставившись на свои колени.

А мать продолжала, указывая на свою вдовью вуаль.

– Я понимаю… понимаю, что с тех пор, как Джорджа нет с нами, я, должно быть, уделяю тебе недостаточно внимания. Наверное, я зря не подчеркнула всю важность твоего брака с Бернардом Алмонтом, потому что полагала, тебе это известно.

– Известно.

– Да, я тоже так думала. Умная девушка, много читает. Немногие будут столь же снисходительны к твоим маленьким… причудам… как твой кузен. Те книги по естественной философии, что ты таскаешь из кабинета отца. Ничего этого не будет, когда мы отправимся в Лондон. Ни капли не сомневаюсь, что Сесилия Хартвик-Эллис не пачкает свои платья в грязи – и руки книжными чернилами.

– Только потому, что не умеет читать, – буркнула Хейзел в стекло дверцы экипажа.

Леди Синнетт фыркнула.

– Что ж, отныне твоя судьба в твоих руках. Я поделилась с тобой всей доступной мне материнской мудростью.

Всю остальную часть поездки они провели в молчании. Хейзел уставилась в темноту за окном и наблюдала за тем, как голые ветви деревьев лупят по стеклу экипажа, в котором они ехали из города домой.

9

Перед сегодняшней премьерой пропали двое рабочих сцены. Джек ворчал, выполняя их работу перед представлением, развешивая по местам костюмы, проверяя лампы по краю сцены. Ему нравилось на своем месте, высоко под потолком, на стропилах, где он всегда был готов поднять занавес по знаку мистера Энтони.

Изабелла растягивалась за кулисами, уже напудренная, в своем летящем муслиновом наряде. Джек подумал о том, какая она сейчас красивая, с убранными в высокую прическу золотыми волосами и нарумяненными щеками. Но Джеку она всегда казалась красивой. Он каждое представление сидел на стропилах, высоко над сценой, глядя на нее – любуясь, как она скользит по сцене, словно рыба в воде. Легко. Обернувшись, она поймала его взгляд и улыбнулась. Джек ответил улыбкой.

– Эй! Ловелас! – окликнул его мистер Энтони. Он закреплял веревку, зажав сигару в зубах. – Проверь, чтоб дерево было готово ко второму акту. Карафри сегодня нет, поэтому его работа на тебе. – Он тяжело вздохнул. – Ты ведь справишься, Джек, правда?

Мистер Энтони потерял руку, сражаясь с французами в Вест-Индии, и вместо нее у него был кожаный протез, набитый, скорее всего, конским волосом, торчащим из швов между пальцами. Уточнять Джек ни за что бы не решился.

Джек смахнул волосы, упавшие на глаза.

– Само собой. Но где Карафри? И где Джон Никельс? Прогуливать на них не похоже.

– То есть хочешь сказать, ты ничего не слышал?

– Нет вообще-то. А чего?

Мистер Энтони оглянулся и придвинулся к Джеку, повернувшись спиной к кучке хихикающих хористок.

– Умерли.

– Что? Оба?

– Двинули кони. Поговаривают, это снова каменщикова лихорадка. Что Карафри преставился, даже жара не дождавшись, а Джон Никельс и того быстрее.

– Дело не в этом, – быстро возразил Джек. – Нет, просто парни с Кингз Армз любят рассказывать страшилки друг другу, вот и все. Могу поспорить, оба, и Карафри, и Джон Никельс уже в почтовой карете, идущей в Глазго, животики от смеха надрывают, вспоминая обо всех карточных долгах, что тут оставили, и, зуб даю, даже не думают о том, что на меня свалилась вся их работа.

Мистер Энтони пожал плечами.

– Я слышал другое, парень. Слышал, будто лихорадка вернулась. Целую семью из Каннонгейт унесла в прошлом месяце.

– Это не римская лихорадка, – возразил Джек уверенно. – Этого не может быть. Ведь тогда театры закроют. Мы останемся без работы.

Мистер Энтони издал жалкий смешок, сменившийся резким кашлем.

– Сынок, если лихорадка вернется, нам с тобой надо будет бояться вовсе не за работу.

Наставница танцовщиц дала сигнал о начале представления, позвонив в колокольчик. Джек еще раз посмотрел на Изабеллу, надеясь, что та все еще смотрит на него. Но она уже отвлеклась и натягивала чулки. Так что Джек кивнул Томасу Поттеру, ведущему актеру, и по лестнице на задней стене взобрался на галерею над сценой.

Стропила под крышей Ле Гранд Леона казались Джеку огромным кораблем – здесь были веревки и деревянные балки, громадные полотна ткани с нарисованными задниками, – и всем этим, закрепляя, подтягивая и опуская, управлял Джек. Он не знал точно, где родился, – где-то в районе Каннонгейт, насколько помнил, – но именно это место стало для него домом.

Из памяти постепенно стирались несчастливые годы, первые после побега от слишком много работающей и еще больше пьющей матери, годы попрошайничества на Хай-стрит, когда он показывал карточные фокусы дамам в Садах Принцесс-стрит и дрался с другими тощими беспризорниками за кости, выкинутые на задворки мясной лавки. Какое-то время он даже жил в воровском притоне неподалеку от Мясницкого тупика, и запах свернувшейся крови, который доносился с мясного рынка, преследовал его днем и ночью. Там он и встретил Мунро – мальчишку парой лет старше его самого, не снимавшего рыбацких штанов даже на ночь, с носом, который ломали столько раз, что тот теперь кривился зигзагом. Именно Мунро когда-то первым предложил Джеку стать воскрешателем.

– Видишь, вон там? – сказал он Джеку как-то раз, когда они смотрели на повешение на площади Грассмаркет. Руки несчастного висельника были связаны за спиной, поэтому ему пришлось просить палача снять с него шапку, под которой волосы слиплись от пота. Его приговорили к повешению за то, что он забил до смерти жену, носившую во чреве ребенка. Несколько недель уличные мальчишки продавали листовки с портретом убийцы и деталями преступления.

Джек и Мунро стояли и наблюдали, как тело проваливается сквозь люк в деревянном полу, несколько раз дергается, а потом судороги затихают и крики толпы становятся тише. Когда тело наконец-то замерло, толпа людей ломанулась вперед, чтобы добраться до него.

– Вон там, вся эта компашка рвется захапать труп, – продолжил Мунро. – Видишь их?

Джек вгрызся в бочок рассыпчатого яблока.

– Кому нужны кости дохлого душегуба?

– Не будь дураком, – заявил Мунро, выхватывая яблоко из рук Джека и откусывая кусок. Он тут же скривился, но укусил еще раз. – Они пытаются заполучить труп, чтобы продать его докторам. Студентам в универе. Тем нужны тела для изучения и всякого такого. За тело дают две гинеи с кроной. Если беременная – три гинеи, но с этим сложнее, ведь таких вешают редко.

Мунро махнул головой в сторону виселицы, где четверо или пятеро человек яростно пилили перочинными ножиками петлю.

– Куски веревки продадут на талисманы. Те, что отпугивают злых духов, наверное. Или душегубов. Или невезение, чтоб самому не угодить на виселицу.

– Но настоящие деньги – это трупы, – заявил Мунро, обсасывая яблочный огрызок. – Беда в том, что все знают время казни и вокруг трупов всегда жуткая давка. Но тело есть тело, неважно, повесили его или нет, а докторов законность заботит меньше, чем ты думаешь.

Вот так Джек Каррер и стал воскрешателем. Он обзавелся лопатой и по ночам отправлялся на кладбища выкапывать свежие трупы – иногда один, чаще с Мунро, а изредка к ним с Мунро мог прибиться еще какой-нибудь мальчишка, появившийся в Мясницком тупике в поисках пропитания.

Не грозило ли это им проблемами? Да уж не большими, чем полуголодное существование на улицах Эдинбурга. Похитители трупов были важной частью в живом организме города. Работа была мерзкая, и модники воротили от них носы, но все-таки без них было не обойтись. Все знали, чем они занимаются, но стражам порядка не было дела, пока они не таскали из могил одежду и украшения. Состоятельные семьи заказывали железные мортсейфы или тяжелые каменные надгробия, защищающие могилы от таких, как Джек. Семьи победнее нанимали смотрителей, которые сидели и сторожили могилы три-четыре дня, пока тело не разлагалось настолько, чтобы стать непригодным для продажи докторам на опыты. (И то и другое такой профессионал, как Джек, мог легко обойти – начинаешь копать в двадцати ярдах и роешь тоннель прямо под могилу. Вытаскиваешь тело, и все шито-крыто).

Но основной доход, конечно, приносили Джеку тела нищих, похороненных в неглубоких могилах и тут же забытых. Они были величайшей ценностью для Джека и тех докторов, кому он их продавал. Сколь бы мало они ни значили, будучи живыми, смерть придавала им важности.

Он надеялся, что, начав работать в Ле Гранд Леон, сможет покончить с этим, забыть про долгие ночи с лопатой в руках, боль в плечах, трупы, раздутые от газов и дерьма, про червей, копошащихся в его ботинках. У него было место для сна – гнездышко, свитое из холстов в стропилах над сценой, а еще мистер Артур готовил супы для работников из капусты, картофельных шкурок и всего того, что удавалось раздобыть самим работникам.

К тому же Джеку нравилась мысль о том, что сверху для него открывался вид на сцену даже лучше, чем у расфуфыренных богачей в их роскошных ложах, а все, что от него требовалось, это проследить, чтобы занавес и нужные декорации опускались вовремя. Люди в зрительном зале сидели на своих местах как приклеенные – в шелках, мнущихся при малейшем неверном движении, и туфлях, колодками сжимающих ноги. Но жажда денег нападает на тебя, как хищник в ночи.

А еще была Изабелла. Изабелла, вечер за вечером танцующая перед ним на сцене. Как можно было не влюбиться в нее, увидев, как она двигается, как сияют в свете ламп ее золотые локоны, как сияет она сама? Из всех людей, виденных Джеком в Эдинбурге, она больше всего походила на ангела.

Джек проработал в Ле Гранд Леоне два месяца, прежде чем вернуться к своему ночному промыслу.

– Ты в порядке? – Томас, ведущий актер, окликнул Джека из-за кулис, пока зрители аплодировали.

Томас был уже в костюме для следующей сцены, где играл дьявола, притворяющегося мужем героини. Джек кивнул. Томас был из Бирмингема – одному Богу известно, как он очутился в Ле Гранд Леоне, но он любил рассказывать всем, кто готов был слушать, что накопит денег и отправится в Лондон играть Шекспира для короля. Он был красив той особой красотой героя-любовника с широкими плечами, от которой костюмерши при виде его начинали кокетливо хихикать. Джек всегда держался в тени, причем делал это намеренно. Как любое ночное животное, Джек считал, что безопасность – это невидимость.

Жизнь внутри Ле Гранд Леона напоминала механизм музыкальной шкатулки.

Потолок, окаймленный позолотой, делился на четыре части, каждая из которых изображала одно из времен года, со своим набором розовощеких, светлокожих, пухленьких херувимчиков. И как в любой музыкальной шкатулке, здесь была центральная фигура – Изабелла Тернер. Джек легко мог представить ее на месте одной из тех фарфоровых балерин, что он видел в витрине антикварной лавки на Холируд-стрит, которые балансируют на одной ноге, отведя вторую назад, подняв руку так, что все тело кажется натянутой струной. И медленно крутятся в танце под звуки заводной музыки.

Еще когда жил в Мясницком тупике, он каждый день ходил мимо этой лавки. Но лишь на прошлой неделе набрался храбрости и зашел. Женщина за стойкой посмотрела на него с подозрением, которое только усилилось, стоило ему взять музыкальную шкатулку с витрины.

– Сколько за нее?

– Больше, чем у тебя есть, уж точно, – заявила она, но вовсе не так грубо, как могла бы.

– У меня есть работа. Правда, клянусь. Работа в Ле Гранд Леон. Так сколько она стоит, вот эта?

Балерина в музыкальной шкатулке была блондинкой, как Изабелла.

Хозяйка магазина вздохнула и побарабанила пальцами по стойке.

– Я уже видала тебя тут, да? Разглядывал витрину. – Джек кивнул. – Самое малое, что я могу за нее взять, это десять шиллингов.

У Джека чуть глаза из орбит не вылезли. Он столько едва за месяц зарабатывал. Но он пришел не просто так. Сунув руку в карман, он вытащил монеты.

– Вот, возьмите, – сказал хозяйке.

И тут же вышел из лавки, чтобы не дать себе передумать. Ведь шкатулка была для Изабеллы, и она подходила идеально. Это всего лишь значит, что придется провести еще ночь на кладбище, а он украл и продал бы тысячу тел, если речь шла о том, чтобы купить вещи, которые помогут рассказать Изабелле о его чувствах. Пусть всю ночь придется копаться в грязи, если утро он сможет провести с ней.

Представление, как обычно, закончилось бурей аплодисментов, и Джек опустил тяжелый занавес из зеленого бархата, морщась от скрипа идущей вниз веревки. Изабелла ослепительно улыбнулась зрителям, вскинула руки, словно готовясь нырнуть, и присела в реверансе, легко сошедшем бы за истинно аристократический. А затем отступила под прикрытие занавеса, и ее улыбка тут же погасла. Действие чар закончилось, и они вернулись в реальный мир, где зрители уже покидали зал, рассаживались по экипажам и жаловались на погоду.

Джеку следовало поспешить, если он хотел поймать Изабеллу до того, как она, выскользнув через заднюю дверь, отправится домой. Он вытащил музыкальную шкатулку из-под куртки, куда спрятал ее для сохранности, и начал спускаться, держась за лестницу одной рукой, потому что вторая была занята.

Он слышал, что Изабелла в своей гримерной – звуки шагов, стук огнива, зажигающего свечу, шуршание юбок, – но не мог заставить себя постучать. Не сейчас. В сотый раз он провел пальцами по гладкому краю музыкальной шкатулки. А затем сделал глубокий вдох и дважды сильно стукнул в дверь.

Дверь распахнулась, не успел он отвести руку. Но за ней оказалась не Изабелла – там была дочь наставницы танцовщиц, Мэри-Энн, хмурая девочка лет восьми-девяти, занимавшаяся уборкой и следившая за костюмами.

– Ее тут нету, – с ходу заявила она, оглядев Джека с ног до головы. Ее взгляд зацепился за музыкальную шкатулку.

– Ты не знаешь, куда она пошла? – спросил он, изо всех сил стараясь изобразить подобие дружелюбной улыбки.

Мэри-Энн в ответ пожала плечами.

– По-моему, так и не появлялась после занавеса.

Джек вздохнул. И тут до него донесся смех Изабеллы. Он бы узнал его где угодно, даже за тысячу миль, этот похожий на звон колокольчика смех. Который долетал через окно из переулка. Джек придвинул ящик к стене и взобрался на него, чтобы дотянуться до окна и посмотреть вниз. Зачем он это сделал? Почему просто не ушел прочь? Не отправился спать, догадавшись, что отсутствие Изабеллы в гримерке – это милость судьбы, знак того, что ему следует забыть о ней? Но, проведя половину жизни под потолком театра, Джек в совершенстве овладел искусством молча наблюдать сверху. Так что теперь, стоя под окном, он смотрел на Изабеллу, закинувшую руки на шею ведущему актеру, который впился в ее губы страстным поцелуем.

Музыкальная шкатулка выскользнула из ослабевших пальцев и звякнула об пол. Джек упал с ящика, зацепив два фальшивых дерева.

– Я в порядке! – крикнул он пялившимся на него людям, хоть те и не спрашивали.

Ударившись об пол, музыкальная шкатулка открылась, и оттуда полилась тихая музыка. Когда Джек ее поднял, он заметил, что фигурка балерины треснула и лишилась нескольких частей. Теперь у нее не было рук, головы и половины туловища. Осталась лишь нога, удерживающая ее на подставке, и розовая балетная пачка. Но она продолжала кружиться, пока Джек не захлопнул шкатулку.

Затем он взобрался на стропила, где у него были устроены постель и тайник для его скудных пожитков. Шкатулка отправилась под запасную куртку. Он не хотел, чтобы она снова попалась ему на глаза; при виде этой вещицы у него лицо вспыхивало от унижения. Изабелла была для него мечтой, всегда была. Неужели стоило рассчитывать, что он купит ей дурацкую музыкальную шкатулку, и она растает? Да ведь он даже не знал, нравятся ли ей такие шкатулки! Каким же он был дураком! Нет, хуже, чем просто дураком! Романтичным дураком.

Джек завернулся в старый занавес, вытащил бутылку вина, которую прятал под веревкой, и пил, пока театр не погрузился в темноту, оставив его одного в тишине, нарушаемой лишь шуршанием крыс в стенах, писком мышей в креслах и тоскливым стуком его собственного сердца.

ВЕЧЕРНИЕ НОВОСТИ ЭДИНБУРГА

11 ноября 1817

ЕЩЕ ШЕСТЬ ЖЕРТВ ЗАГАДОЧНОЙ БОЛЕЗНИ

Шесть смертей в Старом городе Эдинбурга только за последние две недели заставляют некоторых представителей власти опасаться новой вспышки опустошительной римской лихорадки. Четыре тела так и остались неопознанными – два мужских, одно женское, – но двоих опознали как Дэйви Яспера, 12 лет, чистильщика обуви, и Пенелопу Марианну Харкнесс, 31 года.

Миссис Пенелопа Харкнесс была трактирщицей в «Олене и быке», и клиенты отзывались о ней как о доброй и жизнерадостной женщине. Она пожаловалась на плохое самочувствие в пятницу вечером. А в воскресенье утром домовладелец обнаружил ее мертвой в постели, когда она не спустилась на церковную службу.

– Ситуация пугающая, – утверждает Уильям Бичем III, глава Эдинбургского Королевского Анатомического общества и главный хирург госпиталя при Королевском университете. – Я сам осматривал тело и с ужасом обнаружил на спине миссис Харкнесс фурункулы, указывающие на римскую лихорадку. Конечно, мы надеемся, что болезнь не вернулась в наш город, но я должен рекомендовать всем быть осторожными и бдительными.

Римская лихорадка свирепствовала в Эдинбурге два года назад, летом 1815 года, и унесла две тысячи жизней.

10

Хейзел знала, что грядет. Пусть леди Синнетт ненавидела газеты и старалась закрыть Хоторнден, как раковину моллюска, но все же и до нее долетали слухи и сплетни, которые заставили бурлить эдинбургское общество. Если лихорадка действительно возвращалась, леди Синнетт готова была на все, чтобы обеспечить безопасность Перси. Тем не менее все случилось быстрее, чем ожидала Хейзел, – и вот упакованные сундуки стоят в холле и с невероятной поспешностью найдены апартаменты в Бате.

– Но мы же всегда встречали Рождество в Хоторндене, – сказала Хейзел, наблюдая, как мать тщательно оборачивает свои драгоценности тканью.

– Не в этом году, – отрезала та. – В этом году мы отправимся в Бат, на отдых, перед отъездом в Лондон.

Дюжину раз за день леди Синнетт нежно прижимала ко лбу Перси свою холодную руку и принималась ворковать.

– Теплые воды в Бате пойдут тебе на пользу, дорогой, – повторяла он. А затем принималась метаться по дому пойманным мотыльком, бессистемно распахивая и закрывая окна и бормоча при этом о «хорошем воздухе» для Перси.

За день до отъезда Хейзел начала заметно покашливать. Вечером пожаловалась на озноб. На следующее утро не спустилась к завтраку. Она велела Йоне передать матери, что ее лихорадит. Лежа в кровати, Хейзел слышала истерический визг матери этажом ниже. Потом последовали резкие шаги, едва различимый шепот и, наконец, тихий стук в дверь спальни Хейзел.

– Это я, мисс, – мягко сказала Йона с той стороны двери. – Ваша мать велела мне оставаться с другой стороны двери, на случай если вы заразны. Она спрашивает, какие у вас симптомы?

Хейзел на мгновение задумалась.

– Жар, определенно. Похоже, что просто жар. И в глазах туман. – А почему бы и нет? – И язык позеленел.

Шаги. И снова шаги. Хейзел отсюда ощущала сомнения, охватившие Йону.

– Ваша матушка… леди Синнетт интересуется, не лучше ли будет вам отдохнуть здесь, в Хоторндене, и присоединиться к ним в Бате только когда поправитесь? – Леди Синнетт прокричала что-то с нижнего этажа. – Или даже, – передала Йона, – подождать, пока они приедут в Лондон на сезон, и встретиться с ними там? Ради вашего же блага, мисс.

Хейзел, закутавшаяся в простыню, не сдержала усмешки. Она приготовила грелку для постели и запаслась стаканом воды, чтобы намочить лоб, на случай если матери потребуется доказательство ее болезни, но должна была догадаться, что леди Синнетт слишком испугается, чтобы даже подняться на один с ней этаж.

– Думаю, все будет хорошо, – согласилась Хейзел. А затем, осознав, что ее голос прозвучал слишком радостно, добавила: – Если матушка считает это наилучшим выходом. Ради безопасности Перси.

Снова раздались шаги, на этот раз более тяжелые, и Хейзел поняла, что мать стоит в коридоре у ее двери.

– Хейзел, – позвала леди Синнетт, – пожалуйста, береги себя. Йона с кухаркой будут рядом. И я попросила лорда Алмонта прислать тебе еще одну горничную, если понадобится. – Последовала пауза. – Ты ведь понимаешь, правда? – спросила леди Синнетт. – Мы могли бы отложить поездку, но…

– Все в полном порядке, матушка, – отозвалась Хейзел. – На самом деле я сама на этом настаиваю. Полагаю, мне просто требуется отдых. И нет никакого смысла рисковать здоровьем Перси. Я отдохну в Хоторндене и присоединюсь к вам на юге, когда почувствую себя лучше. – Тут она демонстративно раскашлялась. – А сейчас мне тяжело даже встать с постели.

– Что ж, хорошо, – произнесла леди Синнетт спустя какое-то время. – Мы скоро увидимся. Я оставила адрес апартаментов в Бате. Пожалуйста, напиши нам о своем самочувствии.

– Обязательно.

В ответ раздался шелест юбок по полу. Весь следующий час Хейзел лежала молча, прислушиваясь к звукам последних приготовлений к путешествию в Англию, к лаю собаки, провожающей вынос сундуков, к бормотанию кухарки, собирающей припасы в дорогу, к ржанию лошадей, стоящих у крыльца. И вот, наконец, раздались шаги леди Синнетт и Перси, покинувших комнаты, и гомон прислуги, вышедшей во двор проводить их.

Хейзел дождалась, пока стихнет скрип колес по гравию подъездной аллеи. А затем подождала еще полчаса – примерно столько требовалось, чтобы добраться до ворот поместья, которые выходили на главную дорогу. После чего откинула покрывало, встала с кровати и позвала Йону, чтобы попросить чашку чая. Ей удалось. Ее ждали месяцы в одиночестве, без леди Синнетт, без Перси – без надзора имеющих над ней власть, пока те уверены, что она слишком больна, чтобы выходить из дома.

Вернулась Йона с чайничком и двумя чашками. Осторожно поставив поднос, она посмотрела на Хейзел и улыбнулась.

– Думаешь, я сошла с ума, Йона? – тихо спросила Хейзел, хотя прозвучало это скорее как утверждение.

Йона покачала головой.

– Знаете, у вас не останется времени на безумства, когда вы станете виконтессой Алмонт. Так что лучше уж отвести душу сейчас.

Хейзел изо всех сил старалась подавить улыбку, поднимавшую уголки губ.

– А матушка… она ничего не заподозрила?

Йона рассмеялась.

– Конечно нет. Она так беспокоится за Перси, что, наверное, могла бы оставить вас здесь, даже если бы вы были слишком бледны за завтраком. Бедный мальчик.

– Бедный мальчик? Бедный Перси? Да ему же достается все ее внимание.

– Ужасно, когда тебя так душат. Мальчишке нужен свежий воздух и время от времени чуточку грязи и ободранные коленки.

– Джордж целыми днями катался на лошади, и видишь, к чему его это привело. О… о, Йона, прости.

Йона была безумно влюблена в Джорджа с тех пор, как тот вернулся из Итона на летние каникулы, обзаведясь еще шестью дюймами роста и редкими усами к ним. Она следовала за ним по пятам, как щенок, пересказывала все его слова слугам и от волнения проливала чай, стоило ему войти в комнату.

– Он был таким красивым, правда? – спросила она теперь.

Хейзел кивнула, постаравшись выкинуть из головы мысль, которая вот уже два года каждый день грязной пеной всплывала в мозгу: «Может, он должен был умереть, чтобы не умерла я». Эта мысль грызла как крыса, нелогичная, жестокая, отвратительная. Хейзел все это понимала. И все же.

Йона уставилась в окно пустым, затуманенным взглядом, скорее всего, настигнутая очередным воспоминанием о Джордже.

– Знаешь, – сказала Хейзел, – я заметила, наш лакей Чарльз за последние пару лет превратился в настоящего красавчика. И глаз от тебя оторвать не может. Я не раз видела, как он слоняется по библиотеке в надежде увидеть, как ты топишь камин. Парень определенно по уши влюблен.

– Чарльз? Правда?

– И не вечно же ему ходить в лакеях. Помнится, перед отъездом отец сказал управляющему, что из Чарльза выйдет неплохой камердинер.

Йона на мгновение задумалась или замечталась, и Хейзел заметила, как по губам девушки скользнула улыбка.

– Так вы говорите, глазеет на меня?

– Честное словно.

Свет из окна упал на лицо Йоны, и Хейзел могла поклясться, что щеки горничной под чепцом вспыхнули.

– Ну, хватит об этой чепухе. У нас есть задача поважнее, – заявила Йона. Она отступила, прищурив один глаз, чтобы как следует разглядеть Хейзел. – Вы действительно здорово похожи на своего брата, как я погляжу. Особенно сбоку. Тот же нос, те же брови.

Тут обе невольно кинули взгляд на стену в коридоре, где висел портрет Джорджа. Хейзел понимала, что Йона сказала так из вежливости. Пусть Хейзел и была довольно хорошенькой, но именно потрясающую внешность Джорджа все замечали с самого детства.

– Самое важное, – заметила Хейзел, – что он был ненамного выше меня.

С помощью Йоны Хейзел вскоре надела одну из муслиновых рубашек Джорджа, а также жилет, камзол и брюки.

– Очень симпатичные бриджи. Хотя, наверное, и немного вышедшие из моды, – сказала Йона, держа в руках короткие, по колено, штаны, которые нашла, когда они исследовали гардероб Джорджа. – Полагаю, пару лет назад это был последний писк моды.

– Нет, – отказалась Хейзел. – Только брюки. С подтяжками. Я изображаю студента-медика, а не денди.

Когда их поиски были закончены и с верхней полки сняли и отряхнули от пыли шляпу, Хейзел Синнетт вполне могла сойти за джентльмена.

– Боюсь, эти сапоги вам будут слишком велики, – сказала Йона, доставая пару ботфорт из отличной черной кожи, которые должны были достигать середины икры, но Хейзел доходили до колен.

– Неважно, – ответила Хейзел. – Затолкаем внутрь носки. Где-то должен быть плащ, даже один из отцовских…

– Шейный платок? – спросила Йона.

– Нет, я изображаю Джорджа, а не Красавчика Браммелла[5].

У Йоны глаза на лоб полезли.

– Вы не можете им сказать, что вы – Джордж. Они, наверняка, знают, что Джордж ум…

– Уверяю тебя, они знают о Джордже Синнетте не больше, чем об Адаме. Но, полагаю, ты права и стоит использовать вымышленное имя. Как насчет Джорджа… Хейзелтона?

Йона промокнула глаза и несмело улыбнулась.

– Думаю, это вам отлично подойдет, мистер Джордж Хейзелтон.

– К тому же, – добавила Хейзел, – если я заплачу за весь семестр вперед, сомневаюсь, что они станут возражать, даже если я представлюсь Мэри Уолстонкрафт[6].

Из «Мемуаров преподобного Сиднея Смита» (1798), автор Сидней Смит

Нигде больше нет таких запахов, как в Шотландии… Прогуляйтесь по улицам, и вам покажется, словно доктор поставил слабительную клизму каждому мужчине, женщине и ребенку в этом городе. И все же город невероятно красив, отчего я разрываюсь между восхищением и отвращением.

11

Стены класса были обшиты черным шлифованным деревом. Воздух здесь пах опилками и жидкостью для бальзамирования. Книжные полки закрывали всю заднюю стену от пола до потолка. Хейзел попыталась хоть одним глазком взглянуть на их содержимое, прежде чем занять свое место, – она узнала целый ряд разных изданий «Трактата доктора Бичема», каждое из которых было толще предыдущего, но, помимо этого, там имелись и книги на французском, немецком и итальянском. А некоторые названия были написаны на языках, которые Хейзел даже не узнала. Одна книга была обтянута коричневой кожей, которая, как с дрожью поняла Хейзел, вполне могла быть человеческой.

Вдоль стен класса стояли банки с образцами, которые уже успели привлечь внимание других парней, собирающихся обучаться у доктора Бичема: тела животных и человеческие органы, залитые мутной желтоватой жидкостью, целый набор челюстей с оскаленными зубами. Хейзел заметила банку с двумя крохотными человеческими зародышами, не больше ее ладошки, сросшимися головами. Здесь были ампутированные руки и ноги, а также целый ряд мутно-серых мозгов, размером от грецкого ореха до разбухшего грейпфрута. А еще на высокой полке наверху стены мрачной галереей расположились черепа, не меньше дюжины, в основном с необычными деформациями, все в различной степени сохранности.

Над ними свисал с потолка скелет громадного морского существа в идеальной сохранности, собранный с анатомической точностью. Казалось, обитатель глубин все еще плывет в невидимом течении. Хейзел так потрясла необычная обстановка класса, что она не замечала доктора Бичема, стоявшего на кафедре, до тех пор, пока тот не прокашлялся негромко, разминая пальцы в поскрипывающих перчатках из черной кожи.

Другие студенты оказались так же застигнуты врасплох, как и Хейзел – все немедленно расселись по своим местам.

Доктор Бичем стоял там, пока в классе не стало тихо, медленно переводя взгляд с одного студента на другого. Когда взгляд Бичема остановился на Хейзел, она почувствовала, как внезапно зачесалась под шляпой голова. Шпильки, которыми они с Йоной закрепили ее волосы, оказались неожиданно острыми. Прежде чем примерить на себя одежду Джорджа, Хейзел воображала, что в ней будет свободнее, чем в ее собственном корсете, турнюре и юбках. Но теперь, сидя в мужских штанах не по размеру и в рубашке с воротником под подбородок, чувствуя, как промокает от пота плотная ткань под мышками, она определенно ощущала жуткий дискомфорт.

Взгляд Бичема опустился на парту Хейзел, к ее потрепанному экземпляру «Трактата Бичема», с разваливающимся переплетом и обложкой в коричневых пятнах. Он неодобрительно покачал головой, оценив внешний вид книги, но затем милосердно перевел взгляд на следующего студента, парня, которому вряд ли было больше пятнадцати, потому что тот пока не смог отрастить даже маленьких бачков.

– Добро пожаловать, – наконец произнес доктор Бичем. – Прежде чем мы в самом деле начнем, должен сделать небольшое замечание, основанное на личных наблюдениях. Есть многие – возможно, не в этом конкретном классе, но в разных гостиных Лондона, Эдинбурга и Парижа, – кто полагает, что своей высокой должностью в университете и Анатомическом обществе я обязан своему деду. Смею вас заверить, я ничем не обязан кумовству.

Бичем замолк, ожидая желающих бросить ему вызов.

Желающих не было. Да и кто бы осмелился? Определенно, решила Хейзел, ни один из тех, кто видел его демонстрацию в анатомическом театре, кто оценил скорость его скальпеля и использование этого… эфириума. Самый старший Бичем скончался бы от восторга, увидев, насколько успела развиться хирургия с тех пор, как он умер.

Невероятно прямо держа спину, доктор Бичем продолжил вступительную речь. Он говорил и в то же время поправлял швы на своих черных кожаных перчатках.

– Предупреждаю, что курс, на который вы записываетесь, не из легких. Вам придется нелегко физически. Вам придется нелегко интеллектуально. Вы столкнетесь со странными, пугающими вещами. Медицина сейчас на пороге великих перемен, и я, конечно, вместе со своими учениками, намереваюсь помочь ей перешагнуть этот порог. Мы будем учиться началам анатомии, философии, базовым хирургическим методам. Основам аптекарского дела. По окончании моего курса вы будете готовы к сдаче Королевского экзамена на звание врача, который проводится перед Рождеством. Сдав его, вы получите право заниматься лечебным делом в любой части империи Его Величества. Сфера медицины беспощадна. Было бы ошибкой не упомянуть о том, что за время обучения я терял не одного ученика, и теперь, смею надеяться, обладаю достаточным опытом, чтобы, посмотрев на вас сейчас, сразу сказать, кому не хватит сил закончить курс. – Он замолк. Студенты беспокойно заерзали на своих местах. – Вы запятнаете руки кровью. Некоторым из вас может показаться, что кровь пятнает и ваши души.

Из-за кафедры доктор Бичем достал кролика. Живого кролика, который совершенно спокойно взирал на студентов, очевидно, ничуть не встревоженный тем, что его подняли на обозрение перед целым классом. Раздались смешки, к которым присоединилась и Хейзел. Бичем поднял бровь и прижал кролика к груди, почесывая его длинными пальцами.

– Все это к тому, – произнес он, – что, если вы хотите покинуть этот класс сейчас, я не затаю на вас зла. На самом деле я считаю, что человек, знающий себя, безусловно мудр. Путь в медицину тернист. Будет ложью уверять, что я не потерял ни одного пациента за семестр. – Он вытащил из кармана маленький скальпель и продолжил, разглядывая лезвие. – Из-за воспаления. Из-за осложнений. Из-за неверного движения лезвия. Как-то раз даже… – Он посадил кролика на кафедру. Тот слегка подпрыгнул, но тут же затих под рукой Бичема… – от шока.

И тут доктор Бичем вонзил скальпель в кролика. Хейзел судорожно вздохнула, но, к счастью, ее заглушили другие вздохи. Бичем вытащил платок и промокнул кровь, брызнувшую ему на лоб.

– Повторяю, если вы хотите покинуть этот класс, сделайте это сейчас. – Парень, сидящий рядом с Хейзел, казалось, вот-вот потеряет сознание. Он выскочил из-за парты и бросился прочь. – Еще кто-нибудь? Нет? Хорошо.

Бичем достал из-за кафедры небольшой латунный колокольчик, позвонил, и тут же появился ассистент в фартуке с коробкой кроликов – к счастью, уже мертвых. Кроликов раздали студентам, вместе со скальпелями, которыми, судя по виду, активно пользовались уже немало лет. Хейзел соскребла коричневатое пятнышко засохшей крови с ручки своего.

– Всем вам выдали по кролику, – сказал Бичем. – Я взял на себя смелость убить их для вас. Наш курс начинается с анатомии, но пока больше людей не примется нарушать законы Его Величества, человеческие тела будут в ограниченном доступе, не говоря уже об их солидной стоимости. Так что на первый раз – кролик. Вашей задачей будет найти и назвать основные органы: мозг, сердце, желудок, легкие, мочевой пузырь, печень, селезенку, толстую кишку, тонкую кишку.

Он написал название каждой части тела мелом на доске за спиной и подчеркнул их.

Хейзел посмотрела на тушку своего кролика, худого, жилистого, с пятнистым, коричневым мехом. Его запах напомнил ей о кухне после возвращения с охоты отца с Джорджем. Затем подняла взгляд на доктора Бичема, который проявлял явные признаки нетерпения.

– Чего вы ждете? – обратился он к студентам. – Приступайте!

Суматоха началась сразу же, стоило парням вокруг Хейзел воткнуть скальпели в тушки и попытаться выпотрошить их. Хейзел на мгновение замерла, разглядывая свой экземпляр. Она не поднимала нож, пока не составила полную картину разрезов, которые ей придется сделать, – чем меньше, тем лучше. А затем принялась резать.

– Готово. То есть готово, сэр.

Парни рядом с Хейзел недоверчиво посмотрели на нее. Все они вспотели от усилий.

Доктор Бичем оторвал взгляд от газеты, которую читал за своим столом в начале класса.

– Все органы, – напомнил он. – Не только тот, что написан на доске первым.

– Я знаю, сэр. Здесь все.

Бичем поднялся и медленно пошел к столу Хейзел, на котором она разложила требуемые органы ровными рядами, сбоку от выпотрошенной кроличьей тушки.

– Мозг, сердце, желудок, легкие, мочевой пузырь, печень, селезенка, толстая кишка, тонкая кишка, – повторила Хейзел, указывая на них по порядку.

Бичем моргнул, не веря своим глазам.

– Как ваше имя, молодой человек?

У Хейзел пересохло во рту.

– Джордж. Джордж Хейзелтон, сэр.

– Хейзелтон. Хейзелтон, что-то не припоминаю такой фамилии. Ваш отец врач?

– Нет, сэр. Он служит на флоте Его Величества. Но он всегда интересовался естественными науками, а мне повезло учиться по его книгам.

– Его книги.

– Да. На самом деле больше всего мне пригодилась книга вашего деда. «Трактат доктора Бичема».

Доктор Бичем улыбнулся.

– Это мне хорошо знакомо. Лучшего учебника вам было и не найти. Класс, положите скальпели. Мистер Хейзелтон превзошел всех вас. – Он наклонился, разглядывая то, что осталось от кролика Хейзел. – Могу сказать, за те годы, что я читаю этот курс, ни одному студенту не удалось вскрыть тушку так быстро и аккуратно. Браво.

Парень рядом с Хейзел громко закашлял.

– Шаркун, – кашлянул он еще раз.

Студенты вокруг рассмеялись. Хейзел провела достаточно времени со своими братьями, чтобы понять: ее обвинили в подхалимаже. У раскашлявшегося соседа на лице было несколько крупных родинок и длинные баки, возможно, призванные отвести от них внимание.

– Довольно, мистер Трапп.

Трапп закатил глаза, стоило доктору Бичему направиться к своему столу.

– А теперь предлагаю всем нам догнать мистера Хейзелтона, – заявил Бичем, начиная схематично рисовать освежеванного кролика на доске.

Хейзел почувствовала, как что-то влажное и холодное ударило ее по шее сзади.

Кроличье сердце, все еще сочащееся кровью, упало на пол у ее ног. Дружки Траппа рассмеялись, а сам он гадко усмехнулся. Хейзел почувствовала, как липкая влага стекает по шее под рубашку.

Щеки пылали, но она, старательно не отводя взгляд от шутника, наклонилась и подняла кроличье сердце с пола. Все так же не отводя взгляд, она сильно сжала сердце в кулаке.

Смех стих, и Хейзел продолжила слушать лекцию доктора Бичема, настолько довольная собой, что даже не обращала внимания на неприятную липкость от крови и плоти на руках.

7 октября 1817 года

Генри-стрит, дом № 2

Бат

Моя дорогая Хейзел,

После чудовищно длинной поездки – погода была кошмарная, просто кошмарная – мы прибыли в Бат. Благодаря здешнему воздуху Перси уже стало лучше, но в целях профилактики я как можно скорее отведу его на горячие источники. Кто знает, какие болезни мог он подхватить во время нашей поездки? Мы проведем здесь несколько месяцев, а затем отправимся в лондонские апартаменты, где, я надеюсь, встретимся с тобой. Я выразила лорду Алмонту надежду на то, что Бернард сделает предложение в течение года, поэтому постарайся приехать в Лондон уже помолвленной.

Твоя мать, леди Лавиния Синнетт

Постскриптум: надеюсь, твое состояние улучшилось. Пожалуйста, напиши, если тебе станет хуже.

12

Недели проносились перед Хейзел в бешеном калейдоскопе. И пусть то, что она в детстве целые дни проводила на полу отцовского кабинета в компании экземпляра «Трактата доктора Бичема», с самого начала дало ей преимущество перед остальными студентами, вскоре очевидной стала необходимость впитывать до капли все, что давалось на занятиях, чтобы у нее появилась надежда сдать экзамен на врача.

Она старалась писать как можно быстрее, чтобы не упускать ничего из лекций доктора Бичема, в которых говорилось обо всем, от лимфатической системы и строения скелета до использования пиявок в современном кровопускании; и доктор нередко напоминал им, что курс будет все сложнее, особенно когда им покажут вскрытие человеческого тела. Главной частью курса, за которую студенты платили деньги, было именно это – возможность наблюдать, как профессионал проводит показательное вскрытие тела. Хейзел точно не знала, являлась ли источником материала для вскрытий публичная казнь или деятельность воскресителей. Джордж был похоронен на фамильном кладбище неподалеку от Хоторндена, поэтому у семьи Хейзел никогда не возникало проблем с орудующими в самом сердце Старого города шайками, которые шатались с лопатами по погостам ночью, выкапывая недавно погребенные тела.

Сначала Хейзел боялась, что ее маскировка будет раскрыта, что специалисты по человеческому телу раскусят ее – в шляпе не по размеру и брюках, которые даже Йоне не удалось хоть чуть-чуть подогнать по фигуре, – и поймут, кто она такая: юная девушка в одежде брата. Но в классе было сумрачно, свет шел от факелов и свечей, а ее соседи по классу не отрывались от тетрадей, отчаянно торопясь успеть записать слова Бичема, и поэтому никто не уделял ей особого внимания.

То есть никто, кроме Траппа, парня с родинками и ухмылкой как у кабана, готового наброситься в любой момент. Когда всем стало очевидно, что Хейзел (а точнее, Джордж Хейзелтон) – лучший студент класса, Трапп начал использовать малейшую возможность сделать ей пакость. Как-то утром Хейзел обнаружила, что вместо чернил у нее в чернильнице кровь. Следующим был кусочек мозга, пришпиленный перочинным ножом к ее парте. Но и Траппу не хватало сил, чтобы по-настоящему усложнить Хейзел жизнь, ведь нужно было сосредоточиться на освоении материала.

На горизонте маячил экзамен, но была и еще одна, более близкая угроза: несмотря на показное радушие в начале занятий, Бичем фанатично отсеивал тех, кто хоть немного отставал от класса. На второй день один из парней забыл перо, и его вышвырнули прочь. На четвертый день без всяких церемоний выпроводили еще двоих студентов, которые не смогли назвать главные системы тела.

– Вы, там! В голубом жилете. Назовите симптомы римской лихорадки, Plaga Romanus. Также известной как «лихорадка каменщиков» или просто «зараза»! – прокричал Бичем вопрос одному из студентов на прошлой неделе.

Парень побелел от ужаса. Хейзел подумалось, что именно такое выражение лица могло быть у несчастного, который заметил несущегося к нему на полной скорости льва.

– Э… эм… ну, лихорадка? – пропищал парень.

Трапп хихикнул. Доктор Бичем ждал ответа студента, ожидающе подняв бровь. Тот отчаянно оглядел класс в надежде на помощь. Не получив ее, невезучий парень встал со своего места, отвесил низкий поклон доктору и выскочил из зала.

Когда начался второй месяц занятий, в классе – когда-то переполненном студентами, пинавшими и толкавшими друг друга в сражениях за место на партах, – осталась всего дюжина студентов.

Бичема, похоже, такое положение вещей вполне устраивало.

– Доброе утро, – заявил он, с улыбкой заходя в класс. – Остались самые сливки. Нет никаких сомнений, что кому-то из вас удастся стать отличными врачами.

Прикрывшись полями шляпы, Хейзел не стала сдерживать улыбку.

Бичем провел очередную лекцию (о составлении сломанных костей и лечении растянутых связок), а когда студенты стали собирать свои записи, поднял руку, прося остаться на местах.

– Завтра нас ждет кое-что новое. Прошлым вечером на Грассмаркет-сквер было повешение – какой-то нищенки-убийцы – и нам посчастливилось получить тело. – Студенты взволнованно зашептались. Трапп радостно пихнул соседа в бок. – И, хотя обычно занятие по вскрытию человека я провожу чуть позже, появление свежего мяса не согласуется ни с одним расписанием!

Слишком переполненная нетерпением, чтобы спать ночью, на следующее утро Хейзел пришла в класс почти на час раньше и увидела, что он пуст. Кафедру доктора Бичема заменил длинный стол. Хейзел приготовила свое перо и промокашку и принялась ждать. Постепенно начали прибывать другие студенты, и хоть некоторые вежливо ей улыбались, большинство просто не обращало на нее внимания. За десять минут до предполагаемого начала занятия через боковую дверь в класс вошли два ассистента, которые несли нечто объемное, накрытое простыней. Они осторожно опустили его на стол и откинули простыню.

Это был он. Труп человека. Женщины, которой могло быть и пятьдесят, и чуть больше тридцати – трудно было сказать. На висках у нее вились седые волосы, лицо с грубыми чертами выглядело одутловатым и вместе с тем безмятежным. Бичем сказал, что она была убийцей, но ничто в ее внешности не наводило на мысль о том, что она могла убить. Она лежала здесь – странная, обнаженная, чужеродная фигура, ждущая вскрытия, словно последнего наказания за свои грехи.

С улицы в класс влетел перезвон церковных колоколов, возвещающий о начале нового часа: урок должен был уже начаться. Но Бичем, который каждое утро появлялся еще до прихода Хейзел, так и не появился. Студенты начали беспокойно вертеться на стульях.

– Может быть, это проверка, – предположил Гилберт Берджесс, нервный парень с шапкой соломенных кудрей, который все никак не мог запомнить кости руки. – Может, предполагается, что это мы будем делать вскрытие. А док за нами наблюдает откуда-то! Хочет проверить, что мы сделаем!

Трапп втянул воздух сквозь зубы.

– А может, предполагается, что ты набьешь свои толстые щеки ватой, Берджесс.

Берджесс тихо скользнул на свое место.

Хейзел откашлялась.

– По крайней мере, щеки Берджесса всем видно. А вот есть ли нос под твоими оспинами, Трапп?

Ее слова рассмешили даже дружков Траппа, и тому пришлось сильно пихнуть одного из них под ребра. Берджесс подарил Хейзел робкую, благодарную улыбку.

– Эй, – рявкнул Трапп на Берджесса, – повезло, что тебя защищает этот смазливый мальчик. Надел пальто с подкладкой и вообразил себя джентльменом, да, Хейзелтон?

– Ага, – ответила Хейзел как можно развязнее. – Так и есть. И дамам оно, похоже, нравится.

Тут уже рассмеялся Берджесс, причем в полный голос. Трапп отступил, закатив глаза.

Казалось, им и в самом деле нужно что-то сделать. Часы отсчитали сначала десять минут, затем пятнадцать. Хейзел совсем было собралась отправиться в канцелярию Анатомического общества в конце квартала и спросить, не задерживается ли доктор Бичем, когда распахнулась задняя дверь. Но за ней оказался вовсе не доктор Бичем. Хейзел узнала этого человека по фигуре, приметному плащу и трости, мерно постукивающей по деревянному полу, еще до того, как увидела повязку, скрывающую один глаз.

– Доброе утро, – произнес голос, похожий на шуршание мокрого гравия.

Доктор Стрейн прошел в начало класса и встал перед столом с обнаженным телом. Его здоровый глаз остановился на Хейзел. Ее представляли ему как Хейзел. Он знал, кто она. Она попыталась спрятаться за воротником рубашки Джорджа. Затем вознесла быструю молитву любому божеству, готовому слушать, чтобы ее маскировка не была раскрыта.

Доктор Стрейн поднял скальпель и вздернул бровь.

– Что ж, приступим.

13

– Женская анатомия, – заговорил доктор Стрейн, глядя прямо на Хейзел, – это странный зверь. Эта женщина – повешенная вчера, в одиннадцать часов, на Грассмаркет-сквер, за убийство одного из постояльцев ее гостиницы. На вид она слишком мала и слаба, чтобы совершить что-то подобное.

Несколько парней в классе рассмеялись. Но не Хейзел.

Доктор Стрейн вытер скальпель о камзол.

– Мое имя, – представился он, – доктор Эдмунд Стрейн. Я буду вести анатомическую часть вашего курса, начиная с сегодняшнего занятия. Доктор Бичем, человек известный, с хорошими связями, предпочитает оставлять эту часть курса мне. Как вы могли уже заметить, Бичем не из тех, кто любит пачкать руки. – Стрейн поднял одну руку, изобразив, что надевает перчатку. – К тому же представьте, как нелегко втиснуть занятия со студентами в расписание, если оно забито приглашениями на чай и выдачей автографов. Но неважно. Как я уже сказал, пришло вам время изучать анатомию.

Трапп усмехнулся.

– Мы и так уже неплохо поизучали анатомию, – сказал он.

Доктор Стрейн почти улыбнулся.

– Нет, – возразил он. – Вы изучали теорию. Доктор Бичем – великолепный терапевт и одаренный ученый. Но, боюсь, Бичем так и не смог овладеть хирургическим искусством в той же мере, что и я. Да, это искусство, мистер Трапп, понимание, что тело – это в равной степени плоть и сосуд для бессмертной души, умение почувствовать его под ножом… – Здоровый глаз Стрейна затянуло задумчивой дымкой, но тут он тряхнул головой и снова уставился на студентов. – Да, еще, доктор Бичем так привык к уютным гостиным лордов и джентльменов, что не желает портить костюм трупной вонью, – с усмешкой выдал он. – Все это к тому, что дважды в неделю, по вторникам и четвергам, я буду читать вам лекции по анатомии. Доктор Бичем на своих занятиях будет рассказывать о способах лечения и лекарственных средствах. Будьте готовы к тому, что меня не так просто впечатлить, как моего уважаемого коллегу. И уверяю вас, то, что я дам в лекциях, является неотъемлемой частью врачебного экзамена в конце семестра. Поэтому обращаюсь к тем, у кого есть хоть малейшая надежда на успех: будьте очень внимательны.

Без дальнейших церемоний доктор Стрейн воткнул скальпель в тело мертвой женщины на столе и сделал разрез от грудины до пупка.

В классе всегда чувствовался отчетливый душок: засохшей крови, железа, загадочных жидкостей для консервации, налитых в банки с образцами, которые выстроились вдоль стен. Но после первого же разреза Стрейна в воздух поднялась волна ужасной вони. Нескольких студентов заметно тошнило, но Хейзел удалось сглотнуть желчь, подступившую к горлу.

– Вы, там, – позвал Стрейн Гилберта Берджесса, ткнув в его сторону измазанным в крови скальпелем. – Имя.

– Гилберт Берджесс, сэр, – ответил тот. Парень определенно позеленел.

– Сколько камер в сердце, Гилберт Берджесс?

Берджесс вздрогнул. Хейзел была уверена, что, если бы спрашивал Бичем, он бы ответил без запинки. Но что-то в Стрейне – то ли повязка, то ли плащ, то ли сурово сжатый рот – наводило ужас.

– Э-э… шесть, сэр? – даже не сказал, а скорее пискнул Берджесс.

Стрейн стукнул тростью об пол с такой силой, что тот содрогнулся.

– Кто знает? Поднимайте руки, не стесняйтесь. Вы, там.

Он указал прямо на Хейзел, которая с удивлением смотрела на собственную руку, без всякого ее участия взметнувшуюся вверх.

– Джордж, – тихо сказала она. – Джордж Хейзелтон, сэр. Ответ – четыре, сэр. Правое предсердие, левое предсердие, правый желудочек и левый желудочек.

– Верно, – процедил Стрейн сквозь стиснутые зубы. – Что ж, продолжайте, мистер Хейзелтон. Назовите четыре клапана сердца.

Хейзел прикрыла глаза и постаралась припомнить схему со страниц «Трактата доктора Бичема».

– Аортальный клапан, сэр. Трикуспидальный клапан. Легочный клапан и… и митральный клапан. – Она улыбнулась, чувствуя, как облегчение затапливает тело.

– Очень хорошо, мистер Хейзелтон, – спокойно произнес Стрейн, хотя в тоне его слышалась насмешка. – Пожалуйста, встаньте и пройдите в начало класса.

Ноги Хейзел повиновались, и она вышла в начало класса и остановилась так близко к Стрейну, что почувствовала идущий от того запах портвейна и чего-то кислого вроде испортившихся лимонов.

– Доставайте сердце, мистер Хейзелтон.

Хейзел тяжело сглотнула, задержала дыхание и выполнила приказ, стараясь не смотреть на лицо женщины, в чьем теле копалась ее рука. Наконец она вытащила сердце, которое оказалось тяжелее, чем она ожидала, и было покрыто холодной вязкой слизью.

– А теперь, – сказал Стрейн, – покажите нам клапаны, которые только что назвали.

Хейзел взглянула на сердце, этот незнакомый кусочек плоти черно-фиолетового цвета. Оно имело странную форму, несимметричную, было толще с одной стороны, к тому же половина была закрыта какой-то толстой белесой бляшкой. Все это настолько не походило на аккуратную картинку из учебника Хейзел, что она с уверенностью не могла сказать даже, где тут верхняя часть.

– Не могу, сэр, – призналась она наконец.

– Вы не можете? – переспросил Стрейн с неприятными нотками в голосе. – Но вы ведь так уверенно называли их с места!

– На самом деле оно выглядит совсем по-другому, сэр.

– Где желчный пузырь, мистер Хейзелтон?

Хейзел вгляделась в мешанину органов перед собой. Красные и пурпурные, раздутые, прижатые друг к другу, все они казались странными и незнакомыми. Вот это желудок, его она узнала… а это толстая кишка. И легкие. А вот более мелкие органы словно потерялись в море гниющей плоти, раздутой от газов разложения. У Хейзел все поплыло перед глазами и дыхание перехватило.

– Не могу сказать точно, сэр.

– Тогда давайте что-нибудь попроще? Печень.

Хейзел заставила себя посмотреть на вскрытый живот трупа, но в том месте, где, по ее мнению, должна была находиться печень, оказалось что-то другое – возможно, тонкая кишка? – и больше ничего даже близко похожего. Она стояла, молча уставившись вниз, пока по классу не прокатилась волна смешков. Внезапно ее накрыло осознанием, что все смотрят на нее.

– Я не знаю, – наконец тихо произнесла она.

– Садитесь, мистер Хейзелтон.

Щеки Хейзел пылали, когда она шла на место.

– Пусть это будет всем вам уроком, – провозгласил Стрейн, не сводя глаз с Хейзел. – То, что вы читаете в книгах, поможет вам пустить пыль в глаза на занятиях, но мало чем сможет помочь в настоящей работе с телом. Вы полагаете, что и оперировать будете по рисункам из книг, мистер Хейзелтон?

– Нет, сэр, – пробормотала Хейзел.

Стрейн скривил тонкие губы. Оставшуюся часть лекции он на Хейзел не смотрел. К тому времени, как село солнце и Стрейн все-таки отпустил их, у Хейзел голова раскалывалась от необходимости писать достаточно быстро, чтобы поспевать за его диктовкой. Хейзел взяла тетрадь и встала, собираясь идти домой и мечтая о ванне, которую Йона наверняка приготовила для нее в Хоторндене.

– Мистер Хейзелтон, – из сумрака окликнул ее голос Стрейна, – пожалуйста, задержитесь на минуту.

Сердце Хейзел пустилось вскачь. Берджесс кинул на нее сочувствующий взгляд, однако сам постарался как можно быстрее скрыться, чтобы Стрейн не успел и его попросить остаться. Хейзел постаралась как можно сильнее прикрыть лицо воротником камзола и шляпой. За все то время, что она изображала Джорджа, никто не раскусил ее обман. (Трапп, называвший ее «смазливым мальчиком», был ближе всего к разгадке, и даже от этого у нее волосы на затылке вставали дыбом.) Но Стрейн видел ее тогда, в Алмонт-хаус. Их даже представили друг другу. И что-то в его ледяном взгляде давало Хейзел понять, что он не забыл ее лицо.

– Вы держите меня за дурака? – проговорил он медленно, катая каждый слог на языке, стоило Хейзел подойти так близко, как она осмелилась.

– Сэр? – пискнула она.

– Вы, – повторил он, – держите меня за дурака? – Голос его звучал мягко.

– Нет, сэр… конечно нет, – удалось выдавить Хейзел.

– Я не любитель маскарадов, мистер Хейзелтон. Такое легкомыслие могут позволить себе лишь богачи и аристократы, которым нечем больше заняться, кроме как тратить время, развлекаясь всякой чепухой до полного саморазрушения. Некоторым из нас приходится зарабатывать на жизнь, мистер Хейзелтон, зарабатывать усердно, собственными усилиями, изобретательностью и, – тут он коснулся рукой повязки на глазу, – самоотдачей. Я занимаюсь преподаванием не потому, что мне нравится прореживать стадо хнычущих тупиц, желающих поиграть в докторов, и не потому, что меня радует необходимость год за годом разжевывать им основные принципы анатомии. Я преподаю ради денег, мистер Хейзелтон, а еще потому, что считаю своим долгом хоть чему-то научить людей, которые на самом деле будут работать в моем городе.

– Сэр…

– Давайте отбросим маски, мисс Синнетт. Если вы, по вашему утверждению, не считаете меня дураком, тогда будьте любезны объяснить, с чего вы взяли, что сможете так легко обвести меня вокруг пальца? – У Хейзел кровь застыла в жилах. Она медленно подняла руки и сняла цилиндр брата, открыв заколотые шпильками волосы. – Уверен, для вас это веселая игра.

Тут Хейзел заговорила, не отводя глаз от цилиндра.

– Сэр, мне действительно жаль, что я пошла на этот обман, но, уверяю вас, для меня это никогда не было игрой. Я на самом деле хочу изучать анатомию и правда собираюсь стать хирургом.

– Ха!

От смеха Стрейна качнулся скелет морского чудища под потолком, но в его взгляде не было ни капли веселья.

Хейзел вспыхнула.

– Если вы считаете, что я не способна ничему научиться только потому, что я женщина…

Стрейн перебил ее очередным пренебрежительным смешком.

– Так вы все-таки держите меня за дурака, мисс Синнетт. О, какая жалость. А я-то надеялся, что вы умнее. Нет, в отличие от некоторых из моих узко мыслящих коллег я бы не стал отказывать женщинам, имеющим склонность к учебе, в возможности изучать естественные науки и строение тела. Да, в целом мозг у женщин меньше, они более подвержены истерии и эмоциям и менее склонны к здравым рассуждениям. Но нет никаких причин полагать, что среди женского пола нет ни одного представителя, способного к обучению.

Так, значит, у нее есть шанс! Может, это своего рода оливковая ветвь?[7] Может, есть хоть малейшая вероятность, что Стрейн считает Хейзел таким исключением? Возможно, если она избавится от этого костюма и попросит прощения, ей позволят продолжить обучение. Она открыла было рот, чтобы начать извиняться, но не успела произнести ни слова, как Стрейн продолжил.

– Нет, я отказываюсь учить женщин по другой причине: не хочу тратить свое время и силы на дилетантов. В мире нет места, где женщина могла бы работать врачом, мисс Синнетт, как бы печально это ни было. Одно из преимуществ взросления без защиты привилегий в том, что ты очень быстро расстаешься с иллюзиями и мечтами. Ни один госпиталь не наймет женщину-хирурга, как и ни один университет. Полагаю, что не найдется и пациентов, желающих лечь под нож к женщине. И вот вы приходите сюда, изображая, что вы вовсе не племянница виконта Алмонта и не дочь лорда, что вы не собираетесь замуж за равного вам по положению богатого бездельника и не посвятите себя продолжению его рода и организации званых ужинов. Я не прав, мисс Синнетт?

Хейзел не знала, что сказать. Он по-прежнему не сводил с нее взгляда. Лицо его не выражало ни капли сочувствия или понимания, лишь жестокость, смешанную с чем-то отдаленно похожим на жалость.

– Может быть, вы и посещали эти занятия с добрыми намерениями. Может быть, вы говорили себе, что это не игра, и даже сами верили в это. Но я не стану тратить время на тех учеников, что никогда не станут докторами, вне зависимости от их пола. К несчастью для вас, мисс Синнетт, вам препятствует именно ваш пол. Хотя сдается мне, что и ваш интеллект тоже мог бы стать непреодолимым препятствием. Я не желаю больше видеть вас на моих занятиях.

Хейзел почувствовала, как глаза наливаются слезами. Она постаралась удержать их, но ничего не вышло. Глаза покраснели, и слеза покатилась по щеке.

– Не пытайтесь разжалобить меня слезами, – заявил Стрейн. – Женщинам так трудно контролировать свои эмоции. Свободны, мисс Синнетт.

Слезы грозили вот-вот перерасти в рыдания. В голове у Хейзел толпились тысячи слов, рвавшиеся наружу, – извинения, оскорбления, упреки, – но все они исчезли, стоило только открыть рот. Она стояла, словно прибитая к полу, в то время как Стрейн вернулся к своим записям, делая вид, что ее тут нет. Простояв так секунд пять, растянувшихся на целую вечность, она опрометью выбежала из класса. Всю дорогу в Хоторнден она то впадала в ступор, то тряслась одновременно от неловкости, стыда и гнева. И лишь добравшись до своей спальни, скинув одежду Джорджа и швырнув ее через всю комнату, Хейзел позволила рыданиям вырваться наружу. Она рухнула на кровать в одной тоненькой сорочке и залилась слезами.

14

Хейзел вылезла из кровати, когда солнце уже поднялось высоко. В комнате было душно и жарко. Ночью она вспотела, и сорочка теперь неприятно липла к коже. Йона оставила ей чай с тостом на подносе у двери, но было непонятно, насколько давно; чай успел остыть, а тост стал мягким. Хейзел заставила себя сесть, не сдержав стона, когда на нее нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере. Ей не давал покоя взгляд доктора Стрейна, выражение его лица, которое ей не удалось разобрать. В тот момент ей показалось, что это жалость, но, вспоминая его сейчас, она склонялась скорее к отвращению. Он считал отвратительной ее и все, что она олицетворяла.

И могла ли она винить его в этом? Кем она была? Богатенькой дочкой уважаемого лорда и капитана Королевского флота, племянницей виконта и будущей женой его наследника. У нее была равнодушная мать, позволившая дочери развивать детское увлечение физиологией, пока сама заботилась о сыне-наследнике, и постоянно отсутствующий отец, оставивший свою библиотеку в ее полном распоряжении. И неважно, сколько книг прочитала Хейзел, насколько легко ей давалась наука о строении тела, доктор Стрейн был прав.

В будущем ее ожидали балы в Лондоне и составление меню для званых ужинов в Алмонт-хаус. Если позволит муж, она организует салон и будет приглашать известных мыслителей в свою гостиную, но все-таки совершать открытия и достигать высот будут они. Ее гости будут приходить со своими историями и идеями. А Хейзел останется лишь благонравно сидеть на диване и слушать. И для нее это будет единственным способом стать причастной к миру науки – точнее, зацепить его краешек, получив разрешение слушать, подавать чай и бодро улыбаться, высказывая свои мысли, только если те могут сойти за удачную остроту. Ее жизненный путь был прямым и определенным. Учить ее анатомии было все равно что научить свинью читать, прежде чем пустить на мясо.

Хейзел окинула взглядом тот угол спальни, который считала собственной небольшой библиотекой и лабораторией: диван рядом с балконом, скрытый под горой книг, принесенных из отцовского кабинета. Само собой, среди них был «Трактат доктора Бичема», но, помимо этого, еще и «Современные исследования в химии: история практикующего королевского лекаря», а также «Домашние лекарственные средства» 1802 года издания. В этом же уголке Хейзел хранила свои тетради – целые стопки тетрадей, годы записей, отчасти глупых, но чаще нечитаемых, – и любимые экспонаты. Здесь были пришпиленные к доскам бабочки с полностью развернутыми крыльями. На каминной полке стояло чучело ястреба, когда-то подаренное Джорджу одним из дальних родственников и без сожалений отданное им сестре, когда он заметил, как она на него смотрит. Хейзел тогда не могла оторвать взгляд от клюва. Птица была мертва (и, если быть до конца честной, чучело из нее вышло весьма посредственное), но ее клюв был по-прежнему смертоносно остер, и казалось, будто она в любой момент может слететь с полки и подхватить этим клювом очередную мышь на ужин.

Теперь все это казалось ей жалким. Книги, собранные ею экспонаты, лечебные травы, которые она срывала в саду и старательно сортировала, записи – от одного взгляда на все это Хейзел становилось плохо. Не давая себе шанса передумать, она сдернула покрывало с кровати, прошагала к лабораторному уголку, взяла бабочку в стеклянной коробке и швырнула об пол.

Сердце рвалось из груди. Внутри вспыхнула жажда разрушения. Она повторила все снова с другой коробкой, на этот раз с египетским жуком-скарабеем, привезенным когда-то отцом. При встрече с полом она разлетелась на куски, которые теперь драгоценными камнями сверкали на ковре. Хейзел сгребла рукой ближайшую стопку книг и скинула их вниз. Затем принялась вырывать пучки страниц из тетрадей. Теперь битое стекло было повсюду, оно впивалось в ее босые ступни, и хоть она видела появляющиеся на них пятна крови, но боли совсем не чувствовала. В ушах эхом звенел смех, который, к ее величайшему потрясению, оказался ее собственным.

Все было бесполезно, бессмысленно, глупо. Унизительно. Как она гордилась тем, что ей удалось повторить описанный Бернардом эксперимент Гальвини, гордилась выполнением обычного салонного фокуса. В этом не было никакого новаторства или пользы для людей. Она ничего не дала миру. Просто заставила лягушку танцевать для собственного развлечения. Все это время она сама была танцующей лягушкой. Как увлекательно! Глядите, скорее подходите, не стесняйтесь: девушка, которой нравится читать о крови и внутренностях! Всего за два пенса можно зайти внутрь, и она расскажет, как собирается стать хирургом! Не беспокойтесь, если она испачкает юбки желчью, слуги все очистят за нее. Или папочка купит ей новое платье. А еще за полпенни вы можете увидеть ее в мужском камзоле!

Хейзел продолжала рвать страницы из книг, пока они помещались в руках. Затем пинком открыла дверь на балкон и, не давая себе времени передумать, вышвырнула все за перила, прямо в овраг далеко внизу.

Страницы разлетелись, подхваченные ветром. На мгновение они напомнили стаю летящих птиц. А затем стали оседать на землю. Хейзел следила за их полетом, пока их не скрыла листва.

Потом вернулась в комнату и трезвым взглядом окинула устроенный ею разгром. Пол усеяли осколки битого стекла, перемешанные с частями насекомых и перьями. Чернильница опрокинулась на ее халат, и теперь по подолу расплылось масляно-черное пятно. Ее экземпляр «Трактата доктора Бичема» распластался на бюсте Дэвида Юма[8].

В дверях стояла Йона, и на лице ее были написаны ужас и потрясение.

– Мисс! – воскликнула она.

– Прости, Йона. – Хейзел осторожно убрала писчее перо с портрета прадедушки, в который оно воткнулось как стрела. – Должно быть, внизу из-за всего этого стоял ужасный шум.

– Ваши ноги, мисс!

Хейзел опустила взгляд и поняла, что так ужаснуло Йону. Из-за крови на ее ногах казалось, что на ней красные чулки.

– Болит не так ужасно, как выглядит. Я вымою их в ванной и буду в полном порядке. А потом все уберу. Мне жаль. У меня, наверное… временно помутилось в голове.

Йона принялась нервно грызть ноготь.

– Мисс, ваш… я хотела сказать, лорд Бернард Алмонт ждет вас у дверей.

– Бернард? Сейчас? Это еще зачем?

– Не могу знать, мисс.

Хейзел глянула на себя в зеркало. Она по-прежнему была в той же самой промокшей от пота сорочке. Волосы после ночи без чепца спутались, потускнели и напоминали копну соломы. Руки были покрыты чернилами и кровью и исцарапаны, словно у школяра. – Пожалуйста, скажи Бернарду, э-э… его светлости, что я сегодня плохо себя чувствую и пошлю ему весточку на следующей неделе.

– Да, мисс, – сказала Йона и выскочила из комнаты, бросив последний скорбный взгляд на беспорядок в углу.

Хейзел вздохнула. Затем поставила ровно упавшее набок кресло. Снизу доносился едва слышимый, нежный голос Йоны. Хейзел услышала резкий ответ Бернарда, хоть слов и не разобрала, а за ним послышались шаги.

Снова появилась Йона.

– Он настаивает на том, чтобы увидеть вас, мисс, – сообщила она. Две девушки встретились взглядами.

– Хорошо, – угрюмо ответила Хейзел. – Полагаю, времени на ванну у меня нет, но причесать волосы, пока мы ищем чистые чулки, я успею.

И обе дружно взялись за дело, пытаясь сделать так, чтобы Хейзел выглядела как можно более презентабельно. После того как Хейзел вытащила с полдюжины осколков из ладоней, Йона помогла ей надеть самую плотную пару перчаток глубокого бордового цвета, на которых не было бы заметно вновь начавших кровоточить царапин. После пятнадцати минут совместных усилий Хейзел выглядела… ну, не хорошо. Под глазами у нее все еще были темные мешки от слез, кожа потускнела, волосы, которым, как оказалось, требовалось не менее часа тщательного расчесывания, чтобы выглядеть прилично, были спрятаны под одну из самых нелюбимых шляпок Хейзел. Но теперь она хотя бы выглядела как человек и была готова встретиться с кузеном, который видел, как она колупается в грязи, когда они были малышами.

– Бернард, – с верхней площадки лестницы поприветствовала Хейзел стоящего внизу кузена, – чему мы обязаны удовольствию видеть тебя?

– Ты могла бы и извиниться за то, что заставила меня ждать, – буркнул Бернард себе под нос.

Хейзел нахмурила брови.

– Что ж, хорошо. Прошу прощения, Бернард.

Бернард надулся от важности. На нем был камзол, которого она никогда прежде не видела, ярко-голубой, как яйцо малиновки, а под ним желтый жилет и того же цвета брюки. Хейзел предположила бы, что он решил нарядиться юным Вертером[9], если бы был хоть малейший шанс, что он это читал. В руках у него был букет белых лилий, перевязанный лентой.

– Это тебе, – сказал он, сунув цветы ей. – На рынке сказали, что они олицетворяют чистоту. И преданность. Отец упоминал, что ты, возможно, заболела.

Хейзел заставила себя улыбнуться и послушно поднесла цветы к носу, чтобы насладиться ароматом. «Продавщицы на рынке тебе солгали, – хотелось ей сказать. – Они это придумали, чтобы ты купил букет. По одному взгляду на твой ярко-голубой камзол им сразу стало ясно, что тебе ничего не известно о лилиях – цветах для похорон».

– Они прекрасны, – произнесла она вслух. – Благодарю тебя.

Грудь Бернарда выпятилась еще сильнее.

– Ну и как твое самочувствие? Все еще болеешь?

– Ты же знаешь, что мама чрезмерно переживает за здоровье Перси. Меня знобило всего один вечер, а она тут же решила вывезти его из страны.

– Рад это слышать, – сказал он, расправляя плечи. – Не о твоей матери. Я говорю о том, что тебе лучше. – Он откашлялся и продолжил: – Я приехал спросить, не окажешь ли ты мне честь отправиться сегодня со мной на променад по Садам Принцесс-стрит.

На этот раз Хейзел не удалось даже изобразить воодушевление. Вспомнился беспорядок, оставленный ею в комнате, битое стекло и вырванные страницы, ставшие результатом впустую потраченных лет ее юности, и когда открыла рот, у нее внезапно вырвался горький, саркастический смешок.

– Ты, должно быть, шутишь, – сказала она.

Бернард одарил ее таким взглядом, словно она вылила полный чайник кипятка ему на рубашку.

– Я… я и подумать не мог… – прошипел он, брызгая слюной.

– Нет. Прошу прощения, я не то хотела сказать. Просто… – вся моя жизнь горит огнем, все мои труды пошли прахом, а еще я покрыта кровью, – я хотела сказать, что мне еще слегка нездоровится. Я недостаточно хорошо себя чувствую для… променада.

Бернард окинул ее критическим взглядом с ног до головы.

– Что ж, – наконец заявил он, – полагаю, тебе и в самом деле не помешает немного краски на щеках.

Осколок стекла впился в пятку Хейзел внутри туфли.

Ей пришлось прикусить язык, чтобы не закричать.

– Что ж, если это все, – процедила она сквозь сжатые зубы, – тогда, боюсь, я вынуждена прервать нашу встречу.

Бернард, похоже, был всерьез озадачен.

– Что?

Боль молнией прострелила икру Хейзел.

– Мои извинения, кузен. Я вынуждена просить тебя удалиться.

На лицо Бернарда упала тень – такого мрачного выражения лица Хейзел у него еще не видела. Ее кузен, всегда такой веселый и добродушный, вырос, а она и не заметила. Его скулы напряглись, брови нахмурились, а рот сжался в узкую полосу.

– Итак, – сказал он, – проясним. Ты отказываешься от моего предложения прогуляться?

– Бернард, я прошу прощения, но голова у меня сейчас занята более важными вещами, чем фланирование по дорожкам Принцесс-стрит и выражение фальшивого интереса ко всему, что ты скажешь.

Вышло намного более жестоко, чем она хотела, но эти слова вылетели, минуя мозг.

У Бернарда был такой вид, словно она его ударила. Несколько секунд он стоял с открытым ртом, напоминая выловленную форель, а затем плотно сжал губы.

– Полагаю, на балу я тебя все-таки увижу? – спросил он наконец.

Бал у Алмонтов был ежегодным событием в Эдинбурге и прекрасной возможностью для лорда Алмонта показать приобретенные им предметы искусства, а для всего остального общества продемонстрировать новые наряды.

– Конечно, Бернард, – мрачно подтвердила Хейзел.

– Что ж, тогда, похоже, нам не о чем больше говорить. Желаю тебе хорошего дня, кузина.

Мелькнул его голубой камзол, и вот уже озадаченный Чарльз запер двери за исчезнувшим гостем.

– У-ух. Наконец-то! – выдохнула Хейзел, кинув лилии на маленький столик и стягивая туфли с чулками. Она помассировала изрезанную ступню. – Мне потребуется горячая ванна, чтобы извлечь все это стекло. Еще раз прошу прощения за беспорядок, я все уберу, как только буду, эм-м, снова целой. Серьезно, какое нахальство с его стороны – заявиться без предупреждения, да еще и вести себя так, словно я совершила невесть какой проступок, не пожелав отправиться с ним на променад. Что за слово такое вообще, променад? Просто прогулка, только неестественно медленная, чтобы успеть похвастать своим нарядом перед теми, кто озабочен лишь тем, чтобы похвастать своим собственным. Бесполезные упражнения в самолюбовании, не имеющие смысла, потому что каждый участник этого действа слишком поглощен собой, чтобы выказать восхищение, в котором остальные так отчаянно нуждаются. Как будто Бернарду необходимо курсировать по Садам, как цирковому пони, чтобы его наряд заметили; да я клянусь, что его аляповатый голубой камзол можно разглядеть даже из Глазго. У-уф-ф-ф, ну вот я его и достала. – Хейзел ногтями вытащила из пятки весьма крупный осколок стекла. – Чарльз, не мог бы ты принести мне таз? Нужно повытаскивать все эти осколки, прежде чем они найдут дорогу в мою вторую ступню.

Чарльз, смирно стоявший в дверях, повиновался. Подошла Йона, нервно обкусывающая кожу с большого пальца.

– Позвольте, мисс? Похоже, вы были слегка, э-эм, резки с ним.

Хейзел намочила палец и потерла им кровавое пятно на ноге. Оно исчезло. Хорошо. Значит, это просто засохшая кровь, а под ней крохотная царапина.

– Резка? Он же мужчина, не так ли? Весь мир у его ног. Думаю, он как-нибудь переживет мой отказ от променада.

– Но он ваш жених, – сказала горничная, уставившись в пол.

– Пока нет. Как бы этого ни хотела моя матушка, мечтающая избавиться от меня раз и навсегда.

Йона тяжело сглотнула и принялась наматывать прядь волос на палец.

– Возможно, тогда вам следовало быть с ним полюбезнее, чтобы наверняка…

– О, Йона, умоляю! Если он пожелает, мне придется быть любезной с ним всю оставшуюся жизнь. Неужели я не могу себе позволить хоть один день траура по моему будущему?

Вернулся Чарльз с тазом, и они втроем отправились в спальню Хейзел, чтобы приступить к уборке последствий ее срыва.

– Жалко, – сказал Чарльз, поднимая жука, выпавшего из коробки, – выкидывать такие отличные штуковины.

Хейзел забрала у него жука и поднесла к свету. Тот был черным, но под лучами солнца его спинка отливала голубовато-радужным.

– Мы не станем их выбрасывать, Чарльз. Давайте просто выметем стекло и соберем все экспонаты. Завтра я займусь ими.

– Отлично.

Хейзел посмотрела, как Чарльз машет метлой. Затем увидела, что Йона тоже смотрит на Чарльза, и в груди вспыхнуло желание сделать что-то доброе.

– Знаете, – заметила она, – Бернард на самом деле ничуть не ошибался, говоря, что сегодня прекрасный день для променада. Все остальное я могу убрать и сама. Почему бы вам двоим не отправиться в Сады? Можете взять один из экипажей.

Слуги потрясенно уставились на Хейзел.

– В Сады Принцесс-стрит, мисс? – переспросил Чарльз.

– Вместе? – подхватила Йона.

– Именно, – твердо ответила Хейзел. – Конечно, сегодня прохладно, так что не забудь пальто и шарф, но светит солнце, и, господь свидетель, это ужасная редкость в наших краях.

На лице Йоны попеременно сменялись ужас и предвкушение. Из-за чего она здорово походила на миленькую, но странноватую лесную зверушку.

– Вы уверены, что справитесь сами? Без меня?

– Йона, не в упрек твоей безукоризненной службе, но уж полдня без твоих услуг я обойдусь. Возможно, прогуляюсь к оврагу.

– Променад? – спросила Йона с лукавым блеском в глазах.

– Очень остроумно.

– Но можно ли вам гулять без компаньонки? Пусть ваша матушка и уехала, но меня это тревожит… ну, знаете, приличия и так далее.

– Йона, я вот уже несколько недель езжу в Эдинбург без компаньонки.

– О, – выдохнула она, – я об этом забываю, когда вы одеты как Джордж.

– А теперь вы двое, ступайте, пока не стало слишком поздно. Я велю кухарке оставить вам ужин, на случай если вы задержитесь.

Улыбка Чарльза могла бы заменить все лампы Хоторндена разом. Затем эти двое встали и неловко замялись в дверях, вежливо пропуская друг друга, пока, наконец, Чарльз не поклонился и Йона не двинулась вперед, тут же, впрочем, запнувшись о собственные шнурки. – Осторожнее! – посоветовал парень, легко придержав ее за локоть.

Всего за полчаса Хейзел закончила убирать беспорядок, устроенный ею в своей любительской лаборатории, собрав и разгладив те листы, что не успела выкинуть с балкона, и прижав их книгами, чтобы расправить заломы. Теперь чувства, овладевшие ею после разговора со Стрейном, остыли и словно отодвинулись в тень, превратившись в нечто незначительное, легко помещающееся в шляпную картонку, чтобы быть забытым на антресолях.

Она услышала доносящееся с кухни пение и почувствовала запах готовящейся еды. Кухарка была занята одним из любимых блюд Хейзел – рыбным пирогом, который всегда удавался ей, как никому другому. Хейзел заглянула на кухню и увидела, что кухарка разравнивает огромную гору толченого картофеля на большом блюде. Горшочек со сливочным соусом тихо побулькивал на огне.

При виде Хейзел кухарка расцвела улыбкой.

– Руке теперь намного лучше, – гордо заявила она, протягивая ладонь, на которой Хейзел зашивала порез. – И ни капли гноя – сказать по правде, я чуток переживала из-за этого, но не хотела вас дергать, вы в эти дни были такая занятая. С этой вашей болезнью и прочим.

Кухарка улыбнулась так широко, что стала заметна щербинка между зубов, и Хейзел не смогла удержаться от ответной улыбки.

– Прекрасно, что гноя нет, – сказала Хейзел. – Так, дайте-ка мне посмотреть. – Порез, не так давно казавшийся ужасным, теперь превратился в тонкую розовую линию, перечеркнутую стежками Хейзел. – Думаю, теперь эти нитки можно уже и убрать.

– Я была очень аккуратна, чтобы шов не порвался и нитки не растянулись.

– Чудесно. Все отлично заживает.

Хейзел вытащила шпильку из волос и, поднеся руку кухарки к свету от очага, медленно вытянула каждый стежок. Кухарка морщилась и отводила взгляд, но пальцы Хейзел двигались уверенно, и все закончилось, не успела женщина даже разок вскрикнуть.

– Ну вот, – сказала Хейзел. – Полагаю, тут не останется даже шрама. Разве что совсем маленький.

– Не бывает кухарок без шрамов на руках, мисс.

– Что ж, надеюсь, вас устроит, что на один будет меньше. На самом деле я спустилась, чтобы попросить вас оставить ужин для Чарльза и Йоны. Они могут сегодня вернуться поздно. Я велела им отправиться на прогулку в Сады Принцесс-стрит вместе.

Кухарка всплеснула руками.

– Ох, повезло им!

Сьюзан, посудница, со звоном шлепнула стопку тарелок на стол.

– Самое время! – фыркнула она. – Сколько я говорила этому парню, чтоб он что-нибудь сделал. Целыми днями смотрит на нее, как теленок, удивительно, как вообще успевает работать.

Тепло кухни – от слов кухарки, от потрескивания очага, от запаха рыбного пирога – затопило Хейзел и вытеснило все тяжелые чувства этого утра и предыдущего дня. Ее руки твердо и профессионально держали иглу и шпильку, накладывая и снимая шов. И ей понравилась возникшая при виде кухаркиной раны уверенность в том, что она знает, как ее лечить, и может это сделать. Возможно, с ее стороны и было глупостью надеяться найти работу хирурга официально, но, похоже, еще большей глупостью было убеждение, что учиться больше нет смысла, пусть даже пока есть возможность. Выйдя замуж за Бернарда, она покинет Хоторнден, оставит позади и свою импровизированную лабораторию, и отцовские книги. В Алмонт-хаус вместе с ней отправится только ее приданое и знания. Пока мать с Перси в Бате, а отец за границей, ей, вероятно, предоставлена последняя в жизни возможность посещать занятия, не боясь разоблачения. Возможно, это и есть ответ.

– Не могли бы вы и мне подогреть ужин? – спросила Хейзел. – У меня в Эдинбурге дело, и домой я, вероятно, вернусь поздно.

15

Как-то морозным ноябрьским утром на солидной дубовой двери Ле Гранд Леона появилась табличка, прибитая лично мистером Артуром. Убедившись, что та висит ровно, он вздохнул и зашел внутрь.

– Так, значит, это все-таки правда? – спросил Томас Поттер, ведущий актер. Рот его сжался в узкую, напряженную линию. Он оглянулся на Изабеллу, которая стояла у него за спиной, испуганно выглядывая из-за завесы золотистых волос.

– Чистая, – подтвердил мистер Артур. – А с учетом ситуации в городе только Богу известно, откроемся ли мы в следующем сезоне, поэтому всем вам лучше бы поискать себе другой заработок.

Изабелла потянула Томаса за край камзола.

– Том, а что мы будем делать с?..

Он обернулся к ней.

– Мы что-нибудь придумаем. Я что-нибудь придумаю.

И нежно поцеловал ее в макушку.

Джек слушал, сидя на стропилах. Вот уже несколько дней он прислушивался к разговорам мистера Артура и владельца театра, владельца театра и хореографа. В последние недели их представления проходили при почти пустом зале, и потертые красные сиденья покрылись тонким слоем пыли. Богатеи не рисковали отправляться в театр из опасения подцепить лихорадку. Сидели по домам. Поэтому, по крайней мере на какое-то время, Ле Гранд Леон закрывался.

– Ты можешь остаться, Джек, – предложил мистер Артур на следующий день, когда все актеры разошлись, и протянул тяжелую связку латунных ключей. – На самом деле я был бы этому рад. Защита от воров. Много платить не смогу – на самом деле вообще ничего не смогу – но у тебя будет крыша над головой, если нужно. Здорово будет, если ты сможешь присмотреть тут за всем. На случай, ну, ты знаешь.

– На какой случай? – спросил Джек, забирая ключи.

Мистер Артур грустно улыбнулся.

– На случай, если мы откроемся в следующем сезоне, – ответил он.

Затем по-отечески похлопал Джека по плечу и пошел по проходу в фойе, оставив мальчишку в театре, полном шепотков и призраков.

Перед Джеком встала необходимость снова отправляться за телами, если он хотел есть.

16

Хейзел была почти уверена, что главная дверь Эдинбургского Королевского Анатомического общества с улицы ведет прямо в анатомический театр, виденный ею лишь из-под зрительских рядов. Однако, после того как Хейзел постучала латунным молоточком в дверь, лакей в напудренном парике вежливо проводил ее в со вкусом обставленную гостиную, похожую на салон или мужской клуб высокого класса. В камине весело пылал огонь, и треск поленьев был единственным звуком в тишине комнаты, где около десяти мужчин с бакенбардами устроились на обтянутых бархатом диванах, потягивая бренди и читая газеты.

Одну стену комнаты полностью занимали головы различных животных, чучела зебры и носорога, лев и слон, изрезанный шрамами, однако сохранивший свои бивни. Противоположная стена скрывалась за массивными книжными шкафами, такими высокими, что требовалась специальная лесенка, чтобы добраться до верхних полок. Хейзел попыталась украдкой разглядеть названия, но те слишком выцвели. Все книги с нижних полок были на латыни.

От огня в комнате было непривычно тепло, и Хейзел подавила желание поднять нижнюю юбку и ослабить корсет. Всего несколько недель в старой одежде Джорджа, а она уже успела позабыть, как сильно могут душить многослойные женские наряды, особенно если ты стараешься выглядеть предельно утонченно. А Хейзел постаралась. Она одевалась, словно солдат, облекающий себя в броню, используя свое благосостояние и хороший вкус как защиту. Платье практичного синего цвета украшали черные кружева и отделка шнуром. Лента цвета лаванды поддерживала воротник у горла. Другими словами, она выглядела, как респектабельная дама эдинбургского высшего света, и пусть лакей Анатомического общества про себя мог удивляться тому, что она без компаньонки, но его низкий ранг не позволял ни о чем спросить такую как Хейзел и уж тем более не впустить ее. Многие двери захлопнулись перед Хейзел Синнетт, потому что она была женщиной, но внезапно оказалось, что у нее в запасе есть мощное оружие: на женщин чаще всего не обращали внимания, и это делало ее практически невидимой. Нет, женщин видели, видели платья, которые те надевали на прогулку в парк, и затянутые в перчатки ручки, лежащие на локте спутника в театре, но их никогда не считали противниками. Они не представляли угрозы, о которой стоило беспокоиться. Лакей, вероятнее всего, не впустил бы нищенку или даже незнакомого мужчину, но Хейзел – в наряде состоятельной барышни – могла спокойно пройти мимо него, нужно было только сделать это быстро и изобразить уверенность. Именно так она и поступила.

Доктор Бичем в одиночестве сидел за маленьким столом, перед исходящей паром чашкой чая. По всему столу были разложены книги и бумаги. Большой черепаший панцирь исполнял роль пресс-папье. Несмотря на жар от камина, доктор так и не снял свой привычный камзол, и ворот его по-прежнему был поднят до подбородка.

– Здравствуйте, доктор Бичем, – тихо сказала Хейзел. Джентльмены, сидевшие неподалеку, проворчали что-то о помехах, а затем вернулись к чтению.

Доктор Бичем закончил писать и аккуратно поставил перо в чернильницу.

– Не припомню, что имел честь быть вам представленным, не так ли? Пожалуйста, простите меня, если нас все-таки представляли; боюсь, память у меня уже не та, что прежде.

– Это очень интересный вопрос, доктор Бичем, – сказала Хейзел. – Я… Меня зовут Хейзел Синнетт. – Тут Хейзел сняла шляпку и отвела локоны с лица. – Но вы знаете меня как…

– Джорджа Хейзелтона.

Бичем встал и протянул ей руку.

Хейзел, сбитая с толку, пожала ее.

– Да, конечно. Стрейн упоминал… Но я забегаю вперед. Мисс Синнетт, пожалуйста, присядьте. Могу я предложить вам чашечку чая?

Хейзел, как в тумане, устроилась за столом напротив Бичема. (Джентльмены неподалеку при этом насмешливо хмыкнули, но вернулись к чтению еще быстрее прежнего.)

– Потрясающе, – заявил Бичем, так пристально вглядываясь в ее лицо, словно видел кости и мускулы, движущиеся под кожей. – Понять не могу, как это я не понял все сразу. Совершенно потрясающе. А одежду вы нашли… в каком-то магазине? У портного?

– Это вещи моего брата. – И, не удержавшись, она добавила: – Он умер.

Тень упала на лицо Бичема.

– Примите мои соболезнования. Самые искренние. У меня был сын, который… – Он взглянул куда-то мимо Хейзел, а затем покачал головой. – Это уже неважно. Так приятно наконец-то встретиться с вами лично, мисс Синнетт.

– Так, подождите секунду. Вы?.. – начала было Хейзел, но тут же передумала. Недоуменно похлопала глазами. – Так вы на меня не в обиде?

Доктор Бичем сочувственно улыбнулся.

– Нет, признаюсь честно, ничуть не в обиде. Немного, как бы сказать, разочарован в собственной наблюдательности, но… нет, нет. Не в обиде. На самом деле заинтригован.

– Заинтригован?

– Вами. Как представительницей своего вида. Женщины редко проявляют интерес к естественным наукам. И еще реже, должен признаться, можно встретить кого-то с вашими способностями. Скажите мне, вы всегда интересовались анатомией?

Таким образом, получив свою чашку чая и устроившись в неожиданно удобном кресле, Хейзел внезапно поймала себя на том, что рассказывает доктору Бичему абсолютно все. Она рассказала о своем одиноком детстве среди серых стен Хоторндена, о том, как пряталась в отцовском кабинете и читала книги по медицине и алхимии при свете свечи, в то время как давно должна была лежать в кровати. Рассказала об отце за границей, о равнодушной матери, то погруженной в траур, то поглощенной заботой о младшем сыне, новом наследнике. С тех самых пор, как научилась писать собственное имя, она мечтала изучать строение тела, законы, им движущие, понимать, как им управлять – этим странным сосудом, содержащим в себе душу. Насколько он хрупок, Хейзел осознала еще в детстве, когда оцарапала коленку, а затем смотрела, как скапливаются на коже капли крови, пачкая чулок. Как она часами могла рассматривать голубовато-зеленый узор вен под кожей.

Бичем слушал внимательно, непрерывно размешивая сахар в чае и кивая в такт словам Хейзел.

– Вот так я и попала на ваши занятия по анатомии, – сказала она в завершение.

Но о том, что тайком пробралась в анатомический театр, когда доктор Бичем проводил операцию с использованием чудесного эфириума, рассказывать не стала. Подумалось, что не стоит создавать проблемы тому парню, похитителю тел.

– Клянусь, я не имела ни малейшего намерения оскорбить или высмеять вас. Я просто не смогла найти другого способа. Пожалуйста, если вы позволите мне продолжить посещать ваши занятия, я буду работать усерднее любого другого студента, которого вы когда-либо учили, и учиться еще более прилежно. Если бы вы только могли поговорить с доктором Стрейном и убедить его позволить мне учиться дальше… Я буду очень осторожной, если так надо, и найду какой-нибудь способ работать врачом. Пока не знаю какой, но найду. Ваши усилия не пропадут впустую. Клянусь, я сдам экзамен на звание врача и стану гордостью для вашего курса! Знаю точно, что стану.

Под конец своей речи она даже слегка запыхалась. Говорила она быстрее, чем думала.

Бичем добавил еще одну ложку сахара в чай и задумчиво пригубил его. Затем, поморщившись, положил еще ложку.

К удивлению Хейзел, из черепахового панциря на столе высунулась маленькая кожистая головка.

– О, здравствуй, Гален, – сказал Бичем. Он угостил черепашку кусочком печенья и рассеянно погладил по панцирю, прежде чем вновь обратить внимание на Хейзел. – Знаете, – произнес он, – я не разделяю идей нашего общего друга доктора Стрейна о женщинах-докторах. Когда поживете с мое, милая леди, будете радоваться любому новшеству, которое вам встретится, а вы определенно нечто новое.

Вряд ли доктор Бичем был старше пятидесяти лет, но его точку зрения Хейзел понимала.

– Значит ли это, – медленно начала она, – что я смогу продолжить посещать ваши занятия?

Бичем откашлялся и подал знак официанту принести чайничек со свежим чаем.

– Боюсь, доктор Стрейн не желает, чтобы вы посещали его лекции, и я не смогу его переубедить. Я пытался, когда он подошел ко мне на днях, донести до него мысль о том, какой исключительный медицинский талант может представлять собой женщина, но увы. Он упрям, как старый осел.

– Но, конечно же, – начала Хейзел, – как глава курса, как коллега-преподаватель, как внук основателя этого общества вы могли бы что-то…

– Мисс Синнетт, как бы больно ни было это признавать, боюсь, что доктор Стрейн может оказаться отчасти прав. Анатомические демонстрации бывают довольно… отвратительными. Отслаивающаяся кожа и раздутые органы. Возможно, лучше будет все-таки поберечь вашу чувствительную женскую натуру. – Он сделал большой глоток чая и удовлетворенно вздохнул. – К тому же занятия теперь станут еще более сложными. И требования ужесточатся. А затем будет врачебный экзамен. Изнурительное мероприятие. Да, возможно, так будет лучше…

Искра вспыхнула в мозгу Хейзел, и она заговорила, прежде чем логика и здравый смысл успели ее погасить.

– Что, если я сдам врачебный экзамен? Даже не посещая занятий. Что, если мне все равно будет позволено сдать его?

Доктор Бичем склонил голову набок и поднес кончик пера к губам.

– Эксперимент, – произнес он.

– Да, – поспешно согласилась Хейзел, – именно. Эксперимент. Проверка моих способностей. И если я сдам, то получу подтверждение своей квалификации, а вы отныне и впредь разрешите женщинам посещать ваши курсы. Ваши и Стрейна.

Чайник со свежим чаем возник на столе. Бичем теплой улыбкой поблагодарил слугу, а затем снова повернулся к Хейзел. Когда он наклонился, добавляя чай в свою чашку, Хейзел показалось, будто в нагрудном кармане у него что-то блеснуло золотом. Но не успела она разглядеть, что именно, как он откинулся назад.

– Должен предупредить вас, если вы намереваетесь сдавать врачебный экзамен, вам будет крайне тяжело без изучения анатомии на практике. Сомневаюсь, что этот экзамен вообще возможно сдать, не отработав вскрытия. Сам Джон Хантер[10] бы провалился.

– Я справлюсь. Смею заверить вас: я как-нибудь справлюсь. И я не стану последней женщиной, которая попыталась попасть на ваши занятия, доктор Бичем, в этом тоже могу вас заверить. Когда я сдам экзамен, другие увидят, что это возможно. А я непременно сдам.

Бичем определенно развеселился. Глаза у него блестели от волнения.

– Мне нравится подобное пари, мисс Синнетт.

– Что ж, тогда по рукам, – сказала Хейзел, протянув ладонь.

Бичем протянул было свою руку, но тут же резко отдернул.

– Условия: вы сдаете врачебный экзамен в конце этого семестра. Сдадите, и я разрешу посещать свой курс любой женщине, изъявившей такое желание, хотя должен предупредить, что дам, разделяющих ваши необычные увлечения, скорее всего, меньше, чем вы надеетесь. И в том маловероятном случае, если вы сдадите экзамен, я также предложу вам продолжить обучение – под моим руководством – в университетском госпитале, где я, как вам должно быть известно, возглавляю отделение хирургии. Редчайшее и очень престижное место.

Он протянул руку, собираясь пожать ее, но на этот раз остановилась Хейзел.

– А что, если я все-таки провалюсь? Что тогда? Каждый игрок делает ставку, не так ли?

Бичем усмехнулся, но не зло.

– Очень хорошо, мисс Синнетт. Я рассматриваю это скорее как эксперимент, а не как пари. Полагаю, что ставка на случай вашего провала достаточно очевидна. Во-первых, тогда я не смогу убедить моего коллегу доктора Стрейна разрешить другим женщинам посещать занятия в будущем. Добавим, что, если вы не сдадите экзамен в этот раз, вы лишитесь права сдать его в следующий. На этом эксперимент с появлением женщины-хирурга можно будет считать оконченным.

Хейзел кивнула, и они пожали руки.

Рука у Бичема оказалась холодной, Хейзел ощутила это даже через его перчатку.

– Что ж, – сказал Бичем, – с нетерпением жду нашей встречи на экзамене. А, и последнее! – Он поднял палец, зарывшись в стопку книг, стоящую у его локтя. – Ага. Вот мы где. Новое издание «Трактата доктора Бичема». Вам для учебы. Мне довелось обратить внимание, что учебник, который вы носили на занятия, слегка устарел. И довольно сильно истрепался, если вы простите мне такое замечание.

Хейзел взяла книгу. Свет очага отразился на позолоченной надписи обложки:

ТРАКТАТ ДОКТОРА БИЧЕМА ОБ АНАТОМИИ,

или

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ И ЛЕЧЕНИЕ СОВРЕМЕННЫХ БОЛЕЗНЕЙ

автор доктор Уильям Бичем, 24-е издание, 1816 год

– Благодарю вас, – сказала Хейзел, пролистывая страницы. Она заметила несколько надписей на полях. – Вы правда не возражаете? Здесь, похоже, какие-то заметки?

Доктор Бичем беспечно отмахнулся.

– Уверен, просто ерунда. А теперь прошу меня извинить, но мне пора вернуться к своим записям. Ужасные смерти происходят в самом сердце города. Просто ужасные.

Хейзел настороженно выпрямилась.

– Я слышала о них! Говорят, что возвращается римская лихорадка. Вы! Ваши слова об этом были в газете.

– Да, я осматривал тела. Ужасно, действительно ужасно.

– Так вы полагаете, что это правда? – тихо спросила Хейзел. – Римская лихорадка вернулась?

У доктора Бичема сделался расстроенный вид. Он кивнул.

– На самом деле все выглядит так, будто причина в этом. И, похоже, смерти мало интересуют публику, если умирают бедняки. Это заботит немногих.

– Мой брат, тот, что умер… причиной была римская лихорадка, – сказала Хейзел, избегая смотреть на доктора. – Мой брат Джордж. В последний его приезд в Эдинбург.

– Джордж, – мягко повторил доктор Бичем. – Джордж. Конечно. Мои глубочайшие, искреннейшие соболезнования вашей потере. – Он смотрел куда-то мимо Хейзел так долго, что та задумалась, не пора ли ей уходить. Но, едва она совсем было собралась встать, Бичем снова заговорил: – Morte magis metuenda senectus. Вы знаете латынь, мисс Синнетт?

– Достаточно поверхностно, к сожалению. Здесь… э-эм… что-то вроде «Мы боимся старости…»?

– Бояться нужно старости, а не смерти.

Тут Бичем снова уставился в никуда, и они с Хейзел просидели в молчании еще несколько мгновений, слушая, как потрескивает огонь в камине и солидные мужчины вокруг них фыркают и шелестят страницами газет. Но вот доктор Бичем снова заговорил.

– Что ж, я искренне надеюсь, что вы будете заниматься усердно и сдадите экзамен, мисс Синнетт. – Его глаза блеснули рыжим в свете камина. – Особенно если в наш славный город все-таки вернулась римская лихорадка. Возможно, именно вы найдете долгожданное лекарство.

Из «Истории практикующего королевского лекаря» (1811):

Философия лекарского дела во времена Тюдоров опиралась на учение о четырех типах «соков», найденных в описаниях Гиппократа (около 460 г. до н. э.) и в дальнейшем исследованных Галеном Пергамским (около 129 г. н. э.), известным древнеримским врачом.

Лекари в своей работе руководствовались представлением о том, что в организме каждого пациента есть свои основные «соки», или жидкости, которые формируют его личность, а любая болезнь рассматривалась как избыток или нехватка упомянутых «соков». Этими четырьмя «соками» были: кровь, флегма (слизь), желтая желчь и черная желчь (меланхолия).

17

Покидая Анатомическое общество, Хейзел была так погружена в свои мысли, так воодушевлена новой целью и принятым решением, что, стоило ей решительно шагнуть за порог и выйти на мокрую мостовую переулка, сама не заметила, как тут же столкнулась с прохожим.

– Мне так ж… Это ты!

Хейзел собиралась извиняться, но, расправляя юбки, подняла взгляд и увидела его – того парня с анатомической демонстрации, который провел ее узкой улочкой к черному ходу, словно личный Вергилий через Ад, а затем и к секретному месту под зрительскими рядами. И вот он снова стоял перед ней, судя по всему, тоже слишком потрясенный их неожиданной встречей, чтобы говорить, и у Хейзел появилась возможность как следует рассмотреть его лицо.

Да, это был он, тот самый парень, с копной темных, спутанных волос, закрывающих шею, и тонким крючковатым носом, выделяющимся на лице. А еще вблизи Хейзел удалось рассмотреть, что радужка его необычных серых глаз обведена синим. Синева растворялась в ясных серых глазах, как яд в воде. Он оказался высоким, не менее шести футов[11], но брюки доставали ему только до лодыжек, хоть швы на штанинах и были отпущены, чтобы сделать их длиннее. Рукава рубашки тоже были коротки, и Хейзел заметила по меньшей мере четыре дыры, которые, впрочем, были тщательно, пусть и неуклюже, заштопаны.

– Мисс Синнетт, – сказал парень, широко, до клыков, улыбнувшись. – Или правильнее будет леди Синнетт? В любом случае мы, похоже, снова встретились.

– Достаточно просто Хейзел. К сожалению, я не получила удовольствия запомнить ваше имя, поскольку вы так и не потрудились его назвать.

Парень усмехнулся и подмигнул, хотя, может быть, просто прищурился, когда садящемуся солнцу удалось проникнуть в переулок с Хай-стрит и осветить их обоих по-осеннему бледными и слабыми лучами.

– И не получите. Нечасто я встречаюсь с такими великосветскими леди, как вы, поэтому не вижу смысла в этих расшаркиваниях.

– Но мы-то уже встретились. Причем дважды, – возразила Хейзел.

– Ха, да разве это встреча, коль я не назвал вам свое имя? – подначил он, на этот раз действительно подмигнув.

Хейзел почувствовала, как откуда-то изнутри к груди поднимается непривычная волна тепла, и всю ее охватывает ужасное волнение, подобное тому, что она раньше чувствовала, лишь ожидая результатов очередного эксперимента. Словно чувство предвкушения, желания узнать, что же будет дальше, смешалось с ощущением, которое бывает, когда выпьешь бокал шампанского на пустой желудок.

Парень протянул руку, и Хейзел приняла ее.

В тот момент, когда их руки соприкоснулись, пузырьки воображаемого шампанского внутри у Хейзел рванулись вверх с неистовой силой. Это походило на гальванизм, на электрический ток Гальвани – невозможно было сравнить это ни с чем другим – разряд молнии, прошедший от его руки в ее и ударивший прямо в сердце.

– Рад снова встретить вас, Хейзел Синнетт, – сказал он, пожимая ее руку. Его собственная оказалась так велика, что ладонь Хейзел в ней почти утонула.

У входа в переулок, там, где он выходил на Хай-стрит, появился еще один парень и, сложив ладони рупором, крикнул:

– Эй! Каррер! Хорош флиртовать! – На вид он был старше ее сероглазого знакомого, но ниже и коренастее, словно его тело состояло из сплошных мускулов. – Ты получил задаток, да? Давай мне половину, и я отправлюсь в паб. Богом прошу, Джек, приятель, не томи душу. Бейли из «Герба» больше не дает мне в долг, а мне страсть как хочется выпить чего покрепче!

Джек со стоном отпустил руку Хейзел.

– Проклятье, Мунро! Деньги у меня. Просто ступай в паб и скажи Бейли, чтоб записал твой первый стакан на меня. Давай, живо!

Джек изо всех сил избегал взгляда Хейзел, и щеки его пылали от смущения.

Мунро, чье лицо не выражало особой уверенности, все-таки скрылся за углом. Джек проследил за тем, как он уходит, а затем повернулся и увидел, что Хейзел разглядывает его, подняв бровь.

– Джек… Каррер, так?

Джек Каррер, сероглазый парень, отвесил ей преувеличенно глубокий поклон.

– К вашим услугам.

Хейзел заметила черноту под его ногтями и грязь, налипшую на подошвы башмаков. Она посмотрела на табличку Анатомического общества, а затем снова на Джека.

– Ты же расхититель могил, так?

Джек выпрямился, в свою очередь подняв бровь.

– Нет, – возразил он. – Нет, нет, нет. Никогда не грабил. Всегда слежу за этим. Видишь ли, если не брать из могилы ничего, кроме тела, то и привлечь за грабеж тебя не смогут.

– Так, значит, ты – похититель тел.

Джек оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Но в тупике они были одни, дверь Анатомического общества крепко заперта, а переулок позади них – пуст. Тогда он наклонился к ней.

– Мне больше по душе «воскрешатель». Звучит более романтично, тебе не кажется?

– Так вот откуда тебе известен черный ход в анатомический театр. Ты им продаешь тела. Докторам.

– Иногда.

Хейзел снова осмотрела его с ног до головы, теперь уже более внимательно. На вид он был ее ровесником, может, чуть старше. Во время разговора его тонкие пальцы все время сжимались.

– И сколько ты просишь за это? – спросила она. – За тело.

– По-разному. А ты хочешь прикупить одно?

– Возможно, – ответила Хейзел. – Доставишь?

4 ноября 1817 года

Генри-стрит, дом № 2

Бат

Дорогая Хейзел,

Твой брат Перси слег с простудой. Весь день он страдает от насморка, а потом половину ночи не спит из-за кашля. От этого мое бедное сердце разрывается. Я вожу его на горячие источники дважды в день, и аптекарь прописал ему лауданум для сна. Прошу тебя, помолись Господу нашему о нем и его скорейшем выздоровлении. Проклятая простуда!!!

Твоя мать, леди Лавиния Синнетт

18

Хоторнден-касл был построен на вершине каменистого холма, и, свернув на узенькую тропу, уводящую вниз и влево от главного входа, можно было наткнуться на небольшую деревянную дверь, врезанную прямо в холм под замком. Дверь была облезлой, выгоревшей на солнце, разбухшей от дождей и тумана – почти незаметной в темную, безлунную ночь, – с зарешеченным окошком на уровне глаз, которое с клацаньем открылось, стоило Джеку постучать.

– Кто это? – спросил голос изнутри.

Женский голос, голос Хейзел, звучавший с притворной уверенностью и наигранной грубоватостью, призванной отпугнуть глупцов, рискнувших проникнуть внутрь.

Джек поднял фонарь, который держал в руке, освещая лицо.

– Не глупи, это я. Кому еще известно, как посреди ночи найти тайную дверь, ведущую в чертову пещеру, что ты вырыла прямо под замком?

– Назови пароль!

– О… э-эм… – Джек кинул взгляд на ладонь, где он был записан чернилами. Но буквы расплылись от пота. – Морто… вивиос… бо… Нет, постой. Что-то с доками?

Хейзел вздохнула и с трудом открыла тяжелую, скрипучую дверь в темницу.

– Mortui vivos docent.

Джек прокатил тачку мимо Хейзел прямо в подземелье.

– Прошу прощения, я прогуливал уроки латыни в Итоне.

Хейзел пришлось вжаться в сырую стену, чтобы не угодить под колеса.

– Зато определенно посещал уроки этикета.

Джек дотолкал тачку до места и опустил ручки. Шумно выдохнул и вытер пот со лба, оставив чернильные разводы.

– Mortui vivos docent, – повторил он. – И что же это значит?

Хейзел уставилась на темную массу, лежащую под покрывалом на тачке Джека.

– «Мертвые учат живых». Я прочитала это в книге.

Подземелье освещалось факелами, закрепленными на стене, и несколькими газовыми лампами, стоящими на рабочем столе. Окон не было, не считая решетчатого глазка в двери, который Хейзел плотно прикрыла, как только закрыла и заперла дверь. На столе расположилась коллекция странных серебряных инструментов. Некоторые из них Джек узнал к примеру, ножи и пилы для костей. Но у других были загнутые края и ручки, как у ножниц. Они явно были из разных наборов: одни ржавые, другие новые и блестящие. Словно собранные сорокой, хватающей все, что сможет стащить.

На стене висели две пары оков, при помощи которых пленников, должно быть, подвешивали за запястья.

– Это место используется? – спросил Джек слегка испуганно. – Как темница, я имею в виду.

– Вполне может, – ответила Хейзел.

Джек рассмеялся.

– На самом деле, – сказала Хейзел, – я не думаю, что здесь когда-нибудь бывал хоть один пленник. Сколько себя помню, оно всегда пустовало. До сих пор.

Джек взял маленький скальпель с деревянной ручкой и покрутил его между пальцев.

– До тех пор, пока ты не превратила его в свою тайную лабораторию.

– Что-то вроде того.

– А твои родители не возражают? Что их маленькая девочка бегает по ночам в подземелье под замком и водит дружбу с воскрешателями?

– Мой отец несет службу на острове Святой Елены, охраняя Наполеона в изгнании. А мать, – Хейзел замялась, пытаясь подобрать правильные слова, – на отдыхе, в Англии. Но даже когда она здесь, особого внимания мне не уделяет.

Что-то такое было в лице Джека – может, лукавый изгиб губ, может, глубина спокойных серых глаз, казавшихся бездонными, словно безмятежный океан, – отчего ей хотелось рассказать ему все, поделиться тем, что никогда еще не произносила вслух. Может, как раз потому, что никогда не произносила этого вслух.

– Вот как, – протянул Джек, подходя ближе к Хейзел, отчего свет факела заплясал на его лице. – Значит, ты совсем одна в этом огромном замке. Не думал, что леди хоть когда-нибудь остаются одни.

Внезапно Хейзел словно током прошибло, и она поняла, насколько глупо себя вела. Рассказала незнакомцу, где живет, пригласила его зайти, да еще и сообщила, что осталась без защиты. А ведь Джек мог быть опасен. Он мог состоять в шайке грабителей, только и ждущих его сигнала, чтобы ворваться в Хоторнден и обчистить его, а Хейзел бросить в углу, связанную и с кляпом во рту.

Тут Хейзел невольно потянулась за самым большим ножом на столе.

– Возможно, я не из таких леди, – сказала она.

Джек окинул ее взглядом с ног до головы, а затем рассмеялся так искренне и по-детски беззаботно, что Хейзел сразу же поняла, что у него и в мыслях не было ее грабить.

Сердце у нее бешено стучало, и она была рада, что в тусклом свете факелов и ламп не разглядеть ее покрасневших щек. Хейзел откашлялась.

– Итак, мой опытный образец. Его можно положить на стол. – Она указала направление ножом, зажатым в руке.

– Будет исполнено. – Джек оторвал от нее взгляд и шагнул к тачке.

Она отвела глаза, когда Джек перетаскивал тело и укладывал его конечности так, словно это просто человек, спящий под покрывалом.

– Простыню накинуть или снять?

– Снять, – сказала Хейзел. – Пусть лучше будет снята. Я все равно собираюсь его осматривать. Сколько я тебе должна? – Она вытащила кошелек из-под фартука. – Шесть гиней, полагаю?

– Это свежий труп, выкопал его только сегодня ночью! Десять гиней.

– То, что ты его сегодня выкопал, не значит, что он был сегодня похоронен. По запаху так точно не скажешь. Семь гиней.

– Девять, или я отвезу его прямиком в Старый город и продам цирюльнику на Хеймаркет-стрит. Он хороший покупатель, всегда платит, сколько скажу.

– Восемь гиней и три шиллинга, – сказала Хейзел. Она протянула ладонь с лежащими на ней тяжелыми монетами.

Джек засомневался, но затем все-таки смахнул их в свою ладонь.

– Идет.

Спрятав деньги в карман, Джек эффектно сдернул простыню, открыв сморщенный труп – женского пола, словно усохший и покрытый восковым налетом. Подземелье заполнила мешанина запахов: сладковатый, тошнотворный запах гниющего мяса и тухлых яиц, тяжелый мускусный дух от личинок.

– Вот, – сказала Хейзел, протягивая Джеку апельсин, утыканный семенами гвоздики. Другой такой же она уже поднесла к носу. – Помогает от запаха.

Джек взял его с благодарностью.

– Об этом ты тоже прочитала в книге?

– Вообще-то да, – подтвердила Хейзел.

У покойницы были холодные голубые глаза и волосы как солома. Навскидку Хейзел могла предположить, что они были ровесницами. Женщина – девушка – жила в тяжелых условиях, это Хейзел читала по ее телу, как по раскрытой книге. Ноги у нее были обмороженные, с искалеченными плохой обувью ступнями. Ногти были желтыми и обломанными. По всем конечностям змеились цепочки синяков. На затылке, там, где ее соломенно-желтые волосы были сбриты, виднелись шрамы и круглые следы, оставшиеся, видимо, после кровопускания. Девушка попадала в больницу для бедных, и ее лечили, пуская кровь при помощи ланцета и горячих банок. Хейзел никогда не видела подобной процедуры, но читала о ней. Глядя на следы – яркие, багровые, идеально круглые синяки, словно покойная сражалась с каким-то чудовищем из морских глубин, – Хейзел решила, что эта процедура намного более жестока, чем описывается в ее книгах.

У девушки был еще один шрам, длиной не менее тридцати сантиметров, идущий по центру, между ее грудями, и зашитый такими аккуратными стежками, что те были практически невидимы.

Хейзел задумалась, что за болезнь потребовала такой операции. Возможно, кто-то пытался спасти девушке жизнь.

Джек получил свои деньги, но не спешил уходить, из-за плеча Хейзел разглядывая тело.

– А она… ну, знаешь… это из-за лихорадки?

– Римской лихорадки? – растерянно переспросила она.

Джек кивнул. До него доходили слухи. Священник, отпевавший ее, на похоронах молился о том, чтобы Господь дал им лекарство.

– Нет, – заверила Хейзел, – определенно нет.

Джек подошел ближе.

– Откуда ты знаешь? Все говорят, что она умерла от этого!

– Правда? Нет, вот, смотри… – Хейзел использовала простыню, чтобы повернуть тело и показать Джеку ее чистую спину. – Нет бубонов. Ни одного фурункула. Именно из-за них римская лихорадка получила свое имя.

– А не потому, что пришла из Рима? – Раньше Джек неоднократно слышал, как рабочие в Ле Гранд Леоне кляли «этих проклятых итальяшек» за болезнь, которая угрожала их заработку.

– Нет, конечно нет. Дело в том, что одним из главных симптомов, помимо жара, считаются фурункулы, наполненные кровью. И когда они лопаются, то становятся похожими на раны от ножа. Как у Юлия Цезаря на ступенях Сената. В Риме. Plaga Romanus.

– Из книги? – спросил Джек.

– На самом деле это я знаю из личного опыта.

Джек подошел еще на полшага ближе.

– Ну и, – спросил он, – ты сможешь сказать, от чего она умерла?

В ответ Хейзел подняла самый большой нож и сделала длинный вертикальный надрез на груди трупа, как доктор Стрейн делал в классе. И замерла, неверяще глядя вниз. Затем посмотрела на Джека, опять на труп и снова на Джека.

– Так случилось, – все-таки произнесла она, – что я совершенно точно могу сказать, от чего она умерла. У нее нет сердца.

– Сердцебиения. Ну да, она ведь мертва – это и я могу тебе сказать.

– Нет, – возразила Хейзел. – Смотри. У нее буквально нет сердца.

Джек заглянул в разверстую пропасть вскрытой грудной клетки. Там все было таким красным и таким влажным, что он не мог понять, куда смотреть.

– Вот здесь. – Хейзел ножом указала в центр груди девушки. – Сразу за грудной клеткой. Перед легкими.

– Я ничего не вижу, – признался Джек.

– В том то и дело.

Сердце пропало. На его месте ничего не было. Пустое место в окружении других органов и темноты с алыми бликами от пламени свечи. Вены грубо прижгли, большие артерии наглухо зашили. Сердце из груди не было вырвано каким-нибудь животным – его украли.

– Так, значит, – заговорил Джек, чтобы удержаться на ногах прислоняясь к сырой стене подземелья и при этом чуть не подпалив куртку факелом, – кто-то вскрыл ее и… и… вырезал сердце? Исусе, зачем?

Хейзел посмотрела на тело. Даже со вскрытой грудной клеткой девушка почему-то все равно выглядела безмятежной.

– Может, у нее имелись враги. Ты знаешь, кем она была? Как ее звали или еще что-нибудь?

Джек покачал головой. На кладбище было слишком темно, чтобы разглядеть надпись на надгробии.

– Возможно, это несчастный случай, – тихо предположила Хейзел. Она снова посмотрела на следы от кровопускания. – Возможно, ее доставили в больницу для бедных, а там пытались спасти, но не знали как.

– Спасти от чего?

На это Хейзел могла только пожать плечами.

Джеку хотелось остаться. Он не мог объяснить этого – просто хотел, чтобы появилась причина задержаться, стоять вплотную к Хейзел и вдыхать металлический запах молнии, исходящий от нее, вместе с запахом бергамота и оливкового мыла. Хотел наблюдать за тем, как ее руки – уверенные, не покрытые перчатками – делают свое дело. Ее лицо, невероятно прекрасное в своей четкости, застыло, отражая глубочайшую сосредоточенность.

– Ну, мне, пожалуй, пора, – выдавил из себя Джек. Он собирался отдать ей апельсин с гвоздикой, но Хейзел лишь отмахнулась.

– Оставь до следующего раза.

– А будет и следующий раз? – спросил Джек.

– А ты готов отказать денежному покупателю, Джек Каррер?

– Даже и не думал. Но, кажется, мне бы стоило спросить милую леди, что она собирается делать со всеми этими мертвыми телами.

– Я думала, что теперь это очевидно, – удивилась Хейзел. – Я учусь.

Джек открыл было рот для ответа, но лишь вздохнул, с веселым недоумением покачав головой.

Затем выкатил тачку к маленькой двери из подземелья и чернильно-черной траве за ней.

– Джек, мне нужно тело того, кто на самом деле болел лихорадкой… если получится такое найти. Хочу исследовать его. Хочу понять, смогу ли я найти лекарство. – До сих пор она ни разу не говорила вслух, даже себе самой, что ее цель – найти лекарство от римской лихорадки.

Джек не стал шутить или смеяться над ней. Он просто кивнул.

Хейзел вложила еще пару монет в его ладонь.

– Плата, – сказала она. – Наперед.

– Посмотрим, что можно сделать.

Хейзел снова повернулась к телу.

Джек замер в дверях, глядя, как она пару раз глубоко вздыхает, чтобы успокоиться, а затем делает поперечный разрез на скальпе. Хейзел не отрывала взгляда от только что показавшегося мозга, чьи мутновато-серые извилины виднелись между белыми костями черепа.

– До свидания, Хейзел Синнетт, – сказал Джек, прикрывая скрипнувшую дверь за собой. Лязгнули петли.

Джек успел сделать пару шагов по тропинке, когда услышал, как она прошептала ему вслед из темноты:

– До свидания, Джек Каррер.

19

Тихий стук вырвал Хейзел из гипнотической сосредоточенности. Она препарировала желудок, надеясь, что удастся составить схему его кровеносных сосудов. Шум она решила игнорировать, подумав, что это, должно быть, одна из маленьких черных птичек, чирикавших на деревьях вдоль подъездной аллеи, но тут стук повторился, на этот раз более требовательно. Тук-тук-тук!

– Мисс! – Это был придушенный, полный паники шепот Йоны.

Затем последовала очередная серия ударов в дверь.

– Мисс, пожалуйста!

Хейзел со вздохом вытерла маленький скальпель о фартук. Она использовала его, чтобы отделить слои слизистой оболочки желудка, и добилась потрясающего прогресса. Но, с величайшей неохотой, ей пришлось подойти к двери, и лишь начав двигаться, она поняла, как затекли шея и плечи. Должно быть, она ушла в работу с головой на много часов, так сосредоточившись на задаче, что совсем забыла о времени. Хейзел распахнула дверь, с удивлением обнаружив за ней яркий дневной свет.

Йона, и без того напуганная, при взгляде на запятнанный кровью фартук испугалась еще сильнее.

– Я не была уверена, нужно ли вас беспокоить, но…

После долгих часов, проведенных в тускло освещенной свечами комнате, Хейзел пришлось рукой прикрыть покрасневшие глаза от яркого света снаружи.

– Так тебе все-таки нужно было меня побеспокоить? – спросила она. Хейзел так долго молчала, что голос теперь походил на странное карканье и слова прозвучали резче, чем она хотела. – Прошу прощения, я не хотела, чтобы это так прозвучало. Что тебе нужно, Йона?

Та принялась заламывать руки.

– Просто он прямо сегодня, то есть через несколько часов. Бал.

День был хмурым, низкие серые облака затянули небо. Типичная Шотландия. Здесь по определению должно быть уныло. Тогда почему же все-таки снаружи так светло? Хейзел, словно грибу, хотелось скрыться в тенистой мгле.

– Что за бал?

Йона кинула взгляд через плечо, словно там мог оказаться другой слуга, готовый взять на себя неприятную обязанность донести эту информацию до Хейзел.

– Э-эм, это бал у Алмонтов.

Хейзел моргнула, ожидая, пока эти сведения доберутся до нужной части мозга.

– Ох, бред. Бред, бред, бред!

Йона с сочувствием смотрела на нее.

– Уже полдень миновал, мисс.

– Полдень? Уже? Как?!

Она проработала всю ночь и все утро и даже не заметила этого. Выйдя из подземелья на грязную дорожку, она по единственному взгляду на Йону поняла, насколько сильно от нее воняет. Волосы были испачканы смесью чернил и засохшей крови, а о том, что творится под ногтями, и подумать было страшно.

– Все будет хорошо, – сказала Йона, хотя выражение ее лица прямо сообщало о том, что она уверена в обратном. – Я велела Чарльзу приготовить ванну.

– Полагаю, – заметила Хейзел, широко шагая вверх по холму, к главному входу в замок, – это единственный вечер сезона, который я не могу пропустить.

Йона торопилась за ней. Впереди Хейзел ждал ужасный день и, насколько она понимала, еще более ужасный вечер.

20

Пришлось дважды мыть волосы лучшим розовым мылом матери, а затем еще час расчесывать, однако Йоне удалось привести Хейзел в приличный вид достаточно быстро, чтобы та прибыла к Алмонтам пусть и с опозданием, но это опоздание нельзя было счесть непростительной грубостью. Хейзел позволила Йоне затянуть шнурки корсета на косточках достаточно туго, чтобы надеть синее бархатное платье с кружевной отделкой, и даже она сама вынуждена была признать, глянув на свое отражение в холле Алмонт-хаус, что наряд ей к лицу. Полуночно-синий цвет платья подчеркивал румянец щек и блеск глаз, скрывая следы бессонной ночи.

– Кузина! – воскликнул Бернард, спеша встретить ее у входа в бальный зал и протягивая руку. – Наконец-то ты здесь. Ты выглядишь, э-эм, чудесно.

Хейзел подавила зевок, превратив его в вежливую улыбку. Грациозно положив затянутую в перчатку руку на локоть Бернарда, она позволила ему проводить себя в зал, который был полон тепла, света, людских тел и кружащихся кринолинов. Сотни свечей солдатами замерли в позолоченных подсвечниках. Каким-то образом на запястье у Хейзел оказалась бальная карточка, а в руке – бокал с шампанским.

Гиббс Хартвик-Эллис отрастил смешные редкие усы с тех пор, как она последний раз видела его в театре; сейчас, зажатый в угол, он тщетно искал способ вежливо уклониться от беседы с неотесанным бароном Уолфордом, который наседал на него, чуть не пришпиливая беднягу Гиббса к месту.

Хейзел кинула на Гиббса сочувственный взгляд. На одном из родительских званых ужинов ее посадили рядом с Уолфордом, и даже после работы с трупами она до сих пор содрогалась от отвращения, вспоминая его дыхание, не говоря уже о том, какое жуткое впечатление производил стеклянный глаз барона, который, казалось, двигался в глазнице по собственной воле.

Хейзел не увидела Сесилию, а вот миссис Кальдуотер было сложно не заметить. От трелей ее визгливого смеха дрожал хрусталь. Хейзел собиралась сделать круг по залу, продемонстрировав всем свое присутствие, а затем вернуться к трупу в своей лаборатории. (Она забыла заглянуть на ледник – тело пролежит всего несколько часов, прежде чем плоть начнет разлагаться и станет вовсе непригодна для изучения.)

Можно сослаться на головную боль. Или на головокружение. Как правило, никто не задает вопросы женщине, у которой кружится голова, как, впрочем, не интересуется и таким широким культурным явлением, как целое общество женщин, массово страдающих от головокружений. Женское головокружение так легко объяснить: либо погода нетипично жаркая для этого времени года либо, напротив, холодная, или же, если причина не в этом, виновата слишком тугая шнуровка на корсете. И, без сомнения, женские головокружения заставляют мужчин вокруг чувствовать себя такими нужными и сильными, когда они поднимают несчастную из вороха юбок и обмахивают ее лицо, пока трепещущие ресницы не возвестят о том, что их хозяйка вернулась в сознание.

Оркестр заиграл стремительный вальс, и Бернард, переплетя пальцы Хейзел со своими, плотно прижал ее к себе. Даже слишком плотно. Тяжелый бархат заставлял сорочку липнуть к коже, и рука Бернарда была неприятно потной. Возможно, ей вовсе и не придется изображать головокружение.

Хейзел постаралась чуть высвободить руку из хватки Бернарда, но тот лишь крепче сжал ее.

– Как приятно видеть тебя снова здоровой и бодрой, кузина, – произнес он прохладно.

Хейзел присела в неглубоком реверансе. И одновременно пыталась припомнить, насколько груба была с Бернардом, когда он в последний раз навещал ее в Хоторндене.

– Бернард, в нашу последнюю встречу… я ужасно себя чувствовала. И на самом деле не готова была поддерживать беседу.

Бернард поднял затянутую в перчатку руку в знак прощения.

– Все забыто, – заверил он. – Хотя не могу тебе не сообщить, что ходят разные слухи. Ты в последнее время сама не своя. Пропускаешь важные мероприятия. Стала практически призраком. Тебя не было видно несколько недель. Могут подумать, что ты избегаешь меня, – заметил он. – Глупо, я знаю.

– Я была нездорова. И это все, Бернард.

Бернард улыбнулся, но глаза остались холодными. Похоже, теперь они кружились быстрее остальных пар.

– Знаешь, я несколько раз заезжал в Хоторнден. Хотел нанести визит. Твоего экипажа не было.

– Не было? – удивилась Хейзел, надеясь, что голос звучит ровно. – Как странно. И странно, что ты обратил на это внимание.

Без предупреждения Бернард обнял Хейзел рукой за талию и притянул к себе в фигуре вальса. Она задохнулась от его самонадеянности.

– Встречалась с другим кавалером, да? – усмехнулся он.

Хейзел чуть не рассмеялась ему в лицо.

– Нет, – сказала она и споткнулась, стараясь поспеть за ним в танце. – Могу тебя заверить, что другого кавалера нет.

Взгляд Бернарда был холоден и равнодушен. Хейзел прежде не замечала, насколько он похож на своего отца.

– У тебя в холле стояли сапоги, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Сапоги джентльмена. Достаточно близкого, чтобы снимать обувь в твоем доме, хоть я и представить не могу, кто бы это мог быть. Будь это кто-то из нашего круга, полагаю, я бы уже услышал об этом. Богом клянусь, Хейзел, – он сжал руки девушки, причиняя боль, – если ты делаешь из меня дурака, я…

Вместо того чтобы закончить свою мысль, он ослабил хватку. Его волосы, аккуратно расчесанные и напомаженные, слегка подрагивали, выдавая волнение.

– Бернард, – мягко заговорила Хейзел, – это были старые сапоги Джорджа. Клянусь тебе. Я надеваю их на прогулку по саду или к ручью, чтобы не пачкать свои туфли.

Она почувствовала облегчение от того, что ее слова были отчасти правдой.

– О, – его лицо смягчилось, – ну что ж. Возможно, мне удастся увлечь тебя прогулкой по нашему зимнему саду? Уверяю, он чудесен осенью, особенно когда погода такая мягкая, как сейчас.

Хейзел огляделась. Никто не обращал на них особого внимания. Даже мисс Хартвик-Эллис, как правило, ревностно следившая за тем, чем занимается Хейзел, была увлечена флиртом с сыном датского посла и едва отрывала взгляд от светловолосого красавца, даже чтобы моргнуть.

– Наверное, нам следует взять с собой компаньонку? – сказала Хейзел.

– О, ерунда. – Бернард схватил Хейзел за руку и повел к черному ходу. – Ты собиралась пойти на какую-то кошмарную хирургическую демонстрацию в Старом городе со мной вдвоем!

Они стояли в крошечном коридоре для слуг, ведущем в кухню, который едва освещался мигающими газовыми лампами. Мимо с подносом сладостей прошел лакей, который вежливо отвел взгляд.

Хейзел попыталась отстраниться и вернуться в зал.

– Ну, вообще-то на демонстрации мы бы не были только вдвоем, но…

Не успела она закончить предложение, как губы Бернарда прижались к ее. Его язык влажным червем скользнул меж ее сомкнутых губ, заставив их раскрыться.

Губы у него были холодными и неприятными, а язык – липким. Какая-то часть мозга велела Хейзел отвесить ему пощечину и убежать прочь. Тысячи резких слов рядами выстроились в голове, но ей, похоже, было не под силу выдавить их из себя. Более того, ее телом тоже овладело странное онемение. Она могла лишь стоять, распахнув глаза, как рыба, и ждать, когда Бернард наконец оторвется от нее с удовлетворенным причмокиванием. Он утер рот рукавом, поигрывая бровями.

У Хейзел все внутри перевернулось, и она с трудом сдержалась, чтобы не скривиться, глядя на Бернарда – на его грубое лицо, пустой взгляд и влажно поблескивающие губы. Так вот он какой, поцелуй. О нем, вдохновляющем великих творцов, она читала в романах и поэмах. На самом деле он оказался более влажным, чем она представляла, и холодным.

Наконец к Хейзел вернулся голос, и она вырвалась из объятий Бернарда.

– Я не знаю, что, во имя всего святого, ты творишь, но ты погубишь нас обоих. Если кто-то видел, что сейчас произошло…

Бернард упер кулаки в бока и выпятил грудь.

– Что? Слуга? Твоя репутация ничуть не пострадала, Хейз. Я по-прежнему собираюсь на тебе жениться, так что можешь не беспокоиться.

На мгновение перед ее глазами мелькнула другая жизнь, где она побирается на улицах, где вынуждена переехать в Йоркшир и всю оставшуюся жизнь притворяться Джорджем Хейзелтоном. Возможно, она могла бы стать повитухой, безумной старухой, живущей в крошечной, полной трав, корней и дурно пахнущих снадобий лесной хижине и помогающей женщинам в беде. Она могла бы быть хирургом, учителем, ведьмой – страшной, но поучительной историей, которую рассказывали бы дрожащим дебютанткам перед первым выходом в свет. Легендой.

Но это видение длилось лишь миг, а затем исчезло, словно песок с ладони в ветреный день. У нее не было другого пути в жизни, кроме как стать виконтессой Алмонт, выйти замуж за Бернарда. И ей никогда больше не узнать ничьих поцелуев, кроме его.

Бернард наклонился и поцеловал Хейзел еще раз.

– Идем, – сказал он, снова хватая ее за руку. – Вернемся к гостям.

Хейзел позволила ему проводить себя по коридору для слуг в полный света и шума бальный зал. Она, оцепенев, шла вперед, не обращая внимания на то, что Бернард направился к оркестру и что-то прошептал на ухо главному скрипачу, тут же остановившему музыку.

Танцоры сбились с такта, дамы запутались в юбках. Бернард поднял вверх хрустальный бокал и пару раз постучал по нему ножом, привлекая внимание гостей.

Рядом, сияя улыбкой, стоял лорд Алмонт.

– Приветствую, приветствую всех, – нарочито низким голосом провозгласил Бернард. – Да, здравствуйте. Мой отец, виконт, и моя матушка, виконтесса, и, конечно, я хотим поблагодарить вас всех за то, что вы присоединились к нашему скромному празднику. Ежегодный бал – это традиция, которая невероятно радует меня и, надеюсь, будет радовать еще долгие годы. Прошу прощения за то, что прервал увеселения, но у меня есть небольшое объявление. Мы с прелестной мисс Синнетт обручились. Точнее, почти обручились. Хейзел, дорогая, ты станешь моей женой?

Картина зала перед глазами Хейзел сузилась в туннель, темный и размытый по краям. В ушах зазвенело, а на язык словно песка насыпали.

Все взгляды в зале впились в Хейзел, улыбки толпы напоминали оскалы. Внезапно платье показалось Хейзел удушающе-плотным, а руки и шея покрылись крупными мурашками. В зале стояла полная тишина, не считая позвякивания бокалов с шампанским. Они ждали, когда она скажет хоть слово, даст свой ответ.

Не в силах выдавить из себя ни слова, Хейзел приподняла уголки губ, изобразив нечто похожее на неуверенную улыбку.

– Ага! – воскликнул Бернард.

Раздался взрыв аплодисментов. Хейзел уклонялась от всех пожеланий и похлопываний по руке. Ей вдруг стало тяжело дышать в этом платье. А может, дело было и не в платье, а в этом зале, в этом доме, в ее собственной жизни. Чернота все сильнее туманила взор, и язык стал слишком неповоротливым, чтобы она могла сказать кому-нибудь, что ей нужно выйти.

– Бедняжке, наверное, нужно что-нибудь съесть!

– Должно быть, выпила лишку шампанского! Ха-ха!

– Нужно уложить девочку в постель.

– Бог свидетель, в супружеской постели ей отдыха не видать!

Какая-то добрая душа проводила Хейзел до ее экипажа.

– Пожалуйста, передайте Бернарду мои извинения, – услышала она собственное, обращенное неизвестно к кому, бормотание, прежде чем кучер щелкнул кнутом над спинами лошадей. Экипаж рванулся вперед, увозя Хейзел в безопасность Хоторндена. Но она понимала, что эта безопасность лишь на время. Будущее настигнет ее, даже если она будет бежать от него в экипаже, запряженном четверкой лучших скакунов.

21

Оказавшись в своей новой импровизированной лаборатории, Хейзел расчистила стол, перевернула страницу в блокноте и поменяла все огарки на новые свечи, готовясь к прибытию Джека Каррера с новым телом в десять утра. Настроение было ужасным. События на балу у Алмонтов постоянно всплывали в памяти, несмотря на то что Хейзел изо всех сил старалась забыть о них и сосредоточиться на грядущем экзамене. Подготовка требовала всего ее времени и внимания. А обдумать ситуацию с Бернардом можно было и позже.

Но в ожидании Джека Каррера Хейзел охватило чувство тревоги, мешавшее сосредоточиться на учебе. К половине одиннадцатого Хейзел наточила все свои писчие перья и разложила их на столе, от меньшего к большему.

От одиннадцати свечей в подсвечниках остались лишь оплывшие пеньки. В итоге за несколько минут до полудня Хейзел услышала стук в дверь подземелья.

– Наконец-то, – буркнула она себе под нос. – Входи! Открыто.

Дверь открылась, показав кусочек пасмурного серого неба и Джека, одного.

– Вот и ты. Тело снаружи? Полагаю, тачка сломалась? Чудесно, просто чудесно. Если нужна еще пара рук, чтобы занести тело, я могу привести Чарльза, но лучше бы нам справиться самим.

Джек не отрывал взгляда от земляного пола.

– Что?

– Тела нет. Я не ходил прошлой ночью.

– Прошу прощения?

Джек поднял плечи, словно защищаясь. Он, похоже, предпочел бы оказаться сейчас где угодно, лишь бы не здесь. Хейзел заметила глубокие, багровые тени у него под глазами.

– Тела нет, – снова повторил он просто.

Хейзел нахмурилась, но заставила себя оставаться спокойной.

– И когда я могу ожидать тело? С лихорадкой.

– Тел больше не будет. – Он отвернулся, и Хейзел увидела огромный синяк на его левой щеке.

Не задумываясь, она подошла и взяла лицо парня в ладони. Волосы Джека выглядели особенно грязными и тусклыми, взгляд застыл.

Он частенько не спал ночами, работая воскрешателем, и привык долгие часы проводить без сна. Но прошлая ночь отличалась от прочих. Усталость родилась в душе и расползлась по телу. Он считал секунды до восхода, забившись в свое убежище на стропилах Ле Гранд Леона, закрывая глаза и не в силах удержать их закрытыми.

Джек вывернулся из рук Хейзел и передернул плечами, поднимая повыше ворот куртки.

– Я не понимаю, – решительно заговорила Хейзел. – Я заплатила тебе вперед. Ты привез мне только одно тело. Если я намереваюсь найти лекарство от лихорадки, не говоря уже о том, чтобы сдать экзамен на врача, мне потребуется по меньшей мере несколько…

– Ну, ты всегда можешь найти другого гробокопателя, ведь так?

У Хейзел вырвался резкий смешок.

– Вы вроде бы не даете объявлений в вечерних газетах.

Джек в ответ не улыбнулся.

– Слушай, мне жаль. Очень жаль, и я готов вернуть тебе деньги прямо сейчас. – Из глубин кармана он выудил несколько монет, кинул на них беглый взгляд и ссыпал на край деревянного стола, куда Хейзел надеялась положить тело. – Но достать тебе еще тело не могу, по крайней мере пока…

Джек не знал, как закончить это предложение.

– Пока что?..

Джек вздохнул.

– Мой партнер… то есть он не партнер, скорее, коллега. Мунро. Он вроде как пропал. Отправился за очередным телом пару ночей назад – думаю, один, но, может, и нет – в общем, назад он не вернулся.

Хейзел озадаченно посмотрела на него.

– Ну, может, у него планы поменялись. Покинул город. Уехал к родственникам.

– Он бы не уехал, не попрощавшись. И он – не первый, вот в чем дело. В последние дни частенько стали пропадать воскрешатели.

– Думаешь, кто-то убивает их?

– Нет, вряд ли… я к тому, что это, наверное, стража лютует. Может, кто-то по ошибке выкопал тело богатея или его жены, и теперь полиция охотится за нашими головами, чтобы его порадовать. Такое иногда случается, и законники жутко лютуют. Но скоро их рвение поутихнет.

Он чуть не выложил ей историю, рассказанную Мунро несколько месяцев назад, о трех странных незнакомцах, подошедших к нему после очередных раскопок. В тот момент Джек подумал, что это одна из его басен, которые он рассказывал, чтобы привлечь к себе внимание, вроде историй о призраках или о том, что он может подстрелить воробья с шестидесяти шагов. Обычно Джек его высмеивал, и пристыженный Мунро покупал им очередную порцию выпивки.

– В общем, – продолжил Джек, – сейчас слишком опасно ходить одному, а у меня нет дозорного, поэтому, если я не хочу загреметь следом за Мунро в каталажку или еще куда… пока лучше остановиться.

Хейзел собрала монеты, которые вернул ей Джек. Пробежала пальцами по их металлической кромке.

– А что, если тебе не придется идти одному? – осторожно спросила она. – Ты бы выкопал еще одно тело, если бы у тебя все-таки был партнер?

– Наверное, – ответил Джек.

– Что ж, чудно. Тогда отправляемся сегодня же ночью. – И Хейзел прошагала мимо него к выходу из подземелья. – А еще я буду щедрым партнером и позволю тебе забрать все деньги. На самом деле мне бы следовало потребовать половину.

Хейзел уже преодолела половину пути к замку, прежде чем Джек, пришедший в себя от потрясения, смог нагнать ее.

– Стой! Стой, стой, стой. Это безумие. Я не отправлюсь копать с леди.

– А тебе и не нужно, – заверила Хейзел. – Ты ведь пойдешь со мной. У меня куча сапог, и штаны брата мне как раз впору. Не знаю, смогу ли помочь с раскопками, но, смею тебя заверить, в качестве дозорного я незаменима.

У Джека голова пошла кругом от ее слов.

– Стой, – повторил он. – Стой, стой. Нет. Если нас поймает стража, меня обвинят в том, что я тебя похитил. Решат, что я пристаю к некоей… некоей дочери… кто там у тебя отец.

– Капитан Королевского флота. А титул, вообще-то, у матушки, дочери – хотя теперь, полагаю, сестры – виконта.

Джек застонал.

– Да ладно, все это чепуха, – заявила Хейзел. – Я же буду одета как мужчина.

– О, вот оно что? Уверен, будет очень похоже.

– Сильнее, чем ты думаешь. К тому же нас все равно не поймают.

– Мы не можем этого сделать.

– Конечно можем. Мне нужно тело. Тебе нужны деньги за тело, но прямо сейчас тебе нужен партнер для того, чтобы выкопать тело. И вот она я. Ты нашел такую могилу? С жертвой лихорадки?

Джек неохотно кивнул. Он приметил одно захоронение на кладбище Святой Двинвен, на окраине Эдинбурга. У покойного не было семьи; двое работников больницы для бедных имени Святого Антония выгрузили тело, завернутое в простыню, в дешевый деревянный гроб, священник пробормотал пару молитв, и гроб закопали. У могилы не было даже надгробия, только деревянный крест. Джек подслушал, как священник печально шепнул кладбищенскому смотрителю: беднягу унесла лихорадка.

– Это опасно, – предупредил Джек. – Не только из-за того, что могут поймать. От трупа легко можно заразиться.

– Я ей уже переболела, – сказала Хейзел просто. – А ты?

Джек пожал плечами.

– Занимаюсь этим давненько и до сих пор не заболел. Наверное, удача у меня в крови.

– Что ж, тогда договорились, – заявила Хейзел. – Выкапываем тело вместе.

– Видишь, в том-то и проблема с богатенькими. Вы полагаете, что можете делать все, что хотите, когда хотите, и все у вас каким-то образом получится!

На этих словах Хейзел добралась до тяжелой деревянной входной двери Хоторндена. Прежде чем войти, она обернулась к Джеку.

– Знаешь, иногда ты просто берешь и делаешь. Например, кто дал тебе позволение выкапывать тела из могил?

– Никто! – выплюнул Джек. – Это преступление! В том-то все и дело.

– А теперь мы собираемся совершить это преступление вместе.

Джеку ничего не оставалось, кроме как рассмеяться, и Хейзел улыбнулась ему в ответ.

Их взгляды встретились, и щеки Хейзел предательски вспыхнули.

– Ладно, – выпалила она. – Тебе нужно немного поспать. У нас есть комнаты для гостей… – Она указала на замок за спиной.

Джек покачал головой. Он не мог даже представить, что войдет в один из этих громадных домов в качестве гостя. И сомневался, что уснет в подобной непривычной обстановке, даже несмотря на чудовищное утомление.

– Домик для гостей в конце аллеи тоже пуст, если тебе больше нравится.

– Не-а, я лучше ненадолго отправлюсь домой, в свою кровать.

– Ну что ж. Встретимся здесь в полночь? – спросила Хейзел.

– Надень что-нибудь темное, – в ответ посоветовал Джек.

– Я не идиотка, Джек Каррер, вне зависимости от того, кем ты меня считаешь.

– О, уверяю вас, мисс Синнетт, я считаю вас кем угодно, но уж точно не идиоткой.

22

Когда Хейзел вышла, Джек уже ждал снаружи. Он прислонился к низкой каменной стене, построенной около века назад и ставшей загородкой для овец. Его длинные пальцы быстро двигались, снимая толстую шкурку с апельсина и бросая ее в траву. Увидев девушку, он тихо присвистнул

– Глядите-ка, кто пришел, – сказал он, оглядывая ее сверху донизу.

Хейзел присела в шутливом реверансе. На ней были брюки и рубашка Джорджа, но на ноги она предпочла надеть неудобные, грязные сапоги, когда-то принадлежавшие Чарльзу. Ни одни из сапог Джорджа не казались подходящими для прогулки на кладбище, а Чарльз был более чем рад обменять свои растоптанные рабочие сапоги на пару кожаных кавалерийских сапог Джорджа.

Знакомый трепет возник в груди Хейзел при виде Джека, так расслабленно облокотившегося на изгородь, словно он катается в лодке по Темзе. И только мельтешение пальцев, чистящих апельсин, выдавало его волнение.

Джек и раньше частенько мог по нескольку недель не работать в паре с Мунро. Их сотрудничество основывалось на удобстве, и Мунро нередко брал в партнеры какого-нибудь новичка, которому можно было заплатить меньше. Но никто из прежних знакомых Джека по Мясницкому переулку также не встречал Мунро, а хозяйка постоялого двора неподалеку от доков, где Мунро жил последние несколько месяцев, сказала, что за вещами он не приходил. Добрая женщина даже позволила Джеку подняться в комнату Мунро, купившись на очаровательную улыбку и маленькую ложь, что они родные братья. Комната выглядела в точности так, словно Мунро только что отправился на раскопки: грязные простыни на неубранной кровати, запасная пара башмаков в углу шкафа и – Джек догадался пощупать свалявшуюся солому – кошель с монетами, зашитый в матрас. Пусть существовал небольшой шанс, что Мунро мог сбежать из города, не попрощавшись, но вот свои деньги он бы ни за что не оставил. Джек аккуратно сунул кошель на место и, запирая дверь, молча пообещал Мунро выяснить, что с ним случилось. Даже если Мунро умер, он заслужил достойные христианина похороны. И грешникам полагается надгробие.

Джек лизнул сок с пальцев, и кольнувшая язык кислота помогла ему отвлечься от мрачных мыслей.

– Должен признать, – заговорил он, подходя ближе к Хейзел и разглядывая ее спрятанные под шляпой волосы, – ты похожа на мужчину сильнее, чем я ожидал.

Хейзел закатила глаза. За спиной у Джека стояла тачка с двумя лопатами, мешковиной и свечами внутри.

– Я взял кремень и свечи, на случай, если нам понадобится свет, но, честно говоря, лучше побыстрее позволить глазам привыкнуть к темноте. Поэтому мы прогуляемся.

Кладбище Святой Двинвен было недалеко отсюда, в часе пути по дороге. Какая бы опасность ни подстерегала воскрешателей, им разумнее было какое-то время держаться подальше от города, избегая часто посещаемой территории кладбища Грейфрайер в самом сердце Старого города. Слишком много помех, слишком много людей, слишком большой риск.

Возможно, он проявил излишнюю осторожность, но просить Дженет найти подходящее тело не стал. У него не было никаких причин подозревать, что Дженет может быть как-то связана с исчезновением Мунро, но не было причин и доверять ей, а чтобы выжить, доверять и вовсе можно было лишь себе самому. Да, похоже, – подумал он про себя – еще и, непонятно почему, дочери какой-то аристократки, любящей переодевания. В самом деле, почему он ей доверяет?

Он попытался объяснить это себе: одним из первых уроков, усвоенных им на узких улочках и в злачных местах эдинбургского дна, было никогда не доверять тому, кто может потерять меньше, чем ты. Он знал, что собой представляла жизнь этих великосветских девушек, состоящая из сплошных ограничений и вечного балансирования на грани между приличием и позором. Сложно представить, что будет с ее репутацией – или с репутацией ее семьи, – если выйдет наружу то, что она куда-то ходила ночью, без компаньонки, с нищим парнем, работающим в театре. В ее же интересах было не попасться сегодня. Во всяком случае, какая-то логика здесь была.

Но, если бы Джек был до конца честен с собой – если бы позволил себе признать ту мысль, что угнездилась в его мозгу, – у него не было ни одной причины доверять Хейзел Синнетт, и все-таки он доверял.

Она не была похожа ни на одну из знакомых ему девушек – сама речь ее звучала четче и правильнее, чем у Дженет и даже у Изабеллы. Девушки в театре использовали толстый слой макияжа; и было что-то завораживающее в том, что, стоя рядом с Хейзел, он мог видеть веснушки и пушистые выгоревшие волосы, вьющиеся у щек.

Джек не мог этого объяснить. Она не была красивее Изабеллы. Она была мелкой, заносчивой богачкой. Нос острый, черты лица мальчишеские, а ресницы и брови слишком светлые по сравнению с темными волосами. И все же.

И все же.

С тех пор, как Джек встретил Хейзел Синнетт у дверей Анатомического общества, он обнаружил, что частенько вспоминает ее профиль перед тем, как уснуть. Вспоминает изгиб бледных губ и веснушки, почти невидимые на щеках. Ее лицо врезалось ему в память и осталось там: словно эхо – еле слышное, но не затихающее. Словно призрак. В тот самый момент, когда он взглянул в ее карие глаза теплого цвета полированного дерева или янтаря, отражающего лучи солнца, Джек поверил ей и собирался верить дальше, несмотря на тревожные сигналы инстинкта самосохранения.

– Ты сказал «прогуляемся»? – сказала Хейзел. – Зачем нам идти? Я велела конюху приготовить пару лошадей. Ты же умеешь держаться на лошади, да?

– Конечно умею, – соврал Джек. – Просто не хотел, чтобы ты переживала о том, что слуги знают о твоих ночных… отлучках. Не хотел стать причиной скандала и все такое.

Хейзел глянула на него искоса, шагая к конюшням.

– В моем доме всегда все было немного странно. Отец в отъезде, а мать… В общем, говоря простыми словами, после смерти брата мать погрузилась в траур и забыла, что из него придется выйти. Все это привело к тому, что никто особо не следит за тем, что я делаю или куда хожу, особенно, с учетом того, что мне не нужно переживать из-за этого кошмарного спектакля – лондонского дебюта, раз уж я практически помолвлена с самого рождения.

– Ты помолвлена?

«Само собой, она помолвлена, – подумал Джек, – такие девушки, как она, всегда помолвлены. Они, можно сказать, для этого рождены. Как поросята, которых выращивают на мясо».

Хейзел замолкла. Привычный ответ висел на языке, но тут нахлынули воспоминания о произошедшем на балу у Алмонтов, а следом и волна эмоций: сначала ужас, а затем, неожиданно, облегчение от того, что неизбежное свершилось. Хейзел рассмеялась, так громко, что спугнула нескольких птиц, вспорхнувших с деревьев.

– Полагаю, что помолвлена.

– Не похоже на обычную реакцию. Большинство невест радуется такому.

– Просто я еще ни разу не произносила этого вслух. И до сих пор все это казалось просто дурным сном.

– Почему? Жених урод? Весь в оспинах? Нет, дай угадаю: ему под шестьдесят, и живот у него как бочонок?

– На самом деле нет. Восемнадцать в марте, и, насколько я понимаю в таких вещах, достаточно хорош собой. Лорд Бернард Алмонт. Ты ведь не знаешь его, так?

Джек покачал головой.

– А вот дом знаю, – сказал он, не успев подумать. Хейзел окинула его подозрительным взглядом. – Все знают Алмонт-хаус, я хочу сказать. Громадина. В Новом городе. – И быстро спросил, меняя тему: – Так как вышло, что ты не хочешь замуж? Жить в таком большом доме, купаться в деньгах и прочее?

– Сомневаюсь, что виконтессе позволят препарировать мертвые тела, – сказала Хейзел.

– И как бы ей удалось втиснуть это в свое светское расписание?

– Да и перчатки постоянно были бы грязные.

Джек убрал за ухо свисающую прядь волос.

– Так, значит, невестам виконтов и будущим виконтессам позволяют препарировать мертвые тела?

– Только пока не знают об этом.

Хейзел с улыбкой открыла ворота конюшни и подвела Джека к каурой лошади, уже оседланной и привязанной к коновязи. Она пробежала рукой по лошадиной морде.

Шкура у лошади была лощеная, это бросалось в глаза, а вокруг носа шла бархатистая розовая полоска, но больше всего Джека потряс ее громадный, пугающий рост.

Хейзел заметила страх на его лице.

– Я знаю, что она больше привычных пони, которые часто здесь встречаются. Мой отец заказал их для нас из Лондона. Арабские скакуны. Но они действительно прекрасны. Эта моя. Мисс Розалинда, – представила Хейзел, ласково поглаживая круп золотисто-коричневой кобылы, на что та отвечала нежным ржанием. Хейзел обратила внимание на выражение лица Джека и закатила глаза. – Я была маленькой, когда давала ей имя. Я понятия не имела, как нужно называть лошадей. А этот твой на сегодняшний вечер. Бетельгейзе.

Она кивком указала на жеребца, такого черного, что Джек просто не заметил в темноте это чудовище из кошмаров, со стройными ногами, высотой, похоже, в целый этаж. Конь Бетельгейзе недоверчиво фыркнул.

– Красивый, – сказал Джек.

Хейзел легко взобралась на мисс Розалинду и отвязала поводья от коновязи одним легким движением. Затем пустила лошадь легкой рысью, заставляя идти кругом.

– Ну же, у нас нет времени на церемонии. Давай, запрыгивай.

Бетельгейзе склонил голову набок и посмотрел прямо на Джека. Казалось, он настолько же не рад тому, что Джек должен на него сесть, как и сам Джек.

– Стой! Подожди секунду, – окликнул Джек Хейзел, едва сдерживая облегчение. – У меня же тачка. Нам не удастся привезти тело на лошади. Думаю, нам все-таки лучше прогуляться.

Хейзел так легко спрыгнула из седла на землю, словно законы гравитации на нее не распространялись.

– О чем ты говоришь?

Обойдя конюшню сбоку, она остановилась у маленькой тележки, прислоненной к тюку сена. Легко подкатила тележку к своей кобыле и прикрепила ее полозья к седлу мисс Розалинды.

– Ну вот, – сказала Хейзел, вытаскивая из кармана кусочек репы и скармливая его мисс Розалинде с ладони. – Все просто. И намного легче, чем толкать тачку.

Джек скривился.

– Ага. Намного легче. – Он со вздохом вытащил мешковину и лопаты из тачки и переложил в тележку Хейзел. А затем решительно шагнул к громадному черному жеребцу. – Давай покончим с этим, приятель, – пробормотал он. Затем коротко помолился, поставил ногу в стремя и закинул себя в седло со всей силой, на которую был способен. – Весьма неплохо!

Джек в первый раз сидел на лошади. Он чувствовал себя сильным и уверенным, словно слился с конем в единое целое, и теперь они могли форсировать реки и скакать через изгороди.

Он чуть подтолкнул Бетельгейзе каблуками, чтобы заставить двигаться вперед. Но вместо того, чтобы пойти шагом, конь коварно дернул крупом, заставив Джека прижаться к нему всем телом. Джек сжал поводья так, что побелели пальцы, его бедра тряслись. Хейзел и мисс Розалинда были уже на подъездной аллее, в нескольких ярдах впереди. Сжав зубы и вознеся очередную молитву (за последние сорок секунд он молился больше, чем за всю предыдущую жизнь), Джек снова уселся и легонько ткнул коня каблуком в бок, надеясь, что тот все-таки начнет двигаться.

Бетельгейзе повиновался. Стоило жеребцу понять, что он больше не на привязи, он не просто начал двигаться, а сорвался в бешеный галоп, обогнав кобылу Хейзел и направившись в темноту меж высоких сосен, растущих вдоль подъездной аллеи.

Хейзел кричала что-то ему вслед, но онемевшие уши Джека слышали только свист ветра и бешеный стук собственного сердца. Затем добавился еще один звук, высокий визг, похожий на свист чайника, и Джеку потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: это его собственный крик.

Эта ужасающая скачка долго не продлилась. На дороге впереди появилось нечто плохо различимое в темноте – какое-то черное горизонтальное пятно, перекрывающее путь. Но на такой скорости неизвестный предмет возник перед Джеком прежде, чем он смог среагировать. Предмет оказался поваленным бревном, трухлявым и кишащим насекомыми.

Бетельгейзе прыгнул, и Джек вылетел из седла прямо в грязь. Он разок кувыркнулся через голову, а затем приземлился вверх ногами у трухлявого бревна. Стук копыт кошмарного скакуна затихал вдали. Джек застонал. Он чувствовал, как холодная грязь просачивается сквозь ткань его куртки.

Подъехала Хейзел на своей лошади.

– Мне показалось, ты утверждал, что умеешь держаться в седле! – закричала она, спешиваясь.

Джек снова застонал.

– Я сам так думал.

Хейзел бережно помогла Джеку сесть. Он потер ушибленный затылок.

– Просто мне показалось, что это все равно как, ну, знаешь, сидеть.

– Нет, это все-таки чуть другое, – заметила она. – Мне так жаль. Джек, мне правда очень жаль.

– Не, это не твоя вина. – В этот момент Бетельгейзе подошел к Джеку и Хейзел, сидящим у бревна. Конь довольно раздувал ноздри. – Это его вина.

– Ты ничего не сломал? Кости целы? Джек, голова кружится?

Джек поморгал, разгоняя туман перед глазами, и увидел лицо Хейзел, подчеркнутое тенями, всего в паре дюймов от своего. Она была так близко, что Джек чувствовал ее дыхание на лбу, пока она ощупывала его голову, выясняя, нет ли ушибов. Но ранена была лишь его гордость. Да, утром появятся синяки, но в этом не было ничего необычного для мальчишки, с одиннадцати лет живущего на улице.

– Я в порядке, правда, – заверил он. – Тебе стоит беспокоиться лишь об этом чудовище. Он – маньяк. Клянусь тебе.

В итоге они поехали на кладбище на одной лошади, и Джек сидел позади Хейзел на спине мисс Розалинды, обхватив девушку руками за узкую талию. Хейзел привязала поводья Бетельгейзе к седлу мисс Розалинды, и тот послушно трусил за ними, пока они ехали по темной лесной дороге, вьющейся мимо акров пашни с одной стороны и берега реки с другой. Джек одарил Бетельгейзе злобным взглядом. Конь его проигнорировал.

Не считая отвратительного поцелуя Бернарда, Хейзел еще никогда не была так близко к парню. С Бернардом они чаще всего встречались за чаем и сидели друг напротив друга на парчовых диванах, в то время как слуги носились туда-сюда с чаем и печеньем; или иногда на балах, где они танцевали, расставив локти и жестко держа дистанцию, словно фигурки в механических часах. А сейчас все было так близко и непривычно. Хейзел спиной чувствовала тепло тела Джека.

Под легкое покачивание в седле, обняв руками талию Хейзел, Джек не мог не признать, что прижиматься к ней, вдыхая аромат волос с едва заметными нотками пота, очень приятно.

– Это?.. – спросила Хейзел не оборачиваясь, с дрожью в голосе.

– О. О! – Джек вытащил один из своих мастерков, упиравшийся ручкой в спину Хейзел. Он покраснел, выругался про себя, и остаток пути они проделали в молчании.

Церковь Святой Двинвен показалась на горизонте словно дымка – маленькое здание цвета железа с тонким, изогнутым шпилем.

– Здесь нам придется оставить лошадей, – прошептал Джек. – И остальной путь проделать пешком.

Хейзел кивнула. Затем грациозно соскользнула со спины лошади и великодушно протянула руку Джеку, который, даже опершись на нее, все равно приземлился с топотом. Их окружал лес, под ногами стелился влажный мох пополам с грязью. Хейзел привязала лошадей к ближайшей ветке, а Джек в это время забрал инвентарь из тележки: две лопаты, простыню из мешковины и длинную веревку.

– Предупреждаю, это занятие не из приятных.

– Не беспокойся. Я здесь не ради удовольствия.

Джек разглядел в темноте ее хитрую улыбку.

Они направились к кладбищу, где, словно молчаливые часовые, стояли на страже склепы и усыпальницы. Когда они добрались до шипастой кладбищенской ограды, Джек тут же по привычке перемахнул через нее. Хейзел замерла на другой стороне.

– Это легче, чем кажется, – прошептал Джек и оглянулся на маленький коттедж приходского священника с горящей в окне одинокой свечой, чтобы убедиться, что никто сюда не идет. – Если ты умеешь взбираться на того чудовищного коня, гарантирую, этот забор ты перепрыгнешь только так.

Хейзел медлила, и на мгновение Джеку показалось, что привести ее сюда было ошибкой, что из-за нее их поймают, – но тут она сделала это. Она перепрыгнула ограду, не задев шипы даже краем брюк.

– Ну и где могила? – спросила она, переводя дыхание.

Теперь усмехнулся Джек. Он качнул головой и двинулся в юго-восточную часть кладбища, где несколько дней назад видел похоронную церемонию. К сожалению, в темноте, с путающимися наполовину от страха, наполовину от запаха волос Хейзел мыслями, искать могилу пришлось дольше, чем рассчитывал Джек.

– Клянусь, она где-то здесь, – шептал Джек.

Чем дольше они здесь находятся, тем больше рискуют. Чтобы стать хорошим воскрешателем, нужно успевать все делать так, чтобы плакальщик в ярде от тебя даже не успел заметить, что ты здесь.

Хейзел медленно двигалась вперед, пытаясь разглядеть имена, высеченные на надгробиях. Она останавливалась перед каждым, и ее губы шевелились, когда она читала имена.

– Столько детей, – тихо сказала девушка.

И столько смертей в 1815 году, когда лихорадка беспощадно выкашивала Эдинбург, не разбирая, убивала богатых и бедных, господ и их слуг. Часто болезнь затягивалась, продляя страдания жертв, брошенных собственными семьями из страха заразиться. Бедные люди оставались совсем одни в запертых домах, воя и скребясь в окна, умоляя прохожих зайти и поддержать их в предсмертные часы. Она поражала и детей, и юных девушек, и парней. В этом была ее особая жестокость: часто она забирала тех, кто только начинал жить.

– Здесь, – прошептал Джек. Он стоял перед неровным холмиком влажной, недавно вскопанной земли, с воткнутым сверху деревянным крестом.

Хейзел подошла к нему и взяла одну лопату.

– Значит, начинаем копать, – сказала она.

– Начинаем копать.

Добрую половину часа они трудились в молчании. Каждые несколько минут Джек поднимал голову, чтобы убедиться, что на кладбище все еще тихо, но Хейзел, к его удивлению, оказалась неожиданно прилежным работником. Она почти не поднимала головы, работая методично и задавая гипнотизирующий ритм: скрежет лопаты по поверхности, а затем мягкий шорох выкинутой земли. Шкряб. Шурх. Шкряб. Шурх. Шкряб. Шурх.

А затем к ритму добавился новый звук – отдаленный, из леса. Шуршание листьев. А может, скрежет когтей мелкого зверька по дереву. Хейзел не заметила, продолжая махать лопатой с той же скоростью, а вот Джек поднял голову. Под деревьями царила тьма, в которой ничего было не различить. Это просто лошади, сказал он себе. Наверняка лошади. Он в этом деле не новичок, чтобы шарахаться от каждой тени.

Но тут его отвлек более важный звук: стук металла по дереву, раздавшийся, когда лопата Хейзел ткнулась в деревянную крышку гроба.

– Отлично, – сказал Джек, – сейчас я ее сломаю.

Хейзел кивнула и прикрыла глаза от возможных щепок, когда Джек поднял лопату и уверенным ударом пробил крышку. Ее треск походил на пистолетный выстрел. Джек перекинул лопату через край выкопанной ими ямы, а затем и сам, подтянувшись на руках, вылез на траву.

– Кинь мне обломок крышки. Я спущу тебе веревку. Обвяжи его ноги, а я его вытащу.

Хейзел молча кивнула. Отломав кусок от пробитой крышки, она подала его наверх, а затем оценила открывшийся вид: пара ног в изношенных коричневых башмаках, стертых до дыр, вкупе с мерзким запахом разложения и смерти. Между пальцами трупа показалась личинка, и Хейзел уткнулась в рукав, давясь тошнотой.

– Хотел бы я сказать, что к этому привыкаешь, – прошептал Джек, прикрывая собственный нос.

Скинув веревку Хейзел, он оглянулся на стену деревьев, где, как ему показалось, мелькнула какая-то тень. Не разобрать, что. Может, какой-то зверь – лиса например, – скрывался в мшистом подлеске. И все, что Джек мог предпринять, это побыстрее закончить работу, чтобы убраться отсюда.

Хейзел обмотала лодыжки трупа веревкой несколько раз, а затем завязала ее крепким двойным узлом.

– Готово.

Джек потянул, и в лицо Хейзел полетела земля, сбитая скользящей вверх веревкой с края могилы. Она постаралась помочь направить тело из гроба через неровную дыру в крышке, но Джек большую часть тяжелой работы проделал сам, аккуратно выбирая веревку, пока тело не выскользнуло вперед ногами обратно в мир живых – на шесть футов вверх.

Затем Джек опустил руку, чтобы помочь Хейзел выбраться.

– А теперь нужно его раздеть и ни в коем случае не прихватить с собой ничего из его вещей. Мы же все-таки не воры.

Они стояли над телом, выполнив свою задачу, и темнота целомудренно скрывала наготу мертвого незнакомца.

– Так странно, – заметила Хейзел. – Мы словно на похоронах.

– Привыкнешь, – ответил Джек, уже взявшийся заворачивать тело в мешковину. Затем легко закинул его на плечо. Хейзел казалось, что Джек костлявый и тонкий, но он оказался неожиданно сильным. Он бережно опустил тело в тележку, а затем махнул на лошадь. – После вас, миледи.

Хейзел вскочила в седло мисс Розалинды и подала руку Джеку, помогая устроиться за ее спиной.

В Хоторнден они вернулись, когда небо едва посерело перед рассветом. Джек последовал за Хейзел в подземелье и положил тело на стол.

– Не хочешь остаться на чашечку чая? – предложила Хейзел после того, как они пару секунд простояли в молчании. – Можем подняться в замок; уверена, кухарка что-нибудь приготовит, если мы захотим позавтракать.

Джек покачал головой. Затем отбросил упавшие на лицо волосы.

– Не, мне лучше вернуться в город, – сказал он. – Пешком.

– О. Ладно, хорошо. – Хейзел опустила взгляд на тело, по-прежнему завернутое в покрывало Джека. – Думаю, мне потребуется больше, чем одно тело, – сказала она. – Если вдруг ты узнаешь, что еще кто-то умер от лихорадки.

– В этом недостатка нет, – ответил Джек. Хейзел подняла взгляд и с удивлением заметила на его лице улыбку.

– Значит, в это же время на следующей неделе.

23

К удивлению Хейзел, Джек вернулся в Хоторнден, не дожидаясь ночи воскресенья. Всего через пару дней после их удачной вылазки, выйдя на прогулку после завтрака, Хейзел увидела, что он робко стоит у конюшни.

– Я думал, – сказал он, – что если ты вдруг сегодня не занята, то могла бы научить меня держаться в седле. Я не надеюсь, что выйдет научиться за раз, особенно если ты посадишь меня на монстра вроде этого Бутыль… как бы его там ни звали.

– Бетельгейзе, – сказала Хейзел, пряча улыбку, и подошла к нему. – Говорят, это одна из самых ярких звезд на ночном небе, видимая невооруженным глазом.

– И невозможно высокая, как и этот конь.

Хейзел тем временем зашла в конюшню и вернулась, выведя высокого черного скакуна из стойла. Они оба подошли к Джеку, который, судя по виду, успел пожалеть о своем решении заняться верховой ездой.

Если бы Бетельгейзе умел ухмыляться, он бы именно это и сделал, глядя на Джека сверху, с несомненным вызовом во взгляде. Джек поднял руку, словно хотел погладить коня, но передумал и сделал вид, что изначально собирался всего лишь причесать собственные волосы.

– Итак, – заговорила Хейзел, – нужно, чтобы лошадь захотела с тобой познакомиться.

– У меня такое чувство, что мы уже познакомились, причем очень близко, – съязвил Джек.

– Никаких резких движений. Двигайся очень медленно. Протяни руку – да, очень хорошо, именно так, а теперь обойди вокруг, не отрывая руки от него. Ему нужно знать, где ты.

Джек повиновался, хоть и чувствовал себя глупо, обходя вокруг лошади под взглядом Хейзел.

– А теперь поставь левую ногу в стремя. Всегда садись в седло с левой стороны.

– Почему?

– На самом деле я точно не знаю. Просто меня так учили. Полагаю, это как-то связано с аристократичностью, но понятия не имею как.

– Ну, я далек от того, чтобы проявлять неуважение ко всему, что связано с аристократичностью, – заявил Джек, ловя взгляд Хейзел.

И с неожиданной ловкостью взлетел на спину Бетельгейзе.

– Ага! – воскликнул он. – Я это сделал!

Бетельгейзе наклонился пожевать желтеющей травы, и Джек в ужасе сжал поводья.

– Теперь работай бедрами, – велела Хейзел.

Джек выгнул бровь.

– Сжимай ими бока. И спину держи прямо. И постарайся не бояться. Лошади это чувствуют.

– Ясно. Понятно. Без страха.

– Ты по ночам выкапываешь мертвецов из могил и боишься лошадей? – спросила Хейзел.

– Видишь ли, в чем дело, – ответил Джек, когда Бетельгейзе начал забирать куда-то влево. – Мертвецы тебя не укусят. И вообще, ничего тебе не смогут сделать. Бояться надо живых.

– Да, полагаю, ты прав, – согласилась Хейзел.

Затем взобралась на мисс Розалинду, и, после некоторых усилий, им удалось заставить своих лошадей пойти бок о бок по длинной подъездной аллее Хоторндена.

– Думаю, это большее, на что сегодня можно рассчитывать, – сказала Хейзел, когда они вернулись к конюшням. – Но если хочешь, можешь снова прийти завтра. Мне пойдет на пользу сделать перерыв в учебе, прогуляться на свежем воздухе.

– Ага, – согласился Джек. – Звучит неплохо.

Во второй раз отправившись кататься, они доехали до границ поместья, где начиналась ферма другого владельца и на зеленых склонах холмов мирно паслись овцы. После этого Хейзел показала Джеку узкую тропу через лес, ведущую вдоль ручья назад к Хоторндену.

– Ты веришь в привидений? – спросила Хейзел, когда они миновали величественные кипарисы, растущие у задних ворот Хоторндена.

Она всегда думала, что это глупый вопрос, из тех, что шепотом задают друг другу дети, но проведя последние недели за изучением человеческого тела, стала больше интересоваться смертью и тем, что случается за ее порогом.

– А почему ты спрашиваешь? – спросил Джек. И потрепал холку Бетельгейзе. Он понял, что, стоит узнать лошадь поближе, и она уже не кажется такой страшной.

– Я никогда их сама не видела, но полагаю, что должно быть нечто большее, чем электрические импульсы, движущие нашу плоть. Душа, продолжающая жить.

Лицо Джека застыло. Смерть всегда присутствовала в Старом городе, но в последнее время улицы погрузились в жутковатую тишину, плотную, как воск свечи. Никто об этом не говорил, но Джек знал: люди продолжают исчезать. И не только воскрешатели – пропала девушка из рыбной лавки, которая всегда подмигивала Джеку, когда тот шел мимо рынка, а мужчина, теперь стоящий за прилавком, в ответ на расспросы Джека просто пожал плечами. Вот уже несколько месяцев никто не видел Рози, проститутку, иногда приходившую выкурить сигару с актерами Ле Гранд Леона. Как только прошел слух о возвращении римской лихорадки, перестали возникать вопросы, почему на узких, переполненных улочках Старого города чуть поубавилось людей.

– Не знаю, – ответил Джек. – Похоже, я все-таки верю в привидений. Но сомневаюсь, что они есть на кладбищах.

– Почему? Потому что это освященная земля?

– Нет, – возразил Джек, по пути срывая лист с дерева и скатывая его в пальцах. – Просто я сомневаюсь, что им нравится напоминание о смерти. Думаю, как только они расстаются с телом, так сразу же хотят оказаться от него подальше. Я повидал немало трупов и могу точно сказать, что держаться там не за что. Мы становимся просто мешками тухлого мяса, причем протухаем очень быстро. А привидения могут отправиться куда угодно, ведь так? Им незачем цепляться за свои тела, изъеденные червями.

– Довольно мрачный взгляд на вещи, – заметила Хейзел. – Но, полагаю, не лишенный своеобразной поэтичности.

Они в молчании добрались до той части леса, где полноводный ручей превращался в маленький ручеек, а затем и вовсе исчезал.

– Ручей здесь не кончается, – сказала Хейзел. – Вовсе нет. Он течет под землей, наверное, или просто становится слишком узким, чтобы зваться ручьем. Но за теми деревьями – вон, видишь, рядом с тем оврагом – он снова появляется.

– Но разве тогда это тот же ручей? Или просто два ручья, текущие рядом друг с другом? – спросил Джек.

– Это… – начала было Хейзел.

Она собиралась заявить, что это, само собой, тот же ручей – и как можно быть настолько глупым, чтобы утверждать, будто это не так? – но поняла, что у нее нет никаких доказательств собственной правоты.

– Иногда что-то просто кончается, – сказал Джек. – Эй, посмотри туда.

Он указал на маленький кустик цветов с крошечными зелеными лепестками, такими светлыми, что они отливали перламутром. У каждого цветка была белая сердцевина.

Хейзел они были незнакомы. Пусть она и гуляла по этой тропинке сотни раз, но зеленые цветочки росли так близко к земле, что полностью скрывались в траве.

– Что это за цветы?

– Я не знаю их настоящего названия, но моя мать звала их бородавочниками[12]. Она обычно заваривала их корни. Говорила, что они придают сил. – Джек не вспоминал об отварах матери много лет, но стоило заговорить о них, и тут же вспомнился запах – отчетливый, горьковато-травяной. – Если так подумать, наверное, все, что мы могли себе позволить, это запаривать траву вместо чая.

Пока Джек был погружен в воспоминания, Хейзел спрыгнула с лошади и выкопала несколько цветущих кустиков, стараясь не повредить молочно-белые корни.

– Народные рецепты иногда намного эффективнее, чем кровопускание, к которому то и дело прибегают в больницах, – сказала она. – Должно быть, твоей матери кто-то рассказал об этом цветке.

– Может, и так.

Джек больше ничего не рассказывал о матери или о том, откуда он, а Хейзел не стала спрашивать. За это Джек был ей благодарен. Он не хотел, чтобы Хейзел смотрела на него с жалостью, чего, надо отдать ей должное, до сих пор не случалось. Хейзел была одной из тех немногих известных Джеку состоятельных людей, которые не вели себя с ним так, будто бы делали великое одолжение, снисходя до беседы.

Когда они вернулись к конюшням, Джек задержался, вычесывая лошадей, несмотря на то что конюх всегда чистил их в конце дня. Бетельгейзе одобрительно тряс гривой. В итоге эти двое все-таки подружились.

– Ты его так назвала? – спросил Джек, похлопывая коня по шее. – Бетельгейзе. Необычное звездное имя.

– Это мой брат Джордж. Ему нравились звезды. Когда я была маленькой, он помогал мне вылезти из окна детской на крышу и показывал созвездия. Он не был похож на меня. Я запоминаю факты и цифры. Выучила все кости в человеческом скелете, все кислоты, растворяющие плоть. А он любил истории. Он был… добрым.

– Мне жаль, что ты его потеряла, – сказал Джек.

– Спасибо.

Больше ничего умного Джеку в голову не пришло – словарный запас был исчерпан, и он боялся сказать глупость, чтобы не унизить себя.

– Увидимся в воскресенье ночью, – заявил он громко и слишком внезапно. – Если ты все еще собираешься копать, я имею в виду.

– Собираюсь, – подтвердила Хейзел.

Прибыв в Хоторнден воскресной ночью, Джек увидел, что оседлана всего одна лошадь, мисс Розалинда, и тележка уже пристегнута к ее седлу.

– Я решила, что, пока ты учишься, будет лучше ездить на одной лошади, – объяснила Хейзел, засовывая ногу в стремя и взбираясь в седло. – Дорога не такая ровная, как аллея в имении.

– Довольно заносчивые слова для девчонки, за которую я в прошлый раз сделал почти всю тяжелую работу, – сказал он, швыряя инструменты в тележку. Затем протянул руку, чтобы похлопать мисс Розалинду по крупу, но вовремя одумался.

– Кто-то в нашей паре должен быть мозгом операции, а кто-то – мускулами, – отбрила Хейзел.

– А я-то полагал, что отвечаю за красоту, – вздохнул Джек.

– Нет, – возразила Хейзел, потрепав свою кобылу по шее. – Эта роль за мисс Розалиндой.

Поездка до кладбища по ощущениям заняла всего лишь малую часть потраченного в прошлый раз времени. Хейзел показалось, что они скакали всего несколько секунд, прежде чем деревья расступились, открыв шпиль церкви Святой Двинвен. Руки Джека все время лежали на талии Хейзел, даря тепло и спокойствие. Казалось, изгиб ее спины просто создан для того, чтобы прижиматься к его груди, и она ощутила легкое сожаление, когда поняла, что пора спешиваться и отправляться на кладбище с лопатами наперевес.

– Он умер от лихорадки? – спросила Хейзел, когда они копали уже достаточно долго, чтобы на лбу у нее выступил пот.

Джек промычал что-то подтверждающее, не переставая копать. Он сам видел, как закапывали гроб, помеченный зловещей, в потеках красной краски, буквой Р, которую больницы стали использовать с того времени, как число смертей от римской лихорадки принялось расти.

– Это мужчина, как и в прошлый раз, – прошептал Джек, после того как закинул полную лопату земли на кучу наверху и остановился вытереть пот, заливающий глаза. – Ни семьи, ни похорон. Сосновый ящик от бесплатной больницы.

– Это ужасно, – сказала Хейзел.

Джек удивленно поднял голову.

– Да, – подтвердил он. – Думаю, так и есть.

Это действительно было ужасно. А он даже не подумал об этом. Его душа настолько оцепенела от чудовищной смертности в Эдинбурге, что первой реакцией стало облегчение: сосновые ящики было проще сломать. Снова стоя в могиле, так близко к Хейзел, Джек чувствовал магнетическое притяжение ее кожи, ощущал солоноватый запах ее пота. Ему хотелось поцеловать ее, но прежде чем он придумал как, раздался скрежет железа по дереву.

Как Джек и запомнил, там оказался сосновый ящик с верхушкой буквы Р, выглядывающей из-под засыпавшей крышку земли.

– Из-за римской лихорадки, – тихо объяснил он. «Вот он, момент, – мелькнула в голове мысль. – Поцелуй ее сейчас». Но вместо этого он выкинул лопату на траву и следом вылез сам.

На этот раз Хейзел знала, что делать, когда Джек спустил веревку. Она действовала быстро, обвязывая ее вокруг ног покойника и помогая Джеку вытащить тело из дыры в крышке наощупь, чтобы не видеть перед собой лицо со следами разложения.

Когда тело оказалось полностью вне могилы, Джек подал руку Хейзел. Та взялась за нее, чувствуя, что на ладонях от их ночных упражнений появились мозоли, вздувшиеся пузырями.

– А твоя мама никогда не говорила, помогает ли этот бородавочник от мозолей? – спросила она, разминая ладони, пока они сидели бок о бок на темной траве.

– Боюсь, что нет.

Хейзел сделала в памяти зарубку все равно попробовать.

Они посидели еще пару минут, восстанавливая дыхание. Джек гадал, стоит ли ему набраться храбрости и попытаться ее поцеловать, но затем сказал:

– Думаю, пора нам раздеть беднягу.

Стоя в могиле, Хейзел не заметила в лице покойника ничего особенного, но теперь, когда они были наверху, не смогла отвести взгляд. Что-то в нем было странное, какая-то пустота, отчего кожа напоминала мастику. Лунного света не хватало, чтобы Хейзел смогла рассмотреть черты лица покойника более тщательно.

– А ты взял с собой кремень и свечу? – спросила Хейзел.

В ночи заплясал маленький огонек, осветивший их лица теплым оранжевым сиянием, и на мгновение Хейзел забыла, где она, что ночь холодна, а вокруг кладбище. Свет свечи сделал лицо Джека загадочным и прекрасным, а его контуры столь четкими, что Хейзел ощутила настоятельную потребность обвести их, отчеканить этот профиль на монетах.

А затем взгляд девушки упал на тело, и кровь застыла в ее жилах.

Вместо глаз у покойника были пустые глазницы, чернеющие на лице гротескными провалами, с копошащимися в них личинками. Но, что еще страшнее, веки были пришиты. Тонкой черной нитью, которая аккуратным крестом соединяла верхнее веко с бровью, а нижнее – со щекой. Это делало покойника похожим на кошмарную марионетку. Ничего хорошего не выпало на долю этого человека, и что бы с ним ни случилось, его заставили на это смотреть.

Джек перекрестился.

– Что это? – прошептал он.

– Я не знаю, – ответила Хейзел, – но это не римская лихорадка.

Из потрясенного оцепенения их вывел какой-то шум. Шорох листвы. А затем и движение в тени деревьев. Человек.

– Вниз! – шикнул Джек на Хейзел и столкнул в могилу, которую они раскопали. Он спрыгнул следом и опустил голову, чтобы их не было видно снаружи. Оба замерли бок о бок в узкой яме.

На лбу Хейзел выступили бисеринки пота. Правая щека была измазана в грязи.

– Там кто-то есть? – прошептала она.

– Я не знаю.

Они подождали, затаив дыхание. Вокруг тишина. А затем заскрипел дерн под сапогами. Шаги. Кто-то ходил по кладбищу. Хейзел и Джек, вскинув головы, посмотрели друг на друга, и их лица оказались так близко, что Джек разглядел капельку пота над бровью Хейзел.

– Скорее всего, это просто смотритель, – прошептал Джек. – Обычный ночной обход.

Но хоть он и говорил уверенно, сердце его упало. Смотрители обычно не работают после полуночи.

– А может, священник вышел прогуляться?

Джек не знал. Он жестом показал, что нужно сесть, дабы их головы не были видны, кто бы – или что бы – не было там, снаружи.

Яма в земле была как раз такого размера, чтобы они оба могли сидеть бок о бок, пусть даже их колени упирались в земляные стены могилы. Червь выполз из стены прямо у глаза Джека, и тот инстинктивно отшатнулся, подвинувшись ближе к Хейзел. Она обняла колени, стараясь дышать как можно тише.

Шаги – а теперь это точно были шаги – двигались в их сторону, подбираясь к укрытию Джека и Хейзел.

Глаза Хейзел расширились.

– Тело!

Они оставили его лежать на траве без одежды. Если тот, кто там, снаружи, увидит его…

– Забудь, – шепнул Джек. – Там все равно слишком темно, чтобы разглядеть его.

Но Джек не стал добавлять, что, если тот, кто снаружи, подойдет достаточно близко, чтобы увидеть тело, он легко сможет заглянуть в разрытую могилу и обнаружить их двоих, трясущихся от ночной прохлады.

Теперь шаги были невероятно близко: скрип сапог по влажной траве звучал так четко, словно их владелец был в паре рядов отсюда, но ни Джек, ни Хейзел не рискнули проверить. И это были не одни сапоги; Хейзел прислушалась, а затем показала Джеку три пальца. Между могил прогуливались бок о бок по меньшей мере три человека.

Люди остановились. Джек и Хейзел снова посмотрели друг на друга. У них не осталось путей отступления. Они могли бы сбежать, но на то, чтобы выбраться из ямы, требовалось время, за которое их могли бы окружить, к тому же противников могло быть больше.

– Все в порядке, – прошептал Джек. – Что бы ни было, все будет хорошо.

Он, не раздумывая, поднял руку и обнял Хейзел. Она посмотрела на него, слабо улыбнувшись.

Хейзел поерзала и услышала, как ее подошва шаркнула по дереву. Они прокопали землю до самого гроба. Но сейчас с этим ничего нельзя было поделать. Они могли лишь сидеть и ждать, в надежде, что люди наверху не подойдут настолько близко, чтобы увидеть яму в земле с парой сидящих в ней потрясенных ребят.

Хейзел прижалась плечом к плечу Джека, отчасти спасаясь от промозглой сырости, исходящей от земляных стен, но в основном из-за того, что его тепло – его успокаивающее присутствие – позволяло меньше дрожать от страха. Это помогало ей держаться. Они были здесь вместе. И что бы – или кто бы – ни ждал их снаружи, никому из них не придется столкнуться с этим в одиночку.

Судя по ощущениям, они целую вечность просидели без движения, прислушиваясь к то удаляющимся, то приближающимся шагам. У Хейзел болели все мышцы, но шевелиться она не осмеливалась.

Наконец звуки шагов полностью стихли.

Теперь тишину нарушали лишь трели какой-то ночной птицы и свист ветра среди надгробий. Несмотря на это, Джек и Хейзел не двигались, прижавшись друг к другу в сырой яме на крышке гроба.

Тонкий серп луны появился в небе, острый как скальпель, и в его свете Хейзел изучала лицо Джека: веснушки, усыпавшие нос, странные, как у коршуна, глаза, тонкую линию губ и ресницы длиннее и темнее, чем у нее, загибавшиеся почти до постоянно нахмуренных бровей.

Джек, почувствовав ее взгляд, обернулся.

– Интересно, если…

Хейзел потянулась вперед и поцеловала его. Она не предвкушала этот момент, даже не представляла, как все будет, но стоило ему, повернувшись, оказаться в паре дюймов от нее, ее потянуло к нему как магнитом. Непреодолимое влечение, и ее холодные губы ищут его теплые. Джек потрясенно распахнул глаза, но затем, проглотив остаток фразы, ответил на поцелуй, страстно и нетерпеливо.

Обняв Хейзел, Джек целовал ее так, словно она была его единственным источником воздуха. Его руки зарывались в ее волосы, скользили по шее, гладили скулы. Кончиками пальцев он обвел бархатистые мочки ее идеальных ушек. Ни один из них даже не представлял, что все будет так, как и должно быть, – естественно. Словно, только найдя губы друг друга, они обрели себя, словно самой судьбой этот момент был подарен им, напуганным и замерзшим в наполовину раскопанной могиле, чтобы они сблизились.

Когда Хейзел оторвалась от Джека, ее лицо пылало.

– Прошу прощения, – сказала она.

– Не нужно, – прервал Джек. Хейзел тесно прижалась к Джеку, чувствуя себя удивительно уютно. Джек обвил ее рукой, и они подняли лица к луне, слушая звуки ночи.

Они проснулись и обнаружили, что небо над их головами посерело, а сверху на них смотрит священник. Джек вскочил на ноги и выпрыгнул из ямы, которая при свете дня оказалась еще меньше. Подсохшая земля осыпалась с ее стенок, пока они спали. Джек протянул руку Хейзел, помогая ей выбраться на траву.

– Доброго утречка, святой отец! – жизнерадостно провозгласил Джек. – Чудесная погодка. Слегка туманно, но, как по мне, это не повод для жалоб.

– Я все могу объяснить, – вмешалась Хейзел.

Глаза священника выпучились от ужаса. Он посмотрел на изуродованный труп, лежащий на земле без одежды, а затем на Хейзел и Джека, снова на тело и опять на них.

– Изыди, нечистый дух! – заверещал он. – Изыди, умертвие, из мира живых! – Он с трудом преклонил свои старческие колени и зачерпнул пригоршню земли. А затем швырнул ее в Хейзел и Джека. – Прочь! Прочь! Это освещенная земля! Скройся!

Хейзел вскинула руки, прикрывая глаза.

– Сэр… святой отец, все это огромное недоразумение…

Но Джек перебил ее:

– Да! Мы – восставшие из мертвых! И мы, – тут он дернул Хейзел за руку, – скроемся сию минуту. Аргхххх! – Он вскинул руки к небу. – Твоя святость обжигает нас огнем!

А затем зашипел змеей.

И не став дожидаться реакции священника, оба развернулись и кинулись к лесу. К счастью, мисс Розалинда все еще ждала их, капризничая и требуя еды, но все-таки довольная, что хозяйка вернулась, и была готова отвезти их назад в Хоторнден.

Неизвестный, точнее, трое неизвестных шатались по кладбищу прошлой ночью, некто похищал воскрешателей, и что-то ужасное случилось с глазами того покойника, – но Хейзел не могла думать об этом сейчас. Мысли бурлили в голове и растворялись в усталости, словно сливки в слабом чае. В настоящий момент ее сил хватало лишь на то, чтобы держать спину и не уснуть прямо на мисс Розалинде, пока Джек Каррер держится за нее, и не замечтаться о кровати с нагретыми грелкой простынями, о только что испеченном кухаркой рыбном пироге и о том, как губы Джека касались ее собственных.

Она поцеловала Джека Каррера в могиле, и он поцеловал ее в ответ, и, несмотря на то, что им довелось пережить прошлой ночью, именно в этот момент ее сердце стучало сильнее всего.

Когда Хейзел добралась до главного здания замка Хоторнден, как можно тише открыв скрипучую дверь, сразу увидела Чарльза, спящего на обтянутом бархатом диване в холле, у двери в библиотеку. Йона прикорнула рядом, опустив голову ему на плечо. Хейзел медленно прикрыла дверь и сняла сапоги, чтобы проскользнуть в спальню, не тревожа их.

24

Не получив нового тела для изучения, Хейзел все свое время и внимание посвятила зарисовке и изучению органов того тела, которое они с Джеком успешно добыли. Она взяла образцы из каждого фурункула и погрузила их в разные вещества: в спирт, в травяные отвары, в соль и даже – по наитию – в порошок из корня бородавочника.

Но одного тела было недостаточно, если она хотела сдать Королевский врачебный экзамен. Хейзел заказала экземпляры самых новых книг по физиологии из Парижа, Филадельфии и Рима и теперь проводила за их изучением все свободное время. Она читала и перечитывала то издание «Трактата доктора Бичема», что дал ей Бичем, пока страницы не засалились от ее пальцев. Она запоминала записи на полях, в основном короткие, незначительные комментарии. (Малая венозная система, написанное рядом с изображением желчного пузыря; Ртутный эликсир? – на странице о лечении простуды.)

Но все же Хейзел замечала, что ей все труднее и труднее сосредоточиться. Казалось, стоит моргнуть, и перед глазами всплывает воспоминание об ужасающе пустых глазницах и прошитых черной нитью пергаментно-тонких веках. Чтобы отогнать кошмары, в предрассветные часы Хейзел читала. Когда она переставала думать об изуродованном трупе, в голове начинали тесниться мысли о губах Джека и о том, как трепетало ее сердце, когда они прижимались к ее собственным. И ни одно, ни другое никак не помогало ей готовиться к экзамену. Она не могла позволить себе думать об этом, по крайней мере не сейчас.

Поэтому Хейзел даже на прогулку ходила с книгой и читала в кровати допоздна, пока не прогорали свечи в канделябре. Не один раз приходилось Йоне во время завтрака заменять книгу в руке Хейзел на кусочек тоста, чтобы та хоть что-то ела. И та же Йона настояла на том, чтобы Хейзел отправилась на прогулку в Сады Принцесс-стрит в, вероятно, последний более или менее погожий день в этом году, когда обессиленное солнце дарило последние капли тепла с пасмурного серого неба.

– Давайте же, мисс, – сказала она, уже доставая ботинки Хейзел. – Вы не можете просидеть взаперти всю зиму. Можете взять свои книжки с собой на прогулку! Ну же, разве выйдет не здорово?

– Йона, мои книги тяжелые. Они весят тонну. Вряд ли я смогу дотащить их до какого-нибудь приятного местечка на траве – думаю, даже лошади не увезут туда меня со всеми моими книгами.

– Что ж, – задумчиво произнесла Йона, – наверное, вам будет лучше взять с собой на прогулку только одну книгу. В конце концов, вы проведете там всего полдня.

Хейзел чуть не подавилась чаем.

– Одну книгу? Одну книгу? Ты сейчас говоришь какие-то глупости. Что, если я ее дочитаю? Или она покажется мне невыносимо скучной, что тогда? Что, по-твоему, мне читать, если я закончу принесенную с собой книгу или решу, что ее читать невозможно? Или если ей просто не удастся увлечь меня? Кто-нибудь может облить ее чаем. Вот. Подумай об этом. Если кто-то обольет чаем мою единственную книгу, я останусь ни с чем. Право слово, Йона, хоть иногда думай головой.

– Тогда две книги, мисс.

Хейзел вздохнула, но все-таки согласилась и отправилась в город, положив в экипаж три книги и понимая, что Чарльз с Йоной будут рады получить замок практически в собственное распоряжение, пусть даже и на несколько часов.

Даже несмотря на нависший над Эдинбургом призрак римской лихорадки, в Садах Принцесс-стрит было полно отдыхающих и прогуливающихся женщин, бодро дефилирующих парами по аллеям под прикрытием зонтиков от солнца, – все люди радовались дню, который до весны определенно должен был стать последним солнечным, пусть даже солнце еле пробивалось сквозь облака и пелену дыма. Как они могли быть такими довольными? Как богатым удавалось так легко игнорировать смятение и панику, заполнившие город?

Однако, подумала Хейзел, она и сама приехала сюда насладиться неожиданно погожим деньком и позаниматься на свежем воздухе. «Сдай экзамен, а потом будешь переживать обо всем остальном, – велела она себе. – Просто сдай экзамен».

Хейзел нашла укромное местечко на траве под раскидистым вязом и разложила привезенные книги перед собой: «Трактат доктора Бичема», еще одну книгу по анатомии и роман под названием «Чувство и чувствительность» неизвестного автора, о котором говорилось лишь, что это «некая Леди»[13]. Ей понравилась автор, кем бы она ни была, поэтому роман был взят с собой в качестве награды, если Хейзел удастся повторить весь материал по легочной системе.

Она расположилась на траве и потянула к себе «Трактат доктора Бичема», чтобы освежить в памяти названия легочных артерий, но не успела даже открыть книгу на нужной странице, как на нее упала тень, и Хейзел, подняв взгляд, увидела Гиацинт Кальдуотер, стоящую над ней и поглаживающую громадный живот, определенно сообщавший о беременности.

Хейзел с трудом проглотила желчь, подступившую к горлу.

– О, Хейзел, дорогуша! – проворковала миссис Кальдуотер. – Общество просто гудит после твоей помолвки! Ты уехала, даже не потанцевав! Ты здорова? И, что более важно, вы уже назначили дату? Потому что я просто обязана освободить свое расписание, просто обязана. Нет сомнений, что твоя свадьба станет главным событием сезона. Полагаю, что на ней будут и представители лондонского общества?

Хейзел со вздохом закрыла книгу.

– Миссис Кальдуотер. Как всегда, рада вас видеть.

– А теперь ты просто обязана рассказать мне, что подумала, когда Бернард сделал предложение. Признаюсь, я полагала, что он еще пару сезонов подождет, вы двое еще так молоды. К тому же тебя в этом сезоне почти не было видно. – Миссис Кальдуотер наклонилась вперед, заговорщицки подняв бровь, словно собиралась поделиться с Хейзел секретом, вот только голос ее все так же разносился по округе надоедливым дребезжанием латунного колокольчика. – Половина Шарлотт-сквер убеждена, что тебе удалось соблазнить польского графа, потому-то Бернарду и пришлось сделать свой ход, пока еще есть шанс. А еще до меня дошли слухи, что твоей матери надоела нерешительность Бернарда и она отправилась в Лондон поискать тебе партию среди англичан и заставить Бернарда ревновать! Иначе с чего бы ей уезжать так рано? Наверняка она довольна, что твой брак с Бернардом Алмонтом – дело решенное. Теперь, когда ты помолвлена, она собирается вернуться домой?

– Моя матушка в Бате, с Перси. На отдыхе. Поправляет его хрупкое здоровье. И прячет от лихорадки.

Излишне нарумяненное лицо миссис Кальдуотер превратилось в маску сочувствия.

– О да, конечно. Ох, бедняжечка. Твоей несчастной матери через столько пришлось пройти! Потеряла первенца, и твой отец почти не бывает дома. Это наверняка так тяжело для нее, правда?

– Да, – ответила Хейзел, которой беседа с каждой секундой нравилась все меньше. – Полагаю, так и есть.

С потрясающей небрежностью проигнорировав все вежливые попытки девушки вернуться к чтению, Гиацинт Кальдуотер повернулась, демонстрируя свою округлившуюся талию и поддерживая живот снизу. Миссис Кальдуотер было, наверное, уже не меньше сорока. А судя по мелким морщинкам в уголках глаз, и все пятьдесят, предположила Хейзел. И все же сомневаться не приходилось: женщина носила ребенка.

Проследив за взглядом Хейзел, миссис Кальдуотер расцвела.

– Можешь в это поверить? Настоящее чудо. Мы с мужем, полковником, пытались завести ребенка с самой свадьбы, целую вечность, ха-ха-ха, и тут наконец – пуф!

– Пуф, – повторила Хейзел.

– А помог в этом осмотр доктора Бичема. Рассказал мне о правильном питании, заставил жевать какие-то ужасные смеси, но результат видишь сама. Этот человек гений. Чудовищно дорогой, само собой, но стоит каждого фартинга. Не представляю, как выживают в этой стране те, кому не по карману хорошие доктора.

– Отправляются в больницы при богадельнях, – ответила Хейзел. – Где большинство из них и умирает.

Миссис Кальдуотер рассмеялась, словно Хейзел удачно пошутила.

– Точно, богадельни! – Она снова погладила свой живот. – Что ж, нам двоим нужно как следует питаться. Пожалуйста, передай своей матушке самые теплые пожелания и не стесняйся заскакивать на чай в Бартон-хаус в любое время. Посмотри только, как ты исхудала! Это просто возмутительно. Кошмар! Я сама возьмусь тебя откармливать, если придется.

– До свидания, миссис Кальдуотер, еще раз поздравляю вас с вашей радостью, – сказала Хейзел и сразу же, пока женщина не успела задать очередной бесцеремонный вопрос, раскрыла книгу и уткнулась в нее.

Доктор Бичем был гением, это не подлежало сомнению. Хотя Хейзел и не могла безоговорочно одобрять того, кто способствовал появлению в мире новых Кальдуотеров.

Хейзел листала книгу Бичема, когда из нее что-то выпало – маленький листок пергамента, такой тонкий, что она до сих пор не замечала его между страниц. Она бережно развернула пожелтевший, обтрепанный по краям листок. Казалось, что ему очень много лет, намного больше, чем книге, в которой он хранился.

Это был сделанный пером и тушью рисунок человеческой руки с отделенными от нее пальцами. Стрелками на нем были обозначены все вены, связывающие пальцы с ладонью. По мнению Хейзел, это походило на записи при подготовке к серьезной хирургической операции.

Пергамент был тонким, как крыло бабочки, а чернила почти выцвели. Может ли оказаться, что это запись того самого, первого, доктора Бичема? Сохраненная его внуком, который положил ее в стопку других, а затем случайно сунул в первую попавшуюся под руку книгу? Почерк был угловатым, с сильным наклоном, но очень четким, с ровными, аккуратными буквами. Хотел ли Бичем, чтобы она нашла этот листок? Записку одного из самых выдающихся ученых в современной шотландской истории, подаренную, как знак веры в ее силы, как источник вдохновения?

Как бы Хейзел хотелось встретиться с самым первым доктором Бичемом, человеком, всю жизнь посвятившим изучению человеческого тела! Рисунок на пергаменте принадлежал перу человека, преданного своему делу, как монах, того, кто с таким тщанием и самоотдачей изучал суставы, мышцы и вены, что легко мог создать подобное идеальное изображение. Хейзел перевела взгляд с рисунка на свою собственную руку и обратно. От увиденного хотелось плакать.

Ее работу прервала очередная тень, падающая на книгу от кого-то стоящего над ней. Этот некто вежливо покашлял, привлекая ее внимание, и на одну ужасную секунду Хейзел подумала, что это вернулась Гиацинт Кальдуотер, готовая пытать ее очередной порцией неуместно личных и неприятных вопросов. Хейзел отложила книгу, готовясь вежливо ретироваться, но обнаружила перед собой своего жениха, Бернарда Алмонта.

Он снова вежливо кашлянул.

– Прошу прощения за то, что помешал твоему чтению. Учишься, я полагаю?

Хейзел кивнула.

Сегодня кузен был в простом синем пальто и серых брюках. Образ, по крайней мере для Бернарда, весьма сдержанный и взрослый.

– Могу я присесть? – спросил Бернард.

Хейзел снова кивнула.

Бернард расстелил платок и уселся на траву подле нее.

– Я собирался приехать в Хоторнден или, по крайней мере, прислать письмо, но понял, что мне нелегко набраться, э-эм, смелости, я полагаю. Мне искренне жаль, что я так повел себя на балу и что обрушился на тебя с этой помолвкой. И что так поступил в коридоре для слуг. Признаюсь, что выпил больше шампанского, чем нужно, но и это меня не извиняет. – Он прокашлялся. – Я повел себя недостойно джентльмена. Предложение не делается напоказ, и поэтому, если бы ты решила мне отказать, кузина, я был бы чрезвычайно опечален, но признал бы твое право так поступить.

Раздувающийся шар стыда, неловкости и облегчения – от всего, что произошло с Бернардом, – лопнул в груди Хейзел.

– Спасибо, Бернард, – сказала она.

Бернард вдохнул, обрадованный.

– Так значит… ты станешь? Станешь моей женой, я имею в виду? Пожалуйста, скажи да! Я знаю, что вел себя ужасно, но никого другого я не могу выносить рядом с собой так, как тебя.

На нее нахлынули воспоминания о Джеке, о его тепле, о том, как от его поцелуев трепетало сердце и кружилась голова. Она снова оказалась с ним в той яме, где их сердца стучали в унисон. Как наяву она почувствовала короткие волоски на его затылке, там, где смыкались ее руки, ощутила терпкий запах его пота, бузины и мяты, сладкий земной аромат, от которого ей хотелось закрыть глаза и всю жизнь провести в одном седле с Джеком, прижавшимся к ее спине.

Хейзел отложила книгу и посмотрела в полное ожидания и надежды лицо Бернарда. Он задал ей вопрос, ответ на который был ей известен, причем всю жизнь. У нее был лишь один путь, если она хотела выжить.

– Да, Бернард, – мягко ответила она. – Я стану твоей женой.

– О, чудесно! – Он потянулся за поцелуем, и Хейзел наклонилась ему навстречу. Глаза ее оставались открытыми, и она видела, как трепещут от удовольствия его ресницы. Он оторвался от нее, влажно причмокнув. – Мы дождемся возвращения твоей матери в город и начнем серьезно готовиться, но моя семья определенно захочет устроить пышное торжество.

Хейзел не знала, что на это ответить. Она лишь кивнула и указала на свою книгу.

– О, да, конечно, – спохватился Бернард. – Я же обещал не мешать тебе читать.

Он поднялся и стряхнул грязь с платка, на котором сидел. Нахмурился при виде маленького пятнышка, затем сложил платок и опустил в карман. И уже совсем было собравшись уходить, вдруг остановился и поднял палец.

– А был?.. Прошу прощения за то, что спрашиваю о таком, сам не понимаю зачем, но… у тебя был другой кавалер? Я понимаю, как глупо это звучит, но слухи… ну, знаешь, как все это бывает.

– Нет, – отрезала Хейзел. – И никогда не было никакого русского графа или баварского герцога, и никого другого из тех, кого в Новом городе придумали, чтобы хоть как-то развлечься в отсутствие театра.

Бернард улыбнулся и с поклоном удалился. Хейзел читала при свете закатного солнца до тех пор, пока не стало слишком темно, чтобы различать слова на странице, и гадала, в какой части города бродит сейчас Джек Каррер и почему ей так легко далась эта ложь кузену.

Из «Наблюдений Сэмюэля Брасса, биографа» (Том 1, 1793 год):

Молю, расскажите, что случилось с доктором Уильямом Бичемом, баронет? Конечно, его никогда нельзя было назвать особо светским человеком, но, кажется, в последнее время он совсем прекратил появляться в обществе. На прошлой неделе я побывал на ежегодном званом обеде графа Туксбери в Хэмпшире, и графиня упомянула, будто слышала, что доктор повредился рассудком после смерти жены.

– А кто возьмется лечить сошедшего с ума доктора! – сказала она мне, прежде чем отправиться обсуждать новинки садоводства с маркизом де Фонтеном.

Графиня, как всегда, снисходительна. Менее деликатные люди поговаривают, что безумие доктора вызвано его страстью к алхимии и поискам философского камня. И пусть доктор никогда не был частым гостем в светских гостиных, но прежде он был постоянной фигурой в лондонском обществе. Прошлое лето он провел на острове Скай, а потом просто не вернулся в Лондон. Леди Сорделл намекнула, что доктор, вероятно, лишился благоволения королевской семьи и его возвращение в Шотландию – на самом деле ссылка по приказу королевы Шарлотты. Увы, я этому не верю. Посетив несколько вечеров, где доктор Бичем угрюмо стоял в углу, я могу лично засвидетельствовать, что Бичему никогда не доставляла удовольствия компания кого бы то ни было, за исключением его жены, книг и ручной черепахи. И у меня нет никаких сомнений, что уход с лондонских подмостков был его собственным решением, ставшим следствием его угрюмого и нелюдимого характера.

25

Услышав стук в парадную дверь Ле Гранд Леона, Джек решил, что это кредиторы пришли наложить лапу на здание. Когда театр закрыли, мистер Энтони отдал Джеку ключи и велел приглядывать за зданием, пока они не откроются в следующем сезоне. С ворами Джек бы справился. А вот банкиры были реальной угрозой.

Молнией его прошила надежда, что это может быть Хейзел, которая пришла, чтобы найти его и сбежать с ним. Тот памятный поцелуй все еще горел на губах, пробуждая в душе радость и трепет вперемешку с ужасом. Поцелуй был связан с ночью изуродованного трупа, того самого, с пришитыми веками, которого они оставили священнику. Джеку проще было представить, что вся эта поездка была просто плохим сном, что ничего подобного не происходило.

Рассвет лишь слегка позолотил гребень Трона Артура[14], который Джек смог бы увидеть через крошечное оконце в верхней галерее, если бы отодвинул занавес и изогнул шею. Но сегодня он с головой зарылся в свои грязные одеяла, надеясь, что стук прекратится. Напрасно.

Тот не стихал – гулкие, неистовые удары заставляли дребезжать стекла в окнах холла.

– Эй, театр закрыт! Приходите как-нибудь потом! – крикнул Джек.

Стук не прекращался. Кто бы там ни стоял, останавливаться он не собирался. Джек со вздохом откинул бывший занавес, который использовал, чтобы превратить свою постель в подобие бархатного гнезда.

– Ладно, ладно, кто бы вы ни были! Просто умолкните на минуту, я уже спускаюсь.

Мистер Энтони использовал тяжелые цепи, чтобы закрывать двери, и Джек как раз возился с ними, когда услышал голос за дверью.

– Джек? Джек Кар-рер? Это же ты, да? О, пожалуйста, пусть это будет Джек!

Он снял цепи и открыл дверь, за которой лицом к лицу столкнулся с Дженет, своей прежней осведомительницей. Они работали вместе только раз после того, как она устроилась горничной в дом к Алмонтам – всего лишь три месяца прошло с их последней встречи, а выглядела она так, словно постарела на годы. На ней по-прежнему было платье горничной, но такое мятое и грязное, словно она спала прямо в нем. Волосы соломой торчали из-под чепца, а кожа была желтоватой и бледной. Тени под ввалившимися глазами казались почти черными. Она схватилась за живот.

– Мне не с кем больше поговорить. Если расскажу домоправительнице, меня наверняка выпрут, а на доктора нет денег. Ты всегда был добр к мне, Джек. Кто-то из парней сказал, что ты бываешь здесь, и я…

Она снова схватилась за живот, и Джек понял… по крайней мере, ему так показалось.

– Давай, заходи. – Он провел девушку в помещение, а затем запер дверь. Теперь Дженет могла умыться в дамской комнате, а он в это время собрался разыскать немного печенья.

На Хейзел были очки, когда она открыла дверь подземелья и обнаружила за ней Джека вместе с юной девушкой, которая, морщась, хваталась за живот.

– Ты носишь очки? – выпалил Джек, не успев даже поздороваться.

– Изредка, – ответила Хейзел, краснея. – Когда засиживаюсь за полночь. Или попадается мелкий шрифт. И вообще, я учусь. Заткнись. Ну и в чем у нас проблема? – Игнорируя Джека, Хейзел потянулась успокоить девушку, пришедшую с ним. Та отшатнулась.

– Все в порядке, Дженни, иди сюда, – обратился к ней Джек, а затем повернулся к Хейзел:

– Это Дженет. Моя давняя знакомая. У нее кое-какая… проблема, а у нас обоих нет денег на доктора, поэтому я и решил привести ее сюда. Может, ты сможешь ее осмотреть.

– Я не пойду в больницу! – выкрикнула Дженет. – Я была в больнице для бедных, там чертов ад. Я больше не выдержу этих запахов. И стонов!

– Тише. Никто тебя никуда не отправляет. Я могу осмотреть тебя прямо здесь, – сказала Хейзел.

Успокоенная, Дженет последовала за Джеком в подземную лабораторию, но подозрительно оглядываться не перестала. Хейзел расчистила длинный стол от книг и бумаг, которые изучала, и зажгла новую свечу, заметив, что прежняя оплыла до огарка.

– Садись сюда, – велела она, – и расскажи, что с тобой.

Девушка казалась знакомой, но Хейзел никак не могла вспомнить откуда.

Дженет послушно уселась и расправила юбку на коленях. Заметив, что Хейзел смотрит на ее живот, сказала:

– Я не в тягости. Просто не могу быть. Это невозможно. Клянусь. Эй! Да я ж знаю вас, так, мисс? Джек, я знаю ее. Она же… она знает лорда Алмонта, так?

– Он – мой дядя, – подтвердила Хейзел. И тут вспомнила: девушка была новой горничной Алмонтов.

Дженет сердито фыркнула и попыталась спрыгнуть со стола. Но стоило ей сдвинуться всего на дюйм, как боль снова скрутила ее, и Джеку пришлось бережно усадить ее назад.

– Мне нельзя здесь быть, – простонала она. – Если узнают, что я здесь… если решат, что ношу ребенка, мне не позволят больше там работать. Миссис Поффрой вышибет меня на улицу, не успею и глазом моргнуть. Слышала такие истории. Знаю, что случается с девчонками, о которых пошла дурная слава.

– Дженет, – успокаивающе заговорила Хейзел. – Дженет, не так ли? Уверяю тебя, ни одна живая душа не узнает, что ты была здесь сегодня. Клянусь своей честью. К тому же племянницу виконта вряд ли похвалят за то, что устроила лазарет из фамильного подземелья, так?

– Наверное, так, – пробормотала Дженет.

– Так, значит, у нас есть очень простой выход. Ты будешь хранить мой секрет, а я – твой.

Тут Джек улыбнулся Хейзел, отчего теплая волна затопила ее от груди до кончиков пальцев.

Хейзел поправила очки и вытащила записную книжку с полки. Затем облизнула кончик пера.

– Ну, Дженет, и в чем же у нас проблема?

Дженет облизнула тонкие, пересохшие губы и вцепилась в юбку.

– У меня не идут крови. Уже целую вечность. В первый месяц я решила, что просто напутала с днями, но потом прошло два месяца, а теперь уже и три. А еще появились эти жуткие боли в желудке, у меня таких никогда прежде не было. Такие сильные, что я и на работе не могла удержаться от стона, и миссис Поффрой пришлось отправить посудницу отвести меня в кровать.

Хейзел спросила, тщательно подбирая слова.

– И… ты уверена, что не…

– Я не в тягости, – отрезала Дженет. – Клянусь. Я и с мужчиной-то еще ни разу не была. Подкатывал кое-кто, когда я еще жила в Мясницком переулке, но я знала, как с такими справиться, если полезут. Хоть Джека спросите, он вам скажет. Так что, если не придумали еще способ девушке забеременеть, не раздвигая ноги перед мужчиной, говорю вам, никакого ребенка нет.

– Можно? – спросила Хейзел, указывая на живот Дженет. Та кивнула, и Хейзел прощупала его рукой. Дженет была худенькой, и живот у нее был плоским, без выпуклости и без натянутой кожи, типичной для беременности. От прикосновения Хейзел Дженет поморщилась. – Больно? – спросила Хейзел.

Дженет кивнула.

– Мне как-то странный сон приснился, – сказала вдруг Дженет. – Как раз перед тем, как начались боли. Я тогда его в первый раз увидела, а теперь вижу почти каждую ночь.

– Что за сон? – спросила Хейзел.

– Будто я лежу под какой-то вуалью. Почти как у невесты, наверное, но точно не скажу, что за вуаль. Ну, в общем, я под ней, в большой комнате, вокруг меня незнакомцы, а потом один из них подходит ближе, и у него голова, как у чудовища. И он поднимает надо мной нож. И у него один глаз. Один громадный, жуткий глаз, прямо в середине лица. А потом, когда я пытаюсь понять, что он будет делать с этим большим ножом, я просыпаюсь на собственной койке, в комнате прислуги.

Один глаз. Может ли такое быть, что она каким-то образом столкнулась с доктором Стрейном? Что это он навредил ей?

– Дженет, а когда ты попала в больницу для бедных? И из-за чего?

Дженет нахмурила брови.

– По-моему, лет в семь. Вырезали аппендицит.

– А доктор, который тебя оперировал в той больнице, когда ты была ребенком… Возможно, его звали Стрейн? У него был один глаз и черная шелковая повязка на втором?

Дженет покачала головой.

– Нет. Какой-то ужасный доктор-француз. Не помню, как его звали, но повязки у него не было.

– Не возражаешь, если я осмотрю твой живот? – спросила Хейзел. – С поднятой сорочкой? Джек, не мог бы ты подождать снаружи?

Джек легко козырнул, перед тем как выйти из лаборатории.

– Буду снаружи, если понадоблюсь вам.

– Ой, да не дождешься, кобель! – заявила Дженет, а затем подняла сорочку, открыв бледные ноги и еще более бледный живот. На коленях у нее обнаружились несколько синяков, а ниже пупка начинался воспаленный шрам, дюйма четыре в длину, сочащийся зеленым гноем.

– Дженет, – позвала Хейзел, – а этот шрам, откуда он?

– Я ж говорила. Аппендикс в детстве вырезали.

Шрам был зашит ровными стежками, но воспалился, покраснел и сочился гноем.

– Так этот шрам не новый? У тебя он уже был?

– Почти столько, сколько себя помню, – сказала Дженет.

– Что ж, новый или старый, но этот шрам воспалился. Нужно его очистить и как следует перебинтовать, чтобы он снова зажил.

– Так в этом вся беда, что ли? – спросила Дженет, прикрываясь. – Все это время болел он? Мой шрам?

– Я не знаю, только ли в нем проблема, – сказала Хейзел. – Я бы не стала утверждать, что это воспаление стало причиной отсутствия у тебя ежемесячных кровотечений. Но с воспалением, по крайней мере, мы можем разобраться прямо сейчас.

Хейзел аккуратно промыла шрам водой с мылом и промокнула хлопковым тампоном, вымоченным в спирте. Дженет стиснула зубы, чтобы не закричать.

– Прости, – сказала Хейзел. – Я знаю, что жжет.

Когда шрам был очищен, Хейзел сделала примочку из меда, куркумы и молотых цветов гамамелиса и перевязала его. Затем дала Дженет стопку чистых льняных бинтов.

– Меняй повязку каждый день, – сказала она, и Дженетт кивнула.

– И если за неделю лучше не станет, скажи Джеку, чтобы снова привел тебя ко мне.

Одевшись полностью, Дженет со смущенным видом сунула руку в карман передника.

– Денег у меня немного, но чтобы отплатить за то, что вы сделали…

Хейзел отмахнулась от ее руки.

– О боже, я об этом и не думала. Не глупи, пожалуйста. Я ведь пока только студент. И сказать по правде, рада возможности потренироваться на живом объекте.

Дженет вытащила руку из кармана, благодарно глядя на Хейзел.

– Джек! – позвала Хейзел. – Можешь возвращаться.

Джек вошел, прикрыв глаза руками. Хейзел опустила его руки вниз.

– Эй, ты ее вылечишь? Приведешь в порядок?

– Не могу обещать, но начало положено, – ответила Хейзел. – И еще, Джек, если вдруг кому-то из твоих друзей или знакомых понадобится, э-эм, осмотр… Ты знаешь, я пока еще не врач, но основы знаю и смею надеяться, что Хоторнден-касл – местечко поприятнее больницы для бедных.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джек.

– Ну, у нас не меньше дюжины свободных комнат. Поскольку отец с матерью уехали, а с ними и большинство слуг… в главном холле хватит места, чтобы поставить койки и матрасы для тех, кому нужен покой. Еды у нас более чем достаточно. Господь свидетель, кухарка так и не привыкла готовить только троим – мне, Йоне и Чарльзу.

– А что насчет тех, кто болен, – тут Джек понизил голос, – лихорадкой?

– Приводи их, – сказала Хейзел, надеясь, что хотя бы в голосе слышится храбрость, которой ей так отчаянно не хватало. – Те, кто, по нашим подозрениям, могут оказаться заразными, отправятся в солярий.

Дженет вскинула голову.

– Я знаю парня, которого пару недель назад сбил экипаж. Нога сломалась, да так и не срослась правильно. Сама видела кость, торчащую наружу.

– Приводи его сюда, – повторила Хейзел. – Пусть Хоторнден-касл пока побудет учебной больницей.

У Хейзел не было нехватки в пациентах: неимущие мужчины, женщины и дети отчаянно нуждались в медицинской помощи, ради которой не приходилось тонуть в зловонной клоаке больниц для бедных, где доктора носили фартуки, залитые кровью, а больные лежали по трое на койке.

Дюжина людей обратилась за помощью к Хейзел, в ее подземную лабораторию, через неделю после осмотра Дженет. Еще через неделю их стало тридцать. Джек и Дженет быстро разнесли добрую весть, и вскоре Хейзел уже лечила все подряд: от чахотки до запора. По каждому, постучавшему в двери ее подземной лаборатории в поисках помощи, Хейзел вела подробные записи, где указывала их возраст, занятие, симптомы и назначенное ею лечение.

Простуды она лечила настойкой льняного семени и апельсиновой выжимки, согревая пациента одеялами и заставляя пить много чая. Сломанные кости фиксировались деревянными дощечками и полосами ткани. Раны тщательно зашивались. Когда к ней пришла, держась за больную щеку, женщина, Хейзел выдернула у нее гнилой зуб и обработала десну медом и гвоздичным маслом.

Со временем Хейзел заметила, что все реже и реже заглядывает за советом в свой потертый экземпляр «Трактата доктора Бичема» и что в ней все больше уверенности в собственных силах и чутье на диагнозы. Большинство пациентов Хейзел удавалось вылечить на месте и отправить восвояси, но некоторым – к примеру, знакомому Дженет, мальчишке по имени Бобби Дандерфлай, со сломанной после столкновения с экипажем ногой – Хейзел помогала, чем могла, в лаборатории, а затем отправляла выздоравливать в Хоторнден-касл.

Когда поступил первый пациент с римской лихорадкой, Хейзел собрала прислугу в библиотеке.

– Ни один из вас не обязан оставаться в доме, – сказала Хейзел. – Я знаю, опасно держать здесь больных, особенно с лихорадкой. – Хейзел разместила больного в солярии на соломенном матрасе и все утро провела, стараясь устроить его поудобнее, бережно смывая кровь и гной из лопнувших фурункулов и меняя намоченные в ледяной воде повязки на его горящем лбу. – В доме у ворот более чем достаточно места для тех, кто не хочет жить здесь.

Чарльз, Йона и кухарка торжественно кивнули. И только Сьюзан, посудомойка, нахмурилась в углу.

– И никто, кроме меня, не должен заходить в солярий, это всем ясно?

– Я не понимаю, почему мы должны переезжать, – фыркнула Сьюзан. – Я не соглашалась работать в проклятой больнице. Посмотрела бы я, что сказала бы на это хозяйка дома.

– Ну, полагаю, тебе известно, что, пока моя мать в Англии, я – хозяйка дома, Сьюзан.

Сьюзан пробормотала что-то себе под нос.

– И, кухарка, надеюсь, вы сможете приготовить овсянки? Возможно, со смородиновым вареньем? Чтобы пациенты набирались сил.

Пусть даже за день Хейзел выбивалась из сил, ухаживая за пациентами, смешивая лекарства и стирая испачканные бинты, но спать как следует ночами она так и не могла. Ей снились плохие сны, кошмары, наполненные ужасом той ночи, когда они с Джеком вырыли из могилы тело с изуродованным лицом. А иногда, стоило закрыть глаза, перед ней на фоне бескрайней пустоты парило лицо Бернарда. В обоих случаях Хейзел ворочалась в кровати, пока не замечала, с равным чувством облегчения и разочарования, за окном первые робкие лучики рассвета.

Иногда Хейзел так уставала, что застывала с открытыми глазами за операционным столом в подземелье, не засыпая, но и не совсем бодрствуя.

– Аккуратней, – сказал Джек, подхватывая Хейзел, когда та однажды утром покачнулась и чуть не упала. Он был с ней в подземелье, помогая готовить очередную порцию отвара бородавочника так, как это делала его мать.

– Все дело в запахе, – пробормотала Хейзел, слабо улыбнувшись, когда Джек помог ей устроиться в кресле. – Отвар пахнет глиной и навозом.

– Эй, к счастью, на вкус он лишь немного хуже, чем его запах, – заверил Джек. – Вот что, пойду-ка заварю нам обоим чаю. – И, поднявшись, направился к двери, когда они услышали тихий стук в дверь.

Джек с Хейзел переглянулись. Внезапно весь сон Хейзел как рукой сняло.

Еще один тихий стук. А следом стон боли.

Хейзел попыталась подняться, но Джек махнул рукой.

– Я открою.

Джек открыл щеколду и распахнул дверь, а Хейзел наклонилась вперед, пытаясь разглядеть, кто же пришел к ее порогу, – оказалось, это молодая женщина, согнувшаяся пополам от боли и прижимающая руки к огромному животу. Ее светлые волосы беспорядочно свисали вдоль лица.

– Это здесь? – спросила она, уставившись себе под ноги. – Пожалуйста, скажите, это здесь мне смогут помочь?

– Изабелла? – окликнул Джек. Женщина подняла голову и посмотрела на них полными слез глазами. – Изабелла, – повторил он. Затем оглядел ее огромный живот.

Она застонала.

Хейзел подошла к нему сзади. Она заметила кровь и следы жидкости на ногах беременной женщины.

– Бога ради, Джек, отойди. Эта женщина сейчас родит прямо на пороге.

Джек быстро заморгал и отступил в подземелье. Он так до конца и не мог закрыть от изумления рот, увидев Изабеллу – здесь – и беременную.

Хейзел быстро оценила ситуацию.

– Господи боже. Боюсь, у нас не хватит времени отвести вас в главный дом, – сказала она. Давайте-ка быстренько садитесь. Джек, беги в Хоторнден и найди Йону. Скажи ей, пусть принесет мне тазик воды.

Джек кивнул и, кинув еще один быстрый взгляд на Изабеллу, выбежал за дверь.

– Это был… Джек Каррер? – спросила Изабелла, пока Хейзел бережно вела ее к деревянному стулу.

Хейзел в этот момент как раз мысленно проверяла список всего, что ей может понадобиться, чтобы принять ребенка.

– Что? Джек Каррер. Да. Вы его знаете? – Глаза Хейзел расширились. – Это он… эм?..

Изабелла положила руку на живот.

– Отец? Нет. Он ушел служить. Его полк отправили в Йоркшир. Я должна была поехать следом, но… – Она показала на живот. – К тому же мы должны были пожениться.

– Сами не заметите, как поедете за ним следом уже вдвоем, – заверила Хейзел. – Скоро вся семья будет в сборе.

– Он не всегда был солдатом. Работал танцором в театре вместе со мной. И Джек тоже там работал. За кулисами. Он всегда был добр ко мне.

Хейзел улыбнулась.

– Он добрый.

– Но потом театр закрыли из-за лихорадки, и мой Том теперь далеко, а я просто не знаю, как мне все это пережить. – Руки Изабеллы задрожали, и ее скрутила очередная схватка. – Так больно! Мне никто не говорил, что будет так больно. – Лоб женщины усеяли капельки пота. – Я просто знала, что нельзя идти в больницу для бедных, потому что слышала рассказы, что женщины там лежат, рыдая от боли, в собственной рвоте. Но я совсем не представляла, что же мне делать.

Хейзел постаралась говорить как можно более уверенно:

– Изабелла, мне нужно, чтобы вы меня слушали. Меня зовут Хейзел Синнетт. Ваш малыш на подходе, поэтому вы и я, мы с вами пройдем через это вместе. – Хейзел зажгла все свечи в лаборатории. – Где же Йона с водой? – пробормотала она.

Словно по сигналу, в дверь ворвалась Йона с тазом в руках. Джек плелся следом с несколькими простынями, и, судя по виду, его слегка подташнивало.

– О, чудно. Йона, ставь воду там и помоги мне. Джек, ты тоже помогай. Нам нужно положить ее на стол.

Они втроем бережно сопровождали Изабеллу, пока та не улеглась на рабочем столе Хейзел.

– Ух, Йона, будь добра… мой экземпляр «Трактата», пожалуйста.

Полный паники взгляд Изабеллы метнулся от Хейзел к Джеку и обратно.

– Книга? Зачем нужна книга?

– Да ни за чем! Просто так! – заверила Хейзел, судорожно листая страницы. – Просто кое-что проверить. Да. Да, отлично. Вот так. – Хейзел вытащила сушеный корень валерианы из одного горшка. – Пожуйте это. Помогает от боли. Дышим глубоко, это важно. Нужно продолжать дышать. Ложитесь в эту сторону, ноги – вот так. И помните, главное – дышать.

– Вы ведь уже делали это раньше, правда? Принимали ребенка? – спросила Изабелла, когда Хейзел уже стояла между ее ног.

– Формально – нет, – призналась Хейзел. – Но много об этом читала.

Ответ Изабеллы потонул в криках боли при следующей схватке.

– Вот что мы сейчас сделаем, – сказала Хейзел. – Вы будете смотреть на меня и рассказывать обо всем, что собираетесь делать с ребенком и… и Томасом в Йоркшире. И каждый раз, как что-нибудь придумаете, будете хорошенько тужиться. Вам понятно?

Изабелла слабо кивнула.

– Хорошо.

– Мы можем… мы можем гулять в парке.

– Хорошо. Тужьтесь.

– Мы можем учить ее читать, – продолжила Изабелла. – Это будет девочка. Мы с Томасом всегда знали, что это будет девочка.

– Отличная идея. Тужимся хорошенько.

– Мы можем отправиться в поездку на озеро.

– Тужьтесь! И, Йона… чистой воды, пожалуйста!

Роды продолжались, а свечи уже совсем оплавились. Йоне пришлось еще дважды бегать в главный дом за новыми свечами, так что, когда Хейзел пришлось сунуть руки между ног Изабеллы, света было достаточно, чтобы разглядеть ярко-красную головку малышки, пробивавшуюся на белый свет, на которой можно было увидеть волосики, темные и слипшиеся. Где-то на втором часу родов Джек исчез.

– О боже мой. Это вовсе не похоже на рисунок, – пробормотала Хейзел.

– Что? – взвизгнула Изабелла.

– Ничего! Ничего! Просто лягте. Все будет отлично. Мы уже близко. Я вижу ее головку. Изабелла? Изабелла, вы меня слышите? Вы скоро станете мамой.

Изабелла кивнула, но слезы продолжали ручьем течь по ее щекам.

– Как бы я хотела, чтобы Томас был здесь, – сказала она едва слышно.

– Вы скоро будете с ним. Давайте-ка, тужимся еще один разок.

Изабелла закричала. А затем к ее крику добавился второй крик – малышки, недовольной холодным миром, в который она только что пришла.

Хейзел завернула кроху в чистую ткань и бережно положила на грудь Изабеллы.

– Вы были правы, – сказала она. – Это девочка. Она – красавица, как и ее мама.

Малышка была прекрасна – круглые голубые глазки и плач, сливающийся с благодарным смехом Изабеллы.

– Маленькая девочка. У меня маленькая девочка.

– Вы справились.

Изабелла перевела взгляд с дочери на Хейзел.

– И вы тоже. Не знаю, что бы я делала, если бы не вы.

Потом Изабелла с ребенком устроились отдохнуть часок, а Йона принесла хлеба с маслом. Хейзел с благодарностью приняла и тут же проглотила свой кусок. Она даже не замечала, насколько была голодна. Прошло много часов с тех пор, как она ела в прошлый раз.

Джек вернулся, когда Изабелла уже начала шевелиться.

– Разве она не красавица? – спросила девушка у него. – Моя малышка.

Джек вытащил что-то из-за спины. Это оказалась квадратная музыкальная шкатулка с ярко расписанными стенками.

– Я хотел самым первым подарить твоей малышке подарок.

Изабелла потянулась за шкатулкой.

– Джек, это слишком.

Она открыла шкатулку, и лабораторию заполнили звуки вальса. Танцовщица в шкатулке, светловолосая балерина, описывала идеальные круги. Было практически незаметно, что фарфоровая фигурка разбилась и склеена клеем.

– Спасибо, Джек, – сказала Изабелла. – Ей понравится.

– А у нее уже есть имя?

Изабелла посмотрела на дочь, а затем на Хейзел.

– Думаю, мы назовем ее в вашу честь. Малышка Хейзел. Я знаю, Томасу бы понравилось.

– Малышка Хейзел, – повторил Джек.

Хейзел боялась произнести что-то вслух, не доверяя своему голосу. Она лишь кивнула и продолжила вытирать помытый таз, стоя спиной к Джеку, чтобы тот не увидел слез в ее глазах.

26

Привязанность, которую Джек когда-то питал к Изабелле, казалась тогда такой искренней, такой нерушимой, такой важной. И все же на следующий вечер, направляясь к ручью, на берегу которого видел Хейзел, он кое-что понял: его чувство к Изабелле походило на изображение свечи, нарисованное мастером, которому удалось уловить и мерцание, и свет, осветивший все вокруг, но все же это пламя было всего лишь краской на холсте. Когда Джек смотрел на Хейзел, пламя было настоящим, оно взвивалось ввысь, обжигая воздух. Он чувствовал его жар и мощь, слышал треск. В первый раз он видел пламя своими глазами.

– Ты была неподражаема там, – сказал он. – То, что ты делаешь, то, на что ты способна. Это просто… ты неподражаема.

Хейзел подняла взгляд, но вставать с берега не стала.

– Я совсем не знаю, что делаю. Джек, я была в ужасе.

– Что? В ужасе?

Хейзел кивнула.

– Целая жизнь в моих руках? Что, если бы я все испортила? Что, если бы навредила Изабелле или ребенку? Я бы… я даже не знаю, что бы тогда сделала. Как бы я стала жить с этим?

Джек уселся рядом с ней и посмотрел на тонкую струйку воды, скачущую по камням. Замок накрывал их темной тенью. На следующий день после родов им удалось перевести Изабеллу с ребенком в главный дом, где их разместили в прежней комнате Джорджа.

– Ты все сделала идеально, – заверил ее Джек. – И малышка идеальна.

– На этот раз, – буркнула Хейзел.

А потом замолкла, и Джек задумался, не совершил ли ошибку, придя сюда, чтобы составить ей компанию. Но тут она снова заговорила:

– Я раньше была так уверена в себе. Забавно: я считала, что все знаю и все могу. А затем ты видишь, как все происходит на самом деле, понимаешь, насколько тонка грань между «все в порядке» и «все больше никогда не будет в порядке», и внезапно тебя накрывает осознание, что ты не знаешь ничего. Я просто глупая маленькая девочка, которой нравятся переодевания и игры в доктора. Я ведь еще даже не сдала врачебный экзамен. И что тогда я вообще делаю?

Джек взял руку Хейзел в свою. Ее рука оказалась холодной, словно неживой. Бледной и бескровной.

– Хейзел, – произнес он мягко, – ты самая выдающаяся личность из всех, что я встречал за свою жизнь. – Ты – невероятная.

– Я так боюсь, – призналась Хейзел.

– Хорошо, – сказал Джек. – Это нормально. Нет ничего плохого в том, чтобы бояться.

Хейзел склонила голову Джеку на грудь, и он обнял ее. Тут пошел дождь, такой мелкий и слабый, что был похож на туман.

– Пойдем спрячемся от дождя, – предложил Джек, помогая Хейзел подняться на ноги. Он повел было ее по тропе, поднимающейся к замку, но она потянула его прочь.

– Нет, – сказала она. – Пока еще нет.

И Хейзел с Джеком отправились к конюшням, где было тепло и сухо, а в воздухе витал приятный аромат сена.

Они стащили пару попон с полки и устроились под крышей загона, распахнув двери и глядя, как летят вниз капли дождя на фоне неба, темнеющего над каменной оградой Хоторнден-касл. Солнце уже садилось: в Эдинбург пришла зима с ее короткими днями и пронизывающими холодными ветрами.

Хейзел спрятала руки под куртку Джека, чтобы согреть их.

– Никак не могу согреться, – прошептала она.

Тогда Джек наклонился и поцеловал ее, так легко касаясь ее губ своими, словно был духом, а не человеком из плоти. А потом она поцеловала его в ответ, и вскоре они слились в таком страстном поцелуе, что, казалось, перестали быть двумя разными людьми. Дождь припустил сильнее, громко стуча по хлипким стенам конюшни, но им не было до него дела. Джек прижал Хейзел к балке и принялся вытаскивать шпильки из ее волос, пока те волной не упали на плечи девушки. Он зарылся лицом в ее волосы и глубоко вздохнул, а затем обвел пальцем контур щеки.

– Господи боже, – прошептал он. – Как ты красива, Хейзел Синнетт.

– Никто прежде не говорил мне, что я красива, – призналась Хейзел. Она даже не осознавала, что ее слова – правда, пока не произнесла их вслух.

Джек оперся руками по обе стороны от ее лица, и смотрел на нее несколько долгих секунд. Потом наклонился и нежно поцеловал ее веки.

– Кто-то должен говорить тебе, что ты красива, каждый раз, когда восходит солнце. Кто-то должен говорить тебе, что ты красива, по средам. И за чаем. Кто-то должен говорить тебе, что ты красива, на Рождество, и в Сочельник, и в вечер перед Сочельником, и на Пасху. Тебе должны говорить это и в Ночь Гая Фокса[15], и на Новый год, и каждое восьмое августа, просто так. – Он снова коснулся ее губ нежным поцелуем, а потом, оторвавшись, посмотрел прямо в глаза. – Хейзел Синнетт, ты – самое чудесное создание, которое я когда-либо встречал, и я буду думать о том, как ты красива, всю свою жизнь, до самого последнего дня.

27

Спустя неделю Хейзел впервые потеряла пациента. Он страдал от римской лихорадки, и однажды вечером, отказавшись даже от предложенной Хейзел прохладной воды, уснул, чтобы уже никогда не проснуться. Она не проронила ни слезинки, заворачивая его в простыню и укладывая в тележку, чтобы отвезти в подземную лабораторию.

Джек нашел Хейзел, когда та рыдала под красным дубом, так и не довезя тележку с телом до места. И без лишних слов взялся рыть могилу.

– Я должна исследовать его, Джек, – сказала Хейзел, заметив, что он делает. Из-за рыданий ей едва удавалось говорить. – Мне нужны все тела, что есть.

– Но не это, любимая, – тихо возразил Джек. – Ты знала его. Ты заботилась о нем. Ты можешь похоронить и оплакать его. Не обязательно резать его на органы. Не в этот раз.

Хейзел не ответила. Она принялась глубоко дышать, пока рыдания не стихли, а потом сморгнула слезы и направилась обратно в замок. К тому времени, как Джек похоронил покойного и вернулся в Хоторнден, Хейзел уже совершенно успокоилась и снова отправилась к пациентам в солярии.

Не существовало никаких медицинских рекомендаций по лечению, не говоря уже об исцелении от римской лихорадки, поэтому Хейзел начала с простых, безвредных средств. Она поила больных чаем с лимоном и медом. После обеда давала им молоко с порошком из семян кардамона, что в книге рекомендовалось как лекарство от чахотки. Повязки менялись три раза в день, и их ткань почти всегда была покрыта прилипшей коркой от струпьев. Те, кто мог переносить запах, пили отвар бородавочника, который заваривал Джек. Если он пил этот отвар все детство и ни разу не подхватил римскую лихорадку, наверняка в нем было что-то полезное.

Как ни странно, это помогало, по крайней мере некоторым пациентам. Спустя час после того, как она принесла отвар бородавочника четырем пациентам с лихорадкой, один из них тихонько постучал в стекло и попросил у Хейзел колоду карт, чтобы они могли сыграть в вист. На следующий день она растерла корень бородавочника в порошок и приложила к фурункулам.

Рубцы не рассасывались, но улучшение от его применения было налицо: плоть, прежде воспаленная, красная с зеленоватыми прожилками, становилась розовой и гладкой. Пациент, первым появившийся в Хоторндене с римской лихорадкой, рыбак по имени Роберт Бортлок, с седыми баками и носом-картошкой, стал уже просить добавки за завтраком.

Струпья на спинах пациентов, поправляющихся от римской лихорадки, напомнили Хейзел об изображениях оспин, которые она видела в своих книгах.

Конечно, она знала историю Эдварда Дженнера: как этот английский врач обратил внимание на то, что местные молочницы, похоже, единственные, кто не подвержен заражению оспой, и предположил, что, перенеся коровью оспу, их организм научился сопротивляться ее более опасной человеческой разновидности. Лорд Алмонт даже как-то приглашал Дженнера на один из своих вечеров, и хотя Хейзел была слишком мала, чтобы понимать все, о чем он говорил, ей вспомнилась его редковатая седая шевелюра и белоснежный платок, туго обмотанный вокруг шеи и завязанный элегантным двойным узлом под подбородком.

Но прививки существовали и до этого, причем не одно десятилетие. Ученые примерно представляли себе, что можно подготовить тело к борьбе со смертельной болезнью, заставив перенести ее более слабую версию, и, еще до появления Дженнера с его коровами, люди использовали растертые в порошок струпья с заживающих оспин, обрабатывая им специально поцарапанную кожу.

Так почему никто не попробовал того же с римской лихорадкой? Конечно, эта болезнь по масштабу намного уступала оспе, но ведь если бы этот способ сработал, врачам в Эдинбурге удалось бы спасти тысячи жизней. Возможно ли, что случаев выздоровления от римской лихорадки было так мало, что прививка даже не рассматривалась как вариант? Хейзел полагала, что об этом должны были что-то писать в медицинской литературе, например, эссе в «Медицинском журнале Шотландии» или исследование, опубликованное в Лондоне. Но ничего не нашла. Она решила написать доктору Бичему в Анатомическое общество и узнать его мнение.

Доктору Уильяму Бичему III

В Королевское Анатомическое общество

Эдинбург

Дорогой доктор Бичем!

Надеюсь, это письмо благополучно доберется до вас, и заверяю, что продолжаю усердно готовиться к врачебному экзамену. В качестве обучения я начала проводить первичные осмотры некоторых наших сограждан – как мужчин, так и женщин, – страдающих от различных болезней, в том числе, вынуждена признать, и от римской лихорадки. Искренне прошу простить мою дерзость, но я хотела бы узнать ваше мнение по одному вопросу. Проводились ли когда-нибудь эксперименты с прививкой от римской лихорадки? По совету одного знакомого и опираясь на его воспоминания о народном лекарстве из его детства, я давала пациентам отвар корня бородавочника, а заметив положительные результаты, добавила еще и компрессы с порошком этого корня, когда делала перевязки. Эффект был вдохновляющим. Настолько вдохновляющим, что я задумалась, не могут ли струпья с заживших фурункулов использоваться для прививки. Я понимаю, что ваше расписание, должно быть, полностью забито, но если вы все-таки найдете время, пожалуйста, напишите мне.

Искренне ваша, Хейзел Синнетт

Хоторнден-касл

По меньшей мере он, возможно, укажет ей, у кого в научном сообществе искать соответствующую литературу. Но где-то в глубине души Хейзел на самом деле мечтала о том, каким может быть его ответ: что, возможно, его письмо будет усеяно чернильными кляксами от волнения, а в конце каждого предложения воздвигнется восклицательный знак, потому что она решила проблему и решение все время было у них под носом! И никто больше никогда не будет страдать от римской лихорадки, потому что ее вакцину разошлют во все уголки Шотландии. Общество имени Эдварда Дженнера организует в ее честь ужин и торжественное мероприятие. И сам король потребует представить ее двору. И тогда ей вряд ли придется сдавать экзамен на врача; она в мгновение ока превратится в самого известного доктора королевства, не достигнув еще и возраста двадцати лет.

Когда не была занята осмотром новых пациентов в лаборатории или обходом больных на первом этаже Хоторнден-касл, Хейзел слонялась по холлу в ожидании ответа Бичема. Поэтому, услышав стук в дверь замка, она почувствовала, как внутренности скрутило в тугой узел. Сквозь окно она видела Джека, который на южном склоне позади замка учил Чарльза основам владения мечом.

– Нет, нет! – крикнула она Йоне. – Я сама открою.

Расправив юбки, она открыла дверь и увидела нечто намного более неожиданное, чем письмо.

– Приветствую, мисс, – сказал парень, отвешивая ей глубокий поклон. Лицо и волосы у него были покрыты сажей. Выпрямившись, он одарил ее широкой усмешкой, показавшей отсутствие нескольких зубов. – Слыхал, Джек Каррер ошивается где-то в здешних местах. Скажите ему, что Мунро восстал из мертвых.

Озадаченная, Хейзел пригласила парня в дом и помогла снять плащ. Один из его рукавов висел пустым. Этот парень, пропавший Мунро, вернулся в мир живых всего с одной рукой.

28

Мунро выпил два чайника чаю и съел целое блюдо печенья, а затем откинулся на спинку дивана, похлопал себя по животу и улыбнулся Хейзел и Джеку, которые не сводили с него глаз с того момента, как он появился на пороге Хоторнден-касл.

Мунро причмокнул губами.

– Да, позвольте сказать, что печенье было отменным, мисс. Просто отменным.

– Благодарю, – произнесла Хейзел.

– Мунро, – позвал Джек, не в силах больше сдерживать любопытство. – Где ты пропадал? И как лишился руки?

Мунро вздохнул так тяжело, что задрожала его верхняя губа.

– Жаль, правда? – сказал он, поднимая пустой левый рукав рубашки. – Однако спасибо Господу, что это не стрелковая рука, а? Думаю, вложи мне в правую руку пистолет, и я по-прежнему успею подстрелить с полдюжины рябчиков, прежде чем хозяин угодий спохватится. – Он обернулся и нахально подмигнул Йоне, которая занималась огнем в камине, изо всех сил притворяясь, что не слушает, о чем они там говорят. – Я готовлю отличных рябчиков, зажаренных на огне и нашпигованных каштанами, если те удастся найти. Моим лучшим рождественским ужином был как раз ворованный рябчик с каштанами, еще когда мы ютились в этой дыре в Мясницком переулке. Помнишь ее, Джек, дружище? Крыша наполовину просела, а пол был изъеден жучком, но по тем временам неплохое было местечко.

– Мунро, – повторил Джек. – Твоя рука. Тебя нигде не было. Несколько недель.

– Да, да. История. Но до того, как начну, можно мне еще немного этого печенья? О, спасибочки, милая, ты прям ангел божий. С самих небес.

До того, как начну, сразу предупреждаю – я помню не все. То нахлынет, то отпустит – как туман. Будто я вижу все сквозь чад от сгоревшего обеда. Но я точно знаю, где все началось, это легко запомнить: я раскапывал могилу на кладбище Грейфрайер, собираясь вытащить тело бедняжки, преставившейся прямо с крохой в животе. Говорят, сама себя порешила. Дружок ее больше не любил. Слышал, глотнула мышьяку. Но семья, ясно дело, этого не признала, поэтому списали все на римскую лихорадку. Удобное оправдание, когда в городе лютует чума, вот что я скажу.

Значится, пришел я к кладбищу около полуночи, один-одинешенек. Обычно для таких дел лучше иметь партнера, но, знаешь, Бриствисл уехал в Кале, а Милстоун умер в прошлом месяце – печальное дело, печальное – а кому еще из ребят я мог довериться? Учитывая, что я намеревался срубить неплохой куш за ту бедную беременную девчушку. Я в этом деле достаточно давно, чтобы не делиться наваром, пока не прижмет. Побудь бедняком с мое, и жадность покажется не таким уж страшным грехом, я считаю.

Так вот, я отправился в Грейфрайер один той ночью… даже факел с собой не подумал прихватить, я те места знаю как свои пять пальцев. Могу там с закрытыми глазами пройти и ни одного камня не задеть, говорю вам. Ни единого камня или муравейника там нету, который бы я не учуял даже в безлунную ночь, зажмурившись.

Ворота не были заперты. И это первая странность, что я помню. Я по привычке сиганул через ограду, так, на всякий случай, но запомнил это очень точно. Они были закрыты, но не заперты. Ну я, ясное дело, решил, что кто-то меня тут обскакал и собирается забрать мою золотую свинку, так что кинулся на кладбище, а там никого. Земля на могиле еще рыхлая после похорон, но никто ее не раскапывал. И вообще на кладбище ни души. Даже ветра не было. Небось даже призраки не летали. Было так тихо, что я слышал, как у меня сердце грохочет в ушах. Это я хорошо помню. Не знаю, важно ли это или так, ерунда, но вот вам крест: та последняя ночь, что я помню, была такой тихой, какой за всю мою жизнь ни разу не было. Даже у Джорджа Хериота[16] огни не горели. Ни одной свечи в окне.

Я начинаю копать, но еще и пары дюймов не вырыв, вдруг вижу перед собой мужчину. Никак по-другому это не описать, он словно вырос из-под земли прямо у меня под носом. Я не слышал, как он подошел, не слышал даже его дыхания. Шляпа закрывает его лицо, да к тому же в такой темноте ничего не разглядеть. Но у меня в руках лопата, помните, и я поднимаю ее вверх и говорю, чтоб этот тип не подходил. Это мой труп, заявляю, я нашел его и, что главнее, пришел первым. Всякий воскрешатель, стоящий этого звания, знает – нельзя тащить тело у того, кто уже стащил его.

Но этот тип, или призрак, да кем бы он ни был, только улыбается так мерзко, и я вижу ряд желтых зубов во рту. Вот тогда-то я и вспоминаю, что видел его прежде, что это один из тех ребят, что встретились нам с Дейви как-то ночью – ну ты помнишь, Джек, – и думаю: «О, так это ж законник». Пытаюсь сбежать, но не успеваю и пальцем шевельнуть, как этот тип прижимает платок к моему лицу, влажный, с каким-то сладковатым душком… я не знаю. Вроде и цветами пахнет, и смертью. Я пытался задержать дыхание, пытался бороться с ним, но затем все поплыло и закружилось, а следующее, что помню, – восход, и меня катят в кресле, накинув на голову вуаль.

Мы были где-то в Старом городе, я понял по запахам и по стуку булыжников, а еще я уверен, что мы переходили мост, но не знаю какой. Говорю вам, меня закутали в такие плотные, черные кружева – вуаль или вроде того – с головы до ног, будто я вдовушка в трауре или чья-то бабка. Я хотел сбежать, но ног не чувствовал и не мог шевельнуть рукой. Я даже видел с трудом сквозь эту тряпку, поэтому пришлось затаиться и надеяться, что меня где-нибудь оставят надолго, чтоб я придумал способ вырваться.

Мы добрались до дома с золоченой табличкой на стене, тип в шляпе постучал пару раз, и меня завезли внутрь, а потом через большую комнату в еще одну, похожую на театр. Да, я помню, это было похоже на театр, с рядами скамей и опилками на полу – я учуял запах, его ни с чем не спутать.

Тут с меня сняли эту вуаль. В зрительном зале никого не было, только на сцене стояли два стола и доктор в плаще. На одном из столов спал старик. А может, и не старик, видно было плохо, но, как по мне, на вид – старый. Еще и дрых, как настоящий старик.

Тот тип в шляпе взял деньги у дока и оставил меня пялиться в пространство и надеяться, что они не заметят, что я все еще жив, хоть меня и пытались укокошить.

Доктор принялся точить нож, и тут я не удержался – позвал на помощь, наверное, а может, взвизгнул, как собака. Тут док вытащил свой платок и капнул на него какой-то голубой жидкости. Я пытался дернуться и убежать, клянусь, но был будто связанный, хоть мои руки и ноги никто не держал. У меня в голове помутилось. Док прижал платок к моему лицу, и тут снова этот запах – протухшего трупа и каких-то цветов, вроде дамских духов. А потом комната поплыла, стало темно, и я больше не мог кричать. Будто какое-то колдовство. Больно не было, хоть должно бы, но не было. Захотелось спать, а после этого все как в тумане. Если бы не проснулся без своей левой, – он кивком указал на пустой рукав, где когда-то была левая рука, – решил бы, что все это взаправду мне приснилось или что перебрал лишку в пабе прошлым вечером.

Очнулся я уже в больнице Святого Антония, чувствуя, что все тело горит. Лежал на одной койке с двумя другими беднягами, каменщиками, которым раздробило ноги каменюкой размером с остров. Жалкое мы втроем представляли зрелище, доложу я вам.

– И ты больше ничего не помнишь? – спросил Джек, наклонившись вперед.

Мунро покачал головой.

– Меня чуток подержали в больнице, все пытались понять, как я остался без руки. Я рассказал им и о том типе, и о театре, и о вонючем платке, обо всем, в общем, но, похоже, никто не обратил на меня внимания. Решили, что я обычный выпивоха, попавший в неприятности, но тут мне особо и возразить нечего. Сами понимаете, из больницы постарался выбраться побыстрее. Там жуткая вонь, всюду смерть, а один из парней на моей койке храпел, как простуженный слон. Кормили неплохо, если выковыривать из еды всех червей. Личинки, как и все мы, просто пытаются согреться и набить пузо, не нам их осуждать. Эй, я тут подумал, может, мне здесь плеснут чего покрепче чаю? С учетом того, что я вроде как прошел через тяжкие испытания, как говорится.

Хейзел кивнула, и Йона пошла достать виски из буфета.

– А доктора в больнице сказали что-нибудь о твоей ране? О том, почему тебе могли отнять руку?

– Заметили, что стежки очень ровные. Словно тот, кто все это проделал, разбирался в таких вещах.

– Можно?

Мунро пожал плечами и задрал рукав рубашки, показав все, что осталось от левой руки. Ее обрезали по суставу; ниже плеча ничего не было. И, как сказал Мунро, черные стежки были маленькими, ровными и аккуратными. Из раны выделилось немного гноя, и кожа вокруг нее была красной и воспаленной, но стежки оставались на месте.

– Но зачем кому-то отрезать тебе руку? – озадаченно спросил Джек. – Я просто не могу этого понять.

Мунро принесли виски, и тот, в благодарность подмигнув Йоне, сделал большой глоток.

– Чтоб я знал, – сказал он, вытирая рот рукавом уцелевшей руки. – Больше мне могилы не копать, вот что самое плохое. И как мне теперь найти честную работу? Я ее и с двумя-то руками не нашел.

– Мы что-нибудь тебе подыщем, – заверил Джек. – Можешь прийти работать ко мне в театр.

– Эй, вот это смех! – крякнул Мунро. – Меня не так уж долго не было, чтоб не знать, как там дела. Закрыт из-за чумы, так ведь? Как там твоя работа в театре, Джек?

Джек спрятался в своем кресле.

– Можно найти что-то в Хоторндене, – сказала Хейзел. – Нам всегда нужны работники в сад. И… и ты же стрелок? Уверена, кухарка обрадуется нескольким кроликам.

Мунро выпятил грудь.

– Даже с одной рукой я самый лучший стрелок в Шотландии, уж это я вам зуб даю. Спасибо, мисс. На самом деле.

И он встал, сдергивая шапку, чтобы отвесить низкий поклон. Из его карманов на пол посыпались игральные карты и несколько фальшивых монет, и он залился краской, быстро распихивая их назад.

– А больше тебе рассказать нечего? Ты больше совсем ничего не помнишь? Может, там был одноглазый человек? Тот доктор, в анатомическом театре, был с повязкой на глазу?

Мунро снова глотнул виски.

– Это вся история. Пробыл в больнице, пока не отпустили домой, заглянул в паб, а потом отправился сюда, искать Джека. А насчет доктора… Точно не скажу. Эта часть вся будто в тумане. Я бы не заметил, даже будь он трехглазым, сказать по правде.

Хейзел села, задумавшись. Кто-то похитил Мунро, использовал на нем эфириум – а чем еще это может быть? – и отрезал руку. Это все, что было известно. Среди неизвестных были «кто» и «почему». Неизвестный некто вызывал беспокойство, но не такое сильное, как возникший вопрос: когда он снова нанесет удар? Потому что было очевидно, по крайней мере Хейзел, что, кто бы ни похищал и ни калечил бедняков в Эдинбурге, он явно не собирался останавливаться.

Хейзел отправила Чарльза за констеблем, который прибыл в Хоторнден на закате. Его усы были густыми и щетинистыми, как метелка, а ноздри раздраженно раздувались с того самого момента, как он пересек порог.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – обратилась к нему Хейзел. – Йона, принеси горячего чаю.

– Спасибо, мисс, – ответил он и чинно устроился в кресле напротив Мунро, развалившегося на диване.

Хейзел поморщилась, взглянув на Мунро глазами констебля: вымазан в грязи и саже, рукава рубашки обтрепаны, вокруг витает запах алкоголя.

– Итак, – подвел итог констебль, когда Мунро закончил свою историю, – ты напился, увидел кошмар, а наутро проснулся без руки.

Хейзел разгневанно поднялась.

– Нет, все совсем не так! Что-то происходит в Анатомическом обществе – неизвестно, замешаны ли в этом его члены, но преступники используют анатомический театр. И их эфириум. Вам необходимо по меньшей мере провести расследование!

Теперь поднялся констебль. Его усы тряслись, пока он говорил, а изо рта с каждым звуком «п» летели капельки слюны.

– Вы… мисс… не пытайтесь приказывать, что мне необходимо предпринять. В этом или любом другом случае. Поскольку вы родом из достойной семьи, я, пожалуй, предположу, что этот… этот… этот жалкий шарлатан обманом пытался добиться вашего сочувствия и денег, а не что вы по собственной воле вызвали меня, желая сыграть грубую шутку.

– Сэр, вы не так поняли, – сказала Хейзел. – Он говорит правду. Он не единственный, кто лишился части тела. Что-то…

Констебль перебил ее, пренебрежительно фыркнув и покачав головой.

– Ваш мозг слишком празден, мисс. Вы его совсем не используете. – Он надел шляпу и наклонился к Хейзел, чтобы сказать кое-что, не предназначенное для ушей Мунро. – Между нами говоря, такое сплошь и рядом случается с этим сбродом из Старого города. Они находят жалостливого человека и выдумывают всевозможные истории, чтобы вызвать как можно больше сочувствия.

Хейзел отодвинулась от него.

– Могу заверить вас, сэр, вы не правы.

Верхняя губа констебля дернулась, усы вновь задрожали.

– Я служил с вашим отцом в Королевском флоте, несколько лет дрался с французами. Сегодня я прибыл в Хоторнден из одолжения. Но вот что я вам скажу, мисс: надеюсь, ваш отец вернется до того, как его дочь превратится из обычной глупышки в парию.

29

Ни один из пациентов с римской лихорадкой, которых Хейзел лечила корнем бородавочника, полностью не поправился, но, к ее глубочайшему облегчению, ни один из них и не умер. Похоже было, что ей удалось сдержать болезнь – ограничить ее заразность и уменьшить смертоносность – пусть даже не получилось ее полностью победить. Пока.

Хейзел тщательно записывала все о своих пациентах и их прогрессе. Копию этих записей она отправила вместе с письмом доктору Бичему, от которого, к ее смятению, до сих пор не пришел ответ.

– Чем же он так занят? – со стоном жаловалась она Йоне, удаляя щепку, застрявшую в голени маленького мальчика. – Сколько требуется времени, чтобы ответить на письмо?

Йона подала ей хлопковый тампон и спирт для обработки.

– Не так много времени прошло, мисс. А он очень знаменитый доктор, не так ли? Наверняка получает целую гору писем.

– Ну да, полагаю, что так, – буркнула Хейзел. Щепка выскочила из ноги мальчика, не успел тот даже вскрикнуть. – Вот. Теперь ты в полном порядке. Только впредь держись подальше от занозистых перил. Повезло, что тебе досталась всего лишь маленькая щепочка.

Йона проводила мальчика и пригласила к Хейзел следующего пациента, рыжеволосого юношу в коричневом камзоле, явно знававшем лучшие дни. У юноши был усталый и бледный вид. Его поношенная рубашка была порвана у горла и носила следы явно неумелой починки.

– Берджесс! – удивленно воскликнула Хейзел.

Ей пришлось сдержать странное желание кинуться к нему с объятиями, вызванное чистым потрясением от того, что он, словно призрак, возник в ее лаборатории в Хоторндене.

– Я… я прошу прощения, – сказал Берджесс, в замешательстве нахмурив светлые брови. – Не думаю, что имел удовольствие. Но… говорят, сюда можно обратиться за лечением?

Он посмотрел за спину Хейзел, предполагая, что где-то там находится доктор-мужчина. С одной из коек в солярии донесся стон.

– Гилберт Берджесс, – повторила она. – Ты не узнал меня. Само собой. – Она собрала волосы в кулак на затылке. – Джордж Хейзелтон к вашим услугам.

И тут – то ли от шока, то ли от жара – Берджесс потерял сознание.

– Я просто не могу в это поверить, – заявил он, проснувшись на одной из коек в замке.

Осмотр не отнял много времени – у пациента обнаружился сильный жар и свежие язвы по всему телу. Это была римская лихорадка. Йона принесла ему миску овсянки с вареньем. Он рассеянно помешивал ее, не в силах заставить себя поесть.

– Девушка, все это время. Прошу прощения, даже леди. И никто не догадался. Боже, я бы убил за возможность увидеть лицо Траппа в такой момент.

– Ну, кое-кто догадался. Доктор Стрейн узнал меня и запретил посещать его лекции.

– А мы все гадали, куда ты делась, когда перестала появляться. Некоторые парни предполагали, что дело в болезни, или поспешной женитьбе, или в чем-нибудь подобном. Трапп пытался всех убедить, что ты в бегах из-за карточных долгов, но я-то знал, что это полная чушь.

– И как там теперь дела? – спросила Хейзел, стараясь говорить ровным тоном. – На занятиях, я имею в виду. Что вы там сейчас изучаете?

Берджесс смутился и уставился на свою кашу, порозовевшую из-за малинового варенья.

– Я бросил учебу, – признался он. – Пару недель назад. Я мог бы свалить все на болезнь, но на самом деле я просто не справлялся. Моя семья с трудом наскребла денег даже на оплату занятий – мы заняли у всех родственников, кто сам не на мели, – и я просто не вынес бы, если бы после всего этого провалил экзамен.

– И ты сбежал? Берджесс, нет!

Берджесс отмахнулся от нее.

– Не-а, это к лучшему. Из меня вышел бы поганый хирург. Не такой, как ты… ты! Ты была великолепна. Поверить не могу, что тебя выставили с занятий только потому, что ты носишь юбку. Какая наглость с их стороны, в самом деле. А этот Стрейн! Клянусь, мне постоянно хотелось его задушить. У меня мурашки бежали только от того, как он стоял, ну, знаешь… Уставившись этим своим глазом.

Берджесс содрогнулся.

– Ну, я все-таки еще могу стать хирургом, – сказала Хейзел, слегка улыбнувшись. – Точнее, есть небольшой шанс.

Она рассказала о своей договоренности с доктором Бичемом, согласно которой ей все-таки позволят сдать экзамен на врача, чтобы посмотреть, как она справится. В случае успеха она отправится учеником в госпиталь, под начало самого доктора Бичема, а всем женщинам с этого момента будет позволено посещать занятия.

Берджесс воспрял духом, услышав ее рассказ.

– Это же чудесно, Хейзел, просто чудесно! Ты просто обязана сдать. Но ты и так сдашь, ты же гениальна во всем этом.

– Но ты же помолвлена, разве нет? – спросил Джек из-за угла. Хейзел даже не заметила, что он сидит там, читая одну из ее книг в мягкой обложке. – Даже если ты сдашь, позволит ли тебе муж сделать хоть что-нибудь со своим знанием?

– Не думаю, что это ему решать, – сухо ответила Хейзел.

– Могу поспорить, он уверен, что ему, – возразил Джек ледяным тоном.

– Ох, прими мои запоздалые поздравления, – сказал Берджесс, прервав натянутое молчание. – С помолвкой! И кто счастливчик?

– Спасибо. А он – будущий виконт Алмонт, вообще-то.

Берджесс выпучил глаза.

– Хейзел, это же… ох, батюшки! Мне нельзя звать тебя Хейзел! Леди Синнетт, я хотел сказать. Или, точнее, леди Алмонт.

– И Хейзел сойдет, – заверила она. – Я помолвлена с ним практически с рождения. Он просто решил придать всему более официальный статус, вот и все. Мы даже не планируем свадьбу в ближайший год, поэтому нельзя сказать, что моя жизнь серьезно изменилась в последнее время. И врачебный экзамен сейчас заботит меня намного сильнее, чем эта дурацкая свадьба.

Джек резко выдохнул, шлепнул книгу на стол и ушел. Хейзел проигнорировала его, снова повернувшись к Берджессу.

– Скажи, пожалуйста, ты помнишь что-нибудь из лекций доктора Бичема о строении лимфатической системы, потому что тут я совершенно безнадежна.

С этого дня Берджесс стал ее персональным репетитором и тренером. Стоило только Хейзел закончить прием пациентов, прибывших в лабораторию, и обход тех, кто занимал койки в Хоторнден-касл, она садилась у кровати Берджесса, и он помогал ей заниматься. Берджесс оказался великолепным экзаменатором, умевшим почуять, какого именно вопроса Хейзел надеется избежать, поскольку не знает точного ответа.

К тому времени, как Чарльз доставил письмо от доктора Бичема, Хейзел была так увлечена перечислением Берджессу всех костей внутреннего уха, что не понимала, что именно у нее в руках, пока не открыла конверт.

Дорогая мисс Синнетт,

Как неожиданно и приятно получить от вас весточку. Я искренне надеюсь, что вы помните о нашем пари и ваша подготовка к врачебному экзамену продвигается вперед. Должен признаться, что я глубоко убежден в вашем успехе.

К сожалению, больше приятных вещей в этом письме нет. Прививки в Эдинбурге пытались делать во время первой волны римской лихорадки, но без малейшего положительного эффекта. Напротив, те немногие пациенты, кому удалось пережить последствия прививки, позже скончались от самой болезни.

Мне незнаком упомянутый вами «корень бородавочника», поэтому, полагаю, это просторечное прозвище для какого-то местного растения с другим, официально утвержденным названием. Тем не менее уверяю вас, что и я, и мой досточтимый дед в свое время экспериментировали с огромным количеством представителей шотландской флоры и не обнаружили ничего, способного смягчить ужасные симптомы смертоносной болезни. Поэтому вынужден посоветовать вам прекратить всякое его использование и не продолжать лечить несчастных больных непроверенными народными средствами. Не продолжайте использовать «корень бородавочника» в какой-либо форме. То, что дает положительный эффект сейчас, может привести к губительным последствиям в будущем. Если вы собираетесь стать врачом, то быстро запомните, что благополучие пациента должно быть для доктора важнее собственных амбициозных планов.

С искренней привязанностью,

доктор Уильям Бичем III

Хейзел прочитала письмо, а затем начала сначала.

Ощущение было такое, словно ей отвесили пощечину. Она выронила листок из рук, а Берджесс поднял его и принялся читать, молча проговаривая слова.

– Что ж, я считаю, это была хорошая идея, – наконец сказал Берджесс. – А этот отвар бородавочника – единственное, с тех самых пор, как я подхватил эту заразу, от чего пропадает ощущение, будто моя голова вот-вот лопнет, что бы там ни говорил доктор Бичем. Не такой уж он и важный! Ты знаешь, что его дед под конец сошел с ума? Ударился в алхимию и тому подобное. Возможно, там многие посходили с ума. Забудь об этом, Хейзел.

Хейзел отсутствующе кивнула. Она была глупа и излишне амбициозна. Она была просто ребенком, в то время как над проблемой лечения римской лихорадки безуспешно бились самые уважаемые врачи в мире. Она ведь еще даже не сдала экзамен на врача, но оказалась достаточно самоуверенной, чтобы считать, будто нашла решение там, где его проглядел доктор Бичем. Ее щеки вспыхнули, и она вырвала письмо из рук Берджесса. Затем порвала его на кусочки и швырнула в огонь, но не со злостью, а с чувством глубочайшего унижения.

– Это не имеет значения, – сказала Хейзел, пытаясь забрать у Берджесса кружку с отваром, который он пил. – Мы прислушаемся к советам экспертов, по крайней мере сейчас.

Берджесс отодвинул кружку и сделал еще один глоток в знак протеста.

– Даже не думай.

– Ладно, – сдалась Хейзел. – Пусть будет по-твоему, но если что-то пойдет не так, все последствия – на твоей совести.

Берджесс сделал еще один большой глоток.

– Это просто отвар, – заявил он. – И мне от него лучше. Я не знаю, что там себе думает доктор Бичем, но лечишь меня ты, а не он, и, как бы то ни было, я верю вам, доктор Синнетт.

Его слова почти заставили ее улыбнуться.

У нее в последние дни было не так уж много поводов для улыбки. Кроме того, что все это время она ждала ответа от доктора Бичема, еще и Джек с тех самых пор, как вернулся Мунро, почти не появлялся в Хоторндене, пытаясь найти новую работу.

– Ты можешь остаться здесь, – как-то шепнула ему Хейзел, валяясь в постели, через несколько дней после появления Берджесса. Джек натянул поношенную рубашку и куртку, брошенную на спинку ее кресла.

– Я не могу просто остаться здесь, – возразил он, поплескав холодной водой на щеки. – Мне нужно найти работу. Кто знает, сколько времени пройдет до открытия театра. Если воровать тела теперь слишком опасно, придется придумать что-то другое.

– Это действительно слишком опасно, Джек, – сказала Хейзел. – Мы не знаем, кто схватил Мунро и почему. А полицейские не собираются помогать воскрешателям – даже если предположить, что сами они не связаны с похищениями. Пожалуйста, пожалуйста, обещай мне, что ты не пойдешь снова выкапывать тела!

– Обещаю, – пробормотал Джек.

Он зашнуровал башмаки, поцеловал Хейзел в лоб и пешком ушел из Хоторндена. С тех пор она его не видела.

20 декабря 1817 года,

Генри-стрит, дом № 2,

Бат

Моя драгоценная Хейзел!

Весть о твоей помолвке наконец-то достигла Бата, и я совершенно счастлива. Как радостно сознавать, что о тебе есть кому позаботиться и твой кузен Бернард все-таки станет твоим мужем. Единственное, что в последнее время было способно меня столь же сильно порадовать, это выздоровление Перси (слава Господу!) от простуды.

С нетерпением жду встречи с тобой и твоим будущим мужем во время сезона в Лондоне. Как тебе известно, в следующем году Перси отправится в Итон. Я думаю, мне лучше будет остаться в Лондоне, чтобы быть к нему поближе, на случай если вдруг его простуда вернется.

Я очень горжусь тобой.

Твоя любящая мать,

леди Лавиния Синнетт.

30

Она выходит за герцога, или за графа, или за барона. За кого-то из них. В чем между ними разница? И какое все это вообще имеет значение? Все они жили в больших домах и ничем особо не занимались, только раздавали приказы слугам и выбирали, какой из вышитых платочков положить сегодня в карман. Неудивительно, что именно аристократы придумали медицину и математику, – им пришлось, просто от скуки.

Театр был все так же закрыт из-за эпидемии. Джек вот уже много месяцев не получал жалованья, а без дополнительного дохода от продажи новых тел анатомам его положение становилось все более и более ненадежным.

Сначала он отправился на верфь, надеясь, что молодость и крепкое сложение помогут ему найти место строителя кораблей. Но работы в Лейте почти не было. Бригадир рассмеялся Джеку в лицо, когда тот спросил о месте.

– Пришлось уволить двадцать человек в этом году, – сказал он. Потом шмыгнул носом и сплюнул в сторону. – Извини, парень.

Казалось, куда бы он ни пошел, везде уже сидела очередь из дюжины мужчин старше и опытнее его, ждущих шанса встретиться с хозяином и уговорить его взять их на работу с достойной дневной оплатой.

– Слышал, есть работа в Ньюкасле, – шепнул Джеку один мужчина после того, как их обоих не взяли каменщиками. – Если тебя здесь ничего не держит. И в Америке – вот где можно заработать настоящие деньги, если переживешь путешествие.

Джек вежливо кивнул, но сама мысль о том, чтобы увеличить расстояние между ним и Хейзел еще хоть на милю, казалась невозможной. Куда он мог уехать, если она оставалась здесь? Но как он мог просить ее отказаться от графа, если не мог даже найти достойный заработок? В последнее время, видя ее лицо – чистое, не считая пота, выступающего от непрерывных обходов больных и осмотров новых пациентов, – Джек чувствовал всепоглощающий стыд, словно они двое принадлежали к разным видам. Ему отлично удавалось торговать телами, видит Бог, это правда – удавалось их выкапывать, и не попадаться, и убеждать докторов в накрахмаленных сорочках накинуть несколько фунтов сверху.

Даже если вспомнить о похитителях, это не могло быть опаснее работы в карьере или шахте. Джек смог бы с ними справиться: он умнее, чем Мунро, и намного лучше дерется. Он обещал Хейзел, это так, но ей никогда не приходилось ложиться спать с пустым животом, сжимая одеяло в кулаке и мечтая поскорее провалиться в сон и больше не чувствовать, как скручивает желудок от голода. Она не знала, каково это – жить в городе без пенни в кармане, понимая, что только собственная смекалка поможет спастись от холода и недоедания. Она всегда жила в безопасности.

А Джека бедность сделала уязвимым, и она же придала ему безрассудства.

31

– Вы слышали о парадоксе Тесея?

Ужин в Алмонт-хаус был устроен якобы для того, чтобы отметить помолвку Хейзел и Бернарда, хотя они сидели по разные стороны обеденного стола, причем Хейзел оказалась рядом с бароном Уолфордом, который, разглагольствуя, наклонялся к ней все ближе и ближе, а Хейзел отчаянно пыталась отклониться как можно дальше, при этом не перевернув стул. После четырех перемен блюд барон был так близко, что Хейзел видела брызги слюны на его губах. Его смрадное дыхание вызывало слезы на глазах.

– Да, милорд, на самом деле я…

– Это сложная философская идея, но из тех, что можно легко объяснить женщине в виде истории. Представьте огромный корабль. Со временем части этого корабля прогнивают. Но каждую гнилую доску тут же заменяют новой. Со временем каждый кусок дерева, из которого был построен первоначальный корабль, заменяется на новый. Это по-прежнему тот же самый корабль?

Через несколько мест от них поднялся лорд Алмонт.

– Нет! – с восторгом воскликнул он, указывая на Уолфорда. – Другой корабль. Совсем другая древесина.

– А, – сказал барон, – в таком случае когда же корабль перестал быть тем самым кораблем?

Выкрик лорда привлек внимание всей комнаты. Бернард поднялся следом за отцом.

– Где-то на половине. Когда половина была заменена, он перестал быть тем же самым кораблем.

– Даже несмотря на то, что все вокруг по-прежнему называют его кораблем Тесея? – тихо сказала Хейзел.

Все взгляды обратились к ней. В том числе и раздраженный – Бернарда.

– Да, дорогая, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Неважно, как называют его люди. Как только заменена половина, это больше не тот же самый корабль.

– Некоторым женщинам, – обратился лорд Алмонт к сыну, – еще только предстоит запомнить, что смотреть на них нам нравится больше, чем слушать.

Барон Уолфорд хохотнул, отчего его фальшивый глаз крутанулся в глазнице.

– Ага! Но теперь вернемся к кораблю. Представьте, что вы собрали всю испорченную древесину, которую заменили, и собрали второй корабль, в Британском музее. Который из кораблей тогда будет кораблем Тесея? Тот, который плавает под этим именем, или тот, что стоит в музее?

– Второй, – тут же заявил Бернард. – Второй. Тот, который из первоначальной древесины.

– Да среди нас настоящий ученый! – воскликнул лорд Алмонт, хлопнув Бернарда по спине. Тот просиял.

– Точно, – поддержал барон Уолфорд, поднимая бокал красного вина, прежде чем опустошить его одним глотком.

– Откуда такой философский настрой, Уолфорд? – спросил лорд Алмонт.

– Видите ли, – начал барон, и поправил свой фальшивый глаз, – я подумываю прикупить себе новый глаз. Уже назначил процедуру. Через неделю, считая с понедельника, в Анатомическом обществе. Впервые за двадцать лет увижу все обоими глазами, по крайней мере так утверждает доктор.

– Что вы имеете в виду? – спросила Хейзел, впервые за весь вечер проявив интерес к беседе. – Что за процедура позволит вам снова видеть? И что за новый глаз?

– Ну-ну, дорогая, – вмешался Бернард.

– Барон Уолфорд, я не хотела показаться грубой, но пожалуйста, расскажите, что за операция, вероятно, сможет вернуть вам зрение? С искусственным глазом?

Барон Уолфорд покровительственно погладил Хейзел по голове.

– Ничего такого, чем следует интересоваться юной девушке! Особенно когда ей надо готовиться к свадьбе!

– Да, – сказала Хейзел. – Свадьба. Само собой.

После ужина джентльмены отправились в библиотеку, к бренди и сигарам, а Бернард пошел проводить Хейзел к ее экипажу.

– Хейзел, – заговорил он, откашлявшись, как только они вышли на улицу. – Твои… фантазии о том, чтобы стать… врачом или что там.

– Это не фантазии, Бернард, – возразила Хейзел. – Я собираюсь стать врачом. Я знаю, что это не то, чего хотите вы с отцом, но я учусь уже много недель.

Едва начав говорить, она обнаружила, что не может остановиться.

Бернард нервно обернулся.

– Я хороша в этом, Бернард, правда хороша. Я не всегда верила, что это так, но так и есть. Я вылечила полдюжины пациентов – я сейчас лечу полдюжины пациентов. Я приняла роды! И собираюсь сдавать экзамен, Бернард, чтобы стать врачом. Хотя на самом деле уверена, что я и так уже врач.

Бернард открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

– Хейзел, успокойся!

– Я спокойна, Бернард. Совершенно спокойна. Но вынуждена сказать тебе, если ты собираешься все это мне запретить, я не могу обещать, что выйду за тебя замуж.

Бернард кинул взгляд на закрытую дверь Алмонт-хаус, словно раздумывал, как бы ему вернуться и обсудить все с отцом. Он одернул жилет.

– Ладно. Что ж, хорошо. Ни к чему говорить такое, Хейзел. Давай вести себя разумно.

– Я веду себя совершенно разумно.

Бернард снова откашлялся.

– Хорошо. Ты сказала, будет экзамен? Экзамен, чтобы стать доктором?

– Да, Королевский врачебный экзамен. Через неделю.

– Через неделю, – повторил Бернард. – Идеально. Ты отправляешься на этот… этот Королевский экзамен. И, если сдашь, мы можем… что ж, мы можем хотя бы обсудить, как все это будет выглядеть… в будущем.

Лицо Хейзел слегка просветлело.

– Так ты говоришь, что есть шанс? Я имею в виду, шанс, что ты, возможно, согласишься позволить мне… позволить нам…

Бернард потер виски.

– Просто… Хорошо. Сдай экзамен, а потом… Потом сообразим, что дальше делать. Но, Хейзел, Господом Богом заклинаю, молю: если с экзаменом не выйдет, пообещай мне, что на этом все закончится! И мой отец никогда об этом не узнает.

– Никогда, – повторила Хейзел.

– Ты обещаешь мне, Хейзел?

– Я обещаю.

– Хорошо. – Бернард поцеловал ее в макушку и помог сесть в экипаж. – Прелесть моя. Не тряси на мостовой! – крикнул он кучеру. – Ты везешь мою будущую жену!

32

Долгие недели день Королевского врачебного экзамена в конце семестра казался Хейзел таким далеким, абстрактным, словно ненастоящим. А затем, внезапно, он наступил. В конце концов все, что она узнала, бесчисленные часы проведя за чтением и заучиванием «Трактата доктора Бичема», оказалось всего лишь малой каплей по сравнению с тем, чему научилась за те короткие недели, когда лечила всех, кто приходил к ней в Хоторнден. У Бичема были основания сомневаться в Хейзел, когда они заключили свое пари; если бы в ее распоряжении были только книги, она бы так и не почувствовала, что готова. А сейчас была почти уверена.

Наутро перед экзаменом она пролистывала свои заметки, поглощая овсянку, но едва ли понимая, что ест, настолько сосредоточилась на том, что читала. Легочная система? Лимфатическая? Органы? Она мысленно, одну за другой, отмечала все изученные темы, с удивлением понимая, что, похоже, все-таки готова.

– Прекрати, – велел Берджесс, поглощая свою овсянку с аппетитом, вызвавшим у Хейзел улыбку. Ему явно было лучше. Пусть иногда его еще терзал раздирающий кашель, но раны на спине начали заживать. А еще к нему вернулся аппетит.

– Прекратить что? – не отрывая глаз от листа, спросила Хейзел и капнула овсянкой на колени.

– Зубрить. Ты все это знаешь вдоль и поперек. На этом экзамене не будет никого, подготовленного хотя бы вполовину так же хорошо, как ты.

– Спасибо, Берджесс. И еще, прими мою благодарность за всю твою помощь.

Берджесс слабо усмехнулся.

– Неправильно, что ты благодаришь меня, ведь это я, по сути, обязан тебе жизнью.

– Лечение – это хорошо, – сказала Хейзел. – Но исцеление лучше.

– Что ж, у меня нет сомнений, что за этим дело не станет, если все в руках доктора Хейзел Синнетт.

– Я пока не доктор.

– Это вопрос нескольких часов.

Она взяла перья, чернила и перочинный ножик, а также свой экземпляр «Трактата доктора Бичема», больше наудачу, чем для чего-то еще.

– Джек появлялся в последнее время? – спросила Хейзел у Йоны, пока та помогала ей шнуровать ботинки.

Йона покачала головой.

– Боюсь, что в последние дни нет. – Затем, заметив беспокойство на лице Хейзел, она продолжила: – Хотя я бы не стала переживать об этом парне. Вы же знаете Джека, он вывернется из любых неприятностей. Он изворотливее гадюки и в два раза умнее.

Хейзел на это смогла только кивнуть. С Джеком все в порядке. А ей сегодня нужно сосредоточиться на экзамене.

Вначале она собиралась прийти на экзамен в костюме Джорджа Хейзелтона; она достала один из лучших камзолов Джорджа и повесила в свой шкаф, чтобы каждое утро видеть напоминание о предстоящей задаче. Но утром, когда пришло время одеваться, ее охватили сомнения. Она не собиралась сдавать экзамен как Джордж Хейзелтон – она решила сдавать его как Хейзел Синнетт.

Поэтому Йона помогла ей облачиться в платье, которое прислали от портнихи всего пару недель назад и которое Хейзел еще ни разу не успела надеть. Юбка из белого муслина была украшена лентой по подолу и легкими волнами струилась до лодыжек. Лиф из кроваво-красного шелка дополняли белые льняные буфы на плечах. Воротник доходил до подбородка, заставляя держать его ровно.

– Не опоздайте, – поторопила ее Йона, закончив шнуровать обувь. – Вы повторили это дюжину раз, и я не забыла: нужно прибыть ровно в восемь.

Хейзел подтянула края перчаток.

– Я не опоздаю. Поверь.

Она все еще помнила, как пыталась пробраться на хирургическую демонстрацию доктора Бичема в Анатомическом обществе и оказалась перед запертой дверью, едва прозвонили колокола над городом.

Когда она направилась к экипажу, земля все еще была покрыта изморозью – застывшей за ночь и превратившейся в лед росой. Хейзел наслаждалась хрустом травы под ногами. «Это будет прекрасный день», – подумала она.

Эта уверенность продержалась в ней ровно до того момента, как экипаж поднялся на вершину холма, где расположился Старый город; в окошко Хейзел увидела прочих будущих врачей, спешивших к экзаменационному залу в университете. Все они выглядели очень серьезно, эти мужчины в темных плащах и поношенных ботинках, некоторые в очках, и поголовно каждый с выражением полной сосредоточенности на лицах. Они шагали по мостовой, глядя под ноги и нахмурив брови. У Хейзел скрутило желудок, а ее завтрак горьким комом застрял в горле. От покачивания экипажа ее затошнило.

– Можете остановить экипаж? – окликнула она кучера. – Отсюда я дойду пешком.

Холод обжег ее, стоило открыть дверь: для декабрьского утра ее плащ был слишком тонким, а палантин она взять забыла. Она шла быстрым шагом, чтобы согреться, и вскоре пересекла мост по дороге к университету. Никто не обращал на нее внимания, когда она шла по мощеным улочкам мимо магазинчиков, от которых шел запах разогретого мяса и вчерашнего эля, мимо бродяг в одеялах, забившихся под навесы, мимо лохматых дворняг, виляющих хвостами при виде любой подачки, мимо детей, играющих в кости, мимо мужчины в цилиндре, везущего кресло-коляску с укрытой вуалью фигурой.

Хейзел застыла. Человек с креслом свернул за угол, в переулок. Как там было в рассказе Дженет? Об увиденной во сне вуали. И Мунро рассказывал ту же историю. Он тогда описал именно эту сцену: как его везли по городу под плотной черной вуалью. Никто из прохожих, кроме Хейзел, не остановился и не заметил ничего необычного. На их взгляд, это была пожилая вдова в трауре или калека, совершающий утреннюю прогулку.

Хейзел, затаив дыхание, следила, как человек с креслом сворачивает с главной улицы в переулок, тот самый, что ведет к Анатомическому обществу. Хейзел шагнула вперед, не удержавшись от желания заглянуть за угол. Но заметила лишь взмах плаща и закрывающуюся дверь, как подтверждение того, что было ей известно: человека в кресле везли в анатомический театр.

В голове предупреждающе звякнул колокольчик. Сегодня был понедельник. Барон Уолфорд отправился на операцию, в Анатомическое общество. Разве не об этом он говорил? Что же происходило за этой закрытой дверью?

До экзамена оставалось еще достаточно времени – она собралась так рано, что могла бы добраться от Хоторндена до университета пешком и все равно успела бы до начала экзамена занять свое место и даже наполнить чернильницу. Определенно, ничего страшного не случится, если она просто… заглянет туда. Посмотрит, что там происходит. Наверняка ничего особенного. И вообще, барон Уолфорд на том ужине был изрядно пьян. Ему, скорее всего, подберут новый стеклянный глаз, а фигура в кресле… просто пожилая вдова, навещающая своего внука, приглашенного сюда с лекциями.

Время у нее есть. Времени у нее предостаточно. Хейзел захотелось, чтобы Джек оказался здесь, привел бы ее в чувство и велел бы не заниматься глупостями, не обращать внимания на барона и неизвестную вдову, а сосредоточиться. Сосредоточиться на университете, на экзамене, на своем будущем. Но Джека здесь не было; он слонялся где-то в городе, без Хейзел, а она в одиночестве стояла на шумном перекрестке и грызла ноготь, мысленно проигрывая все возможные ситуации.

Но свой выбор она сделала, еще когда увидела, как кресло-коляска скрывается за дверью, и почувствовала, как бешено забилось сердце, а волосы на затылке приподнялись от волнения и страха. Хейзел стянула шляпку, оглянулась по сторонам, проверяя, не смотрит ли на нее кто-нибудь, а затем исчезла в маленьком переулке чуть дальше здания, где всего лишь несколько месяцев назад Джек Каррер, имени которого она тогда не знала, показал ей тайный вход.

Из «Трактата об анатомии доктора Бичема, или Профилактика и лечение современных болезней» (17-е издание, 1791 год) под ред. доктора Уильяма Р. Бичема

Предназначение врача – защищать и беречь ближнего своего. И это единственное указание посвятившим себя этой выдающейся профессии: помогать тем, кто в беде. Целью изучения должно быть расширение границ познания, но никогда – изучение как таковое. Оставьте знание ради знания философам. Жизнь врача слишком коротка, чтобы тратить ее на праздные рассуждения, – если он использует свой ум, то должен также использовать и руки.

33

Каменный коридор оказался темнее и уже, чем помнилось Хейзел. Паутина цеплялась за ее юбки, и она с трудом удерживалась от чихания из-за пыли, кружащейся в полосах света, который просачивался сквозь неплотно пригнанные доски двери у нее за спиной. Чем дальше двигалась Хейзел, тем холоднее и темнее становилось. Не пройдя и десятка шагов по коридору, она уже глубоко раскаивалась в своем решении; ей следовало сидеть в экзаменационном зале университета и усмехаться в ответ на подначки Траппа, ведь она была уверена, что справится со всем, что ждет ее на экзамене. Ее работа была бы образцом аккуратности, написанным безупречным почерком. Возможно, она бы даже закончила первой в классе. Минуты утекали.

Она покачала головой, словно выбрасывая оттуда подобные мысли. Она все равно успеет. Времени у нее предостаточно. Пол слегка пошел под уклон, и Хейзел услышала тихий гул голосов с другой стороны двери, которую ей никак не удавалось разглядеть в сумраке.

– …значит, что вы ничего не почувствуете, уверяю вас.

– …сам прошел через подобную процедуру…

– Мы выбрали этого, потому что он молодой, понимаете? Стоит трех пенсов сверху, зуб даю.

Хейзел повернула тяжелую металлическую ручку, вздрогнув от скрипа. Она ждала, что раздадутся крики, что темп или градус беседы на сцене изменится, но, судя по всему, ее не услышали. Хейзел приоткрыла дверь на дюйм, впустив в коридор тонкий лучик света, а затем, не дождавшись реакции от людей на сцене, увеличила щель настолько, чтобы проскользнуть боком.

В нос сразу же ударил запах соломы – свежей соломы, устилавшей сцену и пол между рядами, вероятно, для того чтобы впитывать кровь. Хейзел, молча возблагодарив матушку за навязанные ею уроки этикета, где ее научили тихой, подобающей леди походке, медленно, словно дух среди теней, прокралась вперед насколько осмелилась.

В отсутствие прикрытия из сотни мужских ног, закрывавших междурядье, Хейзел пришлось остановиться далеко от сцены, откуда разобрать, что там происходит, можно было только в общих чертах. Там, на хирургической кушетке, жизнерадостно разглагольствуя, сидел мужчина. Его голос эхом разносился по залу. Фигура под вуалью по-прежнему сидела в кресле, за ее плечом угрожающе возвышался незнакомец в цилиндре. А в центре сцены анатомического театра, держа голубоватый флакон с эфириумом в одной руке и кружевной платок – в другой, стоял доктор.

На нем был кожаный мясницкий фартук, а лицо скрывало странное приспособление. Оно походило на большие очки, но вместо двух стекол имело только одно.

Одно круглое увеличительное стекло по центру, скрывающее лицо доктора и превращающее его в создание из греческих мифов. Это был он – одноглазый человек, снившийся Дженет, принявший образ циклопа с круглым стеклянным глазом, оправленным в латунь. Его увеличенная радужка вспыхивала голубым и расплывалась за стеклом, как морская вода.

– Ключ ко всему – эфириум, милорд. Возможно, вы видели мою демонстрацию в начале осени?

Человек на кушетке приподнялся на локтях.

– Признаться честно, не видел, доктор.

Доктор смочил платок перламутрово-голубой жидкостью.

– Что ж, эффект довольно примечателен. Я замечаю, что пациентам нравится использовать его на ночь для улучшения сна. Вы проснетесь через пару часов отлично отдохнувшим. При неудачном раскладе самочувствие будет как после плохого сна. Самое худшее – это легкое раздражение в новом глазе, но оно утихнет через пару недель. Вы заметите, как день ото дня в нем проясняется туман.

– Я так жду этого, доктор, клянусь вам!

Мужчина на кушетке оказался бароном Уолфордом, легко узнаваемым даже в простой льняной рубашке. Он смачно причмокнул губами и улегся назад на кушетку.

– Делайте свое черное дело, доктор, – скомандовал он. – Дождаться не могу, когда раз и навсегда распрощаюсь с этим жутким стеклянным глазом.

Выражение лица доктора было не разобрать за стеклом. Он поднес пропитанный эфириумом платок к лицу барона, а затем повернулся к закутанной фигуре в кресле.

– Будьте любезны, сэр, – обратился доктор к мужчине в цилиндре.

Тот сдернул вуаль, под которой оказался мальчик со светлыми волосами, от грязи казавшимися почти каштановыми, связанными спереди руками и тряпкой, намотанной на лицо, чтобы заглушить крики. Мальчик извивался в путах, выгибаясь взад и вперед в попытках освободиться. Даже со своего места Хейзел смогла разглядеть неприкрытую панику на его лице, ставшем уже багрово-красным.

– Ну-ну, – проворковал доктор, снова смачивая платок эфириумом, прежде чем прижать к лицу жертвы. Мальчик дернулся в руках похитителей, а затем обмяк.

– Вот так, – пробормотал доктор. – Давайте-ка его на стол. Будьте добры, сэр?

Мужчина в цилиндре помог доктору вытащить мальчика из кресла и положить на длинный стол в центре сцены, прямо рядом с бароном Уолфордом, на вид просто мирно спящим. Тело мальчика безжизненно обвисло, словно у тряпичной куклы.

– Жутко сложно было найти глаз того самого цвета, – заявил мужчина в цилиндре грубым, как шуршащий гравий, голосом. – Перебрал дюжину парней, пока нашел этого, с нужным оттенком. Красное дерево, так? Вот скажите, что его гляделки не такие.

– Да-да, – сказал доктор. – Могу себе представить ваши трудности. Но за деньги, что заплатил этот славный джентльмен на столе, думаю, можно подобрать ему именно то, что он хочет.

Мужчина в цилиндре прочистил горло.

– А сколько конкретно он платит? За такое?

– Ну-ну, Джонс, вы же знаете, что я нахожу неуместными разговоры о деньгах. Но смею вас заверить, заплатил он достаточно и может требовать, чтобы новый глаз сочетался по цвету со старым.

Доктор настроил линзу своего увеличителя и выбрал скальпель со стола.

– Сама по себе процедура проста, особенно учитывая, что у клиента первоначально не было глаза. Глазница уже обработана. А теперь нам всего лишь нужно…

Он с мерзким хлюпаньем воткнул скальпель в лицо мальчику, который даже без сознания остался со связанными руками. Мальчик не дернулся, даже когда нож доктора врезался под его надбровную кость и сделал толстый разрез вдоль носа.

– А теперь наружу прыг, – проговорил доктор и выковырял левый глаз из глазницы мальчика. – Джонс, будьте добры, подайте тертый бобовый корень, серебряную пудру и то снадобье, которое я храню в черной банке в шкафу.

Мужчина в цилиндре в это время уставился на рану на лице мальчика, расплываясь в жуткой, звериной ухмылке. Он послушно кивнул и вскоре поставил на стол все три ингредиента, которые просил доктор.

– Это волшебство, доктор, как ни крути, – выдохнул мужчина в цилиндре, когда доктор осторожно капнул снадобье в пустую глазницу барона, следом отправив и глаз мальчика.

– Вовсе не волшебство, Джонс, – возразил доктор с заметной долей раздражения, обрабатывая глазницу порошками. – Ничего, кроме науки. И, само собой, знания человеческого тела, которое совершенствовалось долгие годы.

Он хмыкнул, не отвлекаясь от проведения операции.

Хейзел застыла от ужаса. Горло перехватило, ноги приросли к полу, словно были отлиты из стали. В голове крутились мысли о том, что ей следует делать, какие действия предпринять: прервать их криком, выбить нож из руки доктора или, по меньшей мере, побежать за помощью, еще раз позвать констебля, затащить его в тайный коридор и показать, что здесь происходит. Где-то на задворках разума мелькнула мысль об экзамене. Он, наверное, уже начался, но если пуститься бежать, она могла бы еще успеть. Но тело не слушалось мысленных приказов. Ужас у нее внутри стал живым существом, монстром, превратившим кровь в ее венах в лед, а мышцы – в кисель. Она могла лишь наблюдать, как доктор заканчивает свою чудовищную операцию, закрепляя глаз мальчика редкого цвета красного дерева на отекшем, багровом лице барона Уолфорда.

Когда операция была закончена, доктор отступил и склонил голову набок, оценивая плоды своего труда. Затем вытер скальпель о фартук, сунул руку в карман и вытащил крошечный флакон с какой-то мерцающей, золотистой субстанцией. Ее сияние, словно свет свечи, осветило лицо доктора снизу.

– Вот так. Всего капельку, чтобы избежать воспаления и убедиться, что новый глаз приживется, – пробормотал он и бережно наклонил флакон, позволяя единственной капле упасть на лицо барона.

– А с этим что будем делать? – спросил мужчина в цилиндре, кивая на связанного мальчика, из опустевшей глазницы которого кровь текла рекой на стол и солому на полу. – Кровь из него так и хлещет.

Все внимание доктора было обращено на барона.

– О, – отмахнулся он, – тампон в рану, чтобы кровь не текла. – Он цыкнул и быстро глянул на мальчика. – Сомневаюсь, что он выживет, храни его Господь. Пусть побудет здесь пару часов, может, оклемается. Если умрет, отвезите тело в богадельню. Вы знаете, что делать, Джонс. Если спросят, это римская лихорадка. – Он снова повернулся к барону, наклонившись, чтобы внимательнее осмотреть свою работу: те сотни крошечных вен, которые он сшил и запечатал, чтобы покупатель получил глаз, за который заплатил. – Я считаю, это одна из моих лучших работ, Джонс.

– И одна из самых быстрых к тому же, – подхватил мужчина в цилиндре. – Потратили вполовину меньше времени, чем на другие операции.

– Что ж, я действительно старался, – согласился доктор.

Его волосы слиплись от пота. Стянув увеличивающую линзу и вытерев пот со лба затянутой в кожаную перчатку рукой, доктор Бичем повернулся к галерке анатомического театра и посмотрел прямо туда, где стояла Хейзел.

– В конце концов, у нас сегодня зрители.

34

Не успела Хейзел даже шелохнуться, как мужчина в цилиндре грубо схватил ее за локоть. Он двигался в тени, как гончая, настолько тихо и быстро, что вскрикнуть она успела, лишь когда он уже тащил ее к сцене анатомического театра.

– Мисс Синнетт, – произнес доктор Бичем, вытирая кровь с перчаток, – добро пожаловать. Признаюсь, что искренне рад вашему присутствию на моей операции этим утром. Я часто замечаю, что моя рука тверже, когда я работаю перед аудиторией. Так скучно творить в пустом зале, все равно что писать музыку в стол. А вы еще и одна из тех, кто, по моему мнению, способен оценить всю значимость того, чем я здесь занимаюсь. Остальные, – он махнул рукой на барона, чей глаз теперь был обложен ватой, – вполне довольны, просто получая то, что хотят. Они вносят свою плату, и дело сделано. Никакого любопытства. Никакого интереса к науке, помимо удовлетворения их собственных жалких нужд. Даже трагично в некотором роде, насколько пустой жизнью они живут. Насколько равнодушны они к миру вне пределов их собственного тела. Но вы! Вы, Хейзел Синнетт, вы понимаете. Экзамен был нынче утром, не так ли? Полагаю, это означает, что вы проиграли наше маленькое пари. Но это не имеет значения, вовсе не имеет. Мне намного радостнее видеть вас здесь.

Вы понимаете, какое это на самом деле чудо – взять живую часть тела у одного человека и переместить ее другому, вернуть дар зрения с помощью, скажем так, другого дара от нашего щедрого дарителя. Мне потребовались годы, чтобы научиться работать с глазами. Пальцы – легко. Раз-два, и готово. Затем целая конечность, и с тех пор непрерывное развитие. Теперь разве что сердце мне не дается. Все еще тренируюсь его перемещать. Но не теряю оптимизма. Сердце станет моей следующей ступенью.

Хейзел забилась, пытаясь вырваться из похожей на тиски хватки мужчины в цилиндре. Все скопившиеся у нее вопросы рванулись вверх, но с губ сорвался только один:

– Что вы творите?

Бичем прекратил вытирать перчатки.

– Что я творю? Милая моя, но разве это не очевидно?

Хейзел вырвала свой локоть из захвата мужчины в цилиндре, и Бичем поднял руку, давая понять своему приспешнику, чтобы держался в стороне.

– Вы… вы же похищаете людей. Вы крадете бедняков и проводите на них операции. Используете ваш эфириум, чтобы отнимать у них разные части. Конечности, органы, глаза.

– «Отнимаете» – слишком грубое слово, – возразил Бичем, слегка поморщившись. – Вы живете очень обособленно, мисс Синнетт, и я сомневаюсь, что вы имеете хоть малейшее представление о том, какие чудовищные вещи происходят в Старом городе среди по-настоящему нищих и обездоленных. Эти люди воры и преступники. Они теряют части тела, а зачастую – и жизнь, самым бессмысленным и жестоким образом каждый божий день. Этот воришка мог бы умереть от голода, чахотки или побоев и еще по сотне разных причин. Нож в пьяной драке мог бы лишить его глаза, к примеру, завтра, и никому не было бы ни малейшего дела. Я просто привношу порядок в этот хаос. Я придаю смысл их существованию.

– Вы – убийца, – выплюнула Хейзел.

– Возможно, – легко согласился доктор Бичем. – Но я также и дарю жизнь. Я спасаю жизни, используя тела тех, кого я убил. А вот бедность – убийца без оправданий, мисс Синнетт. Не я виновен в появлении бедняков, теснящихся по двадцать душ в комнате, в полной нищете, работающих по двадцать часов в день всего лишь за кусочек мяса. Разве это жизнь, если уж на то пошло?

Хейзел смотрела на светловолосого мальчика, у которого из раны на месте глаза рекой текла кровь. Она успела пропитать его волосы, но грудь все еще едва заметно поднималась и опускалась.

– Он же может умереть! Этот мальчик умирает, а вы готовы убить его из-за того, что барон захотел новый глаз.

Доктор Бичем тихо хмыкнул.

– Да, полагаю, в этом случае дело в тщеславии, не так ли? Богатым нужно все самое лучшее. Все началось с новых зубов – многие, если не все, хирурги могут поставить фальшивый зуб из чужого рта. Но только я способен на большее. А ведь практически все хотят большего. И они готовы платить. Но не все операции, которые я делаю, служат тщеславию, моя дорогая. Только в этом году я переместил – дайте-ка посчитаю – две печени, матку и легкое. И все это, чтобы продлить жизнь людей, занимающихся искусством, литературой, музыкой и наукой. Они были взяты у тех, кто обречен влачить жалкое, полное лишений существование. А теперь скажите мне, разве это плохо?

Хейзел не могла оторвать взгляд от истекающего кровью на столе мальчика, который дышал все реже.

– Пожалуйста! – закричала она. – Пожалуйста, он умирает!

Тень разочарования скользнула по лицу доктора Бичема, но он тут же скрыл ее под маской любезности. Щелкнул языком.

– Я так надеялся, что вы будете в состоянии оценить все значение происходящего здесь, мисс Синнетт. Правда. – В его голосе промелькнули гневные нотки. – Разве вы не видите, что я сделал? Разве не способны оценить это? – Он сунул палец в перчатке в окровавленную глазницу мальчика, что-то нажал и закрутил. – Нет, не думаю, что способны. Он, вероятно, будет жить, смею заметить. Если шок до сих пор не убил его, то уже и не убьет. На самом деле я считаю, что оказал ему услугу. Он попрошайничал на улицах, когда попался на глаза моему помощнику, а, насколько мне известно, попрошайки с увечьями вызывают у прохожих больше сострадания. Он, вероятно, поблагодарил бы меня, если бы смог. Человечество – это нечто намного большее, чем совокупность жалких личностей, а избранные способны на невероятные достижения. Как вы считаете, Бог скорбит, когда насекомые гибнут под камнями возводящихся человеком башен, соборов и университетов?

Хейзел покачала головой.

– Вы не Бог, – отрезала она.

Бичем рассмеялся.

– Если бы только вы знали, мисс Синнетт, чему я научился за свою жизнь. Что я проделывал с человеческим телом. Что еще я смогу сделать! Но нет… не буду забегать вперед.

– Что бы подумал ваш дедушка? Доктор Бичем в своем трактате писал о защите человечества, о служении… о том, чтобы быть средством улучшения жизни человека…

– Мой дед? Что бы он?.. О! Вот это сильно, весьма, весьма сильно. – И Бичем от души расхохотался. Затем утер слезы с глаз. – Эти слова были написаны дураком. Молодым дуралеем, не знавшим жизни. Клянусь вам, мисс Синнетт, я намного мудрее моего дедушки, написавшего эти слова так давно.

Хейзел нахмурила брови, но не успела ничего ответить, потому что их прервал стук в дверь за спиной Бичема.

– Еще один, – раздался приглушенный голос с той стороны.

– Входите, – велел Бичем.

Двое мужчин внесли носилки с лежащим на них телом, накрытым простыней. Мужчины выглядели странно: один короткий и лысый, другой с громадными моржовыми усами на пол-лица. Они казались ей знакомыми, но вспомнить, откуда, не удалось.

– А этого взяли прошлой ночью, когда он раскапывал могилы в Грейфрайер, – сказал тот, что с усами, при каждом слове демонстрируя отвратительно желтые зубы.

– Один. Похоже, мы его напугали до полусмерти.

Внутренности Хейзел скрутило узлом. Она шагнула вперед, но мужчина у нее за спиной обхватил ее мясистой рукой за шею, удерживая на месте.

– Ну нет, не вздумайте, мисси, – рыкнул он ей на ухо.

Доктор Бичем фыркнул.

– Положите барона на носилки, а тело на стол. Барон может прийти в себя и в комнате отдыха.

Двое мужчин, принесших носилки, кивнули и взялись за работу. Они поместили завернутое в простыню тело рядом с истекающим кровью мальчиком. Барона Уолфорда водрузили на носилки и вынесли из анатомического театра.

– Труп? – тихо спросила Хейзел.

– Пока нет, – коротко ответил Бичем. После того как двое с носилками закрыли за собой дверь, Бичем снял простыню со второго тела.

– Нет!

Хейзел рванулась прочь из рук удерживающего ее мужчины. Тот усилил хватку. Она наступила ему на ногу и попыталась ударить под дых, но он никак не отреагировал. А на столе, спокойный, словно погруженный в сон, лежал Джек.

– Нет! – крикнула Хейзел. – Пожалуйста, нет! Кто угодно, кроме него. Пожалуйста.

Доктор Бичем замер. На лице его промелькнул интерес.

– Вы знаете этого парня?

Хейзел задумалась о том, что ей стоит сказать.

– Я… – Тут ее голос дрогнул. Она покачала головой. – Пожалуйста, просто отпустите его.

– Мне любопытно, что у юной леди вашего положения может быть общего с воскрешателем. Начнем с того, как вы вообще познакомились. Ужасно любопытно, правда.

К этому моменту слезы ручьем струились по мокрому, распухшему лицу Хейзел, затекая в рот и нос.

– Пожалуйста, – умоляла она, но голос подвел ее. – Пожалуйста!

– Мисс Синнетт, я сейчас преподам вам очень важный урок. Я прожил очень долгую жизнь – да, дольше, чем вы можете себе представить, – и знаю, что привязанности вроде тех глупых уз, что связывают вас с лежащим на столе мальчишкой, совершенно бессмысленны. Удовольствие мимолетно. Наука, сведения, которые вы можете получить, факты, которые вы можете узнать, – вот что останется. То, что станет вашим наследием. Люди вроде нас с вами, мисс Синнетт, могут бросить вызов самому Господу. – Его лицо потемнело. – Привязанности – это боль. Вы наверняка полагаете, что знакомы с болью, мисс Синнетт – уверен, я думал так же, когда был в вашем возрасте. Но сила приходит с умением преодолевать все эти человеческие порывы. Сентиментальность. Приторность.

Хейзел не могла ни слова сказать. Она боролась со своим пленителем, пусть даже ее силы уходили, а комната перед глазами начала кружиться и расплываться.

– Полагаю, я возьму его сердце, – сказал доктор Бичем, и лукавая улыбка чуть изогнула его губы. – Я же собирался практиковаться в переносе сердца. Идеально. – Он указал на тело первого мальчика, лежащее на столе. Кровь перестала течь из глазницы, запекшись бордово-коричневой коркой. Он больше не дышал. – А вот и тело, готовое его принять. Давайте проверим, сможет ли воскрешатель воскресить его.

– Вы не можете, – выдохнула Хейзел. – Не можете.

Бичем лишь печально усмехнулся в ответ и взял скальпель со стола. Нож был восьми дюймов в длину и весь покрыт пятнами от предыдущих операций, но все равно настолько остер, что Хейзел видела, как на острие играет свет.

Джек заворочался на столе.

– Джек! – крикнула Хейзел. – Джек, пожалуйста, проснись!

Высокий мужчина зажал ей рот рукой, заглушая крики.

Бичем воткнул нож в грудь Джека. Брызнула кровь, запятнав левую половину лица доктора, отчего вид у него стал безумный. Он выдернул нож и поднял его, чтобы сделать следующий надрез, но тут веки Джека дернулись, а тело содрогнулось.

Доктор Бичем вздохнул. Он отложил скальпель и достал голубой флакон с эфириумом. Медленно и бесстрастно, пока кровь толчками выливалась из раны на груди Джека, Бичем смачивал очередной платок.

– Как мало людей могут как следует делать свою работу, – произнес он, когда глаза Джека распахнулись.

Пальцы Хейзел нащупали остро заточенное перо в кармане плаща, а потом все случилось разом. Резким движением она выхватила перо и всадила в грудь стоящего за спиной мужчины. Он качнулся назад, хватаясь рукой за то место в груди, откуда под идеально прямым углом торчало перо.

– Джек! – крикнула Хейзел. – Джек, платок!

Джек пришел в себя в тот самый момент, когда доктор Бичем обернулся посмотреть, что сделала Хейзел, и увидел, как его приспешник падает на пол. Джек сел и выхватил платок из ослабевшей руки Бичема. Словно по наитию он с неожиданной силой прижал платок к лицу доктора и держал так до тех пор, пока доктор не осел на испачканную кровью солому, устилавшую пол в анатомическом театре.

Всего на мгновение Хейзел и Джек замерли, задыхающиеся и сбитые с толку. А затем она рванулась к нему и заключила в объятия. Но он рухнул, не устояв на ногах, едва она его отпустила. Бичем сделал лишь один надрез, слева от сердца, но тот был глубоким.

– Хейзел, – выдохнул Джек, бледнея.

– Мы найдем помощь, – прошептала она в ответ. – Ш-ш-ш. Ш-ш-ш! Все хорошо. Теперь с тобой все будет хорошо.

Закинув руку Джека себе на плечо, Хейзел смогла довести его до кресла-коляски, брошенного у края сцены. Все ее платье спереди было в его крови, но она почти не обратила на это внимания. Доктор Бичем лежал на сцене, лишившись сознания по вине своего собственного эфириума. Мужчина, в которого Хейзел ткнула пером, упал на бок. Она не знала, жив он или мертв; все ее мысли были лишь о том, чтобы вытащить Джека отсюда и доставить в безопасное место.

Добравшись до улицы, они оказались в круговерти ярких пятен и запахов. Все вокруг вертелось, ослепляло, и никто не остановился помочь им. Нужно было найти какое-то тихое, безопасное место.

Хоторнден был слишком далеко, а Джек мог умереть еще до того, как они доберутся до экипажа. Хейзел не знала, где находится ближайшая больница.

– Извините, – окликнула она мужчину, который широкими шагами проходил мимо. Ее голос дрожал, отчего она походила на безумную. Мужчина одарил ее жалостливым взглядом и пошел дальше. Откуда-то сверху донесся плеск опустошаемого в канаву ночного горшка. Нужно было поскорее увести Джека с улицы.

– Все будет хорошо, – шепнула она ему.

Джек в ответ застонал.

– Продолжай зажимать рану, если можешь.

С Южного моста она разглядела знакомый цилиндр цвета голубиного крыла, отражающий лучи солнца.

– Бернард!

Цилиндр повернулся. Бернард поднял руку, загораживая солнечный свет, чтобы разглядеть того, кто окликнул его по имени.

– Это?.. Хейзел, честное слово! Что ты делаешь здесь? Что это?..

– Бернард, я все объясню позже, клянусь! Могу я отвести его в Алмонт-хаус? Его ударили ножом, я боюсь, что он может умереть.

Бернард колебался всего мгновение.

– Да, конечно. Так, позволь мне помочь.

Вдвоем им удалось провезти Джека по Лотиан-роуд, мимо церкви Святого Катберта быстрее, чем это сделала бы одна Хейзел.

– Кто он? – прохрипел Джек, изогнув шею, чтобы невидяще взглянуть на Бернарда, стоило им повернуть на Принцесс-стрит.

– Ш-ш-ш. Тише, – велела Хейзел. – Мы почти на месте.

К чести Бернарда, каждый раз, когда он открывал рот, словно намереваясь выпалить сотни вопросов, без сомнений, вертевшихся у него в голове, он слегка тряс головой и продолжал смотреть прямо вперед, пока они не достигли черного входа в Алмонт-хаус.

– На втором этаже должна быть пустая комната, – сказал Бернард.

Двое лакеев вышли помочь, когда заметили их появление, и с их помощью Хейзел удалось бережно перенести Джека по лестнице для слуг на второй этаж, в маленькую комнату с голой койкой. Хоть над кроватью и было небольшое окошко, в комнате все равно было сумрачно.

– Можно мне свечу, пожалуйста? И таз с водой? И льняную простыню, если есть? – спросила Хейзел.

Едва Джека уложили, Хейзел удалось получше разглядеть его рану и то, насколько скальпель Бичема повредил его грудь. Она принялась осторожно отдирать рубашку Джека, но та не поддавалась, присохшая из-за запекшейся крови. Рана была глубже, чем ей казалось; плоть вокруг нее уже стала горячей и ярко-розовой, а сама рана, в несколько дюймов длиной, пузырилась свежей багровой кровью. Бернард вздрогнул и скривился, а затем вышел из комнаты, и Хейзел принялась за работу.

Как только кожа Джека была очищена, Хейзел наконец смогла выдохнуть, выпустить воздух, который она, судя по ощущениям, задерживала в груди много часов. Да, рана оказалась глубокой, но не задела никаких жизненно важных органов, а края были такими ровными, что Хейзел могла аккуратно зашить ее и предотвратить воспаление.

Где-то после полудня в комнату вошла Дженет, чьи волосы были убраны под чепец горничной, со стопкой чистой льняной одежды и кремнем, чтобы развести огонь в очаге.

– Когда Хэмиш, я про лакея, сказал, что у нас тут леди доктор, я сразу подумала, что это вы, мисс. – Ее взгляд остановился на животе Джека. – Это же Джек, – протянула она недоуменно, как растерянный ребенок. – Там Джек. Это Джек.

Хейзел кивнула.

– Джек, – оцепенело повторила девушка, очевидно, не в силах в это поверить. Она шагнула вперед, протягивая Хейзел белье. – Джек не мог пораниться. Джек никогда не ранится. Джек не может умереть.

– Не думаю, что он собирается умирать, Дженет, – сказала Хейзел. – Полагаю, что все с ним будет в порядке.

В ответ Дженет издала странный лающий смешок.

– Еще как будет! У него же такой доктор, как вы.

Хейзел слабо улыбнулась.

– Я пока еще не совсем доктор, Дженет.

– Да уж побольше доктор, чем все эти шарлатаны из богаделен, – прошептала Дженет, взявшаяся разводить огонь. – Вы-то меня выслушали. А остальные сказали бы, что я сбрендила.

Как только огонь в камине разгорелся, две девушки ненадолго присели у постели Джека, Дженет вскоре поднялась.

– Принесу-ка я вам обед. Вы, должно быть, от голода помираете.

Хейзел целый день не вспоминала о еде. Она представления не имела, сколько времени провела в этой комнате, с Джеком, вот только прежде в маленькое оконце светили солнечные лучи, а теперь за ним были сумерки. Джек спал, но дыхание у него было ровным и глубоким. Его веки подрагивали, и Хейзел могла разглядеть проходящие по ним кровеносные сосуды. Она провела пальцем по его щеке, по бледной коже, потемневшей от пробившейся щетины.

В этом мгновении было столько личного и сокровенного, что Бернард, стоящий в дверях, с неловкостью уставился на свои сапоги. Потом тихонько вышел и вернулся несколько секунд спустя, коротко постучав костяшками пальцев в открытую дверь.

– Я увидел, как служанка несет тебе обед, и решил доставить его сам, – сказал Бернард, ставя тарелку с жареным цыпленком на маленький столик у стены. Сам он устроился на единственном стуле в комнате. – Надеюсь, я ничему не помешал, любимая?

– Конечно нет, – ответила Хейзел, отводя взгляд.

– Хорошо. А он… Как у него дела?

– С ним все будет хорошо, – говоря это, Хейзел смотрела на лицо Джека.

Неужели он всегда был таким красивым? Всегда ли его губы изгибались, как лук Купидона, так что в ложбинку идеально ложился кончик пальца? Всегда ли его уши были такими нежными, с мягким пушком, закрученные словно ракушки? Всегда ли его волосы были такими густыми и кудрявыми? Его грудь, она видела это даже под повязкой, была широкой, но со впадиной у ключиц. Хейзел захотелось прижаться к ней щекой и остаться так навсегда.

– Полагаю, теперь ты сможешь рассказать мне, что, черт возьми, происходит, – сказал Бернард, изо всех сил стараясь удержать дружелюбный тон.

Хейзел рассказала все: и о телах, у которых она не обнаружила органов и конечностей, и о том, что увидела, пробравшись в Анатомическое общество.

– Они похищали мужчин и женщин с бедных улиц и продавали их тела, кусок за куском. Он использует этот… этот эфириум, чтобы они теряли сознание, пока он оперирует, а у него… у Бичема есть что-то еще, флакон с чем-то, что он использует во время операций, чтобы новые части тела прижились. Я точно не знаю как и не знаю, что это, но Джеку… то есть этому парню и мне едва удалось спастись.

– А этот парень?..

– Он – воскрешатель. Похититель тел, который продавал трупы с кладбищ врачам и анатомам для изучения. Я покупала их у него, чтобы готовиться к экзамену. Но он приличный человек, правда. Он работает в Ле Гранд Леоне. Он хороший человек.

Бернард кивнул, сохраняя совершенно бесстрастное выражение лица, но при этом не сводя глаз с Хейзел. Он молчал целую минуту, поэтому Хейзел начала сначала.

– Бернард, – произнесла она мрачно, – происходит что-то очень серьезное. Действительно серьезное. Не знаю, сколькие умерли и сколькие еще умрут или пострадают по вине доктора Бичема. Мне нужно, чтобы ты отправился к констеблю или к твоему отцу и рассказал обо всем, но сделать это должен именно ты. Тебе они поверят, должны будут поверить. Ты же виконт.

– Сын виконта.

– Это неважно. Ты знаешь, что это неважно. Я пыталась сама поговорить с констеблем, но он не обратил внимания на мои слова. Но теперь я видела все это собственными глазами, Бернард, я клянусь, это правда. Ты же веришь мне, да? Он поставил барону Уолфорду новый глаз сегодня! В следующий раз, когда ты увидишь барона, у него будет новый глаз! Скажи, что ты веришь мне.

– Я верю тебе, Хейзел, – сказал Бернард. – Ведь ты все-таки моя суженая. И мы с тобой должны доверять друг другу. – Он скованно поднялся. – Что ж, тогда я пойду, скоро увидимся. – И сухо поцеловал Хейзел в щеку. – До встречи, любимая.

Хейзел не отводила взгляд от Джека. А если бы отвела, то заметила бы яростный огонь, полыхнувший в глазах Бернарда.

35

Прошло два дня, прежде чем Джеку стало настолько лучше, что можно было перевезти его в экипаже в Хоторнден-касл, и еще неделя – заполненная кухаркиной овсянкой и бережными перевязками Хейзел, – прежде чем он смог ходить. Колотая рана затянулась без воспаления, так что на следующий день после того, как Джек смог не спеша прогуляться по замковому саду, не сгибаясь от боли, он сказал Хейзел, что ему нужно вернуться в Ле Гранд Леон.

– Просто проверить свои вещи, – пояснил он.

У него в щели между досками потолочного настила были припрятаны несколько фунтов, а еще в театре остались две чистые рубашки – пусть Хейзел выстирала и зашила ту, что была на нем, когда его ранили, там на груди остались розовые пятна, а в тонких рубашках умершего брата Хейзел он чувствовал себя неловко. Хейзел согласилась, потому что он пообещал вернуться тем же вечером.

– Тебе нужны свежий компресс и перевязка, если хочешь, чтобы все полностью зажило. Последнее, что тебе нужно сейчас, – это воспаление в ране.

– Да уж, точно.

Он замялся, потом наклонился, словно собираясь поцеловать ее. Но вместо этого быстро заморгал, а затем сжал и разжал кулак.

– До свидания, – сказал он и отвернулся, не дав Хейзел ответить.

Хейзел из окна следила за тем, как экипаж с Джеком исчезает за поворотом, пока скудная, пожухшая от мороза листва растущих вдоль дороги деревьев не скрыла его из виду.

Джек даже не представлял, насколько сложно будет добраться до гнездышка, которое он свил себе на стропилах, попутно пытаясь не дать швам на груди разойтись. Преодолев половину лестницы, он вынужден был остановиться и отдышаться. Он как раз гадал, а стоит ли вообще лезть наверх, когда услышал стук в главную дверь театра.

Стучали сильно и настойчиво. Странно, театр был закрыт уже несколько месяцев. Джек заходил через дверь за сценой, с переулка, а у мистера Энтони были все ключи. Не было никого, кто мог бы стучать в двери Ле Гранд Леона по делу.

Джек подождал, прислушиваясь к шорохам, наполнявшим старое здание, к скрипу рассохшихся досок, свисту сквозняков, проникающих сквозь щели на потолке, где балки неплотно прилегали друг к другу. Стук повторился, решительный и резкий. И уже не прекращался, поэтому Джек проковылял по пыльному холлу к двери, нащупав в кармане маленький ножик и сжав его рукоятку, так, на всякий случай.

– Дженет? Это ты? – окликнул он.

Ответа не было.

Тогда он открыл дверь, за которой оказались констебль, два стражника и мировой судья. Движимый инстинктом, Джек попытался сбежать. Констебль грубо схватил его, заломив руки за спину.

– Эй! – крикнул Джек. – Эй! Что вы делаете?

– Ты арестован за убийство Пенелопы Харкнесс, Роберта Пола, Мери МакФадден и Амелии Ярроу. И, без сомнения, многих других. Больной ублюдок.

Констебль плюнул Джеку под ноги.

– Это какая-то ошибка. Говорю вам, это какая-то ошибка!

Один из стражников нашел нож в кармане Джека. Он вытащил его и продемонстрировал мировому судье, а затем сунул в собственный карман, с отвращением покачав головой.

– Эй, это мое! Верни назад!

Судья прочистил горло и посмотрел на Джека свысока, хоть они и были одного роста.

– Нам сказали, что тебя можно найти здесь. Похоже, тебе придется признать, что далеко не все твои дружки из Мясницкого переулка заслуживают доверия. Воры, убийцы, предатели. Боже, помилуй ваши души.

– Вы все врете! – воскликнул Джек, извиваясь в руках стражи. – Врете! Это глупая шутка! С чего бы мне убивать кого-то?

– Ты продавал тела Анатомическому обществу?

У Джека пересохло во рту, а язык словно распух.

Судья усмехнулся.

– Логично, что такой предприимчивый молодой человек, как ты, решил, так сказать, исключить среднее звено. Не нужно выжидать, когда кого-нибудь похоронят, если можешь убить сам.

– Это ложь, – с трудом прошептал Джек. – Я никогда никого не убивал. Да, я продавал тела, но выкапывал их из могил.

Судья не обратил внимания на его слова.

– Очень продуманно, убивать в разгар римской лихорадки. Немного найдется желающих приблизиться к телу, чтобы выяснить причину смерти.

Констебль кивнул.

– Он даже ко мне обращался, втянув юную леди в какую-то сложную махинацию, чтобы прикрыть свои делишки. Пытался провернуть то же самое с сыном виконта. – Он фыркнул. – Слава господу и королю, что молодой лорд Алмонт сразу раскусил, кто ты есть на самом деле. Скольких еще ты бы убил, чтобы набить свои карманы?

– Найдите Хейзел Синнетт! – попросил Джек. – Найдите ее, хозяйку Хоторнден-касл. Найдите и приведите сюда, она расскажет вам всю правду.

Констебль ударил Джека локтем в живот, выбив из него дух. Джек согнулся пополам, но стражники не дали ему упасть. Он почувствовал, как лопнули швы и кровь из едва зажившей раны начала просачиваться сквозь рубашку.

– Не смей указывать, что нам делать, ты, душегуб! И даже не пытайся очернить имя тех, кто выше тебя по положению.

ВЕЧЕРНИЕ НОВОСТИ ЭДИНБУРГА

22 декабря 1817 года

СУД НАД ВОСКРЕШАТЕЛЕМ-УБИЙЦЕЙ

Вчера суд приступил к разбирательству по делу Джека Эллиса Каррера, обвиняемого в убийствах. Ни одно слушание в последние годы не вызывало такого пристального внимания со стороны населения: в тот момент, когда преступника вели в зал суда, двери здания осадила толпа людей, пытающихся хоть краем глаза увидеть этот, безусловно, исторический процесс. Лорд Маклин в компании еще одного досточтимого лорда сидел на скамье уже за несколько минут до десяти.

Каррер, весьма высокий молодой человек, был одет в потрепанный темно-синий сюртук. Ничто в его лице не указывало на особую склонность к жестокости, кроме разве что резко очерченного подбородка и свирепо нахмуренных бровей. В ходе дневного слушания Каррер казался глубоко встревоженным, но не выказал ни малейших следов раскаяния.

В качестве свидетеля был приглашен доктор Уильям Бичем III, подтвердивший, что Каррер регулярно околачивался неподалеку от Анатомического общества, выискивая покупателей для своего жуткого товара. Бернард Алмонт из Алмонт-хаус, сын виконта Алмонта, позже подтвердил тот факт, что слышал собственное признание Каррера, которое тот сделал, думая, что умирает от удара ножом, полученного в ходе карточной игры. Каррер незаконно жил в закрытом театре Ле Гранд Леон, где и был задержан стражей.

Эдмунду Стейну, доктору из Анатомического общества, тоже было выдвинуто обвинение – в незаконном приобретении трупов.

36

В день Рождества Хейзел шла по Старому городу с поднятой головой, но опустив взгляд. Она решила идти пешком от Хоторндена по ветреной аллее, застывшей от декабрьских морозов, мимо пустынных полей, растянувшихся на многие мили. Ноги у нее болели, но она этого не замечала. Чуть беспокоила лишь кровоточащая пятка, потому что кровь пропитала чулок и добралась до подошвы ее ботинок. Она окоченела от ветра и от всего вокруг, и теперь ничто ее больше не задевало.

Прошла неделя с ареста Джека. Ее мать и Перси все еще были в Лондоне и собирались оставаться там до конца года. В этом городе она была совершенно одна.

На узких мощеных улочках стояла тишина, словно весь Эдинбург собрался у рождественских очагов, прижимаясь поближе к любимым, ведь снаружи по-прежнему свирепствовала римская лихорадка. Хейзел дала кухарке, Чарльзу и Йоне выходной. Сегодня ей нужен был лишь один человек.

Класс остался точно таким, каким его видела Хейзел несколько месяцев – и целую жизнь – назад. Здесь больше не было навязчивого духа крови и разложения: класс полностью вычистили в конце семестра, и Хейзел окружали запахи олифы и спирта.

Доктор Бичем стоял на кафедре, сортируя какие-то бумаги.

– Минутку, мисс Синнетт, – сказал он, не поднимая взгляд. – Я тут готовлюсь к началу занятий в следующем семестре, после каникул. Не поверите, сколько всего еще предстоит сделать. Вся эта бумажная работа, боже мой. – Он переложил несколько листов более ровными рядами, вздохнул и посмотрел на Хейзел. – Ну, здравствуйте.

– Я пришла вернуть вашу книгу, – сказала она.

И швырнула «Трактат доктора Бичема» на стол, подняв облачко пыли. Из кармана плаща она вытащила маленький листок с рисунком руки, выпавший из книги. Она сохранила его как своеобразный талисман, связывающий ее с доктором и ученым, которого когда-то боготворила. Прошлой ночью, когда она изучала его, все кусочки головоломки сложились в догадку. Она тщательно изучила доказательства. И пришла к заключению.

– Можете оставить книгу себе. У меня есть еще несколько экземпляров, – ровно произнес Бичем.

– Я наконец-то поняла, – сказала Хейзел. – Не знаю, как могла не догадываться раньше, как могла так долго ничего не замечать. Нет, конечно, знаю. Потому что это абсурдно. И, как я полагала, невозможно. Но ведь я всегда верила, что первый доктор Бичем был величайшим в мире врачом, поэтому, полагаю, должна была догадаться, что он способен на все. Догадаться, что вы способны на все.

Вместо ответа доктор Бичем вышел из-за кафедры. Он размял пальцы в черных кожаных перчатках, которые не снимал, и поднял бровь.

– Снимите перчатки, – потребовала Хейзел.

Бичем без слов повиновался: аккуратно стянул перчатки с запястий и бережно потянул за каждый палец, пока не обнажил обе руки.

Каждый палец доктора Бичема отличался от других и был неживым – десять пальцев с десяти разных рук. Они разнились по оттенку кожи и размеру, пришитые к кисти Бичема толстыми черными стежками, аккуратными, но заметными.

– Как вы видите, – сказал он, – моя работа не всегда была столь же мастерской, как теперь. – Он продемонстрировал пальцы Хейзел, несколько раз повернув каждую руку. – Можно?

Хейзел кивнула, и Бичем снова надел перчатки.

– Когда я только начинал, проще всего было лишиться пальцев. А до того, как я усовершенствовал свой эликсир для пересадки конечностей, боюсь, приходилось справляться, как получится. К повреждениям относишься легче, если смерть никогда не наступит. Значит, вот как. Вы раскрыли мой маленький секрет. Могу я предложить вам чашечку чая?

– Так, значит, это правда, – протянула Хейзел. – Вы – единственный Бичем. Это вы написали книгу, трактат. Вы…

– Разгадал загадку бессмертия, – подсказал Бичем. – Конечная цель любого врача, я полагаю. Выходит, остальные оказались не так умны, как я.

Кусочки головоломки в голове Хейзел с довольным щелчком сложились в единую картину.

– Не было ни сына, ни тем более внука. Только вы.

Бичем оглянулся на чайник, висящий в маленьком очаге за его спиной.

– Вот тут вы на самом деле не правы, мисс Синнетт. Сын был. Двое сыновей, мои мальчики – Джонатан и Филипп. И моя красавица дочь Доротея. А еще жена – Элоиза. В самом начале я думал, что самым страшным испытанием бессмертия станет то, что мне придется постепенно расстаться со всеми своими органами и конечностями. Но затем я понял, что самое страшное – наблюдать, как все, кого ты любишь, умирают. Когда Элоиза умирала после родов, я умолял ее принять мой эликсир, на коленях просил, чтобы она выжила и осталась рядом со мной. Она отказалась. Я решил, что она просто глупа. В обычные дни я все еще так думаю. Но в такие дни, как, скажем, сегодня, на Рождество, у меня мелькает мысль, что, вероятно, она была права. Как бы мне хотелось снова увидеть своих детей. Она проводит с ними вечность, а я остался здесь в одиночестве. – Бичем налил себе чашку чая. – Выпейте чашечку чая. Это чудесный улун. А я не имел возможности поговорить с кем-то, э-эм, будучи самим собой с тех пор, как Элоиза умерла. Это дарит удивительное чувство освобождения.

– Как вы это сделали? – спросила Хейзел, не в силах устоять.

Бичем улыбнулся как кот и из нагрудного кармана своего камзола извлек флакон с золотой жидкостью.

Вблизи она походила на магму или жидкую ртуть, густую и поблескивающую металлом по краям, но все же полупрозрачную. Она напоминала заключенную в стекле вселенную, бесконечную и непрерывно меняющуюся.

– Эликсир, – провозгласил он. – Мой эликсир. Если спросите, как мне удалось создать его, я отвечу, что все дело в страхе. В страхе смерти. В страхе забвения. Я с самого детства знал, что рожден для большего, нежели работа на кожевенном заводе, где трудился мой отец и куда он собирался определить меня. Но прошло немало времени, прежде чем мне удалось создать и довести до совершенства свой эликсир. Это превратилось в самую настоящую одержимость. Если вы надеетесь узнать, из чего все-таки он состоит, смею вас разочаровать, мисс Синнетт, давным-давно я решил, что его формула принадлежит только мне. Давайте сойдемся на том, что это «колдовство». Разве не считают науку колдовством те, кто в ней не разбирается? Груз знаний превращает мир в заводную игрушку. Я обрел бессмертие в мире, где все чудеса имеют какое-нибудь объяснение.

Он поставил флакон на стол. Хейзел, так и не сошедшая с места, прикипела к нему взглядом.

– А что значит быть бессмертным? – спросила она. – С технической стороны. Вы стареете? Полагаю, нет. Вас можно убить?

– Интересный вопрос! Как давно мне не задавали интересных вопросов. А вы собираетесь убить меня, мисс Синнетт? Коротко, на оба ваших вопроса – нет. Колотые раны, огнестрельные ранения, удушение. Никакого эффекта. Полагаю, что при более системном подходе можно все-таки меня прикончить – разорвать на куски, сжечь до пепла, но, как вы можете себе представить, я особо не увлекался подобными экспериментами. Пожалуйста, присядьте. Если уж я не могу предложить вам чаю, как минимум я должен предложить вам стул.

Хейзел постаралась привести в порядок мысли в голове. Через мгновение она села напротив доктора Бичема и заглянула ему в глаза.

– Вы убиваете Джека Каррера. Его повесят за убийства, совершенные вами.

Над чашкой Бичема клубился пар.

– Вы любите его, – констатировал он.

Это был не вопрос, скорее наблюдение.

– Тогда я оказываю вам величайшую услугу, мисс Синнетт. Любовь – это не что иное, как затянувшаяся агония ожидания ее конца. Страх потерять любимых заставляет нас совершать эгоистичные, глупые и жестокие поступки. Единственная свобода – это свобода от любви, и как только вашей любви не станет, вы сможете хранить ее идеальный, неизменный образ в памяти.

– Он не заслуживает смерти, – сказала Хейзел.

– Все мы заслуживаем смерти, – возразил Бичем. – Это единственное данное нам от рождения право.

– А что насчет Стрейна? – спросила Хейзел. – Его тоже арестовали.

Бичем выгнул бровь.

– Вы защищаете его? Человека, растоптавшего ваши амбиции в медицине?

– Нет, – отказалась Хейзел. – Не его. Он невиновен. Я защищаю правду.

Бичем сделал большой глоток чая.

– Нет никакой правды, мисс Синнетт. Даже основные так называемые истины в нашей анатомии можно подтасовать для достижения новых целей. Единственная правда – это сила, а единственная сила – это умение выживать.

Он взял со стола крошечный флакон с эликсиром и уставился на него. Когда Хейзел увидела его впервые, он казался золотым, но под другим углом стал практически черным.

– Я обнаружил, что одной капли этого эликсира, – сказал Бичем, – даже сильно разбавленного, довольно, дабы убедиться, что органы и конечности приживутся в новом теле должным образом и без воспалений – знаю, вы этим интересовались. – Он покатал флакончик в пальцах. – Это тот самый флакон, что я предлагал своей жене, Элоизе, перед ее смертью. С тех пор я всегда держу его при себе. Знаете, мисс Синнетт, через сотню лет мысль о женщине-хирурге, вероятно, уже не будет казаться такой абсурдной. И вовсе не абсурдной станет еще через столетие. Вы будете намного более востребованной в грядущих веках, ведь к тому времени вы столькому научитесь, что достигнете совершенства, недоступного тем, кто ограничен одной жизнью. Вот. Возьмите.

Хейзел рефлекторно протянула руку, но затем замерла. Сказать по правде, всего за мгновение до этого она раздумывала, как бы ей схватить флакон и сбежать, но теперь засомневалась.

– Вы так щедро раздаете плоды труда всей вашей жизни?

– Вовсе не щедро, смею вас заверить. Вы всего лишь вторая, кому я когда-либо предлагал этот флакон, и первая, кто, я уверен, найдет ему лучшее применение. Не имеет значения, что вы думаете обо мне сейчас, мисс Синнетт, я знаю, что со временем вы придете к осознанию всей необъятности моих достижений. Трупы лежат в основаниях пирамид, моя дорогая. Любой прогресс требует человеческих жертв. Они были бедны и обездолены. Город уже убил их, я же всего лишь не дал пропасть их телам.

В ушах у Хейзел стоял звон, а сердце бешено колотилось в груди. Она взяла флакон.

– Сколько еще вы здесь пробудете? – спросила она, проводя пальцем по стеклу, которое, казалось, ничуть не нагревается. – Я имею в виду в Эдинбурге. Сколько пройдет времени, прежде чем люди заметят, что вы не стареете?

Бичем снова сделал глоток чая.

– Боюсь, что весьма немного. Наверное, дальше я отправлюсь в Америку. Это огромная страна. В ней одному человеку легко исчезнуть и превратиться в другого. Так, значит, чаю не нужно? А может, чего-нибудь покрепче? Все-таки на дворе Рождество. Думаю, где-то здесь у меня есть бренди отличной выдержки… Да, вот оно. – Из-за кафедры Бичем вытащил бутылку янтарного цвета. Он налил немного себе в чай, а затем плеснул на два пальца в чистый бокал для Хейзел. – Я настаиваю, – заявил он. – Сейчас Рождество.

– Тогда с праздником, – откликнулась Хейзел. Она сделала глоточек, обжегший язык и огнем прокатившийся по горлу прямо в желудок.

Бичем поднял свою чашку.

– За вашу помолвку, – провозгласил он с искоркой в глазах. – Насколько я понимаю, вы недавно обручились. Боюсь, даже до отшельников доходят светские сплетни.

Хейзел покачала головой.

– Забавно, – сказала она. – Полагаю, то, что вы сказали, правда. Лишь потеряв того, кого любишь, обретаешь подлинную свободу.

Наутро после ареста Джека Хейзел проснулась без капли сомнений и страха. Больше ее не пугала жизнь без защиты титула и замка, не пугал гнев матери и разочарование отца. Она готова была стать сельской ведьмой, штопать раны и принимать роды, если придется. Готова была попрошайничать на улицах, работать горничной или плыть на материк. Перемена потрясала – всего лишь искра в мозгу, чудесный разряд электричества, и вот ее жизнь полностью изменилась. Впервые за все семнадцать лет ее жизнь принадлежала лишь ей самой.

Она сожгла не распечатывая все письма, что Бернард передал ей с посыльным после ее отказа. Присланные им белые лилии она швырнула в ручей у стен Хоторндена.

Допив бренди, Хейзел поднялась и поблагодарила доктора Бичема за угощение.

– Удачи в Америке, – сказала она и повернулась к выходу.

– Я искренне надеюсь, что вы примете его, – сказал Бичем. – Я действительно считаю, что мир еще не был готов к вашему появлению. И с радостью буду следить за вашими достижениями в следующем столетии. Наконец-то у меня появится собеседник под стать.

Хейзел обернулась.

– Единственное, что мне нужно от бессмертия, – призналась она, – это узнать, сможет ли оно защитить от повешения.

Бичем вскочил, от изумления раскрыв рот. Затем быстро заморгал и снова уселся на место.

– Да, – сказал спокойно. – Несомненно, бессмертие сильнее сломанной шеи и удушения.

Хейзел кивнула и вышла из класса, оставив Бичема в одиночестве сидеть у огня, в свете которого он был похож не столько на человека, сколько на бесплотного призрака.

37

В тюрьму не пускали посетителей, но Хейзел сунула фунт в руку стражнику, и тот, кивнув, позволил ей войти.

– Пять минут, – сказал он, уходя.

Приговор вынесли быстро. Совету лордов потребовалось всего лишь четыре часа, чтобы признать Джека Каррера виновным и приговорить к повешению за шею до смерти. За участие в торговле телами доктора Стрейна лишили медицинской лицензии и исключили из Анатомического общества, но вот уже несколько дней толпа на улицах скандировала, что Стрейна тоже нужно повесить.

Хейзел слышала их крики, когда шла по Старому городу, но стоило войти в тюрьму, как толстые каменные стены заглушили все звуки снаружи. Лишь тихие стоны безумцев и раскаявшихся эхом носились по тюремным коридорам, сливаясь с писком крыс. Это были жалобы тех, кто знал, что никто их уже не услышит.

Джек не стал выступать в свою защиту в суде. Он не предлагал никаких оправданий и объяснений. Лучше уж считаться убийцей, чем убийцей и безумцем.

Хейзел думала, что расплачется, увидев его снова, но слез не было. Они все иссякли за последние несколько дней. Ее полностью покинули и печаль, и радость, оставив лишь пустоту и холод.

Хейзел никогда еще не видела Джека настолько изможденным. Он сидел у стены, согнувшись, и катал по полу кубик костей, который у него забыли забрать после суда. Его волосы повисли длинными унылыми прядями, а глаза покраснели от бессонницы.

Увидев ее, Джек встал, подошел к решетке и просунул руки, чтобы взять ее ладони в свои.

– Хейзел, – прошептал он. – Хейзел, любовь моя.

И заправил прядь ее каштановых волос за ухо. Он был так близко, что Хейзел могла разглядеть веснушки на его переносице и ощутить теплое дыхание на своей щеке.

Хейзел что-то держала в кулаке, какой-то крошечный стеклянный флакон. Исходящее от него странное свечение пробивалось сквозь ее пальцы. Джек смотрел не отрываясь. Он внимательно слушал ее объяснения о том, что содержится в этом флаконе и какую силу он может ему дать. Затем тихо задал несколько вопросов. Хейзел ответила.

Она протянула флакон через прутья решетки, и Джек взял его, покатав по ладони.

– Так это все по-настоящему? – только и спросил он.

Хейзел кивнула.

Он поднял флакон к тусклому окошечку, чтобы рассмотреть как следует. За стеклом кружилась крохотная галактика.

– А ты бы его выпила? – спросил он мягко. – Будь ты на моем месте?

– Джек, ты должен его выпить. Пожалуйста. Выпей и возвращайся ко мне. Приезжай за мной в Хоторнден, как только сможешь. Так мы сможем быть вместе. Сможем сбежать куда-нибудь… на материк. Начать все сначала.

Тут Джек рассмеялся красивым, звонким смехом, полным радости, боли и любви, что он питал к Хейзел все то недолгое время, которое они были знакомы. И именно этот смех все-таки заставил Хейзел заплакать.

– Почему ты смеешься? – спросила она, а затем засмеялась следом за ним.

Протиснувшись между ржавыми прутьями решетки, Джек прижался губами к ее губам, и они оба почувствовали соленый вкус слез.

– Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Хейзел, если я правда… решу принять его, я стану беглецом на всю жизнь. А точнее, на очень долгое время. Возможно, на целую первую жизнь и еще половину второй. Ты, – тут он поцеловал ее, – ты, – и еще раз, – прекрасная, – и еще, – идеальная, ты, – и еще, – заслуживаешь настоящей жизни. Ты станешь великолепным врачом. Ты поможешь стольким людям и изменишь столько жизней. Ты осветишь этот мир своим пламенем, но не сможешь сделать этого из тени. Не сможешь создавать лекарства на бегу. Никому из наших величайших умов не приходилось в поте лица добывать свой хлеб перед тем, как заняться опытами и экспериментами. Нет, Хейзел. Нет. Я не могу с тобой так поступить.

– А это не тебе решать, Джек. Я сама могу выбрать, где и как мне жить. Это недостаточно веская причина.

Джек вскинул брови.

– Споришь со мной? Меня вот-вот повесят, а ты все равно мне не уступаешь? – Он улыбнулся. – Думаю, ты права. Это недостаточно веская причина. Заставляет видеть во мне героя, тогда как я просто обычный эгоист.

– Что ты имеешь в виду? Как ты можешь быть эгоистом?

– Хейзел, даже ад лучше того мира, в котором я буду смотреть, как ты старишься, а затем потеряю тебя, после чего буду вынужден жить дальше. – Слезы тихо лились по щекам Хейзел. – Для меня ты навсегда останешься семнадцатилетней, Хейзел Синнетт. Всегда будешь такой красивой, упрямой и потрясающе умной. Твое лицо будет последним, что я увижу, закрывая глаза, и первым, что представлю, просыпаясь.

– Так ты его все-таки примешь? – тихо сказала Хейзел. – Примешь эликсир?

– Я пока не знаю, – признался Джек. – Я ужасно боюсь.

За спиной у Хейзел лязгнула дверь и послышался стук тяжелых сапог стражника.

– Все, мисс. Время вышло.

Хейзел наклонилась и поцеловала Джека.

– Я целую жизнь буду любить тебя, Джек Каррер, – сказала она.

Затем просунула руку сквозь прутья и положила ее на грудь Джека, ощутив под ладонью зашитую ею рану.

– Мое сердце будет принадлежать тебе, Хейзел Синнетт, – поклялся Джек. – Всегда. Бьющееся или замершее.

– Бьющееся или замершее, – повторила она.

Джека Каррера повесили на площади Грассмаркет следующим утром в десять часов. Рассказывали, будто никогда еще на публичной казни в Эдинбурге не собиралось столько народа, но Хейзел там не было. Рассказывали, что тело повешенного было продано в учебный госпиталь университета.

Но ничего не говорили про то, осталось ли оно там.

38

Когда пришла весна, оттаяла земля и ручей у стен Хоторндена затопил берега, Йона и Чарльз поженились в саду. Невеста была наряжена в розовое платье, которое Хейзел заказала у швеи из Нового города, а в ее косу вплели белые цветы и зелень.

– С вами все будет в порядке? – спросила Йона у Хейзел после церемонии и танцев, заставив Чарльза ждать ее у экипажа. Молодожены уезжали в Инвернесс в свадебное путешествие, и хотя должны были вернуться в Хоторнден через месяц, но вот жить в замке с Хейзел больше не собирались. Они решили жить вместе в маленьком коттедже в деревне, как полагается супругам. Поскольку отец Хейзел все еще был на Святой Елене, а мать с Перси предпочли остаться в Лондоне, Хейзел впервые за всю жизнь предстояло остаться в Хоторндене в одиночестве.

Ну, не совсем в одиночестве. Всю зиму первый этаж Хоторндена служил госпиталем, в котором Хейзел лечила пациентов с римской лихорадкой и другими болезнями. Благодаря применению корня бородавочника ни один из ее пациентов не умер, и теперь Хейзел усиленно работала над вакциной, которая, по ее мнению, могла полностью остановить распространение болезни. Доктор Бичем непременно выяснил бы это сам, если бы растущее число умерших от римской лихорадки и вызванный ею страх не были бы таким хорошим прикрытием для членовредительства и убийств, которые он совершал.

– Все будет более чем в порядке, – заверила ее Хейзел. Сказать по правде, она с нетерпением ждала этого: возможности гулять по утрам в одиночестве, проводить время за учебой, смотреть, усевшись на подоконнике с книгой в руках, как дождь стекает по стеклу.

– И вы точно не возражаете, что мы с Чарльзом возьмем экипаж?

– Конечно нет, Йона. Если я захочу куда-нибудь поехать, у меня есть мисс Розалинда. Возможно, следует купить еще одну лошадь в конюшню, – задумалась Хейзел. – На случай, если ей одиноко.

Через неделю после казни Джека Бетельгейзе пропал. Похоже, его просто свели ночью из конюшни. Однако Хейзел тогда не услышала ни звука – словно Бетельгейзе сам отправился куда-то побродить.

Йона обняла Хейзел.

– Пожалуйста, берегите себя.

– Это ты побереги себя! Ты теперь замужняя дама. А это значит, больше никаких безумств, – сказала Хейзел, разглаживая косу Йоны.

Та в ответ просияла.

– Я – замужняя дама! Можете в это поверить?

– Конечно могу, – заверила Хейзел. – Ты заслуживаешь всего, о чем мечтаешь… и намного большего.

Йона обернулась и кинула гордый взгляд на Чарльза, который отряхивал грязь с брюк, прислонившись к дверце экипажа, а затем снова посмотрела на Хейзел.

– И вы, мисс. Вы заслуживаете всего, о чем мечтаете.

Хейзел почувствовала, что комок в горле мешает ей говорить. Поэтому она просто обняла Йону еще раз, а потом провожала взглядом экипаж, подпрыгивающий сначала на садовой дорожке, а затем и на главной аллее.

Джек изредка являлся к ней во сне, согревая теплым, призывным взглядом. Первые несколько месяцев ее подушка по утрам была мокрой от слез, но даже когда они иссякли, боль осталась лежать на сердце тяжелым камнем, отчего в груди щемило всякий раз, когда она открывала глаза по утрам и вспоминала, что вынуждена жить в мире, где больше нет его. Время от времени она воображала, что он плывет во Францию или в Америку, гордо стоя на палубе корабля, рассекающего волны, – мальчишка, который останется юным и прекрасным навсегда, тот самый, кого она учила держаться в седле и кого целовала в могиле. Иногда в ее снах Джек разговаривал с ней, наклоняясь ближе, чтобы шепнуть что-то нежное, чего она никогда не могла вспомнить поутру. Хейзел старалась подольше задержаться в этой полусонной дымке, где тени складывались в его гордый профиль, рисовали черты его лица. Она даже различала их: изгиб скул, длинные темные ресницы, суровые брови – все те места, которые покрывала когда-то сотнями поцелуев.

Но затем бледный свет утреннего солнца находил путь в каждый уголок ее спальни, и Хейзел поднималась с постели, чтобы снова идти лечить живых.

Эпилог

Письмо прибыло в Хоторнден-касл в прожженном, потрепанном конверте, согнутом самым странным образом. Выглядело оно так, словно дважды обогнуло земной шар, да еще и пролежало все рождественские каникулы в кармане какого-нибудь сорванца, липком от конфет. На нем стояла марка города Нью-Йорк.

Письмо не было подписано, но женщина, его открывшая, точно знала, от кого оно. Она приколола его над своим рабочим столом, чтобы читать, пока готовит отвар бородавочника, скручивает бинты или точит ножи. Она столько раз его перечитывала, что слова, написанные острым, вытянутым почерком, легко всплывали перед ее закрытыми глазами.

«Мое бьющееся сердце все так же принадлежит тебе, – было там написано, – и я буду ждать тебя».

Благодарности

Эта книга начиналась с бессвязного письма, которое я написала своему агенту Дэну Манделу во время перелета из Нью-Йорка в Лос-Анджелес.

Огромное спасибо тебе, Дэн, за то, что поверил в этот замысел и в меня, а еще за ободряющие письма, в которых я так нуждалась, когда была близка к срыву. Я хочу поблагодарить Сару Гудман и всю команду издательства «Венсдей», включая Алексис, Ванессу, Ривку и Мери, за всю их неустанную работу, а Керри Резник и Захарии Мейера – за красивейшую обложку, превзошедшую все мои ожидания. Мне невероятно повезло с семьей, которая охотно выслушивает все мои разглагольствования и празднует достижения, и особенно я благодарна своей сестре, Каролине, за то, что прочитала каждый черновик этой книги. Сердечная благодарность Кейти Донахью за то, что читала, делилась идеями и подбадривала, спасибо Иану Кармелу, который поддерживал меня всеми возможными способами.

Чтобы больше узнать о начале девятнадцатого века и истории медицины, я использовала немало книг, среди которых «Мастерство мясника» Линдсей Фитцхаррис, «Благородное искусство отравления» Элеоноры Герман, «Чудеса доктора Муттера» Кристины О’Кифи Аптович, «Человек с ножом» Венди Мур и «Леди и ее демоны» Розанны Монтилльо.

Об авторе

Дана Шварц пишет для телевидения и является создателем исторического подкаста «Благородная кровь», занимающего лидирующие позиции в чартах. В качестве журналиста и критика Шварц писала для изданий Entertainment Weekly, Marie Claire, Glamour, GQ, Cosmopolitan, Vanity Fair и многих других. Она живет в Лос-Анджелесе со своим женихом и кошками, Эдди и Битлджюсом. Среди ее книг «Я уезжаю!» и «Путеводитель для белого человека по белым писателям-мужчинам в западной литературе».

Примечания

1

Princes Street Gardens (в пер. с англ. – «Сады Принцесс-стрит») – городской парк в центре Эдинбурга (Шотландия). Располагается в центре города, занимая низину между Старым и Новым городом.

2

Могильные клетки, или мортсейфы, – приспособления для защиты от доступа к месту захоронения на кладбищах и погостах. Начали изготавливаться в Великобритании для защиты от похитителей трупов, кладбищенских мародеров.

3

Эдинбург получил такое прозвище (Auld Reekie) в XVII веке из-за сочетания смрадных испарений от озера Нор-Лох и смога от городских очагов.

4

Собор Святого Джайлса (собор Святого Эгидия) – приходская церковь в Эдинбурге. Центр религиозной жизни города.

5

Джордж Бра́йан Бра́ммелл – английский светский лев, законодатель моды в эпоху Регентства.

6

Мэ́ри Уо́лстонкрафт – британская писательница, философ XVIII века. Уолстонкрафт известна своим эссе «В защиту прав женщин» (1792), в котором она утверждает, что женщины не являются существами, стоящими на более низкой ступени развития по отношению к мужчинам, но кажутся такими из-за недостаточного образования.

7

Знак примирения.

8

Дэвид Юм – шотландский философ, экономист и историк, публицист, один из крупнейших деятелей шотландского Просвещения.

9

«Страда́ния молодо́го Вертера» – сентиментальный роман в письмах Иоганна Вольфганга фон Гёте (1774).

10

Джон Хантер (13 февраля 1728 – 16 октября 1793) – шотландский хирург, считавшийся одним из самых выдающихся ученых и хирургов своего времени. Он был сторонником тщательных наблюдений за больными и применения научных методов в медицине.

11

Около 180 см.

12

Wortflower, wortgrass (англ.) – просторечное название лютика. Некоторые его разновидности использовались в народной медицине в качестве обезболивающего, ранозаживляющего, тонизирующего средства, а также для ускорения созревания нарывов и рассасывания опухолей, в том числе и для лечения бородавок (warts).

13

«Чувство и чувствительность» (англ. Sense and Sensibility) – роман английской писательницы Джейн Остин. Первое изданное произведение писательницы было опубликовано в 1811 году под псевдонимом «некая Леди».

14

Трон Артура (англ. Arthur’s Seat) – холм высотой 251 м, расположенный в Эдинбурге, одна из достопримечательностей.

15

Ночь Гая Фокса (Ночь костров, или Ночь фейерверков) традиционно празднуется 5 ноября (пятая ночь после Хеллоуина). В эту ночь группа заговорщиков-католиков собиралась взорвать Парламент Великобритании во время тронной речи протестантского короля Якова I. Но заговор был раскрыт, Гай – арестован и отправлен в Тауэр.

16

Паб в Старом городе Эдинбурга, названный в честь королевского ювелира Джорджа Хериота, который носил прозвище Jinglin’ Geordie («Динь-Динь-Джорди», намек на звон монет в кошельке).

Content

Дана Шварц
Анатомия любви

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания